Макс Аллан Коллинз

Агата и тьма

Max Allan Collins

THE LONDON BLITZ MURDERS

© Черезова Т.Л., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Памяти ДжаНис Малл, обожавшей Агату Кристи

Хотя это произведение и является плодом вымысла, описанные в нем события основаны на исторических фактах.

Автор не имел намерения проявить неуважение к людям, вдохновившим его на создание литературных образов, и легкомысленно обойтись с перенесенными ими ужасами: бомбежками и… преступлениями Ночного Потрошителя.

Накануне…

«Никто ни на минуту не верит, в какой бы опасности ни находился, что убьют именно его. Бомба непременно должна упасть на кого-то другого».

Агата Кристи

До войны Лондон был крупнейшим и, по мнению многих, лучшим городом мира. Население его составляли восемь миллионов жителей, и число это постоянно росло. Население Великобритании в целом, между войной первой и войной приближающейся, увеличилось примерно на пять миллионов душ… и треть из них жили или работали в Лондоне.

Грузооборот лондонского порта был большим, нежели у любого другого, обеспечивая четверть британского импорта, и больше половины всех мировых сделок совершалось в давящем на психику и забитом людьми финансовом районе между доками Ист-Энда и преуспевающим Вест-Эндом. Воздушный транспорт также приобретал все больший вес — Лондон находился в центре воздушных путей сообщения, — делая международные путешествия быстрыми и удобными.

Как и сейчас, тогда в Лондоне располагались правительственные органы и здания, символизирующие королевскую власть: Букингемский дворец, Вестминстерское аббатство, собор Святого Павла и лондонский Тауэр, чуть ниже по течению Темзы, где голов больше не рубили, а королевские регалии находились под наблюдением стражи и… туристов.

Образование обеспечивали выдающиеся классические (Аллинз, Баттерси) и частные школы (Сент-Полз, Вестминстер), а Лондонский университет соперничал с Кембриджем и Оксфордом. В столице находились Британский музей и Национальная галерея — причем они лишь открывали собой впечатляющий список, и театры, при сравнении с которыми нью-йоркский Бродвей казался тем дешевеньким варьете, каким, в сущности, и был.

Конечно, стоимость жизни в Лондоне была выше, чем в прочих районах королевства, но и уровень жизни был высоким, так что даже в период Великой депрессии, при спаде экономики и в перспективе неизбежной войны безработица была низкой. Однако в Ист-Энде все же сохранялась нищета, и некоторые считали большевистскую революцию неизбежной.

Гораздо более серьезной проблемой казался сам Лондон: его уязвимость, скопление жителей на относительно небольшой территории, его привлекательность для противника, желающего нанести сокрушительный удар по цели, словно специально созданной для воздушной атаки.

И, как мы знаем, бомбы действительно падали… и город старался выстоять.

Перед вами эпизод той великой трагедии, история о стойкой женщине в стойком городе, которая, как и сама столица, выживала с достоинством…

…об убийце, который достоинства был лишен.

9 февраля 1942 года

Обязательное полное затемнение, введенное в сентябре 1939 года, стало частью реальности, с которой лондонцы давно сжились: уличные фонари погашены, автомобили превратились в одноглазых чудищ (да и оставшаяся фара прикрыта козырьком), а все окна закрыты либо щитами, либо черными шторами. Старательные воздушные патрули, особенно в первое время, весьма педантично устраняли всякое освещение. Сейчас же уже никто об этом не задумывался. Соблюдение правил вошло в привычку.

Затемнение стало такой же неотъемлемой частью войны, как и мешки с песком, громоздящиеся вдоль тротуаров, напоминающие зверей аэростаты заграждения (как и патрульные, весьма внушительные), зависшие над городом, мрачно-жизнерадостные аэрографические надписи, призывающие лондонцев «держаться» и «вносить свой вклад». Даже гвардейцы у Букингемского дворца сменили свои ярко-красные мундиры на тусклую полевую форму, а уличные постовые вместо шлемов надели жестяные каски.

На третий год войны стало уже забываться время, когда ребятишки играли на тротуарах (большую часть детей эвакуировали в самом начале), а автомобилей на улицах было как песка на берегу, — время, когда бульварные газеты были многостраничными, а продавцы заворачивали покупки в драгоценную бумагу.

Город… или, по крайней мере, его жители в последнее время выглядели убого: одежда темных цветов, частенько поношенная независимо от социального статуса владельца; новая одежда стала редкостью, и, надевая новый костюм, человек чувствовал себя неловко. Убогость распространилась и на здания: попадались разбитые окна, и мало какие строения могли похвастать свежей краской.

Не то чтобы город позволил себе превратиться в грязные пыльные развалины: ремонт шел постоянно. В то типично хмурое, унылое и холодное утро понедельника улицы и тротуары были припорошены снегом, рабочие латали выбоины в асфальте. Их проделали не немцы: ведь последний серьезный налет был в мае, десятого…

…ту ночь вряд ли забудет кто-то из жителей Лондона. На Темзе был отлив, луна была полная — люфтваффе устроили самый мощный налет за все время войны: пострадало Вестминстерское аббатство, бомбы попали в Королевский Монетный двор, в Тауэр, во Дворец правосудия, в Британский музей… Даже циферблат Биг-Бена получил выбоины (хотя и показывал правильное время по-прежнему)… Пылали пожары — и более трех тысяч лондонцев погибли…

Пострадавший город содрогался, со страхом ожидая новых налетов, — однако их не было в течение многих месяцев, и даже потом они были пустячными в сравнении с десятым мая. Дни превращались в недели, недели — в месяцы, и ощущение того, что бомбежки, возможно (не сглазить бы!), закончились, породило надежду с привкусом отчаяния.

Не то чтобы город расслабился. Недолгие, но разрушительные немецкие налеты время от времени происходили, и знакомый предупреждающий вой раздирал лондонский воздух, особенно после рейдов союзников и особенно после того, как целью им служил Берлин.

И потому — мешки с песком, карточки, пропагандистские лозунги и, конечно, затемнение оставались в силе.

Однако в этот период поредевших налетов бомбоубежищами стали пользоваться меньше, и даже когда на Лондон сыпались бомбы, многие предпочитали рисковать, оставаясь дома и не пользуясь частным (обычно устроенным в саду) убежищем Андерсона — парой листов гофрированной стали, закрепленных над полутораметровым углублением в земле, с дверью из листового металла и земляной насыпью. Из-за отсутствия водостока эти убежища были настоящим кошмаром, и, приняв во внимание дожди и определенные человеческие потребности, вполне понятно желание людей с относительным достоинством оставаться дома, даже подвергаясь опасности попадания снаряда.

Еще существовали общественные бомбоубежища со стенами из кирпича и известки, притулившиеся прямо на дорогах, с двадцатипятисантиметровой бетонной плитой вместо крыши. Народ быстро прозвал эти бомбоубежища сэндвичными, потому что при взрыве стены часто выдавливало наружу, превращая укрывшихся в них в мясную начинку между бетоном и асфальтом.

Туннели метрополитена тоже были оборудованы под убежища, однако комары и сильные ветра (иногда — холодные, иногда — жаркие) со временем отдали этот вариант на откуп бездомным. Внизу образовались небольшие сообщества, и хотя этим шайкам оборванцев могли предложить переселиться, они предпочитали свой новый подземный мир.

Рабочий по имени Питер Рашинг, тридцати восьми лет, долговязый и угловатый, увидел, что для заполнения рытвин ему не хватает песка. Он знал, где его легко можно позаимствовать…

Кирпичные убежища вроде этого положено было размещать в переулках. Таким постройкам не было места на площадях в центральном районе Марлибоун, где длинные прямые улицы с рядами шикарных домов, порой нарушаемыми разбомбленными участками, напоминающими выбитые зубы в некогда впечатляющей улыбке, не оставляли места для садов. Это убежище — между Эджвер-роуд и Бейкер-стрит (где квартиры и шикарные магазины были почти полностью уничтожены во время налетов сорокового года) — было одним из сотен, стоящих на лондонских улочках: пустая кабинка с лавкой вдоль одной стены. Ничего примитивнее просто не бывает.

И тем не менее заглянувший внутрь Питер Рашинг, намеревавшийся разжиться песком из лопнувшего мешка, обнаружил что-то… кого-то… совершенно необычайного.

Женщина была запоминающаяся — скорее интересная, чем красивая — с короткими темными, хорошо уложенными волосами и аристократическими чертами. Она не сидела на скамье, а лежала на асфальтовом полу убежища. Ее одежда — белая блузка, темно-коричневый жакет и светлая коричневая юбка — была в беспорядке, подол задрался на стройных ногах, окрашенных специальной жидкостью, имитирующей цвет шелковых чулок.

Ее открытые глаза были лишены выражения. Ей вставили кляп из шелкового шарфа, но не связали: руки и ноги были раскинуты в стороны. Сумочки рядом не было, однако тут же было разбросано то, что, по-видимому, из нее высыпали: помада, пудреница, носовой платок и тому подобное. Электрический фонарик, вероятно, принадлежавший женщине, лежал чуть в стороне, и его тусклый луч рисовал желтый кружок на кирпичной стене под скамьей.

В первый раз за время налетов на Лондон Питер Рашинг по-настоящему испугался. Ибо сейчас он увидел не безликую бойню, а беспричинно-жестокое уничтожение одного человека другим.

— Фредди! — крикнул он. — Шагай сюда, парень!

Фредди Сэнгстер, низенький пухлый парень двадцати с небольшим лет, двигался небыстро: у него была кривая нога, из-за которой ему и пришлось пойти в дорожные рабочие во время войны. Однако, добредя до напарника и воскликнув «Вот ведь!..», он тут же согласился, что одному из них надо остаться с телом, а второму идти за копами.

И, как более молодому, Фредди пришлось остаться.

Паренек сел на скамью, сложив руки на колени и сгорбившись, не отрывая глаз от интересной, совершенно мертвой женщины, словно следя, чтобы она не убежала.

Тем временем Питер Рашинг бросился искать ближайшую телефонную будку.

1. Ненадежное убежище

В департаменте уголовного розыска Скотланд-Ярда звонок принял старший следователь Эдвард Гриноу.

Гриноу был высоким и плечистым, с крупной головой и бульдожьей челюстью, с понимающей улыбкой и темными глазками, от которых редко что ускользало. Он являлся одним из самых стойких полицейских Лондона и сам это знал, ибо выслушивал столько предложений о взятке, сколько не каждая красотка слышит одобрительных возгласов.

Однако, к глубочайшему изумлению местных гангстеров, грубоватый Гриноу был неподкупен.

Он вышел из патрульной машины и направился к месту преступления — в кепке и плаще, как положено копу, и, однако, то, что стало просто модой у американских детективов, для Гриноу и его коллег было необходимостью: дождь — это не шутка… хотя сегодня это был легкий снежок.

Следователь был ветераном легендарного Летучего отряда, который «летел» к месту преступления и гонялся затем за злодеями. Он заслужил массу официальных благодарностей от судей и комиссаров Скотланд-Ярда, а судебный репортер Перси Хоскинс назвал его «Врагом номер один всего преступного мира».

Сейчас Гриноу со своей репутацией, которую он считал довольно обременительной, был прикреплен к Убойному отделу (как его неофициально именовали), хотя и не участвовал в расследовании убийств в бытность рядовым полисменом — в отличие от большинства своих коллег.

Таким образом, Гриноу занимался расследованием преступлений чуть больше года — в военное время в Лондоне убийств было немного. Уровень преступности в городе вообще заметно упал.

Гриноу не видел в этом никакого патриотизма: кто негодяй в мирное время, тот остается негодяем и в пору войны. Однако из малого числа машин, которые можно было угнать, их угоняли реже. Взломы тоже случались реже: затемнение мешало преступникам, не давая понять, пустует ли жилой дом или здание. А вот уличные ограбления участились, однако наносимые в темноте удары редко оказывались смертельными.

Сейчас пред ним было явное исключение из этого правила.

Следователь просил сэра Бернарда Спилсбери встретить его на месте преступления. Этот прославленный патологоанатом, будучи официально подчинен Министерству внутренних дел, находился в круглосуточной готовности, чтобы выехать по вызову Отдела уголовного розыска, однако его лаборатория базировалась не в Скотланд-Ярде, а в больнице университетского колледжа. Почтенный доктор пока еще не появился.

Проходя через узкий, лишенный двери проход в кирпичных стенах убежища, следователь ни к чему не прикасался. Единственное, что он сделал — это опустился на колени рядом с жертвой и отметил состояние ее одежды… и отсутствие сумочки. Багровые следы пальцев, оставленные на ее шее, были заметны даже в полумраке бомбоубежища.

Неужели какой-то вор задушил женщину ради содержимого сумочки? Неужели эта интересная женщина погибла из-за нескольких шиллингов?

Как ни странно, но дорогие на вид золотые часики остались у нее на запястье. Возможно, в темноте грабитель их не заметил.

Гриноу просто дожидался появления сэра Бернарда. Пусть он и был уверен в своих способностях полицейского, но понимал, что знания Спилсбери (а также его четкие убедительные показания в зале суда) стоят лишних минут ожидания. Однако было здесь нечто такое, что заставляло затылок старшего следователя зудеть, а желудок сжиматься от воспоминаний. Этот труп напомнил ему еще один…

Жертвой одного из немногих за последние месяцы убийств стала привлекательная молодая женщина Мэйпл Черч: ее нашли задушенной и ограбленной в разрушенном здании на Хэмпстед-роуд.

А вот теперь и эту привлекательную женщину явно ограбили — и задушили.

Гриноу стоял у входа в убежище, расспрашивая вызвавших его рабочих, когда сэр Бернард подъехал на своем темно-зеленом седане «Армстронг-Сиддли»: как обычно, он вел машину сам. Если не считать автомобиля (а они сейчас могли считаться редкостью), появление патологоанатома было типичным и незаметным.

Этого человека, которого многие считали первым врачебным следователем современности, не сопровождала толпа помощников. В последнее время его высокая фигура немного согнулась: спортивная подтянутость уступила место старческой полноте, и, однако, Спилсбери — без плаща, в хорошо сшитом темном костюме с гвоздикой — кроваво-красным пятном на мрачном фоне — оставался удивительно красивым мужчиной.

Хотя волосы сэра Бернарда уже поседели и он повсюду являлся в очках в тонкой металлической оправе, четкие черты его лица сделали бы честь любому известному актеру. Это впечатление лишь усиливали печальные серые глаза, взиравшие на все словно бы нехотя, и узкие губы, которые, чуть шевельнувшись, передавали скорбь, отвращение, укор или даже иронию.

Появление Спилсбери в сфере судебной медицины было связано с делом Криппена[1], одним из самых громких в этом столетии, и в последующие годы у Спилсбери не было падений и взлетов: он, как остроумно отметил кто-то, «неуклонно поднимался к высотам папской непогрешимости».

Тем не менее сэра Бернарда, как и многих британцев, война не пощадила: его сын Питер, хирург, погиб в 1940 году в разгар лондонских бомбежек. До Гриноу доходили слухи, что именно в этот день сэр Бернард начал сдавать.

Его деятельность по-прежнему была безупречна. Спилсбери и раньше работал один, сосредоточенно-вежливый, однако после гибели сына его немалое обаяние и суховатый юмор словно испарились. Тень печали из глаз переползла на остальные черты лица.

— Доктор, — поздоровался Гриноу.

Он знал, что обращение «сэр Бернард» сейчас употреблять не следует: патологоанатом считал его неуместным на месте преступления.

— Инспектор, — откликнулся Спилсбери.

Он нес большой нелепый кожаный саквояж, неизменно сопутствовавший ему всюду. Приподняв бровь, сэр Бернард безмолвно кивнул в сторону кирпичного убежища.

Гриноу ответил ему тем же.

И этим введение в курс дела и ограничилось.

Инспектор прошел в кирпичное строение следом за Спилсбери. Анатом опустился рядом с мертвой женщиной на колени, словно молясь. Не исключено, что именно это он и делал: невозможно было понять, что именно происходит у сэра Бернарда в голове.

Затем Спилсбери раскрыл саквояж, и в его раззявленной «пасти» обнаружились странные, немало послужившие инструменты, в числе коих пинцет для зондирования собственного его изобретения, различные баночки и пузырьки (и пустые, и полные) и запас формалина. Еще откуда-то из глубины он выудил резиновые перчатки, которые тут же и натянул.

Перчатками пользовались не все эксперты, однако Гриноу был уверен, что Спилсбери — в отличие от многих, кому следовало бы разбираться в таких вещах, — не прикоснется ни к чему, кроме трупа, да и то лишь затянутыми в перчатки концами пальцев. И сбор улик он произведет только с разрешения ведущего расследование инспектора — в данном случае Гриноу.

В убежище было довольно темно, и доктору пришлось извлечь из своего саквояжа электрический фонарик, взяв его в правую руку и проводя осмотр левой. Он одинаково хорошо владел обеими руками.

Не вставая с колен, сэр Бернард начал с ног женщины и, последовательно заливая ее желтым светом фонарика, осмотрел тело — сосредоточенно, словно актер, заучивающий финальный монолог. Он никогда не спешил, но его методичный подход был тщательным, а не медлительным.

Ведь именно Спилсбери объяснил Гриноу, что «улики могут быть уничтожены из-за промедления и изменений, происходящих в трупе после смерти, а удаление тела с места, на котором оно было найдено, может исказить медицинские данные».

— С вашего позволения, — сказал Спилсбери, — я сниму часы.

— Конечно, — согласился инспектор.

— И я бы их оставил у себя, если можно.

— Да.

— Я передам их старшему инспектору Черриллу для снятия отпечатков пальцев и других исследований.

— Хорошо.

Аккуратно, нисколько не затрудняясь из-за резиновых перчаток, Спилсбери снял часы с запястья убитой и перевернул их.

— Возможно, мы установили личность бедняжки, — отметил Спилсбери. — Смотрите.

На задней крышке корпуса было выгравировано: «Э.М. Гамильтон».

— Часы недешевые, — промолвил Гриноу. — Странно, что наш убийца оставил их, а сумку забрал.

— Здесь темно, — отозвался Спилсбери, повторяя предположение, ранее сделанное Гриноу. — Он мог их просто не заметить.

Тем временем доктор убрал часы в баночку, которую тут же надписал. Гриноу знал, что улики находятся в надежных руках: всякий раз, когда дело, над которым работал Спилсбери, рассматривалось в суде, путь, пройденный предметами, был безупречно документирован. К уликам имели доступ только сам великий патологоанатом и проводивший анализ эксперт.

«В такой-то и такой-то день, — говорилось в привычных показаниях, — я получил столько-то емкостей от сэра Бернарда Спилсбери»…

Спилсбери повернул к Гриноу свое печальное артистическое лицо.

— Вы сделали фотографии?

— Да, один из моих людей сделал.

— Тогда я сейчас расстегну на ней блузку и, может быть, мне будет нужно удалить или расстегнуть нижнее белье. Пожалуйста, перекройте вход, чтобы нас не прервали.

Инспектор так и сделал.

Наконец Спилсбери со вздохом поднялся на ноги и снял резиновые перчатки. Указывая на тело, чья довольно пышная грудь была теперь открыта, хотя патологоанатом почти заслонил Гриноу обзор, он произнес:

— Я бы попросил сделать еще несколько снимков.

Полисмен распорядился об этом, и в тесном помещении сработали вспышки, заливая труп белым светом.

Затем следователь и патологоанатом снова остались одни, и с согласия Гриноу Спилсбери взял образец песка из лопнувшего мешка, а разбросанные предметы из сумочки жертвы по одному поместил в плотные конверты. Все эти потенциальные улики исчезли в глубине его саквояжа.

Записей сэр Бернард не делал. Полагаясь на остроту своего восприятия, он предпочитал не отвлекаться на заметки, которые делал позднее — порой спустя несколько дней. Гриноу это не тревожило: он знал, что Спилсбери ни одной чертовой детальки не забудет.

— Шелковый шарф я предоставлю забрать вам, инспектор.

— Ладно.

— Обязательно сфотографируйте узел, прежде чем его развяжут.

— Конечно.

Спилсбери, успевший убрать перчатки в свой саквояж фокусника, выпрямился и сунул руки в карманы, как всегда делал, закончив осмотр.

— Задушили, конечно, — сказал он. — Но вы и сами поняли.

— Предпочитаю услышать это от вас, доктор.

— Судя по следам на шее… — Спилсбери вынул левую руку из кармана и поднял ее в движении, демонстрируя сказанное, — …полагаю, что напавший был мужчиной-левшой.

— Вы исключаете в качестве нападавшей женщину?

— Это маловероятно. Действовал сильный человек, скорее всего мужчина. С другой стороны, несмотря на беспорядок в одежде, я не вижу следов изнасилования или сексуальных домогательств. Но это, конечно, покажет вскрытие.

— Конечно.

Спилсбери кивком указал на тело.

— Обратите внимание на синяки на груди… Посмотрите ближе.

Гриноу послушался — и поморщился.

— Господи…

— По-видимому, он встал коленями на грудь, не давая двигаться, пока душил.

Полицейский покачал головой:

— Какие же на свете есть мерзавцы, доктор.

— Безусловно… Вы думаете о том же, о чем думаю я?

Спилсбери тоже побывал на месте убийства в Хэмпстеде.

— Можно ли нам предположить такое? — спросил Гриноу.

— Та, другая женщина, Мэйпл Черч, — откликнулся Спилсбери (его собеседник нисколько не удивился тому, что он вспомнил имя), — тоже была задушена и ограблена. Но в том случае имел место половой акт.

— Но не изнасилование.

Спилсбери кивнул:

— По крайней мере, никаких признаков изнасилования не было. Однако половые сношения имели место — возможно, с согласия молодой особы.

«Возможно» было преуменьшением, даже для Спилсбери. Мэйпл Черч занималась проституцией в Сохо. За несколько часов до смерти она разговаривала с возможными дундуками (так лондонские дамы называли своих клиентов) неподалеку от места, где вскоре обнаружили ее тело. Несколько военнослужащих оказались поблизости, среди них были американские солдаты.

— Не думаю, чтобы подозреваемые сами к нам явились, — заметил Спилсбери, балансируя на грани такта и сарказма.

— Да, сэр, в том деле мы не продвинулись. При таком количестве военных в городе это иногда трудно, а то и невозможно… Но если бы у нас был парнишка, который охотится за шлюшками, то эта женщина… — Он кивком указал на жертву со строгими чертами лица, — …вряд ли к ним относится. Она достаточно интересна, но старовата для такого дела.

— Это была респектабельная женщина, — отозвался Спилсбери, соглашаясь с этим доводом довольно небрежно, — ее одежда об этом свидетельствует… Но при затемнении женщина, идущая по улице… и, как вы верно сказали, интересная…

— Он вполне мог принять ее за проститутку.

Спилсбери отрывисто кивнул:

— Но два убийства — еще не Потрошитель.

— Да. Это могут быть отдельные эпизоды. Грабитель отвлекся…

— Я бы сказал, увлекся, — сказал патологоанатом, снова изображая удушение. — Не хотелось бы думать, что вместо тумана Уайтчепела у нас выступает затемнение.

Гриноу невесело хохотнул:

— Я именно там начинал, знаете ли.

Спилсбери пристально посмотрел на инспектора, словно только заметил его присутствие:

— Как это, инспектор?

— Кинг-Дэвид-лейн, Шэдвелл, Уайтчепел. Там я начинал службу в двадцатых. Где Потрошитель потрошил.

— Хочется надеяться, мы не получим еще одного.

— Я с вами солидарен. А если да… хочется надеяться, что он не американец.

У Спилсбери расширились зрачки и раздулись ноздри.

— Ох… только этого нам сейчас и не хватало.

С начала года приток американских солдат стал весьма значителен — и между приезжими и местными возникла напряженность. В последнее время появилась фраза: «Американцы слишком богатые, слишком сексуально озабоченные, и их слишком много». По слухам, Министерство внутренних дел готовило кампанию, дабы убедить британских граждан не видеть в американцах разбалованных заносчивых чудовищ, постоянно жующих жвачку.

Гриноу очень сомневался в том, что американский Джек-Потрошитель пойдет такой кампании на пользу.

Спилсбери собрал свой саквояж (прикасаться к нему не дозволялось никому, и доктор награждал пугающе недобрым взглядом любого, кто смел коснуться на месте преступления даже его собственного рукава) и отбыл: «Армстронг-Сиддли» растворился в утреннем снегопаде.

Гриноу вскоре очутился на улице. Краснощекий полисмен из следственной команды (хоть они и могли считаться элитой, но не получали надбавки в пять шиллингов за износ одежды) бежал к нему, держа дамскую сумочку.

— Шеф! — позвал его коп. — Гляньте-ка!

— Она тебе очень идет, Альберт.

Немного растолстевший Альберт запыхался: дыхание его в прохладном воздухе собиралось облачками пара.

— Вы перестанете надо мной шутить, когда услышите, что это такое, шеф.

— Это сумочка нашей жертвы.

— Прям в чертову точку, шеф. Нашел на мусорном баке в переулке, вон там, ага. Кажется, мы знаем, кто такая наша неудачливая постоялица из убежища.

— Ее фамилия Гамильтон.

Коп выпучил глаза:

— Да вы просто кудесник, шеф. Эвелин Гамильтон. Тут не было бумажника, но в кармашке — квитанция об оплате пансиона.

— Так что мы получили адрес, где надо навести справки.

— Получили.

Квитанция привела Гриноу на Оксфорд-стрит: мало какие улицы Лондона подверглись таким разрушениям, как эта: масса новых и старинных зданий превратились в щебень. Инспектор самой большой потерей считал знаменитую кондитерскую Басзарда: она сотню лет была достопримечательностью Оксфорд-стрит, пока упавшая в два часа ночи бомба не разрушила ее фасад, снеся заодно и Пам-Корт, где еще недавно подавали великолепный чай. Скользя в своем «Остине» мимо, он предавался сладким воспоминаниям о сластях…

Четырехэтажный пансион по иронии судьбы оказался довольно ветхим строением, пережившим своих гораздо более впечатлявших соседей, а его владелица — худая остролицая ведьма в выцветшем халате, — встав в дверях и опираясь на метлу, завалила следователя фактами. Глазки у нее были крошечные: Гриноу пришло в голову сравнение с просевшими в снегу лунками.

— На улицах порядочной женщине опасно, — сказала она голосом, напоминавшим сирену, предупреждающую о начале бомбежки. — На этих темных улицах грабители шастают, вот что я вам скажу, и что с этим делает полиция? Это же те янки, точно.

— Значит, мисс Гамильтон была порядочной женщиной?

— Соль земли. Она до прошлой недели заведовала аптекой. Написала заявление об уходе. Боитесь арестовать этих паршивых америкашек? Слишком большая волна подымется, так?

— А вы знаете, почему мисс Гамильтон решила уйти из аптеки?

— Ну, она ведь была учительница, а когда так много школ закрылось, пошла работать в аптеку — по необходимости, понимаете? Но на севере появилась вакансия учительницы — в той стороне, где Гримсби.

— У нее были кавалеры?

— Нет… бедняжечка! Она была стеснительной. Настоящая старая дева. Ну, она чуть подкрашивалась, вроде как чтобы выглядеть поприличнее.

— Может, у нее был один близкий джентльмен?

— Пока она тут жила — не было. Почти все свободное время проводила у себя в комнате, читала эти свои книжки по химии, небось.

— Могла ли она пойти куда-то по приглашению незнакомого мужчины?

— Мисс Гамильтон? Да никогда! Она даже не разговаривала с тем, кого ей не представили… Нечего тут марать доброе имя женщины! Ее схватил кто-то из этих америкашек, попомните мои слова! Если бы на улицах было больше копов, когда темно…

— Благодарю вас, мэм. Вы не знаете еще чего-то, что могло бы относиться к делу?

Крошечные глазенки стали еще меньше.

— Ну… при ней было немало денег.

Гриноу заинтересованно свел брови:

— Вот как?

— Ох, господи, да! Она со мной расплатилась наличными, как раз прошлым вечером: если зайдете к ней в комнату, то увидите, что вещи она уже собрала. Она сегодня должна была сесть на поезд до Гримсби.

— И она собиралась ехать с деньгами?

— Восемьдесят фунтов, вроде как. Я бы сказала, что это деньги. По мне — так просто целое состояние.

Значит, Эвелин Гамильтон убили не ради «нескольких шиллингов». Восемьдесят фунтов в военном Лондоне действительно были целым состоянием.

Затем инспектор опросил работников аптеки: управляющего и коллег покойной, подтвердивших характеристику хозяйки пансиона. Опрос знакомых и соседей по пансиону рисовал ту же картину: жертва была старой девой, учительницей — женщиной пристойной и сдержанной. Одна из приятельниц, правда, сказала, что несколько лет назад мисс Гамильтон встречалась с каким-то учителем той школы, где работала, и предположила, что на новом месте ей предстояло соединиться со своим старым ухажером.

Гриноу собирался это проверить.

Ближе к вечеру подтвердилось, что последний раз живой Эвелин Маргарет видели в рыбном ресторане в Марлибоне… если не считать ее убийцы. Кассир подтвердила, что заметила у женщины в сумочке пачку купюр.

Гриноу подумал, что она была достаточно привлекательной, чтобы заинтересовать насильника, но такое количество наличных могло заинтересовать любого преступника.

Мысленно он видел происходившее: во время затемнения привлекательная школьная учительница идет пешком из ресторана в свой пансион. По дороге какой-то мужчина пытается вырвать у нее сумочку, а когда она оказывает сопротивление, затаскивает в ближайшее бомбоубежище и заставляет замолчать.

Отнюдь не новый Джек-Потрошитель. Просто грабитель, зашедший слишком далеко.

Однако сбившаяся одежда и то, что преступник потратил время, сооружая кляп, указывали на его намерение не торопиться… и, возможно, удовлетворить себя с этой женщиной.

Что-то спугнуло нападающего: скорее всего кто-то еще шел в темноте — и тогда он задушил женщину и забрал ее восемьдесят фунтов, оставив ее там, мертвую, на засыпанном песком полу убежища.

А если убийце помешали, когда он намеревался овладеть учительницей… да, это тревожило Теда Гриноу больше всего.

Потому что преступники любят получать удовлетворение.

2. Рецепт: убийство

Здания больницы университетского колледжа на Гауэр-стрит в Блумсбери соединялись, образуя крест, однако это не мешало немцам ее бомбить — возможно, даже упрощало наведение на цель. Как бы то ни было, несколько строений были сильно разрушены авианалетами сорокового года, да и вокруг была масса пострадавших зданий; тем не менее сама больница оставалась более или менее цела, завалы давно разобрали, хотя восстановление продвигалось медленно.

Больничная аптека, в которой миссис Маллоуэн работала две полные смены и три половинки (часто вечерние), и еще по утрам через субботу, под бомбежки не попала и оставалась таким же упорядоченным ульем, каким была прежде. Она немного походила на деревенскую библиотеку, только полки была отведены не под книги, а под пилюли — и трудились в ней четыре аптекаря и один силихем-терьер.

Его белое тело, похожее на сардельку, легко умещалось под полками: пес был маленький, коротколапый, длинномордый и крепкозубый: бородатый пушистый ангелочек по кличке Джеймс, и принадлежал давнему секретарю миссис Маллоуэн Карло Фишеру. Порой ей казалось, что отсутствие Карло она ощущает так же остро, как отсутствие мистера Маллоуэна (что было сильным преувеличением)… как она думала… хотела думать. Карло работал на военном заводе и не мог держать Джеймса у себя. Так что на время миссис взяла песика.

В больнице Джеймс вел себя безукоризненно, жалоб на его поведение не было, а уборщица и провизоры, с которыми миссис Маллоуэн делила помещение, время от времени баловали его своим вниманием.

Все пятеро работников аптеки были женщинами — и миссис Маллоуэн была много старше остальных, хоть и самой неопытной — по крайней мере, она лишь недавно ознакомилась с современными лекарствами, общеукрепляющими средствами и мазями, которые теперь прописывались врачами. Заведовавшая аптекой серьезная стройная женщина в больших очках часто приостанавливалась, дабы убедиться, что миссис Маллоуэн «все поняла правильно».

Что в целом было просто смешно: работать в аптеке в эти дни было куда проще, чем в молодые годы миссис Маллоуэн. В современной аптеке большая часть пилюль, таблеток, порошков и прочего были в пузырьках, тюбиках и другой готовой упаковке, не требуя никаких навыков отмеривания или смешивания, прежде требовавшихся в этом деле: она действительно могла считать себя кем-то вроде библиотекаря лекарств.

Среди молодых женщин работавшая на добровольных началах миссис Маллоуэн чувствовала некую неловкость, даже стеснение. При этом она понимала (хотя и никогда бы не высказала этого вслух), что, когда была в их возрасте, чуть старше двадцати, ни в чем им не уступала.

Когда-то она была изящным созданием — высокой и стройной блондинкой с волнистыми волосами до пояса, нежной кожей, покатыми плечами, голубыми глазами, носиком с горбинкой и овальным лицом, отвечая всем канонам женской красоты того времени.

И, даже будучи замужем, тридцати с небольшим лет, она могла бы с ними соперничать.

Сейчас, в своем белом халате, она по-прежнему привлекала к себе внимание: выше молодых и пока еще не… слово это надвигалось медленно, но неотвратимо… толстая. Талия у нее исчезла, это так, и подбородков стало на один больше, чем необходимо, внушительная грудь, доставшаяся в наследство от матери, чуть обвисла, а золотящиеся светлые волосы стали седыми. Она стригла их коротко, так что шапочка завитков превосходно сочеталась с чертами, которые больше не радовали глаз (по ее мнению): только доброжелательный человек мог бы описать это лицо как «приятное».

Она смирилась со своим жребием, и в пятьдесят два года уже не считала себя «женщиной средних лет»: тогда ей пришлось бы жить до ста четырех, а этого ей не особо хотелось; тем не менее пугавший прежде возраст в полвека на самом деле казался неким освобождением. Она обрела новый вкус к жизни и повышенную чуткость, которую дают только годы. Оказалось, что от походов на киносеансы, в концерты и оперу она получает столько же удовольствия, сколько испытывала и в двадцать.

Ее брак с Максом — неужели это случилось больше десяти лет назад? — дал ей очень много. Эмоциональные бури романтических отношений сменились уютом теплой семейной гармонии. С мужем она могла получать удовольствие от досуга — и, конечно, на первом месте тут стояли путешествия.

Не то чтобы в спальне с Максом было скучно: свидания меж простыней оставались удовольствием, а не обязанностью, что было одним из плюсов брака с мужчиной на четырнадцать лет моложе тебя (хотя набираемый в его отсутствие лишний вес все-таки ее тревожил).

И до чего хорошо, что эти инфантильные ухаживания, похожие на кошки-мышки, остались в прошлом (как глубоко она была разочарована, когда по окончании первого брака обнаружила, что ритуалы ухаживания у тридцати— и сорокалетних так мало отличаются от тех, что придерживаются подростки и молодые люди!).

Вот только сейчас их с Максом разлучила война — эта проклятая война. И теперь она снова оказалась в больничной аптеке, как и в годы прошлой войны. Не то чтобы история повторялась: та «война, которая должна положить конец всем войнам», была иной — она стала невообразимым потрясением, катастрофой, подобной которой не знал никто на свете.

Нет, на этот раз конфликт был иным, пусть в нем опять и участвовали немцы. Удивляло то, как долго эта война толком не начиналась. Как и многие другие, Маллоуэны, услыхав объявление войны на кухне по радио (где служанка тут же принялась поливать слезами овощи), ожидали, что Лондон начнут бомбить в первую же ночь — а ничего не происходило.

Когда ничего не произошло и дальше, страна более или менее организовалась, ожидая прихода беды… а та все никак не приходила. И потому, раз война пока оставалась абстрактной, страна вернулась к повседневным занятиям и обычным делам, изредка перемежавшимся военными сборами (как, например, когда Макс вступил в этот нелепый Бриксхемский отряд ополчения, где на десятерых приходилось две винтовки).

Устыдившись столь бессмысленных дел, Макс отправился в Лондон, в Министерство военно-воздушных сил, надеясь, что ему поручат какое-нибудь дело за границей. Гринуэй — их недавно приобретенный и горячо любимый дом на реке Дарт между Торки и Дартмутом, реквизировали под ясли для эвакуированных детей, хотя какое-то время миссис Маллоуэн продолжала там жить.

Именно это и привело ее в больничную аптеку в Торки, где на месте она прошла курс повышения квалификации, в результате чего и работала сейчас в колледже университета.

Когда ее первый муж Арчи служил в Королевских военно-воздушных силах, она работала сперва медсестрой-добровольцем, а затем фармацевтом больницы. Сестринская работа в Первую мировую была делом гадким, начиная с непрерывной уборки в палатах и отмывания прорезиненных простыней и кончая уходом за обожженными и помощи в операционной: все это было не для слабых духом.

Ухоженные дамочки с романтическими фантазиями о том, как будут обтирать пылающие жаром лбы отважных юношей, быстро ломались после того, как им приходилось наводить порядок после ампутаций и отправлять отнятые конечности в госпитальный крематорий. Миссис Маллоуэн продержалась пятнадцать месяцев — и осталась бы и дальше, но грипп, подхваченный из-за переутомления, и возможность работать по расписанию привели ее в аптеку.

Там она нашла спокойствие, которое редко бывает в больнице. Работа фармацевта, поначалу сложная, хорошо сочеталась с ее давним интересом и способностями к математике. Сортировка, систематизация, регистрация, измерения, символы и знаки, знакомство с видом и свойствами различных веществ — все это было для нее сродни поэзии.

К тому же аптека выполняла жизненно важную функцию ничуть не меньше операционной: она видела, как самоуверенный, но небрежный фармацевт приготовил смесь на основе расчетов, где неправильно была проставлена запятая в десятичной дроби. Она решила не ставить этого человека в неловкое положение (и не убивать какого-то ни в чем не повинного пациента) и пролила смесь, кротко выслушав выволочку за неуклюжесть…

Однако работа в аптеке, хотя и была интересной, оставалась довольно однообразной: мази, микстуры, бесконечные банки примочек, которые приходилось готовить снова и снова день за днем. Она не хотела бы работать в аптеке постоянно, и если бы жизнь ее сложилась иначе, с удовольствием стала бы медицинской сестрой.

Именно в аптеке миссис Маллоуэн приобрела знания о ядах и применила этот опыт при написании своего первого детективного романа «Загадочное происшествие в Стайлзе».

Как это ни странно, из-за скучной болтовни в аптеке (она работала с двумя близкими подругами) ее мысли стали улетать куда-то далеко, чтобы отвлечься от тревожной военной атмосферы, и у нее родилась идея сюжета, основанного на весьма хитроумном способе дать жертве яд…

И вот теперь Агата Кристи Маллоуэн снова очутилась в аптеке — и мысли ее пошли сходным, хоть и несколько иным путем. Она прекрасно понимала, что ее детективы имеют благопристойный и даже уютный характер и отражают иную эпоху.

Ей не хотелось считать себя старомодной, и она делала в своих книгах то, на что не решался никакой другой автор детективов: рассказчик — убийца, виновны все подозреваемые, это сделал ребенок, возлюбленный… даже сам следователь мог оказаться убийцей. Ее сюжеты называли упражнениями для ума, и она, улыбаясь, кивала, зная, что ее повествования о добре и зле завязаны на характерах.

Агата была новатором — и в последнее время задумывалась о том, не приведет ли катаклизм нынешней войны к такой жизни после, где невинность настолько забудется, что трупы в библиотеке и детективы, использующие «серые клеточки», покажутся странно-неуместными и… ну да и просто смешными.

Ее последним клиентом (не странно ли было так о них думать?) была крошечная старушка-ирландка, похожая на водевильный персонаж: одной рукой она протянула ей рецепт, а другой вложила в руку полкроны.

На морщинистом лице лепрекона[2] мерцали голубые глаза — а потом одним она подмигнула:

— Сделай двойной крепости, дорогуша, ладно? Побольше мяты, милая девочка, двойной крепости!

— Мы взяток не берем, — чопорно проговорила Агата, возвращая полкроны.

Морщинистое лицо нахмурилось, окончательно скукожившись.

— Да я бы никогда так тебя не обидела, дорогуша! Считай, что это чаевые. Подарок.

— Вы получите именно ту дозировку, которую прописал врач, — неумолимо заявила Агата.

Однако когда она повернулась спиной, то позволила себе улыбку, которую до этого прятала. Она подлила старушке лишнюю толику мятной воды (вреда от нее не будет), а потом с напускной суровостью вручила микстуру.

Ее половина смены закончилась в полдень, и она повесила на место халат, под которым оказалась кремовая блузка и темно-серая юбка приличного, хорошо сшитого костюма. Чулки на ней были черные и теплые, туфли — прочные и практичные. Она надела жакет, перекинула через руку пальто на теплой подкладке, прикрепила к ошейнику Джеймса поводок — и они направились привычным путем, который вел в небольшую лабораторию в том же коридоре, что и аптека.

Внутри этого скромного помещения — рабочий стол под окном, выходящим на внутренний двор, мойка, стойка для колб и мензурок и еще один стол с горелками, под полками с образцами в банках — величайший патологоанатом двадцатого века сидел в одиночестве за своими исследованиями.

Когда Агата узнала о том, что ее соседом по больнице колледжа оказался сэр Бернард Спилсбери, то ощутила ребяческий восторг. Она много читала и слышала о сэре Бернарде, и возможность знакомства с ним, обсуждая преступления, убийства, яды и причины смерти, вызывала в ней радостное волнение.

Однако она так и не прошла дальше по коридору, чтобы представиться. Агата была довольно замкнутой — по крайней мере, до того, как хорошо узнавала человека — и эта сдержанность помешала ей тут же подойти к человеку, которым она так восхищалась заочно.

Она была в курсе того, что сэр Бернард так же стеснителен и скромен — на удивление для столь известной широкой публике фигуры: судя по отзывам, он (как и она) ненавидел внимание посторонних и не желал, чтобы его фотографировали. Она незаметно наблюдала за ним в больничных коридорах: он казался погруженным в свои мысли, но никогда не грубил, производя впечатление человека рассеянного, но симпатичного — и проявлял обаяние и даже тепло, когда кто-нибудь из персонала заговаривал с ним.

Она явно могла не бояться, что он выкажет раздражение — и тем не менее не могла заставить себя заговорить с ним: как же глупо она, автор детективных пустяков, будет чувствовать себя, представляясь человеку, разоблачившему Криппена!

И при этом ей безумно хотелось с ним познакомиться. Это было почти (хоть и не совсем) похоже на школьное увлечение. Конечно, в свои шестьдесят с лишним сэр Бернард оставался красивым мужчиной: в неизменных темных хорошо сидящих костюмах со свежей гвоздикой в петлице, высокий, с вполне естественным утолщением на талии, с точеными чертами лица героя-любовника и глазами серыми, как столь любимые Пуаро клеточки мозга.

Возможно, из-за отсутствия Макса тут играли роль и особые правила приличия. Агата не знала, сможет ли обратиться к интересному немолодому мужчине, которым так восхищалась, не начав лебезить или бурно восторгаться, возможно, создав у него… ложное представление.

А потом, в итоге, он сам ей представился — не в больнице, а на станции Юстон.

Юстон определенно был жалким сооружением: пещероподобный вестибюль делил станцию пополам и способствовал бедламу. Она терпеть не могла толпу и давку, а громкие звуки и дым от сигар ее раздражали, однако военное время — военное время, верно? Ты должен делать то, что должен.

И потому Агата, так любившая поесть и обожавшая кулинарные шедевры, свои и чужие, вынуждена была есть сосиски с пюре в буфете, сидя за деревянным столиком, чья побочная функция, похоже, состояла в создании ироничной ситуации: работник больницы ест в столь антисанитарных условиях. Джеймс сворачивался на полу рядом с ней, рассчитывая время от времени получать кусок сосиски в награду за хорошее поведение.

Она замечала, что сэр Бернард порой ест здесь же, погруженный в чтение какой-нибудь книги или что-то записывая в тетрадь, и потому не удивилась, увидев, как он идет в ее сторону: как всегда щеголеватый, в темном костюме с гвоздикой в петлице и с переброшенным на руку плащом.

Однако она совершенно не ожидала, что он остановится перед ней с неглубоким поклоном, и едва не подавилась куском сосиски.

— Прошу прощения, миссис Маллоуэн, — проговорил он красивым баритоном, — я Бернард Спилсбери. Разрешите мне присесть на минутку?

— Да! Да, конечно, садитесь!

— Прошу прощения за дерзость. Я совсем недавно узнал, что вы помогаете в здешней аптеке, а мне очень хотелось с вами познакомиться.

Агата вдруг почувствовала глубокое разочарование: неужели великий эксперт — очередной любитель ее книг? Очередной почитатель, рвущийся познакомиться с «мастером детектива»?

Большинству авторов такое только польстило бы, а ее это смутило, заставив уважение к сэру Бернарду моментально уменьшиться.

Едва начав работать в аптеке, она всем и каждому дала понять, что здесь, на рабочем месте, она — миссис Маллоуэн, а не Агата Кристи. Что ею не следует хвастать, водя повсюду для развлечения больных или врачей. Она с удовольствием подпишет в аптеке книгу всем, кто пожелает, но после этого предпочитает раствориться в своем амплуа миссис Маллоуэн, помощницы аптекаря.

Сэр Бернард смотрел на нее поверх оправы очков и казался слегка смущенным, стараясь, чтобы голос был слышен на фоне лязганья поездов и шума толпы.

— Видите ли, миссис Маллоуэн… я — давний поклонник…

«Ну вот, — подумала она, — начинаются бесконечные расспросы о том, откуда ты берешь идеи и как такая добрая на вид женщина может изобретать настолько дьявольские…»

— …вашего супруга, — договорил сэр Бернард.

Она чуть качнулась назад, зарумянившись от неожиданной радости.

— Правда? Макса?

— О да, миссис Маллоуэн. — Четкие черты его лица чуть смягчило восхищение, и он покачал головой. — Археология — это увлечение, которому я с годами, увы, могу уделять все меньше времени.

— Археология! — откликнулась Агата, широко улыбаясь. — Ну конечно! Правда, она просто изумительна?

Он кивнул:

— Мой сын Питер, бывало, говорил, что археология взывает к моим инстинктам следователя.

— А! — Она ответно кивнула. — В судебной медицине вам приходится отвечать на тот же вопрос, что ставит археология: «Что произошло в прошлом, оставив свидетельства в настоящем?»

Теперь уже улыбнулся сэр Бернард:

— Почти точно так же говорил и Питер.

Она подумала, не был ли Питер тем самым сыном, которого, как она слышала, сэр Бернард лишился при бомбежках сорокового года.

— Раскопки мистера Маллоуэна в Уре с Леонардом Вулли, — продолжал тем временем сэр Бернард, — стали легендой. А потом его открытия в Ниневии, Ираке, Сирии… Так увлекательно! Так безумно романтично.

Она улыбнулась:

— Не уверена, что разбор и регистрацию находок и протирание наконечников стрел и черепков кремом для лица можно назвать «безумно романтичным» или увлекательным… но мне это и правда очень нравилось.

В серых глазах загорелся интерес:

— Я слышал, что вы иногда сопровождали супруга. Вы заслуживаете похвалы.

— Я не заслуживаю похвалы, раз делаю то, что мне так нравится. Вдали от нашей так называемой цивилизации… в благословенном избавлении от репортеров и публичного внимания. Мне лучше всего пишется в пустыне.

— Да, насколько я понял, вы — писатель?

Ее удовольствие тут же исчезло, непонятно почему: ведь так хорошо, что сэр Бернард — поклонник Макса, а не восхищенный читатель!

И в то же время это разочаровывало: то, что сэр Бернард так мало знает о ней, о том, что она делает и кто она.

Она прикоснулась к виску, зацепив пальцами завиток волос.

— Должна сказать, что работа Макса похожа и на мою. В древних песках можно найти истории о преступлениях и убийствах.

— Я должен извиниться за то, что не знаком с вашими произведениями, — сказал сэр Бернард. Возможно, он почувствовал ее ущемленную гордость. — Как я понимаю, вы имеете солидную репутацию… и многие мои коллеги читают детективы. Что до меня, то я выдуманными преступлениями не интересуюсь… Надеюсь, я вас не обидел?

— Нисколько, — ответила она, тут же успокоившись. — Для вас ведь это было бы слишком близко вашей работе, правда?

— Боюсь, что, как уже признался, я в душе романтик: мои литературные симпатии принадлежат Теннисону, Вордсворту, Киплингу…

— Вы демонстрируете безупречный вкус, сэр Бернард.

— Прошу вас, миссис Маллоуэн: я был бы польщен, если бы вы называли меня Бернардом.

— Только если вы будете называть меня Агатой.

Он чуть неловко шевельнулся на стуле.

— Если вы хотите, Агата… я прочту какую-нибудь из ваших книг…

Она рассмеялась:

— В этом нет нужды… Бернард. Вы уже поели? Не хотите ко мне присоединиться?

— Вы очень добры.

И он заказал себе порцию сосисок с пюре.

После этого они встречались за ланчем почти все рабочие дни, если позволяли ее расписание и его нагрузка. Его жена Эдит жила вне Лондона, и он лишь изредка виделся с ней в выходные. Агата, которой без Макса было также одиноко, ощущала его потребность в общении.

Это не было флиртом — совсем. Они были двумя немолодыми людьми, чьи супруг и супруга отсутствовали, два профессионала, старающиеся, насколько возможно, заниматься своим делом в военное время и которым доставляло удовольствие общество друг друга. Время от времени они обедали на вокзале Юстона, но чаще — в Холборне.

Сэр Бернард задавал бесчисленные вопросы о раскопках Макса и был особенно впечатлен ролью Агаты именно как фотографа экспедиции, с отдельной темной палаткой для проявки пленок, а отнюдь не ее статусом автора популярных детективов.

— Быть замужем за археологом чудесно, — сказала она как-то сэру Бернарду, — чем старше ты становишься, тем больше ты ему интересна.

Окружающие, знавшие их как болезненно стеснительных людей, должно быть, думали, что они сошли с ума, эти два сдержанных человека, если сидят и трещат, как сороки. Но у них оказалось много общего, включая любовь к музыке: она призналась сэру Бернарду в своей неосуществившейся мечте стать оперной певицей (голос ее оказался недостаточно сильным, да и страх перед всеобщим вниманием тоже сыграл роль), а он чуть не со слезами на глазах поведал о том, как, будучи студентом-медиком, посещал «Променадные концерты» сэра Генри Вуда.

Они настолько сдружились, что могли молчать друг с другом: случались дни, когда ей не давался какой-нибудь эпизод книги (а у нее была масса времени, чтобы писать вечерами: во время затемнения выходить из дома не хотелось). Тогда она сидела и молча думала, а их разговор был вежливо-минимальным.

Когда сэр Бернард занимался очередным делом, он мог погрузиться в напряженные размышления, часто заглядывая в небольшой блокнот, заполненный заметками размером с библиотечную карточку, словно жизнь была экзаменом, к которому он в этот момент готовился.

Как-то она, с Джеймсом на поводке, зашла в крохотную лабораторию в больничном коридоре, — сэр Бернард сидел за столом в белом халате и, хмуря брови, просматривал те самые карточки своего блокнота.

— Добрый день, Бернард, — привычно поздоровалась она.

Он поднял голову с улыбкой, которая в этот раз была едва заметной складочкой под внимательными серыми глазами и правильным носом.

— А что, полдень уже миновал? — отозвался он тоже привычно.

Вскоре они уже молча шли к расположенному поблизости зданию «Холборн-эмпайр», прежде известному как Королевский театр-варьете (и серьезно поврежденному бомбой в 1941 году). На западном углу Кингзуэй их радушно принял ресторан «Холборн»: в прошлом веке тут был самый большой дансинг-холл Лондона. Теперь это была почти исключительно мужская территория с роскошным темным деревом и официантами, которые баловали сэра Бернарда особыми блюдами, несмотря на карточную систему. Агата подозревала, что сэр Бернард, чье уважительное отношение к этим официантам в течение многих лет, несомненно, и вызвало эту преданность, вообще не замечает особого отношения.

Ланч в виде пирога с говядиной и почками был столь же молчаливым, сколь и вкусным, и когда они принялись за кофе, Агата заметила:

— Похоже, у вас новое дело. Вы очень заняты своими мыслями.

— Да. Мерзкая история.

— Мы никогда не обсуждали ваших дел.

— Вроде бы нет.

— Некоторые сочли бы это… странным.

— Вот как, Агата. И почему же?

Она склонила голову набок, выгнув бровь:

— Вы ведь все-таки лучший патологоанатом Британии.

Он молча смотрел на нее, не страдая ложной скромностью и не считая нужным как-либо реагировать.

— А я… — продолжила она и замолчала.

Он не ответил.

Она вздохнула:

— А я — лучший детективный автор Британии.

— Это должен был сказать я, — непринужденно отозвался он.

Она такого не ожидала.

— Правда? Вы правда бы так сказали?

— Полагаю, — проговорил он, отпивая кофе с едва заметной улыбкой, — я только что так и сделал.

Она ощутила волну тепла, хоть ей и стало чуть стыдно из-за такой реакции.

— Как бы то ни было, — продолжила она, — мы никогда не обсуждали преступления, так ведь? Или убийства, или загадки.

— Это так. Как вы тогда сказали? Это был бы не отдых.

— А вы знаете, что я часто использую для убийств яд?

Он округлил глаза:

— Для вымышленного убийства, надеюсь.

— Да, вымышленного. А вы — один из крупнейших экспертов по ядам.

— Один из?..

Она мягко рассмеялась:

— Крупнейший… О вас рассказывают одну удивительнейшую вещь. Интересно, правда ли это?

— Могли бы спросить.

— Я слышала, — сказала она, — что в период отравлений в Кройдоне вы явились на кладбище, одетый как всегда безупречно, вплоть до цилиндра.

— Это и правда похоже на меня.

— И когда гроб подняли, вы наклонились над ним, повели носом вдоль стенки и, выпрямившись, сказали: «Мышьяк, джентльмены».

Она надеялась вызвать улыбку или еще одно веселое замечание, а вместо этого лицо его стало меланхоличным.

— Бернард… что случилось?

Он говорил тихо — почти шепотом, так что ей пришлось напрягать слух, чтобы уловить слова за звяканьем посуды и застольной болтовней:

— Когда это было… двадцать лет назад? Я занимался одним особенно неприятным случаем эксгумации… Вас это не беспокоит? Мы ведь все-таки только что поели, а я…

— Я никогда не была склонна к излишней брезгливости, Бернард.

— …Ну вот: он лежит, готовый к исследованию. Молодой уголовный следователь рядом со мной, возможно, нервничающий из-за своего первого вскрытия, закуривает сигарету. Я резко обернулся и сказал: «Молодой человек, курить нельзя! Это помешает мне уловить запахи, которые меня интересуют».

— После чего, — весело подхватила Агата, — вы наклонились к трупу и принюхались… словно покойник был розовым кустом… Эту историю я тоже слышала.

Его лицо было бесстрастным, однако она ясно заметила терзания.

— Мое обоняние… оно почти исчезло.

Она качнулась вперед:

— Ох, Бернард! Это же просто ужасно.

Он чуть пожал плечами:

— А то, что я упорно называю прострелом… но что, как мы все понимаем, на самом деле сильный артрит… устроился у меня на пояснице со всеми удобствами.

В ответ она неуверенно улыбнулась и сказала:

— Это — дань возрасту, но такое случается, Бернард, — и это просто приходится терпеть. С годами дар жизни кажется сильнее, важнее…

— Даже в военное время?

Она тщательно подбирала слова, зная, что он потерял сына:

— В такие времена, в мире выбитых окон, бомб и противопехотных мин естественно ожидать, что и тебя самого скоро убьют… что ты узнаешь о гибели друзей… что можно потерять тех, кого ты любишь больше всего на свете…

Невеселая улыбка дрогнула у него на щеке:

— Но нельзя отчаиваться, полагаю.

Она покачала головой:

— Просто живешь. Но при этом предпринимаешь… некие меры предосторожности.

В серых глазах промелькнуло нечто вроде смеха.

— И какие же меры предосторожности может предпринять известный автор детективов?

Она села прямее и объявила:

— Я только что завершила две мои последние книги.

— Последние?..

— Я написала заключительный роман с мерзким маленьким бельгийцем — и с огромнейшим удовольствием его прикончила, между прочим! И я только что дописала последний детектив с Джейн Марпл.

Он подался к ней:

— Но ведь вы не намерены бросить писать, дорогая?…

Она рассмеялась:

— Нет. Говоря о «последних» романах, я имею в виду, что по моему завещанию они будут напечатаны посмертно: рукописи лежат в банковских хранилищах здесь и в Нью-Йорке. Это вроде моего наследства — страховой вклад, если хотите, для мужа и дочери.

Он откинулся на спинку кресла с улыбкой облегчения:

— Должен признаться, что возможность того, что вы бросите писать, представляется как минимум маловероятной.

Она поставила локоть на стол, подперев подбородок ладонью.

— Однако вопрос в том… что именно я стану писать?

— Не понял. Разве вы и дальше не будете писать детективов и всего этакого?

— Отчасти мне кажется, что эти два романа действительно должны быть последними, где появится эта заезженная парочка старомодных сыщиков.

— Старомодных… почему?

— Они из другого времени. Мир Пуаро с интригами аристократических особняков и мир Марпл с деревенскими предательствами. Открытки из эпохи невинности.

Сэр Бернард прищурился:

— По контрасту с посланиями из мира выбитых окон, бомб и противопехотных мин?

— Совершенно верно. — Она устало вздохнула. — Последнее время я все больше перехожу на шпионские романы и… вам не наскучило меня слушать?

— А у меня скучающий вид?

— Нисколько… но, право, мне бы не хотелось…

— Полноте, Агата. Я почту за честь быть вашим исповедником.

Она снова рассмеялась:

— Бернард, я вот думаю: а в послевоенном мире… если эта война вообще когда-то закончится… и мы обнаружим, что живем в такой стране, где писатели могут печатать не только вариации на тему «Майн кампф»… будет ли мой стиль убийств по-прежнему в моде?

Теперь он уже открыто веселился:

— А какой стиль убийств вы обдумываете?

— Если будете надо мной смеяться, я брошу в вас салфеткой. Право слово, брошу!

Он вскинул руки, сдаваясь:

— Я вам верю. Вопрос был серьезный.

Она вздохнула:

— И ответ тоже… Вы знакомы с новым видом якобы «реалистических» детективов, который пришел из Штатов?

— Нет.

— Ну, коротко говоря, это направление, называемое «крутым»…

— До чего же гадкое определение.

— Да, ведь правда? А и сами книги довольно-таки гадки и неприятны. Но один автор пишет хорошо — может, вы слышали о нем… Дэшил Хэммет?

— Нет.

— Бывший сыщик агентства Пинкертона. Пишет с приятной лаконичностью. А вот его последователи — большей частью сторонники смертоубийства: кровавое насилие, вульгарный секс. Один тип, Чэндлер, пишет живо, но его сюжеты — это непонятный мусор… Только никому не говорите, что я так сказала.

— Даю слово.

— Однако все-таки, может, эти авторы что-то нашли…

— Что-то неприятное, я бы сказал.

— Верно. Они чувствуют, что читатели… по мере того как мир вокруг становится все более ужасающим… теряют способность чувствовать и нуждаются во все более сильных стимулах. Как бы я ни относилась к их романам, они показывают современный мир. Неприятный мир. — Ее передернуло. — Можете себе вообразить, каким скорее всего будет первый крупный американский автор детективов после войны? Каким немытым чудовищем он окажется?

Сэр Бернард благоразумно оставил сей риторический вопрос без ответа:

— Насколько я понял, вы намереваетесь писать о преступлениях и убийствах более реалистично.

Она кивнула, прищурившись:

— Бернард, вы выразили это гораздо более просто и ярко, чем зарабатывающий на этом профессиональный писатель.

— Спасибо.

— Вопрос вот в чем: вы мне поможете?

— Как?

Она подалась ближе и заглянула ему в глаза:

— Я хочу сопровождать вас на место преступления. Я хочу видеть, как вы работаете, как работает полиция, и добиться более четкого понимания реальности, стоящей за теми фантазиями, что я подаю к столу.

Он отшатнулся:

— Ох, Агата, не уверен, что это хорошая мысль.

— Это прекрасная мысль. Вы мне поможете?

— Не уверен, что такое вообще можно устроить.

— Бернард, если самый знаменитый автор детективов на планете объединит свои усилия с лучшим патологоанатомом всей вселенной… Может ли быть иначе?

Секунду он сидел, совершенно ошеломленный, а потом рассмеялся:

— Вы поистине уникальны, миссис Маллоуэн!

— Благодарю вас, сэр Бернард. Итак, что за дело заставило вас так усердно изучать ваш блокнот?

Улыбку моментально сменила хмурая мина:

— Не советовал бы начинать с этого. В высшей степени неприятное дело.

— С убийствами почти всегда так.

— Возможно, у нас… Я должен попросить вас о молчании.

— Разумеется.

Он прошептал:

— Возможно, мы имеем дело с современным Джеком-Потрошителем.

Агата ахнула:

— Ох… это же чудесно!

Взгляд Бернарда стал напряженным: он явно ужаснулся.

У нее оборвалось сердце:

— Прошу вас, прошу — не думайте обо мне плохо. Просто именно о таком деле я и мечтаю. О чем-то крупном… серийный убийца… Это именно то, что доктор прописал!

Он широко открыл глаза:

— Дорогая моя… это ведь не ваш… мир фантазий. Итак, слушайте: я расскажу вам про место преступления, которое посетил этим утром.

Он так и сделал. И даже заглядывал в свой блокнот, сверяясь, не пропустил ли каких деталей.

Пристыженная Агата сказала:

— Я вела себя отвратительно… эгоистично. Бедняжка! Ее смерть — это трагедия, а не… материал для глупого писателя. Я прошу меня простить.

— Значит, вы отказываетесь от этой идеи?

— Отнюдь нет. Это же просто идеально. И я бы сказала, что ваше предположение верно, Бернард. Этот зверь нанесет новый удар.

Он покачал головой:

— У нас нет даже уверенности в том, что эти убийства — дело одних и тех же рук.

— Если это один и тот же человек, вы должны его найти… и остановить. Потому что он не закончил, знаете ли.

Официант подошел долить им кофе.

— Хотел бы я сказать, что не согласен с вами, — промолвил сэр Бернард. — Так чего вы от меня ждете? Позвать вас, если наш Потрошитель снова нанесет удар? Взять вас с собой на место преступления?

Она отпила кофе: он был горький, но сливок не было.

— Да, — подтвердила Агата.

Через десять минут она уже вела Джеймса по улице, а сэр Бернард послушно шел рядом.

— Вы уверены, что хотите это сделать? — еще раз уточнил доктор.

— Совершенно уверена.

— А разве вы не заняты этой вашей пьесой — «Десять маленьких… кого-то там»?

— Остались завершающие штрихи, дорогуша, — ответила она, специально прибегнув к этому актерскому обращению. — Но вы правы: я занята. По правде говоря, этим вечером я не работаю в больнице — я буду в театре «Сент-Джеймс». Вы можете туда за мной заехать, если что-то случится.

Они шли довольно быстро: пес задавал хорошую скорость, несмотря на запруженный людьми тротуар, тянувшийся вдоль практически пустой проезжей части.

Сэр Бернард спросил:

— Кажется, скоро премьера?

— Да. В пятницу. Я уже несколько раз предлагала вам билеты. Я была бы рада вашему обществу: открытые показы для меня всегда такое мучение!

— Возможно, нам лучше повременить с совместной поездкой на место преступления до пятницы…

Она невинно улыбнулась:

— Думаете, Потрошитель повременит?

Он нахмурился:

— Агата, я до смерти боюсь…

— Это черный юмор?

— Как часто у вас бывают открытые показы, дорогая?

— Бернард, — отозвалась она с легкой досадой, — каждый раз, когда вы проводите вскрытие, это — открытый показ.

И после такого сэру Бернарду Спилсбери было просто нечего сказать.

3. Десять актрисят

Театр «Сент-Джеймс» на Кинг-стрит был по-прежнему величествен, хотя соседний «Ассамблея Уиллиса» находился в жалком состоянии. Это знаменитое место, где когда-то проходили торжественные обеды, собрания и балы, серьезно пострадало от авианалетов сорокового года, и сейчас роскошное здание с банкетным залом с галереей и бальным залом по-прежнему притягивало ночных мародеров. Здание театра сохранило прочность, несмотря на соседство с такой развалиной, да и «Золотой лев», паб по другую сторону театра, остался в полном здравии, хотя здание аукциона «Кристи» напротив тоже пустовало из-за бомбежек. То, что квартал театра напоминал район боевых действий… а, в сущности, и был таковым… не мешало постановке очередной пьесы Агаты Кристи.

Сейчас здание было снабжено громадным занавесом с именем автора и названием новой пьесы… названием, вызывавшим, похоже, немало споров… к глубокой досаде Агаты Кристи Маллоуэн.

Право, ну разве можно придумать что-либо более невинное, чем детский стишок? Ей нравилась ирония: прибаутка для детей во взрослой истории об убийстве. Она уже написала когда-то рассказ под названием «Песенка за шесть пенсов», а сейчас делала наброски для сюжета о Пуаро, который будет называться «Пять поросят». Агате казалось абсурдным, что кто-то готов возмущаться по поводу пьесы, названной по старинной считалочке, в которой десять негритят[3] исчезают один за другим.

Ее заставили изменить название на «Десять маленьких индейцев» для публикации романа и постановки пьесы в Соединенных Штатах, где последнее слово сочли оскорбительным для чернокожей расы — настолько, что кинофильм, который планировали снимать американцы, должен был получить название по последней строке все того же стишка: «И вот не стало никого». Как оказалось, в Америке со времени Гражданской войны слово «ниггер» употреблялось исключительно как грубость и только в отношении африканцев (тогда как в Англии его можно было использовать в адрес любого темнокожего).

Как ни странно, но, по словам ее продюсера, недовольство выражали и здесь, дома. Это было связано с большим притоком американских солдат-негров, которые страдали от несправедливого отношения со стороны собственных товарищей по оружию, то есть белых.

Лондонцы, такие как сама Агата, находили это странным и тревожным, и небольшие скандалы вспыхивали по всему городу: рестораны, обслуживающие состоятельных американских солдат, отказывались впускать не только солдат-негров, но и цветных британцев. Ко всеобщему изумлению, Лири Константин, знаменитый индийский игрок в крикет, получил отказ в отеле «Империал», потому что постояльцы-американцы пригрозили отъездом.

Эти американцы были странные типы: сражались в войне против Гитлера с его «высшей расой» и ненавистью к евреям и в то же время демонстрировали глубоко укоренившуюся нетерпимость, примитивную и безвкусную.

Конечно, кое-кто и саму Агату счел безвкусной, когда она настояла на том, чтобы ее название из детской считалочки осталось. Она же считала, что стишок совершенно невинный, как и то, как она применила его, и отнюдь не содержит той мерзости, которую в него вкладывают американцы. Она никого не хотела обидеть и не виновата, если кто-то обиделся.

Агата капитулировала относительно названия на американском рынке, однако здесь Англия, и ее название останется (к тому же американское название соотносилось с американской считалкой, которая была банально-примитивной: один маленький, два маленьких, три маленьких индейца… Тьфу!).

Да уж: времена были странные. Еще два года назад казалось немыслимым, что в подвергавшемся налетам немецкой авиации Лондоне будет ставиться пьеса. Поначалу вообще все развлечения оказались под запретом, однако вскоре ради поднятия духа запрет сняли. Молодых актеров даже освобождали от мобилизации при условии, что они не будут сидеть без работы более двух недель подряд. Однако этим мало кто воспользовался: такие звезды, как Лоуренс Оливье и Ральф Ричардсон, откликнулись на призыв и подали хороший пример другим.

Только в разгар бомбардировок театры закрывались — а кинозалы не закрывались вовсе, таким образом, к концу прошлого года двадцать четыре театра в Вест-Энде снова процветали. Конечно, репертуар в основном был развлекательным: ревю, возобновленные постановки, комедии типа американского импорта — «Человек, который пришел к обеду» и «Мышьяк и старые кружева» — и чудесный «Неугомонный дух» Ноэла Кауарда.

Она надеялась, что триллер с убийствами и с нотками мрачного юмора найдет для себя аудиторию, готовую в эти тяжелые времена отбросить свою недоверчивость.

И момент казался подходящим для того, чтобы Агата снова вернулась в театральную круговерть. Она обожала театр и высоко ценила уважение, которым пользуется драматург, наконец, ей очень нравилось общаться с яркими людьми, которых манил мир театральных подмостков.

Театром она заболела еще в юности, когда в Лондоне ставилась пьеса ее сестры Мэдж «Претендент» и Агата ходила на репетиции вместе с нею, наслаждаясь возможностью видеть театральную жизнь. Вот и сейчас, если позволяла работа, Агата приходила на репетиции своей новой пьесы: она никому не призналась бы в этом, но слушать, как произносят написанные ею слова, было гораздо более волнующим, нежели видеть их напечатанными.

И она предпочитала сама переделывать свои романы для театра, не предоставляя это другим. Компромиссы, на которые пришлось пойти, чтобы перевести «Убийство Роджера Экройда» на театральную сцену (в виде пьесы «Алиби»), до сих пор ее тревожили, и особенно деревенская сплетница, которую омолодили ради любовной интриги… и притом с Пуаро!

Однако ей, обожавшей театр с детства (она до сих пор разыскивала клавиры мюзиклов, на которых бывала, чтобы наигрывать их на пианино), видеть свое «дитя» на подмостках, пусть даже в ухудшенном виде, было невероятно волнующе. В следующий раз она написала пьесу сама, так что примерно год назад, когда Реджинальд Симпсон, ставивший «Алиби», стал справляться о правах на постановку ее романа с названием из детской считалочки, Агата расправила плечи и заявила: «Если по нему будут писать пьесу, то сначала я хочу попробовать сама».

Пьеса получилась удивительно удачной, особенно с учетом проблем с первоначальным окончанием. В романе десять человек самого разного статуса, виновные в убийствах и оставшиеся безнаказанными, под разными предлогами приглашены на остров, где мстительный убийца устраняет их одного за другим.

Она придумала другой конец — жульнический, как она опасалась, но очень удачный согласно общему мнению, — и на репетициях финал действительно разыгрывали весьма недурно.

Конечно, была и еще причина, по которой Агата взялась за новую пьесу, — чисто меркантильная. Из-за ограничений на бумагу, связанных с военным временем, издатель печатал весьма ограниченный тираж ее новых романов и к тому же призывал ее несколько ограничить число новых книг.

Это оказалось особенно некстати, потому что американские гонорары из-за войны задерживались, а британское правительство настаивало на уплате налогов с учетом еще не полученных американских денег. Ее поверенные пытались оградить ее от этой очевидной налоговой нелепости, однако в настоящий момент угроза снята не была и ее доход уменьшался, тогда как налоговые обязательства возрастали.

Новое погружение в театральное варево было достаточно приятным способом заработать деньги. В периоды интенсивных авианалетов (по крайней мере, пока бомбы не падали) театр дарил передышку многим лондонцам, похожим на Агату: ее письма к мужу, отправленному на Ближний Восток, были полны отчетами о новых пьесах вплоть до сравнения ее впечатлений с отрывками из статей театральных критиков.

И сейчас до премьеры ее пьесы с вызывавшим споры названием оставались считаные дни. Она сидела в партере театра «Сент-Джеймс» довольно близко к сцене, режиссер Айрин Хелье сидела по одну ее руку, а муж Айрин Бертрам Моррис, продюсер, — по другую.

Державшая на коленях блокнот Айрин была поразительно красивой сорокалетней женщиной с темно-синими глазами и безупречно бледной кожей. Она была бывшей актрисой, и минимум макияжа, короткие темные волосы, бежевая блузка и темные коричневые брюки создавали общее впечатление военной подтянутости, которая явно должна была скрыть ее женственность, пока она командует этой небольшой театральной армией.

Ее муж Бертрам был низеньким, лысым и довольно круглым; двадцать лет назад он сделал Айрин звездой, а в этом году превратил в режиссера. Склонный к щегольству, он был сегодня в желтой рубашке с золотистым галстуком и темно-коричневом костюме; его наряды всегда были так ослепительны, что, как казалось Агате, и его самого можно было счесть почти красивым.

Почти.

Ведь черты его лица были бы впору ведущему актеру — но при этом пребывали на плоском круглом лице. Он был лягушонком, которого поцелуем превратили в принца, вот только превращение на полпути застопорилось.

Театр был освещен, и сцена была залита светом. Голая нищета неодетой сцены резко контрастировала с величественной роскошью самого зала: панели из темного дерева, колонны, арка портала сцены, на которой летали резные ангелы.

С другой стороны, Агата прекрасно знала, что театр был иллюзией, и под сиденьями элегантного зала несомненно могли найтись засохшие трупики жевательной резинки.

Кстати об этом, актриса на сцене с текстом роли в руке как раз готовилась расстаться со своею: изящным жестом, чуть смущенная этим моментом; рабочий сцены поспешно подбежал с салфеткой, чтобы принять жвачку. После чего он умчался, напоминая сапера с неразорвавшейся бомбой, ищущего ведро с водой, в которое можно было бы бросить взрыватель.

— Прошу прощения, — прозвучал альт актрисы, и его звучание очень понравилось Агате.

Несмотря на все жевательные резинки, у женщины был голос, звучавший величаво, аристократически. Ну еще бы: она ведь была актрисой. Взять, например, Берти: он говорил так, словно учился в Оксфорде, хотя на самом деле отец его был мясником в Уайтчепеле, так что университет, который он закончил, давал исключительно уроки суровой жизни.

Актриса была немолода: тридцать с чем-то, сказала бы Агата, но оставалась весьма привлекательной ясноглазой брюнеткой с лицом сердечком, кукольно яркими губами и женственными формами, дававшими о себе знать, несмотря на сдержанный гардероб: темно-серый жакет поверх кремовой блузки и светлая серая юбка, темные «загорелые» ноги («Это те самые «жидкие» чулки», — подумала Агата).

Рядом со стоявшим актером Френсисом Л. Салливаном эта женщина среднего роста казалась миниатюрной. Он тоже держал в руке текст роли. Довольно массивный, под два метра ростом, он имел двойной подбородок и тяжелые веки — внешность приятная, но отнюдь не героя-любовника.

Ларри Салливан играл Пуаро в «Алиби» и позже получил ту же роль в «Загадке Эндхауза» («Почему, — думала Агата, — продюсеры настаивают на том, чтобы давать роль крошечного детектива этим громоздким типам? Габариты Чальза Лотона в «Черном кофе» могли поспорить только лишь с его переигрыванием»). В этой постановке Салливан не участвовал (Пуаро не фигурирует в произведении), и его позвали в последний момент как помощника режиссера.

Актриса второго состава (которая появится в важнейших ролях Веры и миссис Брент) ушла из труппы на прошлой неделе, получив более удачную роль в ревю. В обычное время это кончилось бы тем, что ее внесли бы в черный список всех лондонских театров, однако сейчас все понимали, как трудно собрать квалифицированный состав исполнителей в военное время.

Особенно трудно было найти хороших актеров: мужчин, которые предпочли не надевать мундир и коих обязали один или два раза в год выезжать на гастроли «Ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих». А на хорошеньких молодых актрис был большой спрос в ревю: в числе дефицита в Лондоне военного времени оказались девушки-хористки и танцовщицы.

Сильный голос Айрин — контральто — прозвучал рядом с Агатой и разнесся по всему залу.

— Прошу назвать ваше имя! — произнесла она.

Молодая женщина на сцене, похоже, нисколько не смутилась.

— Нита Уорд, — сказала она.

По другую сторону Агаты прогудел Берти:

— Ах да, мисс Уорд! Как хорошо, что вы смогли прийти.

— Спасибо вам, мистер Моррис, — сказала мисс Уорд.

Берти подался вперед и прошептал жене:

— Взгляни на ее резюме, дорогая. У нее впечатляющий список ролей.

Айрин сурово посмотрела на мужа:

— Ты это так называешь?.. Это ты ее пригласил?

— Ну…

— Это твоя очередная находка, Бертрам?

— Дорогая… у нее есть опыт. Пожалуйста, прочти ее резюме.

Айрин снова бросила на него суровый взгляд:

— С какой стати?.. Ты уже вроде убедился в ее… опыте.

Агате вдруг показалось, что она стала сеткой в теннисном матче. И при этом в матче давних соперников.

Вдруг Агату осенило: возможно, Айрин обречена на такую ревность, поскольку ей лучше всех известно, как именно актриса может продвинуться в театральном мире, и особенно у этого продюсера…

— Ты порой бываешь невыносима, — буркнул Берти и, встав, прошаркал в сторону, чтобы занять место отдельно, ближе к сцене… и своей новой находке.

Айрин холодно и громко попросила:

— Давайте начнем с третьего действия, сцена вторая… Ларри, читайте, пожалуйста, за Блора и Ломбарда.

Молодая женщина ничего выдающегося собой не представляла, но была довольно живой и не запиналась. Она стала шестой, кого они в этот день прослушали для второго состава, и чуть лучше всех прочих.

— Возраст примерно подходит, — решилась прошептать Агата, повернувшись к Айрин.

— Недурна, — признала Айрин. — Чуть низковата.

— О, по-моему, тут дело в Ларри. Он же зверски высокий, наш Ларри.

Айрин коротко хохотнула:

— Да… у него неплохо бы вышел судья.

— У вас великолепный судья. Ларри бывает чуть…

— Помпезен, — договорила Айрин.

— Вот-вот… Но чудесный человек.

— Спасибо! — обратилась Айрин в сторону сцены. — Подождите минуточку, пожалуйста… — Она обернулась назад: — Джанет!

Джанет Камминз, привлекательная брюнетка в очках в темной оправе, поднялась со своего места несколькими рядами дальше и подошла к Айрин. Джанет была секретарем Берти и прекрасно помогала им обоим.

Агата мысленно удивилась, что Айрин совершенно не ревнует мужа к Джанет — соблазнительной голубоглазой женщине, которой не исполнилось и тридцати.

— Да, мисс Хелье? — произнесла Джанет, деловито пригибаясь в проходе и держа наготове блокнот.

— Сколько еще?

— Осталось всего трое.

Айрин внимательно смотрела на сцену, где дружелюбная мисс Уорд и улыбающийся Ларри переговаривались — тихо и мило.

— Она и правда недурна… Я ее еще немного послушаю.

Джанет кивнула и, посмотрев через Айрин на Агату, прошептала:

— Мне можно поговорить с вами, миссис Маллоуэн?

— Конечно, дорогая.

Чуть раздражаясь, Айрин сказала помощнице:

— Так подойди и поговори.

Джанет прошла по ряду у них за спинами и, войдя с другой стороны, стала пробираться между сидений, намереваясь занять место, с которого ушел Берти. Однако Агата встала и перешла к ней, оставляя несколько мест между ними и Айрин.

Они сели.

Глаза Джанет за стеклами очков были напряжены.

— Миссис Маллоуэн, мне очень неприятно вас беспокоить… я знаю, как вы относитесь к суете вокруг…

— Продолжайте, дорогая моя.

Джанет колебалась — и вроде бы даже нервничала, пытаясь подыскать слова.

Агата мягко ее поторопила:

— В чем дело, дорогая? Я не кусаюсь.

Улыбка у Джанет вышла смущенной:

— Вы слышали, как я упоминала Гордона…

— Гордона?

— Моего мужа.

— А! Военный летчик. Ваш отважный молодой герой!

— Ну… Я считаю, что он станет героем, и скоро. Сейчас он учится летать на «Спитфайрах»… Короче, он ваш восхищенный поклонник. Он читает ваши книги днем и ночью, просто глотает их и… ну, я подумала, может, вы согласились бы к нему обратиться. Ради меня.

— Ну конечно! Отправим ему книгу? Где он служит, дорогая?

— Прямо здесь, в Лондоне. Ну, то есть в лагере в Сент-Джонс-Вуд.

— Ах, как чудесно, что ваш муж так близко от вас. Вы живете вместе?

— Нет, к сожалению. Его разместили рядом со станцией. Но мы часто видимся.

Агата приподняла ладони:

— Ну, тогда почему бы вам как-нибудь днем не пригласить его в театр, если его отпустит начальство? Или, может, он придет на премьеру в пятницу.

Виноватая улыбка Джанет превратилась в огорченную:

— На самом деле, я взяла на себя смелость… Я говорила с вашим другом… Ох, господи!

— Полно, Джанет. Вы делаете из меня сущую ведьму. В чем дело?

Джанет развернулась на месте и указала в дальнюю часть зала.

— Ну… он сейчас здесь. Гордон здесь.

Там, в фойе стоял молодой человек в форме военной авиации, держа обеими руками пилотку, словно фиговый листок: широкоплечая крепкая фигура примерно метр семьдесят пять или восемьдесят — по-мальчишечьи красивый образчик британских военных, словно сошедший с плаката, призывающего идти на военную службу.

Агата прикоснулась к локтю Джанет:

— Ну конечно, милая: пойдемте поздороваемся. Я буду рада, если вы нас познакомите.

Они направились к выходу из зала, где прослушивание шло своим чередом: мисс Уорд умело обменивалась репликами с Ларри Салливаном, и ее голос приятно разносился по залу. По мере продолжения диалога она обретала уверенность.

Пока Агата и миссис Камминз шли по проходу, Гордон Камминз переминался с ноги на ногу, нетерпеливо терзая пилотку. Вблизи его привлекательность лишь усилилась: каштановые волосы с золотым отливом, хороший цвет лица, широко поставленные ясные глаза необычного зеленовато-голубого цвета, похожие на лесной ручей. Нос прямой, хорошей формы, губы почти женственные, в чувственной готовности к поцелую.

«Арчи, — подумала Агата, широко открывая глаза. Вид этого молодого человека был подобен удару: перед ней мгновенно предстал образ ее первого мужа в форме летчика прошлой войны. — Я не видела настолько красивого мужчину в военной форме с тех пор, как Арчи был моим…»

— Миссис Кристи, это такая честь! — выпалил молодой человек.

— Гордон, — укоризненно прошептала Джанет, — надо говорить «миссис Маллоуэн». Я же объясняла, что…

— Ничего страшного, дорогая, — успокоила ее Агата. — Это ведь тоже мое имя — мое профессиональное имя. — Она бросила взгляд на сцену, где шло прослушивание. — Может, мы выйдем в фойе?

Они так и сделали.

У молодого человека был мягкий голос и безупречные манеры. Агата заметила, что у него есть знак старшего пилота — белая кокарда кадета на пилотке, которую он мял в руках.

Он оказался очень милым, хотя и наивным. Несколько минут восторженно хвалил ее книги, в особенности романы о Пуаро, и Агата позволила себе купаться в лучах его восхищения. Казалось, это Арчи стоит и хвалит ее книги, обожающе интересуясь ею… чего на самом деле в их браке никогда не было.

В конце концов она сказала:

— Вы очень добры, мистер Камминз. Расскажите мне что-нибудь о себе.

— Да, по сути, нечего и говорить, — отозвался он с быстрой улыбкой. — Мой отец был кем-то вроде школьного учителя.

— Это звучит очень… исчерпывающе.

Тут вмешалась Джанет:

— Боюсь, все хуже, чем вы думаете, миссис Маллоуэн. Я бы сказала, что отец Гордона был скорее надзирателем, чем учителем: это была школа для трудных подростков.

— Ох, — откликнулась Агата, сочувственно хмурясь. — Надеюсь, для вас это не было неприятным. Так ваш отец был строг?

— Согласно общим стандартам, да, — ответил паренек, — но мне это было на пользу. Подготовило к жизни, которую я веду сейчас.

Джанет не без гордости вставила:

— У Гордона есть с вами еще кое-что общее, миссис Маллоуэн.

— Вот как? И что же, дорогая?

— Он химик.

— Вот как, мистер Камминз? Вы ведь знаете, что я работаю в аптеке.

— Что я точно знаю, — отозвался он, — это что вы разбираетесь в ядах.

Они все посмеялись. Немного.

А потом курсант чуть смущенно сказал:

— Надо признать, что моя служба в качестве химика не была примечательна ничем. Я закончил Нортгемптонское техническое училище и работал здесь, в Лондоне, в лаборатории.

— Тогда мы и познакомились, — пояснила Джанет. — Я уже работала у мистера Морриса.

Агата улыбнулась им обоим, а потом спросила Гордона:

— Вам нравится служить в военно-воздушных силах?

— Очень! Я скоро буду летать на «Спитфайре».

Джанет добавила:

— Один из его начальников, обладатель кубка Шнайдера, лично рекомендовал Гордона на этот курс.

— Как здорово! — сказала Агата. — А вы сможете получить увольнение, чтобы присоединиться к нам на премьере?

— Это было бы чудесно! Мне так понравился роман!

Она чуть виновато улыбнулась:

— Ну, пьеса заканчивается немного иначе… Почему бы вам не посидеть в зале? Мы ищем дублершу для главной героини.

Камминз устроился где-то на заднем ряду, Агата вернулась к Айрин, а Джанет направилась к сцене, чтобы управлять ходом прослушиваний. Бойкой мисс Уорд было предложено задержаться на случай повторного вызова, остальные актрисы прочитали свои отрывки с Ларри, и ни одна не оказалась особо хорошей.

Худая блондинка (которой было никак не меньше сорока пяти) читала свою реплику как раз тогда, когда вдоль кресел прошествовал Стивен Глэнвилл и плюхнулся рядом с Агатой.

Археолог Глэнвилл был яркой личностью. Высоким, видным, усатым сорокадвухлетним мужчиной с ямочкой на подбородке. Мятый коричневый твидовый костюм с красновато-коричневой бабочкой указывали на то, что он профессор — и при этом он был ловеласом. Тем не менее он был лучшим другом мужа Агаты, собратом-египтологом, и, несмотря на все недостатки, Агата нежно его любила.

Глэнвилл занимал какой-то административный пост в ведомстве военно-воздушных сил (в Уайтхолле), и именно ему Макс был обязан тем, что получил офицерское звание и назначение. Это стало для Макса громадной услугой, поскольку его происхождение, как это ни смешно, обернулось против него: хоть Макс и родился в Англии и вел себя как образованный британец, в нем не было ни капли английской крови: мать — француженка, отец — австриец.

Так что на самом деле именно Стивен добился для Макса назначения на должность советника ВВС по арабским вопросам при британском военном командовании в Триполи, в Северной Африке. Агата старалась не завидовать тому, что Макс находится среди величайших древностей, которые так страстно любит, в бунгало у моря, в теплом климате, на рационе из свежей рыбы и овощей. А она тем временем влачит существование в холодном и опасном Лондоне на сосисках и картофельном пюре.

Еще до того, как Макс получил назначение, Стивен помог им с Агатой найти жилье в Лондоне — в том же доме на Лоун-роуд, где жил сам. Семья Стивена — жена и дети — давно были отправлены в Канаду ради их безопасности, а тем временем сам Глэнвилл крутил один роман за другим.

Стивен не скрывал этого от Агаты: в отсутствие Макса она стала его единственной наперсницей. Он заявлял, что эти «интрижки» для него ничего не значат, и это просто способ утешиться в отсутствие семьи.

Они провели немало вечеров вдвоем; Агата часто готовила Глэнвиллу. Она находила его весьма привлекательным и испытывала облегчение (но, однако, и легкую обиду) из-за того, что за ней он ухаживать не пытался.

— Боюсь, что мне придется признать себя виновным, — прошептал Стивен.

— Это потому, что вы так часто бываете виновны, — так же тихо ответила Агата. Поймав недовольный взгляд Айрин, она жестом пригласила Глэнвилла передвинуться на несколько мест, чтобы не мешать, после чего поинтересовалась: — Виновны в чем?

— Боюсь, что в присутствии здесь этого вашего румяного поклонника из лагеря Сент-Джонс-Вуд виноват я… по крайней мере отчасти.

Агата оглянулась на красивого курсанта, который смотрел на сцену и последнюю из прослушиваемых актрис.

— А, он довольно милый, — сказала Агата. — Джанет — просто счастливица.

— Джанет могла бы найти кого-то получше этого юнца, — возразил Стивен. — Впрочем, не важно.

Агата повернулась и посмотрела на него:

— Это вы устроили ему увольнение, Стивен?

В конце концов, он ведь занимал высокую должность в Министерстве военно-воздушных сил.

Он ухмыльнулся:

— Признаю себя виновным… Джанет рассказала, что паренек ваш ярый поклонник. Я предупредил ее, что вы не любите суеты вокруг себя. Но Джанет умоляла.

— Только не говорите, что вы нацелились на…

— Нет! Нет-нет. Мы с Джанет просто приятельствуем. Но я всегда готов оказать услугу хорошенькой особе. Никогда не знаешь, с кем именно окажешься на необитаемом острове.

Агата покачала головой:

— Стивен, вам нет равных в умении сочетать цинизм и романтику. У вас просто уникальный дар!

— Спасибо, милая. Вернее — дорогуша. Мы же в театре, не будем забывать!

Она еще раз посмотрела на курсанта, очарованного новыми впечатлениями.

— Ну, я не против встречи с постоянным читателем… и вообще, Стивен, у меня нет «поклонников». У меня есть читатели… покупатели. Я просто не люблю, когда их много. По одному они порой очаровательны.

— Он — парень красивый, согласен.

— Да я ему в матери гожусь, он же совсем мальчишка!

— Но вы же ему не мать. Так что вопрос о кровосмешении не стоит.

Она покосилась на него:

— Вы — ужасный человек, Стивен. Настоящий злодей.

— Тогда за что вы меня любите?

Она пожала плечами:

— Право, не могу объяснить.

— Так когда мы начнем?

В его голосе звучало озорство, словно он, наконец, заговорил о любовной интрижке:

— Начнем что?

— Нашу книгу! Наш египетский детектив.

— Я же говорила вам, Стивен: я не беру соавторов.

— Я и не хочу быть соавтором. Я просто хочу вас консультировать. Вот был бы чудесный сюрприз для Макса: он возвращается — и узнает, что действие вашего нового романа происходит в Древнем Египте.

После отъезда Макса этот разговор повторялся бесконечное число раз.

И заканчивался он всегда одинаково:

— Посмотрим, Стивен.

А потом она рассказала ему о своем исследовательском проекте с сэром Бернардом Спилсбери.

— Это, похоже, опасно, — сказал Стивен скептически.

— Не глупите. Может, я и стану ездить на места преступлений, но это все.

— И все же… мне это не нравится. И, думаю, и Максу не понравилось бы.

— Он отреагировал бы, точно как вы, милый Стивен: инстинктивно-шовинистически, а потом я бы ему напомнила, что исследования сэра Бернарда в чем-то похожи на его собственные: копание в прошлом. А моя работа — по крайней мере, такая, какой я сейчас ее вижу, — требует от меня собственных исследований. И я получила бы от Макса благословение.

Его темные глаза под темными бровями смотрели напряженно:

— Не знаю, Агата. Пожалуйста, будьте осторожны.

— Да еще неизвестно, выйдет ли из этого хоть что-то. Этот Потрошитель может больше никак себя не проявить, или те два убийства вообще окажутся не связаны между собой.

Стивен неловко поерзал на жестком сиденье.

— Но если новый Джек-Потрошитель действительно начал шнырять по Лондону, используя затемнение вместо тумана… это само по себе опасно. Вам следует передумать.

— Вот что я вам скажу, Стивен: не приближайтесь к таким, как Джанет Камминз, и я подумаю о том, чтобы… передумать.

— Вы — жестокая женщина, миссис Маллоуэн.

— Миссис Маллоуэн! — словно эхо окликнула ее Айрин. — Агата!.. Можно вас на минутку?

Агата укоризненно посмотрела на Стивена и отошла, бросив на прощанье:

— Ведите себя хорошо, пока меня нет.

— Извините, что прерываю ваше общение, — сказала Айрин, поддразнивая ее дружелюбно, но не без ехидства, — но вам удалось хоть сколько-то внимания уделить прослушиванию?

— Конечно, удалось.

— Я колеблюсь. Мне надо выбрать из трех кандидатур.

— А вот и нет, Айрин. Вы прекрасно знаете, что эта Уорд — лучшая. Остальные совершенно ужасны. Мисс Уорд самая привлекательная и мой текст подает хорошо… ну, по крайней мере, приемлемо.

Айрин вздохнула:

— Мне ужасно противно давать роль очередной «находке» Берти.

Агата тронула ее за локоть:

— Берти любит только вас, Айрин. Так же как вы любите только театр. Возьмите лучшую — иными словами, мисс Уорд.

Следующий вздох был очень глубоким:

— Ну… я ее хотя бы еще раз прослушаю.

Нита Уорд вернулась — и к этому моменту они с Ларри уже стали закадычными друзьями: пересмеивались, дотрагивались друг до друга. Раньше Агата была уверена, что в Ларри нет и капли волокитства, однако хорошенькая особа вроде Ниты Уорд, хоть и явно видавшая кое-какие виды, видимо, способна была отыскать эту каплю без всякого труда.

— Те же самые две сцены, пожалуйста, — объявила Айрин. — Ларри, пожалуйста, снова читайте за двоих персонажей.

Театр снова наполнили строки Агаты Кристи, и миссис Маллоуэн была просто заворожена…

…по крайней мере до тех пор, пока не задумалась о том, есть ли ее десяти причудливым убийствам… ее убийствам ради развлечения… место в мире, где идет война, и в городе, где «шныряет» (как красочно, хоть и в шутку, выразился Стивен) некий Потрошитель.

10 февраля 1942 года

В эти дни Вест-Энд, казалось, был переполнен людьми в форме, однако не каждый парень в хаки вызывал уважение и получал льготы, которыми пользовались так много людей. Тем не менее «инспектор первого класса» все-таки звучало внушительно, так ведь?

Так, будь Джек Роулинз полицейским, а не проверяющим счетчики электрической компании.

В свои тридцать шесть, считаясь ветераном среди «инспекторов», Роулинз за восемнадцать лет работы чего только не повидал: толстух, вылезших из ванной, прелестных гибких дамочек, вышедших из-под душа (последние случаи Роулинз бережно хранил в памяти, словно засушенные цветы, тогда как первые старался забыть). Брехливые собаки, оставленные без присмотра младенцы, «отключившиеся» пьяницы — чего только не случалось в его службе Богу, стране и зарплате!

И, несмотря на мизерное уважение окружающих к его работе, Роулинз пережил немало опасностей на разбомбленных улицах, огибая воронки, перешагивая через пожарные рукава, обходя неразорвавшиеся бомбы. Когда бомба нарушала подачу электричества, кто ложился на амбразуру? Пехотинец или моряк? Черта с два! Это были такие, как Джек Роулинз…

Казалось бы, работа в Сохо должна быть захватывающей или хотя бы интересной. Однако «чужой» район Вест-Энда, находящийся между Уордор-стрит, Шефтсбери-авеню, Чаринг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит, днем был настолько же скучен, насколько вызывающим становился ночью. Примерно в этот час, около половины девятого утра, присыпанные снегом тротуары были большей частью безлюдны: шлюшки Сохо спали в своих кроватях, а клубы и рестораны открывались гораздо позже.

Правду говоря, Роулинз старался обойти сначала именно верхние квартиры, потому что в клубах и ресторанах застать кого-то можно было лишь ближе к полудню, когда там открывались на ланч или начинали уборку, готовясь к вечеру (и какими же обшарпанными и грязными выглядели днем все эти клубы и рестораны!).

Магазины, конторы и прочее также еще были закрыты: как, например, оптика в доме 153 по Уордор-стрит, который как раз и стоял следующим в его списке. Роулинз поднялся по узкой неосвещенной лестнице на небольшую площадку с четырьмя дверями: три квартиры и общая ванная. Желтая лампа, висящая под потолком, отбрасывала круг света, в котором он стоял, словно на сцене. Он уже видал женщину, которая жила здесь одна: вежливую, приятно-пухленькую, хорошенькую проститутку Эвелин Оутли.

Однако Роулинз был счастлив в браке и считал себя защищенным от чар мисс Оутли. И потом — найдется ли красотка, которая решит ублажить проверяющего показания счетчика, чтобы сэкономить шиллинг? Не то чтобы он стал отворачиваться, если вдруг застанет этот милый цветочек выходящим из ванной…

Когда он постучал, дверь со скрипом приоткрылась: она оказалась незапертой.

— Мисс Оутли! — позвал он. — Пришел проверить ваш счетчик, мисс!

Ответа не было.

Молча пожав плечами, Роулинз вошел в квартиру.

В маленькой «однушке» было темно: шторы остались задернутыми. Он нажал выключатель, но денег в счетчике не оказалось и свет не зажегся. Похоже, он пришел вовремя.

Поскольку хозяев не было, Роулинзу следовало бы уйти, занявшись другими делами. Однако что-то его насторожило: на мисс Оутли не походило оставить квартиру без электричества. Квартирка была аккуратной, и сама она достаточно хороша собой, чтобы без труда заработать на жизнь.

Роулинз снял с пояса фонарик и включил его, чтобы осмотреться…

…и луч света тут же упал на жилицу.

Она лежала на диване, свесив голову, одетая в прозрачную ночную сорочку, распахнувшуюся, обнажив тело, возбудившее бы любого нормального мужчину, каким и был Роулинз.

Однако оно его не возбудило, хотя и сохранилось на страницах книги его памяти, и электрик понял, что таки повидал на свете еще не все…

Пышная хорошенькая проститутка была мертва: горло было перерезано, и стекавшая кровь собралась и застыла черной лужей.

Перепугавшись до полусмерти, Роулинз выскочил из квартиры, сбежал по лестнице на улицу и там, быстро найдя полисмена, сообщил об увиденном…

…совершенно не чувствуя себя человеком в форме, разговаривающим с другим человеком в форме.

4. Убийственный наряд

Хэмпстед казался Агате самым деревенским и мило устаревшим пригородным районом Центрального Лондона, благополучно избежавшим серьезных повреждений при авианалетах: узенькие улицы вели к укромным уголкам, настолько отгороженным от городской суеты, что можно было, закрыв глаза, вообразить, будто ты в деревне.

Построенный без четкой планировки на склоне плавно поднимающегося к бывшей пустоши холма, Хэмпстед, наверное, стал бы самым кошмарным местом города для зацикленного на симметрии Эркюля Пуаро. А вот старая дева мисс Марпл была бы от него в восторге: от широкой Хай-стрит со старинными кирпичными зданиями, приспособленными под конторы и магазины, от лабиринта двориков, улочек и переулков, улиц, обсаженных вязами, в тени которых стояли коттеджи в деревенском стиле с безупречно ухоженными газонами.

Даже современные кварталы и двухэтажные дома в стиле «Баухауса»[4] почему-то отлично сочетались с этой патриархальной стариной. Обитель Агаты в доме 22 по Лаун-роуд походила на домик с мансардой и была удобной и уютной, пока они жили там с Максом. После того как муж отправился за море, жилище стало казаться Агате слишком большим и холодным.

Двухэтажная квартира, составлявшая маллоуэновскую часть сообщающихся между собой квартир «Баухауса», сдавалась меблированной, что и к лучшему: после того как разбомбили Шеффилд-террас, всю их мебель сложили на новом корте для сквоша в Уинтербруке в Уоллингфорде. Жилье ее устраивало: соседи были дружелюбны и ненавязчивы (с момента переезда она не слыхала ни единого вопроса об «Агате Кристи»), и тут же находился простенький ресторан, где она ела. Хотя и обожала готовить. Но когда продукты стало так трудно доставать, приличный ресторан поблизости оказался подарком судьбы.

Летом квартира на Лаун-роуд доставляла массу радости благодаря саду, идеально подходящему для пикника. Она особенно полюбила деревья и кусты позади дома, весной же белое вишневое дерево с пирамидальной вершиной заявляло о себе во всем своем великолепии прямо за окном ее спальни на втором этаже, помогая утром вставать с улыбкой даже в военное время.

Единственное, что она привезла из обстановки, — это необходимые элементы рабочего кабинета: большой надежный письменный стол, пишущую машинку, жесткое кресло с прямой спинкой для писательской работы и удобное мягкое старое — для размышлений. Агата обосновалась в кабинете-библиотеке, чьи пустые полки обвиняюще смотрели на нее, пока спустя несколько месяцев она не заполнила их почти наполовину — справочниками, в основном по медицине и химии. Из кабинета, следуя привычке, она унесла телефон.

О, а еще маленькое пианино. Она не способна была существовать без него: жизнь просто была ей не мила. Его она тоже поставила в библиотеке, полагая музыкальные паузы между работой и размышлениями целебными.

Единственным ее компаньоном (не считая Стивена Глэнвилла, заглядывавшего к ней два-три раза в неделю, живя совсем рядом) был силихем-терьер Джеймс. Он был игрив и прекрасно воспитан (речь о Джеймсе, а не о Стивене) и составлял ей компанию в прогулках по Хэмпстед-Хис: четыремстам двадцати акрам чудесных газонов, прекрасно подходящих для пикников или пеших прогулок. Какое было блаженство сидеть, понемногу поедая яблоко, и смотреть на покрытые рябью озера, где катались на лодках влюбленные парочки!

Но сейчас была зима, на газонах лежал снег, так что ей оставалась только работа: работа в больнице днем (иногда вечерами) и поздним вечером в библиотеке над романами, рассказами и пьесами. Мало кто догадался бы, что для Агаты создание текстов было обязанностью такой же скучной, как мытье посуды, такой же тяжелой, как колка дров… даже более тяжелой — и что она предпочла бы проводить время, что-нибудь готовя на кухне, работая в саду или гуляя с (отсутствующим) мужем. А еще лучше было поехать с Максом на раскопки, под чудесное палящее солнце, чтобы капли трудового пота красиво стекали у нее по щекам, пока она помогает любимому мужчине в его по-настоящему важной работе (в противоположность ее собственной пустяковой «карьере»).

И все-таки каким-то образом — если не по природной склонности, то за счет затраченных времени и усилий — она стала писателем, и литературный труд ее никогда не отпускал. Даже сейчас, сидя в непринужденной обстановке ресторанчика на Лаун-роуд — утром в четверг, респектабельно выглядящая матрона (уже матрона! какой ужас!) в практичном коричневом костюме и кремовой шелковой блузке — она набрасывала в небольшом блокноте сюжет и особенности персонажей следующего романа о Пуаро.

…Блокноте, довольно похожем на те, в которых сэр Бернард Спилсбери фиксировал данные реальных преступлений.

И это заставило ее ужаснуться собственной бесчувственности. Как и Макс, сэр Бернард занимался важным делом. Его блокнотные записи относились к реальным тайнам, а не к вымыслам. Какую пользу в этом раздираемом войной мире могут принести ее труды?

Единственный ответ, приходивший ей в голову, был, вероятно, эгоистичным самооправданием: вспомнив курсанта-летчика, с которым накануне познакомилась, Агата поняла, что ее глупенькие романы приносят этому будущему герою утешение, ненадолго отвлекая его от проблем реального — и очень неприятного — мира.

Она не знала, можно ли удовлетвориться таким оправданием.

Попивая кофе (предпочтение этого напитка чаю рассматривалось почему-то как непатриотичное), Агата внезапно вспомнила сон, который видела этой ночью. Обычно сны забывались в считаные секунды по пробуждении, но порой могли помниться так ярко, что она заносила их в один из своих блокнотов… никогда не знаешь, какая именно мысль окажется полезной в писательском деле.

Причина, по которой этот сон вернулся к ней настолько цельным, была достаточно проста: это был повторяющийся сон — сон, который она видела (с различными вариациями) много-много раз…

Кошмар пришел из детства, в нем фигурировал персонаж, которому она дала прозвище «Стрелок»[5]: красивый солдат-француз в пудреном парике и треуголке, с мушкетом. Глаза его были завораживающе, пронзительно голубыми. Герой ее ночных фантазий не совершал ничего угрожающего, тем более не стрелял в нее, но само его присутствие и в особенности неуместность оного пугали.

Потенциально опасный персонаж из сна впервые появился на детском празднике: он вошел и попросил, чтобы его приняли в игру. В более поздних вариантах он обнаруживался сидящим за чаем среди благодушных друзей и родственников Агаты — порой в мгновение ока ее мать, сестра или подруга замещались голубоглазым Стрелком. Иногда она шла по берегу с кем-то из друзей — и тут, внезапно, вместо них оказывался он со своим мушкетом.

Агата была убеждена в том, что в сне нет примитивно-фрейдистского аспекта: она была совсем маленькой, когда Стрелок появился впервые, да и в психологии она разбиралась достаточно хорошо, чтобы знать, что персонаж должен был бы стрелять или хотя бы угрожать, чтобы можно было найти в этом сексуальную подоплеку.

Однако сам Фрейд ведь сказал, что иногда банан — это просто банан, — верно?

И она не могла припомнить, что в детстве читала (или слушала) какую-то книгу, где было столь яркое описание солдата, заронившее в ней это зерно страха.

Самые неприятные сны приходили во время ее брака с Арчи. Даже до того, как их отношения стали портиться, ей снился голубоглазый Арчи в мундире Великой войны, преображающийся в голубоглазого Стрелка. Жуть до чего было мало разницы между этим фантазмом и реальным Арчи, и сколь же малым выходило необходимое превращение.

Странно, ведь верно? Уже в детстве она инстинктивно понимала, что люди не всегда такие, какими кажутся, даже друг или родственник могут стать кем-то… чем-то зловещим. Возможно, именно поэтому ее тянуло писать книги, в которых насилие и угроза прячутся под будничной повседневной жизнью.

— Мне крайне неприятно прерывать размышления, — произнес знакомый голос.

Она подняла глаза. Стивен Глэнвилл, с типично дьявольской ухмылкой на красивом лице с ямочкой на подбородке. Щеголеватый, в академичном светло-сером твидовом костюме с темным галстуком-бабочкой, Стивен держал под мышкой сложенные газеты и опирался на спинку стула, стоящего напротив.

— Присоединяйтесь, пожалуйста, Стивен.

Он присел.

— Вы казались совершенно ушедшей в себя. Надеюсь, вы задумались над хитросплетениями сюжета нашего египетского детектива.

Археологи по природе своей были людьми настойчивыми.

— Правду говоря, я возилась с новой идеей для Пуаро.

— А мне казалось, вы терпеть не можете этого маленького ублюдка… прошу простить мне мой французский.

— Стивен, пожалуйста. Что бы я ни думала про это чудовище, он популярен у читателей, а их мнение важнее моего… А разве вы не должны быть в Уайт-холле?

Он посмотрел на часы:

— Должен быть через полчаса. Зашел выпить чашечку и поздороваться.

Официантка принесла чай, и он добавил:

— Я рад, что вас застал.

— Приятно, когда тебя ценят… А почему?

— Значит, вы еще не видели прессу?

Он развернул газеты, и верхней оказалась отвратительная бульварная газетенка. Заголовок вверху страницы вопрошал: «В ЛОНДОНЕ НОВЫЙ ПОТРОШИТЕЛЬ?»

— Я не читаю «Новости со всего мира», — заявила Агата с чопорным возмущением.

— Видимо, кто-то из Ярда получает от них деньги. Даже несколько «кто-то», судя по различным историям.

Остальные газеты тоже ухватились за убийства Мэйпл Черч и Эвелин Гамильтон (продемонстрировал ей Стивен), хоть и не так жадно, как первый таблоид.

— Типичная безответственность, — сказала Агата. — Две убитые женщины — еще не «новый Потрошитель».

— Да, но некий «заслуживающий доверия источник» поделился опасениями инспектора Гриноу и вашего друга сэра Бернарда относительно того, что убийства могут свидетельствовать о том, что среди нас действует «Ночной Потрошитель». Помогает продавать газету.

— И создавать панику. Позор!

— Я знаю ваше отношение к газетам, Агата…

Ей хотелось надеяться, что у Стивена хватит ума не вторгаться на запретную территорию. Даже спустя столько лет дискомфорт и замешательство из-за некоей газетной кампании явственно сопутствовали ей. Когда она сбежала от своих проблем с Арчи и его изменами, найдя убежище в санатории, пресса превратила это «исчезновение» в одну из главных новостей, а затем, когда она появилась, обвинила в том, что это рекламный трюк.

С той поры она питала отвращение к прессе и антипатию к журналистам с их неуместным и безвкусным вниманием. Она на собственном опыте узнала, что чувствует лисица — загнанная, в разрытой норе, с гончими, щелкающими за спиной зубами.

— Вы относитесь к тем редким публичным фигурам, кто недоволен своей известностью, Агата. Большинство писателей стремится к славе.

— Работа — это работа, Стивен. А моя жизнь — это моя жизнь. И только моя.

— Знаю. Надеюсь, я не нарушил…

— Пока нет.

Он вздохнул. Сделал глоток чая. Откинулся на спинку стула. Сложил перед собой руки и сказал:

— Вот почему я вас разыскал: чтобы еще раз просить отказаться от участия в работе Спилбери и этих преступлениях Потрошителя.

— Это пресса назвала их так. Я же считаю, что…

Он вскинул руку, оборвав ее на середине фразы.

— Я принес эти газеты только затем, чтобы показать, во что вы, возможно, вот-вот ввяжетесь. Если пресса пронюхает о вашем присутствии — даже на самом краю расследования — вас могут ждать неприятности, к которым вы совершенно не готовы.

Она задумчиво нахмурилась.

— Стивен… Признаюсь, мне это в голову не приходило. Спасибо, что указали на это.

Он подался вперед и коснулся ее пальцев:

— Значит, вы передумали! Вы не станете в этом участвовать.

— Не передумала. Но я приму меры, чтобы избежать репортеров.

У него вытянулось лицо:

— Агата… скажите мне честно: Максу хоть когда-нибудь удается вас переспорить?

— А мы не спорим. Мы обсуждаем.

— И вы всегда настаиваете на своем?

— Нет, конечно. Но ведь Макс мне муж… а вы всего лишь друг.

Он рассмеялся:

— И явно почти не имеющий веса… Ох, мне надо бежать!

Он обошел стол, поцеловал ее в щеку — и исчез.

Вернувшись домой, Агата села в кресло и снова принялась за заметки о Пуаро, однако опасения Стивена относительно прессы не забывались.

Телефон зазвонил в коридоре, и она решила прерваться — все равно работа толком не клеилась. Телефон стоял на этажерке у лестницы. Звонящим оказался сэр Бернард.

— Я ловлю вас на слове, — объявил он.

— Иного я и не ждала.

— Ну вот: наш убийца снова дал о себе знать. Меня вызвали на место — в Сохо, недалеко от Пикадилли. Мне за вами заехать?

— Вы в больнице?

— Нет, я сейчас у себя дома.

Сэр Бернард жил с сестрой неподалеку, на Фрогнал-стрит: они практически были соседями.

— Я мог бы вас забрать, — говорил он, — через несколько минут.

— Да, пожалуйста.

— Миссис Маллоуэн… Агата. Мне сказали, что зрелище тяжелое.

— Это убийство, так ведь?

— Вот именно, — ответил он понимающе.

На этом они распрощались и повесили трубки.

Агата приготовила одежду для выезда на место преступления, немало поломав над этим голову. Погода была морозная, чтобы не сказать зверски холодная, но нельзя же надевать на убийство меха: это все-таки не театральная премьера!

Не было и желания одеться чересчур женственно или, наоборот, в стиле пожилой школьной учительницы. Она подобрала гардероб, который сочла подходящим — оставалось надеяться, что это не будет выглядеть мелодраматичным.

Костюм был бежевым, в мужском стиле: жакет без воротника, с накладными карманами, и юбка со складками. К клетчатому шерстяному пальто в коричневых тонах она добавила светло-коричневую широкополую шляпу с темной лентой на тулье.

Этот головной убор был похож на мужскую мягкую шляпу, чтобы вызвать у нее опасения: не перегибает ли она палку, выставляя себя следователем? Однако мода сейчас была именно такая…

А вот на сэре Бернарде вообще не было пальто. В отутюженном черном костюме с обязательной красной гвоздикой в петлице его могли бы принять за самого хорошо одетого похоронных дел мастера в городе. Казалось, он не замечает холодной погоды.

Агата, обожавшая ездить в машине и не лишенная безрассудства, обнаружила, что быть пассажиром в седане сэра Бернарда — неожиданный и не вполне приятный опыт. Человек, казавшийся воплощением умеренности (она не видела, чтобы он пил или курил), столь небрежно относился к светофорам и одностороннему движению, что для простого гражданина это закончилось бы штрафом, а возможно, и тюремным сроком.

То, что на улицах почти не было транспорта, сделало поездку лишь пугающей, а не кошмарной.

Она попыталась замедлить езду с помощью разговора, но это не возымело эффекта и, обсудив одну тему, Агата погрузилась в молчание.

Тем не менее тема эта была важной.

— Бернард, — сказала она, — меня кое-что смущает.

— Что именно, Агата? — спросил он, стремительно поворачивая на улицу с односторонним движением в запрещенном направлении.

Интересно, что глаза у прохожих округлялись лишь чуть больше, чем когда они слышали потусторонний вой сирены, предупреждающей об авианалете.

— Эти убийства, — проговорила она, отчаянно держась за ручку дверцы, — уже привлекли внимание бульварной прессы.

— Да, к сожалению. И, боюсь, не только бульварной. Очень прискорбно, что провели аналогию с Потрошителем. Это создает атмосферу, в которой трудно работать.

— Меня это тоже тревожит. Не знаю, в курсе ли вы, что я питаю отвращение к шумихе…

— Не в курсе, но рад слышать.

— Рады?

— Да. Я поверил на слово, что ваш интерес к этому случаю сугубо научный — что вы хотите получить общее представление о том, как ведется расследование. Если бы идея состояла в том, чтобы привлечь внимание прессы к «сотрудничеству» между ведущим патологоанатомом и величайшим автором детективов… да. Я бы не стал в этом участвовать.

— Я терпеть не могу прессу.

— Как и я, — согласился он, резко вывернув руль и чуть было не задев велосипедиста. — Газеты печатали обо мне бесконечную череду лжи и мифов, искажая мою работу. Боюсь, что приобрел болезненное отвращение к публичности.

Если бы они сейчас не летели по Вест-Энду, словно «Скорая помощь», это подтверждение согрело бы Агате сердце.

Тем временем сэр Бернард продолжил:

— Я ясно дал понять, что буду работать в Скотланд-Ярде в качестве эксперта при одном условии: я буду защищен от прессы… Эта защита, дорогая моя, будет распространена и на вас.

— Чудесно! Бернард…

— Да, Агата?

— А у вас случайно нет сирены?

— Нет. — Он посмотрел на нее — воплощение безмятежной серьезности. — Это ведь не полицейская машина… А почему вы спрашиваете?

— Да так. Просто чтобы знать.

Старший следователь Гриноу ждал их на Уордор-стрит перед витриной оптики с громадной картиной в стиле Дали. Следователь, пыхтевшей сигарой, похожей на биллиардный кий, был точь-в-точь как детектив из фильма или романа: широкоплечий, бульдогообразный, в широкополой шляпе и плаще с экстравагантными отворотами.

Увидев приближающихся сэра Бернарда и Агату, инспектор Гриноу бросил сигару и быстро затоптал каблуком. После чего встретил их на полдороге, представившись и поклонившись Агате, а та протянула ему руку для пожатия, как это принято между мужчинами. Он принял ее руку, ухмыляясь с довольно глупым видом.

— Извините, что улыбаюсь при таких обстоятельствах, — сказал инспектор, — но должен признаться, миссис Кристи, что я постоянный ваш читатель.

Сэр Бернард, стоявший рядом с большим черным саквояжем с нетерпеливым видом доктора, пришедшего по вызову, лаконично поправил Гриноу:

— Под этой фамилией она только пишет, инспектор. Это — миссис Маллоуэн. Ее муж — известный археолог.

Полисмен отрывисто кивнул, извиняясь, и сказал:

— Миссис Маллоуэн… Многие парни читают ваши книги. Нам кажется, что время от времени этот маленький бельгиец нам пригодился бы.

— Инспектор, — отозвалась она, — ваше отношение меня радует и успокаивает. Я боялась, что меня сочтут вроде как пятой ногой. Могу только заверить вас, что ничего не буду трогать и не стану никому мешать.

— Будете тихой, как мышка, а? Боюсь, что вам придется большую часть времени провести на лестнице: квартирка маленькая.

— Я буду делать то, что мне скажут, инспектор.

Бульдожье лицо снова расплылось в улыбке:

— Ну, сэр Бернард за вас поручился, из Министерства внутренних дел было велено принимать вас по-королевски… что для такого поклонника, как я, будет только в радость.

Сэр Бернард сказал:

— И еще небольшой момент, инспектор: миссис Маллоуэн так же ненавидит газетную шумиху, как и я.

— Тут я вас даже опережаю, доктор. И даже больше скажу: я адски зол… прошу прощенья, миссис Маллоуэн… из-за этой утечки в прессу. Нам меньше всего нужна была бы паника в Вест-Энде из-за так называемого Потрошителя… но теперь, боюсь, что он у нас действительно имеется.

Агата непонимающе нахмурилась:

— Кто имеется, инспектор?

— Потрошитель. Насколько я понял, доктор уже описал вам два убийства в подробностях.

— Да.

— Ну, а тут мы имеем нанесение увечий в манере сексуальных преступлений Потрошителя. — Гриноу мягко прикоснулся к рукаву ее пальто. — И я хочу вас предупредить, миссис Кристи… миссис Маллоуэн. Это настоящее зверство. Может быть, вам не стоило бы…

— Инспектор, я работаю с сэром Бернардом в больнице колледжа. А раньше была медсестрой и ухаживала за ранеными. Стоит ли еще говорить о моей ранимости?

— Не стоит, миссис Маллоуэн.

— Мне можно делать записи?

— Можно. — Он указал толстым пальцем на квартиру над оптикой. — Поначалу мы будем на площадке. Я распорядился сделать фотографии и всегда стараюсь как можно лучше охранять место преступления до приезда сэра Бернарда… Идемте наверх?

Инспектор пошел первым, и его голос гулко разнесся на узкой лестнице:

— Ее звали Эвелин Оутли. Ее нашел электрик. Мы полагаем, она работала здесь, в Сохо.

Агата поняла, что имел в виду инспектор.

На площадке ждал дежурный в форме. Он сказал Гриноу:

— Не буду вам мешать, шеф, — и ушел по лестнице вниз, встав на страже у выхода на улицу и освободив немного места для старшего следователя и Агаты. Тем временем сэр Бернард прошел в квартиру, где горел свет.

— Единственно, до чего я дотронулся, доктор, — сказал инспектор, обращаясь к его спине, — это до счетчика. Надеюсь, что, вложив шиллинг в прорезь, я ничего плохого не сделал.

Сэр Бернард не ответил. Он с тихим бряком поставил свой вместительный саквояж. Сначала он заслонял собой тело, раскинувшееся на диване-кровати в единственной комнате квартирки. Осторожно перешагнув через огромную лужу засохшей крови, патологоанатом обошел вокруг трупа, рассматривая и наклоняясь так близко, что мог бы поцеловать кожу.

Постепенно Агата стала видеть труп все лучше — а потом даже слишком хорошо.

Жертве было тридцать с небольшим: женственная фигура, привлекательное кукольное личико с румяными щечками. Ей перерезали горло — широкий узкий разрез напоминал безгубую улыбку под подбородком, а нижняя часть торса была зверски исполосована.

— Когда мы опрашивали электрика, — сказал инспектор негромко и спокойно, — он выразил уверенность в том, что мисс Оутли была проституткой.

— Как вы думаете, он был ее клиентом?

Быстрый взгляд, который бросил инспектор, отразил его изумление такой прямотой.

— Я ему этот вопрос задал. Он сказал — нет, хотя я заверил его, что никаких обвинений выдвинуто не будет и останется строго конфиденциальным.

— Он когда-нибудь говорил с этой девушкой? Просто болтал, когда заходил снять показания?

— Да. Он сказал, что мисс Оутли была славной девчушкой, смешливой. По его словам, она была эстрадной танцовщицей.

— Вот как?

— Да. Оказывается, она время от времени танцевала в «Ветряной мельнице».

В печально знаменитом варьете «Ветряная мельница» очень долго шли ревю с обнаженными девицами: менеджер хвастался, что они не закрываются даже во время авианалетов… из патриотического долга перед военнослужащими. Это было одно из немногих заведений, куда Агата никогда не ходила.

— Похоже на очень-очень старую историю, — добавил инспектор. — Она была танцовщицей, начала стареть — и стала работать на улице. С начала затемнения проституция взлетела, словно аэростат: вдоль всей Хеймаркет и Пикадилли стоят девицы, направив свет фонарика вниз, себе на ноги, чтобы клиентам проще было их найти.

— Наверняка это помогает провести время при затемнении, — сухо отметила Агата.

Сэр Бернард стоял на коленях рядом с раскрытым саквояжем, надевая перчатки.

Дверь соседней квартиры открылась, и стройная, довольно привлекательная женщина лет двадцати пяти встала в проеме, сжимая рукой ворот махрового халата. Тонкую талию обхватывал пояс в красно-белую конфетную полосу. Несмотря на халат, она была полностью (и довольно густо) накрашена.

Агате показалось, что она не допустит ошибки, сочтя эту особу еще одной «работающей девицей».

— Я… я вроде бы успокоилась, инспектор. Наверное, я уже могу ответить на ваши вопросы.

Инспектор посмотрел на Агату:

— Это Айви Пул, миссис Маллоуэн. Подруга и соседка мисс Оутли.

Айви округлила свои темно-карие глаза и сказала:

— На самом деле, инспектор, Эвелин — миссис. Была замужем. Миссис Оутли, так ее надо называть. А я — мисс. Мисс Пул.

Инспектор занес это в записную книжку. Агата достала из кармана блокнот и тоже начала делать заметки.

Мисс Пул так и стояла в дверях своей квартиры, прислонясь к косяку: в этой позе было нечто чувственное, однако Агата не могла бы сказать, является ли это врожденным свойством, отражает род занятий или служит способом задобрить инспектора.

— А вы кто такая, милочка? — спросила мисс Пул у Агаты, нахмурившись.

Инспектор ответил за нее:

— Это мой секретарь. Мы оба ведем записи и позже их сверяем. Это стандартная следственная процедура, мисс Пул… Но вам, конечно, неоткуда об этом знать, вы ведь никогда не нарушали закон.

— Это точно, — подтвердила она. Рот у нее был красивый, а вот зубы кривые, и верхние, и нижние. — Закурить нету?

Инспектор снабдил ее сигаретой и дал прикурить.

Агате стало интересно: смогла бы эта особа вести себя столь же непринужденно, если бы видела ту же картину, что наблюдала она — истерзанный труп из соседней квартиры.

— Эвелин работала на улице? — спросил инспектор.

— Откуда мне знать? У меня есть работа, в ресторане.

— В каком именно?

— Ну… раньше была. Сейчас ищу новое место. Но Эви — она выходила по вечерам, так что сами делайте выводы.

— Муж с ней не живет?

— Нет. Они расстались. Его зовут Билл, по-моему. Он продавец, работает где-то на севере.

— Так что, она регулярно выходила по вечерам?

— Ага. Из «Ветряной мельницы» ее уволили. Вроде как стала слишком толста для них. Эти янки любят худышек. Короче, она возвращалась примерно в одиннадцать, иногда с мужчиной. Ну, понимаете, когда пабы закрывались.

— А что было прошлой ночью?

Мисс Пул выдохнула дым из ноздрей, словно дракон.

— Я ей не нянька.

— Что вы видели, мисс Пул?

— Ни черта я не видела.

— Тогда что вы слышали?

— Ну… может, что-то и видела вообще-то.

— Рассказывайте.

— Я вчера вечером решила вымыть перед сном голову. — Она поднесла свободную руку к своим темным кудрям и адресовала инспектору скромную улыбку — совершенно неубедительную, как решила Агата. — Я вышла на площадку, понимаете, чтобы налить воды в чайник в туалете. Пока я там была, идет Эви, вверх по лестнице, с мужчиной. Они зашли к ней.

— Когда именно это было?

— Я на часы не смотрела.

— Попробуйте сказать приблизительно, мисс Пул.

— Четверть двенадцатого, может?

— Описать мужчину сможете?

— Лампочка-то одна. Тут жуткая темень.

— Что именно вы видели, мисс Пул?

Она пожала плечами, снова выдохнув дым.

— Вы не станете меня в это впутывать, инспектор, ладно? Будьте душкой.

— Мисс Пул, вы уже впутаны. Женщину, которая живет рядом с вами, убили. Разве вам не надлежит постараться, чтобы этого типа поймали и посадили?

Она нахмурилась:

— Этого ублюдка надо повесить, вот что я считаю.

— Я тоже. Помогите мне это сделать.

— Ну… Он был гражданский. Среднего роста. В голубом пальто. Серые брюки. Бежевые ботинки. Без шляпы. Больше ничего не помню.

— Вы хорошо справляетесь, мисс Пул. А как насчет лица?

— Извините. Толком не рассмотрела. Тут мало света, говорю же.

— Ну, одежду-то его вы заметили.

— Ну, шеф, девушка ведь так мужчину оценивает, верно?

— Ладно. Что было дальше?

Она снова пожала плечами, со вздохом выпустив дым:

— Я не спала до полуночи или, может, на четверть часа подольше, примерно так. У меня маленький обогреватель, и я перед ним сидела, сушила волосы, расчесывала… — Еще один кокетливый взгляд на инспектора. — Сейчас такое время, что девушке надо стараться выглядеть как можно лучше, знаете ли.

— И что еще, мисс Пул?

— Ну, я слышала у Эви радио, за стеной. Она так иногда делала: включала его громко, когда у нее в гостях были джентльмены. Это для того… чтобы мне не было слышно, что там происходит. Стенки тут тонкие, знаете. Но у меня квартира побольше, чем у Эви, инспектор: спальня есть отдельная. Можете зайти взглянуть, если хотите.

— Может, потом. Продолжайте, пожалуйста.

— Да… Я ушла к себе в спальню примерно в двенадцать пятнадцать или двенадцать тридцать. Там радио не слышно.

— Вы слышали, как кто-то уходил из квартиры?

— Нет. Но даже если бы он или она ушли, мне из спальни слышно бы не было. Я всегда закрываю дверь спальни, инспектор… на задвижку. Девушки не любят, чтобы им мешали.

«Да, — подумала Агата, переводя взгляд на открытый дверной проем соседней квартиры, служащий рамкой для убитой на диване, — девушки не любят…»

— И вообще, — продолжила мисс Пул, — девушке здесь надо быть осторожной… Что-то еще, инспектор?

— Пока нет, спасибо.

— Чаю хотите? Такой работящий государственный служащий, как вы…

— Нет, спасибо.

Она бросила ему еще одну милую улыбку (возможно, просто по привычке), а потом дверь закрылась и инспектор с Агатой остались на площадке одни.

— Мужа подозреваете? — спросила Агата.

— Как всегда… Мы его разыщем.

Сэр Бернард вышел в коридор, держа перед собой руки в перчатках.

— Там имеются улики, которые нам следует описать и собрать, инспектор.

— Какое у вас сложилось впечатление, доктор?

— Неофициальное мнение, составленное до вскрытия?

— Конечно.

— Она была полузадушена… но не до смерти. И пока была в полубессознательном состоянии или без сознания, нападавший перерезал горло бритвой… Орудие убийства на постели.

— И это стало причиной смерти?

— Почти наверняка. Изувечили ее уже после: двенадцать колющих ранений острием консервного ножа… и он на постели… и еще пять щипцами для завивки… тоже там.

— Время смерти?

— Судя по состоянию трупа, я бы назвал время между полуночью и двумя часами утра текущих суток.

Агата записала это в блокнот, а потом спросила:

— Пока вы не начали собирать улики и орудия убийства, нельзя ли мне зайти в квартиру? Мне хотелось бы осмотреться. Я буду осторожна.

Инспектор и врач переглянулись, медля с ответом, потом сэр Бернард кивнул, и инспектор Гриноу сказал:

— Безусловно, миссис Маллоуэн. Но вы уверены, что хотите подвергнуть себя…

— Уверена.

Агата вошла в квартиру с тем же почтением, с каким вошла бы в храм. Эта молодая женщина, не важно, была она проституткой или нет, была ни в чем не виновата — и у нее зверски отняли жизнь. Ужас жертвы, боль, а потом милосердное забытье… все это Агата ощутила в тесном, ужасном, ничем не примечательном помещении.

Шкафчик был вскрыт. Сумочка и ее содержимое — включая кошелек, явно опустошенный, — лежали на пуфике.

Сама жертва была распластана на диване. Голова ее свешивалась с одного края, нога была перекинута через другой. Кровь запятнала тонкую рубашку, тело было очень белым. Агата осторожно обошла полутораметровую черную лужу. Она заметила на кровати окровавленный консервный нож, покрытое кровью лезвие от бритвенного станка, окровавленные щипцы для завивки.

А потом посмотрела в лицо жертве…

…и рука со скрюченными пальцами невольно вскинулась к разинутому рту.

Взяв себя в руки, Агата вышла — поспешно, но осторожно — и взяла инспектора под руку. Это движение застигло его врасплох, и он резко к ней повернулся.

— Я ее знаю, — объявила Агата.

— Что?

Сэр Бернард тоже уставился на них.

— Значит, ее настоящее имя Эвелин Оутли, — проговорила Агата почти бессвязно.

— Настоящее имя? — переспросил инспектор.

— У нее было и другое, — сказала Агата, посмотрев на убитую. — Странно… Ей вчера не надо было приводить в квартиру клиента… Прошу прощения.

С этим Агата быстро спустилась вниз и вышла на бодрящий воздух, где начала глубоко дышать, выдыхая облачка пара.

Появившись следом за ней, инспектор Гриноу сказал почти раздраженно:

— Миссис Маллоуэн, о чем вы говорили?

Плохо соображая, что делает, Агата тяжело зашагала по улице, вынудив инспектора тащиться за ней. Она нырнула в маленькое кафе и заказала кофе, а недоумевающий заинтригованный инспектор сел напротив.

Наконец Агата подняла глаза и с легкой улыбкой, но очень уныло, сказала:

— Она как раз вчера получила роль во втором составе: ей сегодня уже сообщили бы. Я видела ее на прослушивании в театре «Сент-Джеймс» вчера днем… где она назвалась Нитой Уорд.

5. Частные дела в общественном месте

Агата сама подсказала, что стоило бы уже сегодня опросить всех, кто присутствовал на прослушивании Ниты Уорд.

— Я не считаю их подозреваемыми, — сказала Агата инспектору Гриноу, пока они вдвоем сидели в крошечном кафе и пили кофе и чай соответственно. Она испытала странную неловкость, используя термин «подозреваемые» вне страниц литературного текста. — По крайней мере, один мой коллега был и раньше знаком с бедняжкой, а остальные имели с ней непосредственный контакт.

— Мне бы хотелось, чтобы вы меня сопровождали, — сказал инспектор.

— Не уверена, что это разумно — будут ли мои друзья столь же откровенны в моем присутствии?

Гриноу скривил губы в невеселой полуулыбке:

— Это вы точно подметили, миссис Маллоуэн.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы называли меня Агатой.

Ухмылка стала теплой и широкой, превратив бульдожье лицо в нечто симпатичное.

— Хорошо… Агата… если вы окажете мне честь, называя Тедом.

— Тед!.. Какое чудесное имя… или мне стоило бы сказать «погоняло» из уважения к вашей профессии? Такое жизнерадостное имя для следователя отдела тяжких преступлений.

Инспектор чуть подался вперед, сузив глаза.

— Вот что я по этому поводу думаю: при вас они расслабятся. Ваше присутствие будет вроде как успокаивать. А после каждого опроса мы могли бы обмениваться впечатлениями, так сказать…

Она кивнула:

— Кажется, я вас понимаю. Если в какой-то момент мое присутствие из успокаивающего станет затрудняющим…

— Тогда я опрошу их еще раз, позже и один. Несколько более официально.

— Значит, этот опрос будет проходить неофициально?

— Абсолютно, Агата. — Он снова ухмыльнулся, однако на этот раз без всякой теплоты. — Мы ведь не думаем, что кто-то из ваших театральных друзей — Джек-Потрошитель, верно?

— Нет. Особенно дамы.

Инспектор Гриноу выгнул бровь:

— Ну, никогда нельзя сказать наверняка.

Она посмотрела на него с любопытством, хмуря лоб:

— Разве у этих убийств не сексуальный мотив?

— Необязательно. Во всех трех случаях ограбление было частичной целью: предыдущая жертва принесла своему убийце фунтов восемьдесят.

Агата не отступалась:

— Однако зверские удары, нанесенные в район половых органов мисс Уорд…

— Ревнивая женщина с такой задачей легко справилась бы.

У писательницы округлились глаза:

— Сомневаюсь насчет «легко»… А что сэр Бернард говорит относительно сексуального насилия?

— У первой жертвы были признаки полового акта, однако без ссадин, которые обычно сопровождают изнасилование… Я могу говорить об этом прямо, Агата?

— Можете? Иначе я сочту себя оскорбленной.

Он жестом подозвал официантку, чтобы заказать еще чаю, а когда та ушла, сказал:

— У нас три жертвы, и все три женщины. У второй — школьной учительницы из бомбоубежища — не было признаков недавних половых контактов. Полагаю, при вскрытии мисс Уорд… миссис Оутли… сэр Бернард их обнаружит.

Агата снова кивала — на этот раз очень медленно.

— Кажется, я вас понимаю, инспектор.

— Тед.

— …Тед. Первая и третья женщины в силу своей профессии имели половые контакты в ближайшем прошлом. Вне зависимости от преступления, совершенного в их отношении.

Инспектор тоже закивал:

— Я бы предположил, что наш Потрошитель имел «нормальный» акт с жертвами номер один и три, после которого (возможно, охваченный какой-то неестественной яростью против женщин) их задушил.

«Не мог ли это, — задумалась Агата, — быть человек, после оргазма испытывающий чувство вины или даже отвращения? Чувство замаранности… либо в отношении себя, либо оплаченной партнерши, что и ввергло его в неуправляемую ярость?»

Она сказала:

— Значит, вы все-таки считаете, что это сделал мужчина.

— Скорее всего. Но не забывайте, Агата: одна из теорий относительно первого Потрошителя из Уайтчепела, которую опровергнуть не удалось, заключалась в том, что это был не Джек, а Джилл.

Агата невольно улыбнулась:

— Джилл-Потрошитель? А разве это не абсурдно?

— На самом деле — нет. Медицинские навыки, наблюдавшиеся у Потрошителя начала века, вполне могла иметь акушерка.

— Судя по тому, что я увидела, — отметила Агата, содрогнувшись, — наш нынешний Потрошитель, будь он Джек или Джилл, не обладает никакими хирургическими умениями.

— Вынужден согласиться. И возникает вопрос: почему убийца перешел к увечьям? То есть — если мы действительно имеем дело с одним и тем же преступником.

Агата понимающе приподняла брови и сделала глоток кофе.

Инспектор снова подался вперед:

— Если у вас есть какая-то мысль, Агата, то прошу поделиться. Я бы не сидел с вами за разговорами посреди расследования убийства, если бы не относился к вашему содействию серьезно.

— Вы слишком добры… Если бы я высказала конкретное мнение, боюсь, мои предубеждения стали бы слишком заметны.

— Я это учту.

Теперь вперед подалась Агата:

— Что изменилось с момента первых убийств?

— Это гораздо более варварское…

— Нет. Я неточно выразилась. Что изменилось между первыми двумя убийствами и совершением этого зверства?

Инспектор задумчиво нахмурился, но потом покачал головой:

— Ничего в голову не приходит. А что вы имели в виду?

— Газеты. А именно — желтая пресса.

Инспектор выпучил глаза:

— Ну надо же! Вы правы. Пресса назвала нашего парня новым Потрошителем.

— И как наш Потрошитель отреагировал на такое внимание? Он… или, принимая во внимание ваши сомнения, Тед, она… решили соответствовать данному прессой именованию.

Бульдожье лицо побледнело:

— Не может быть… Убийца продемонстрировал ненависть к женщинам и в первых двух убийствах, а затем просто стал смелее, дав волю собственной мании, а не в ответ на газетные вырезки!

Агата пожала плечами.

— Я замечала, что определенный сорт нарушителей закона наслаждается шумихой. Несомненно, эта череда убийств — первый «значительный» поступок, который этому несчастному индивидууму удалось совершить.

— Несчастному? — Он сдвинул брови в неприятном удивлении. — Право, Агата, вы же не относитесь к тем сочувствующим, что считают негодяев «бедными жертвами» наследственности и окружения…

Она сделала еще глоток кофе:

— Я готова считать, что подобные нашему Потрошителю «созданы» такими… рождены с неким уродством, словно появились на свет слепыми.

— Это никак не оправдывает…

— Их следует жалеть, — заявила она, прервав собеседника (что делала крайне редко, однако ее твердый взгляд на этот вопрос требовал выражения). — Но не щадить.

Он тихо засмеялся, и морщины меж бровями разгладились.

— Ну, я рад слышать это от вас. Потому что этот негодяй как никто заслуживает виселицы.

Она пожала плечами:

— Я не против повешения. Что еще делать с теми, кто запятнан ненавистью и безжалостен? Для кого жизнь других людей ничего не стоит.

— Миссис Маллоуэн… миссис Кристи. Я не ожидал, что вы такая.

— Вы читали Мильтона, инспектор?

— В школе.

— Насколько хорошо вы его помните?

— Ну, примерно как все, наверное.

— Сатана захотел величия, помните? Он захотел власти — захотел стать Богом. В нем не было любви, не было… смирения. Он выбрал зло.

Инспектор снова покачал головой:

— Трудно поверить, что газеты, прославляющие подобных Потрошителю, могли как-то подвигнуть его…

— Очень жаль, что газеты пишут дурные отзывы о художниках, а восторги приберегают для преступников.

Это позабавило инспектора, и, допив чай, он попросил, чтобы Агата назвала ему имена тех, кого им предстояло опросить сегодня (по возможности, высказав свое мнение о них). Так она и сделала — а он сосредоточенно делал записи.

Генеральная репетиция ее пьесы была назначена в театре «Сент-Джеймс» в два часа дня, и Агата считала, что беседы инспектора с продюсером Бертрамом Моррисом, режиссером Айрин Хелье-Моррис, помощником по сцене Френсисом Л. Салливаном и секретарем Джанет Камминз можно будет уместить в паузы. Тогда останутся только Стивен Глэнвилл и муж Джанет, летчик, которых сегодня в театре не будет.

— Мы могли бы позвонить Стивену, — сказала Агата, — и договориться о встрече в Уайтхолле у него в кабинете или уже в нашем квартале после работы.

— Любой вариант подойдет. Очень мило, что вы это предложили. — Инспектор встал: — Я расплачусь по счету, пока вы будете ему звонить, если не возражаете. О, — и, может, вы спросите у доктора Глэнвилла, как лучше найти этого курсанта? Раз уж он его начальник.

В кафе был городской телефон, которым Агата воспользовалась. Похоже, Стивен в Министерстве военно-воздушных сил был важной персоной, потому что пробиваться к нему пришлось через служащую коммутатора и двух секретарей.

— Что за странное совпадение! — сказал Стивен. — Эта женщина стала следующей жертвой… Ужасно. Какая трагедия!

Слова Стивена звучали не слишком убедительно, но этого следовало ожидать: когда умирает кто-то едва знакомый, новость воспринимаешь абстрактно, без эмоций, которые вызвала бы потеря близкого человека.

— Откровенно говоря, дорогая, — продолжил тем временем Стивен, — я не думаю, что смогу сказать твоему инспектору хоть что-то полезное.

Агата не стала напоминать ему, что разговор с полицией, ведущей расследование убийства, не является добровольным, а сказала лишь:

— Но, может, вы все-таки с ним поговорите? Ради меня. Ведь, в конце концов, именно я стала причиной этого осложнения.

— Каким это образом?

— Ну, опознав эту девицу.

— В четверть седьмого будет удобно?

— Будет. Вы зайдете ко мне домой?

— Конечно. Что-то еще?

— Вообще-то да. Инспектору Гриноу понадобится побеседовать с мужем Джанет Камминз. Вы могли бы выяснить, когда и как это лучше устроить?

— Хорошо. Инспектор хочет поговорить с юным Камминзом сегодня или мне передать эти сведения на нашей встрече в шесть пятнадцать?

— Думаю, второе вполне подойдет. Мы большую часть дня проведем в театре, наверное.

На деле же вышло так, что опрос проводился не в театре. Во время генеральной репетиции не нашлось места — начиная с партера и заканчивая гримерными — которое можно было занять. Даже в канцелярии постоянно шли телефонные переговоры, связанные с пятничной премьерой.

Агата предложила пойти в «Золотой лев» по соседству. Узкий уютный паб мог похвастать отделкой из красного дерева, внушительными полками со спиртным позади стойки и сложным витражным окном, которое закрыли щитом, чтобы уберечь и витраж, и посетителей.

Менеджер — маленький человечек с большой самоуверенностью — знал Агату в лицо: несколько месяцев назад она надписала ему экземпляр «Восточного экспресса». Кроме того, он был расположен к театру, поскольку представители этой профессии были в его пабе завсегдатаями.

Вот почему договориться использовать обеденный зал второго этажа (в половине третьего ланч уже закончился) оказалось очень просто. Узкая винтовая лестница находилась в дальней части паба и была густо завешана фотографиями и рисованными изображениями актеров и актрис, дававших представления в соседнем театре на протяжении последней сотни лет.

Инспектор Гриноу и Агата устроились за столиком на четыре персоны — ближайшим к лестнице.

Френсиса Л. Салливана — высокого и довольно массивного актера, которого Агата знала как Ларри, — пригласили первым. Как помощник режиссера он легко мог ненадолго уйти из театра во время генеральной репетиции.

— В основном, — сказал Ларри, баритон которого оставался звучным даже в самом непринужденном разговоре, — меня пригласили поработать с дублершей инженю: замену пришлось провести в самый последний момент. Эта новая девица еще не приходила. Ее только-только оповестили.

Инспектор сидел напротив, а Агата сбоку, спиной к стене. Гриноу дал ясно понять Салливану, что разговор неофициальный, и когда Ларри спросил, нельзя ли ему выпить пива, пока они беседуют, инспектор дал разрешение.

— Так печально, — продолжил актер, отпив из кружки, — я разговаривал с мисс Уорд на сцене и за кулисами. Она молилась об этой роли. Именно так сказала: «молилась».

— Она была ей настолько важна? — отозвался инспектор.

— Да. Она рассказала, что сделала неплохую карьеру — до войны. Якобы играла в нескольких ревю — и, конечно, у нее была неплохая роль в «Годах для танцев».

Агата сказала:

— С Айвором Новелло? О, а я на них была.

— Я тоже, — согласился Ларри, — и помню ее там. Она неплохо себя показала… Но эта пьеса оказалась из тех, что с приближением войны сильно пострадали.

— Когда я была на этом представлении, — вслух вспомнила Агата, — зрителей было так мало, что Новелло вышел к рампе и пригласил людей с галерки перейти на свободные места вниз.

Ларри кивнул, так что его второй подбородок стал похож на зоб.

— Бедняжка сказала, что скатилась до работы в «Ветряной мельнице».

— Ее выступления там я не видела.

Инспектор непринужденно поинтересовался:

— А как насчет вас, мистер Салливан? Вы ее в «Ветряной мельнице» видели?

Рука, поднимавшая кружку с элем, застыла на полдороге к уже широко открывшемуся рту, глаза под тяжелыми веками полностью открылись. Подобная немая сцена не прибавила актеру обаяния.

— О, нет, — сказал Ларри, — я на такие зрелища не хожу. Видите ли, инспектор, я благополучно женат.

— Мне кажется, немало благополучно женатых нередко оказываются в «Мельнице».

— Ну, — заявил Ларри, — я не из их числа.

— А вам не показалось, — осведомился инспектор, — что, когда мисс Уорд упомянула, что танцевала обнаженной, она вас… приглашала?

Массивный актер моргнул, став похожим на ошарашенного филина:

— Приглашала… в каком смысле, сэр?

— Мистер Салливан, эта Уорд была проституткой.

Как ни странно, это никак не смутило актера.

— Я так и понял. Ужасно, просто жалость — но некоторые молодые девицы, даже вполне респектабельные актрисы прежде, сейчас бедствуют… А в городе полно военных… ну и…

— Вы вчера занимались с нею?

Он со стуком поставил кружку.

— Что?.. Инспектор, мне это что-то перестает нравиться. Агата, скажите инспектору, что я — уважаемый деятель театра. Да я же Пуаро играл, господи!

«И не слишком хорошо», — подумала Агата, но вслух проговорила:

— По-моему, инспектор не собирался намекать на что-то нехорошее, Ларри.

— Конечно, нет! — подтвердил инспектор. — Но ведь вы сами, мистер Салливан, дали понять, что вас попросили поработать с новой дублершей. Ведь мисс Уорд вчера выбрали в качестве дублерши?

— Ну, ей не сообщили об этой удаче, — объяснил актер. — Кажется, наш режиссер рассматривал кандидатуры мисс Уорд и еще кого-то. О том, что выбрали ее, было бы объявлено сегодня.

— Не хотел вас обидеть, мистер Салливан, — жизнерадостно успокоил его следователь. — Но вы ведь понимаете, что я должен был предположить, что вчера вечером вы могли заниматься вместе.

— «Заниматься вместе»? Это надо понимать иносказательно?

— Заниматься ролью. Поскольку до премьеры осталось всего несколько дней… Мне казалось, что вы, люди театра, трудитесь в самое странное время.

— Это так, — подтвердил Ларри с утрированным достоинством.

— Кстати, — сказал инспектор, — вы не могли бы сказать мне, где были вчера вечером? Как вы его провели?

Его глаза снова широко открылись — и он посмотрел на Агату, словно взывая о помощи:

— Это начинает звучать так, словно я — подозреваемый.

Агата с улыбкой пожала плечами:

— Я тоже ответила на этот вопрос, Ларри.

Он посмотрел на нее умоляюще:

— Агата… Как вы можете участвовать в этом? Скажите ему, что я счастлив в браке. Неужели вы и правда думаете, что я мог бы предать мою дорогую Данаю?

По правде говоря, она так не думала. Она считала Ларри милейшим человеком, а любовь красивой жены Данаи, которая была значительно моложе его, наверняка удовлетворяла все то, что этот толстяк мог пожелать в романтическом плане. Она с удовольствием вспомнила, как гостила у этой пары в загородном доме, в Хэслмире, в графстве Суррей, — стоявшем на фоне каштановой рощи («неплохой фон для детектива», — подумала она, беря эту мысль на заметку и спешно возвращаясь в реальность).

Однако жена Ларри была далеко, а Ларри жил в городе. Кроме того, театральный народ, как бы Агата ни обожала их, принадлежал к особой породе людей и кое-кто из весьма утонченных его представителей был настоящим мартовским котом в плане морали и сексуального поведения.

Она не думала, что Ларри попадает в эту категорию, однако не слишком удивилась бы, узнав, что ошибается.

— Ларри, — мягко проговорила Агата, — если вам будет спокойнее говорить с инспектором без меня…

— Нет. Нет! — Мужчина замотал головой. — Мне совершенно нечего скрывать. Я поужинал с друзьями в отеле «Савой» — могу дать список… а потом остаток вечера был один, у себя в номере.

— Именно там вы находились между одиннадцатью вечера и, скажем, двумя часами ночи?

— Да.

Инспектор ничего не сказал. Агата догадывалась, какие мысли бродят у следователя в голове: такое алиби по сути не было алиби. Незаметно выскользнуть из отеля в середине ночи (и вернуться обратно) было совсем не трудно.

Инспектор записал имена сотрапезников Ларри (компания состояла из шести людей, связанных с театром, считая самого Ларри) и поблагодарил актера за помощь.

Переволновавшийся Ларри протянул инспектору руку и, обменявшись рукопожатием, сказал:

— Я совершенно не хотел вас обидеть. Прошу прощения, если показался слишком настороженным. Вы просто застали меня врасплох.

— Ничего страшного… Да! Мистер Салливан!

Актер застыл на лестнице, подняв ногу. Агате он показался похожим на вспугнутого в лесу оленя. Бедняга.

— Вы не могли бы направить к нам мистера Морриса? Он дал понять, что к этому времени освободится.

— Безусловно. С удовольствием. До свидания, инспектор.

— Да свидания, мистер Салливан.

Берти Моррис, как всегда, был одет безупречно: темно-серый костюм прекрасно сочетался с более светлым серым галстуком и кремовой рубашкой. Красивые черты лысеющей круглой головы были серьезными, и голос звучал не менее серьезно.

— Я был бы рад помочь вам, инспектор, — сказал он, — но я почти не знаком с этой женщиной. Ужасная трагедия. Так грустно.

— Насколько я понял, мистер Моррис, — уточнил инспектор, — именно вы пригласили ее на прослушивание. Значит, вы должны были ее знать.

— Я и правда знал. — Обращаясь к Агате, Берти вежливо спросил: — Мне можно курить?

— Конечно.

Он достал золотой портсигар и, закуривая, сказал:

— Я видел мисс Уорд в «Годах для танцев». Она хорошо вела диалог.

— И она была хороша собой.

— Безусловно.

— Вы знаете, что она… танцевала в «Ветряной мельнице».

— Многие девушки вынуждены идти на такое, инспектор. Не мне вам рассказывать о суровой реальности Лондона. Это прискорбно. Я надеялся дать ей… шанс.

— Значит, личного знакомства у вас не было. Вы просто запомнили ее по той пьесе.

Берти выпустил дым так, чтобы не попасть на Агату. Она обратила внимание на то, что руки у него изящные, чуткие. Он надел несколько колец, одно с бриллиантом. Строгость военного времени одежды Берти не коснулась.

— Я был знаком с мисс Уорд — немного. Неофициально.

Агата посмотрела на инспектора и сказала:

— Берти, если вам будет проще говорить без меня…

— Нет. Мне нечего скрывать. — Его круглое лицо пересекла напряженная улыбка, похожая на разрез. — У меня репутация человека, который… скажем так… тесно общается с танцовщицами и актрисами. Она преувеличена, но не совсем не заслужена.

Инспектор Гриноу подался вперед:

— Каковы были ваши отношения с мисс Уорд?

— Я бы сказал, «отношения» — чересчур сильно сказано. На прошлой неделе я случайно столкнулся с мисс Уорд на Пикадилли. Мы вместе провели вечер. Ужинали. Танцевали. Я услышал рассказ о ее нынешнем положении. Она попросила меня иметь ее в виду, если в одной из постановок что-то подвернется.

— Когда именно на прошлой неделе?

— Кажется, в среду. Моя жена вела репетицию, а у меня закончился долгий день подготовки к премьере. И я решил провести вечер сам по себе.

— Ясно. И этот один… совместный вечер с мисс Уорд… был единственной ночью, которую вы с ней провели.

Берти сверкнул глазами:

— Я не сказал «провел с ней ночь». Мы ужинали и танцевали во время затемнения. Просто недолгая встреча двух друзей, которые давно не виделись.

— Значит, до этого вы были знакомы.

— Мимолетно. Симпатичная девушка в театральной среде. Наш мир тесен. Вроде как семья.

— Значит, вы не пошли к ней тем вечером.

— Конечно, нет!

Инспектор сделал кое-какие пометки, после чего спросил:

— А вчера вечером вы не общались с мисс Уорд?

— Нет. Мы с женой ужинали в нашем клубе «Будлз»: он очень близко от нашей квартиры на Парк-плейс. Мы провели тихий вечер вместе: оба совершенно вымотались на работе. Можете спросить у Айрин: она подтвердит.

Гриноу так и сделал.

Миссис Моррис — измученная, без макияжа, но все равно красивая, хоть и строгой красотой, со сбившимися коротко стриженными темными волосами — сидела перед ними в белой блузке и темных брюках, словно только что ехала верхом и упала с лошади.

— У меня всего десять минут, инспектор, — объявила она властным контральто. Пусть она и выглядела усталой, но оставалась воплощением самообладания. — У нас сейчас антракт.

«Убийства случаются ежедневно, — сказала сама себе Агата, — а вот премьеры — штука редкая».

— Мы можем поговорить коротко, — пообещал инспектор. — На данном этапе.

Айрин вздохнула:

— Я не хочу быть бесчувственной. Однако я эту женщину не знала. И видела всего один раз — вчера, когда она прослушивалась и показала себя весьма пристойно.

— Она получила роль?

— Да. Но ее еще не уведомили.

— Кто этим занимается?

— Джанет позвонила бы. Секретарь моего мужа.

— Кстати о вашем муже, миссис Моррис… или вы предпочитаете обращение «мисс Хелье»?

— Миссис Моррис годится. У меня актерский псевдоним, точно так же как миссис Маллоуэн публикуется под… как это называется?.. под авторским именем. И кстати, о моем муже… продолжайте.

— Он сообщил нам, — сказал инспектор невыразительно, — что был знаком с мисс Уорд, немного.

— Да… Могу я одолжить сигарету?

— Конечно, — ответил инспектор.

Он достал пачку из кармана и дал закурить, используя спичку из коробки «Золотого льва».

— Почему, — задала риторический вопрос Айрин, — мы говорим «одолжить сигарету», хотя знаем, что едва ли вернем ее?

Инспектор затушил спичку. Айрин затянулась, задержав дыхание и смакуя, и величественно выпустила дым.

— Мой муж — любитель милых юных созданий… хотя, насколько я поняла, мисс Уорд не была ни милой, ни особо юной… Хотя и моложе меня. Однако, как я понимаю, быть убитой рискует любая шлюха, так ведь? А она ведь была шлюхой… Агата, это звучит жестоко?

— Это звучит реалистично.

Айрин кивнула:

— Спасибо. Я именно реалистка — в том, что касается Берти. Я не обращаю внимания на его интрижки. Это — одна из привилегий продюсера. Кастинг на кушетке — так это называют американцы. А Берти, ну… ему нужно подкреплять уверенность в себе. В юности он был стройным, и его великолепное лицо привлекало женщин, словно мед. Теперь, когда он облысел, потолстел и постарел… что дурного в том, если время от времени его «эго» будет умаслено? Если только тут ничего серьезного.

— Вы были готовы, — проговорил инспектор медленно, — … пригласить в качестве актрисы в пьесу, которую вы ставите… женщину, у которой, как вы знали — или серьезно подозревали — была связь с вашим мужем?

— Связь? — У нее вырвался резкий смешок. — Жизнь Берти связана только со мной. Я его любовь и свет в окошке. Не сомневаюсь, что в последнее время он чувствует себя несколько заброшенным, поскольку я занята постановкой, так что вечер с какой-нибудь Нитой Уорд не стал бы для меня сюрпризом.

— Как вы провели прошлый вечер?

— Наша квартира находится на Парк-плейс — вы сами какое-то время жили по соседству, Агата… За углом как раз «Ритц», прямо напротив «Будлз». Там мы вчера вечером ужинали. Потом провели спокойный вечер дома. Выпили немного вина. Послушали музыку по радио. Посидели у огня… Ужасно романтично.

Инспектор не отступался:

— А ваш муж мог выйти из дома потом, ночью? После одиннадцати или после полуночи? Когда вы заснули?

— Я очень долго не засыпала. Наверное, часов до двух. И это все миссис Маллоуэн виновата.

Агата подалась вперед, прижимая ладонь к груди:

— Я виновата, Айрин?

Айрин выпустила дым из носа и с царственной улыбкой прикрыла сонные глаза:

— Целиком и полностью. Я читала ваш новый роман — «Зло под солнцем»? Вы просто обязаны мне сказать, дорогая, с кого написали ту актрису. У меня есть догадки… Что-то еще, инспектор?

— Нет. На данный момент — ничего… Вы не пришлете к нам миссис Камминз?

— С удовольствием.

Когда она ушла, Гриноу повернулся к Агате:

— Как по-вашему, она могла бы выгораживать мужа?

Агата задала встречный вопрос:

— А по-вашему, он мог бы выгораживать жену?

Тот испустил тяжелый вздох:

— Моррис говорит, что просто «столкнулся» с мисс Уорд на Пикадилли. Вы этому верите?

— Да.

— Как он и выразился, театральный мир тесен. Семья.

— Да. Причем допускающая кровосмешение.

Инспектор выпучил глаза.

Черноволосая Джанет Камминз говорила охотно, но сказать могла мало что.

— Я занималась с мисс Уорд после прослушивания, — сообщила она. Синие глаза за стеклами очков смотрели открыто и довольно наивно, — и разговаривала с ней по этому поводу раз пять-шесть.

— А до этого вы не были с ней знакомы?

— Нет.

— Насколько я понимаю, в ваши обязанности входит сообщить ей, что она получила место во втором составе.

— Это так. Перед тем как мы вечером ушли из театра, мисс Айрин сказала мне, что выбрала эту Уорд. Я должна была ей позвонить завтра утром. То есть сегодня.

— И вы позвонили?

— Да. Часов в десять. Ответил полисмен. Я сказала, что у меня есть для мисс Уорд новость, а полисмен ответил, что мисс Уорд нездоровится.

«Неплохое преуменьшение», — подумала Агата.

Инспектор продолжал:

— А вы не знаете, был ли ваш муж знаком с Уорд?

— Гордон? Не думаю. Мне он об этом ничего не сказал.

Инспектор бросил быстрый взгляд на Агату, показав, что его посетила та же мысль, что и ее: даже если пилот узнал девицу, которую увидел на сцене, вряд ли он сказал бы об этом жене.

Неловкую паузу заполнила Агата, спросив:

— Джанет, вам часто удается проводить вечер с мужем? Он ведь расквартирован здесь, в Лондоне.

— Время от времени, но в последнее время — нет. Я была занята из-за постановки, вечерами у нас много работы, я совершенно выматывалась.

Инспектор спросил:

— А как насчет вчерашнего вечера? Вы с мужем были вместе?

— Нет. Мы это обсудили, но я была совершенно без сил. Последние дни перед премьерой очень тяжелые. Мы думали, не пойти ли куда-то сегодня, но у Гордона дежурство.

— В чем оно заключается?

— Оставаться дома и быть наготове, если понадобится.

Агата увидела, как заработала мысль инспектора: он сможет прямо этим вечером поговорить с курсантом Камминзом.

— Что-то еще, инспектор? Мне надо бы вернуться.

— Нет, это все, вы нам очень помогли, миссис Камминз. Спасибо.

Когда они остались вдвоем, инспектор спросил:

— Как вам все это, Агата? Вы заметили в наших опрашиваемых что-нибудь странное?

Она покачала головой:

— Право, не знаю. Очень непривычно общаться с моими друзьями и коллегами так, словно они — подозреваемые в одном из моих сюжетов.

— Я не уверен в том, что они подозреваемые. У нас тут серийный убийца и несколько жертв. То, что мы слышали сегодня, могло бы стать основой для подозрений, если бы единственной жертвой была Нита Уорд.

Агата кивнула:

— С другой стороны, Тед, все, с кем мы говорили, явно читали хоть часть газетных публикаций о первых убийствах… ту самую разжигающую любопытство чушь насчет Потрошителя, о которой мы говорили.

— Это верно. Но что вам здесь кажется важным?

— Ну… я не решаюсь говорить…

— Пожалуйста, скажите!

— Вам это покажется глупым… Идея прямо из моих книг.

— Мне ваши книги нравятся. Проверьте меня.

— Я вот что подумала… Если кто-то хочет совершить убийство и оставить его нераскрытым… то не самым ли лучшим способом будет спрятать его среди серии убийств, совершенных безумцем?

Он чуть прищурился, кивнув, явно принимая ее предположение серьезно или, по крайней мере, сделав вид.

— Американцы называют таких преступниками-имитаторами.

— Правда? — оживленно переспросила Агата, записав это в блокнот.

В крошечной гостиной Агаты инспектор сел в мягкое кресло, хозяйка устроилась на жестком, а Глэнвилл расположился на диване, закинув обе руки на спинку и вытянув ноги, явив воплощенную непринужденность.

— Со всем моим уважением, инспектор, — сказал Стивен, откровенно веселясь, — этот ряд вопросов говорит о том, что моя добрая приятельница ввела вас в заблуждение.

Агата резко выпрямилась:

— О чем это вы?

Стивен рассмеялся:

— Она, несомненно, представила меня каким-то престарелым Казановой, постоянно переходящим от одной любовной победы к другой.

Хмурясь, инспектор возразил:

— Ничего подобного она не…

— Ох, я не хотел вас задеть, инспектор… да и вас тоже, Агата. Но я — человек женатый, и у меня было несколько неразумных связей.

Агата встала.

— Я, наверное, уйду в библиотеку, пока вы с инспектором продолжите…

— Чепуха! — возразил Стивен, взмахом руки приглашая ее сесть… — Я не поставлю в неловкое положение никого, кроме себя, а я очень редко испытываю неловкость, как вы могли заметить.

— Я просто спросил, — отметил инспектор, — были ли вы знакомы с Нитой Уорд.

— А я хотел указать на то, — ответил красавец профессор, — что, несмотря на кое-какие грешки, я вовсе не обязательно должен знать каждую продавщицу, хористку или шлюшку города Лондона… Нет, я видел мисс Уорд только один раз, вчера в театре. И я едва обратил на нее внимание.

— А вечером…

— Я был дома и читал про Одиннадцатую династию[6]. Агата, если только вы найдете время прочитать папирусы Хенанахта, то обязательно передумаете.

Инспектор бросил взгляд на Агату, и та со вздохом пояснила:

— Стивен выкручивает мне руки на предмет романа, где действие происходит в Древнем Египте.

Стивен весело проговорил:

— Ужасное алиби, инспектор, я понимаю. Я был один. Боюсь, что труппа «Ветряной мельницы» вчера не выезжала к частным лицам.

Инспектор попытался возмущенно выпрямиться, однако мягкое кресло этому воспротивилось:

— Сэр, это дело серьезное. Право же, мне не нравится ваше фривольное отношение.

Улыбка Стивена поблекла:

— Прошу прощения. День был долгий, и — я нисколько не желал бы унизить покойную мисс Уорд — мне пришлось решать проблемы жизни и смерти, связанные с войной и нашими молодыми людьми, которые рискуют жизнью. То, что вы пожелали втянуть меня в это просто из-за моей «репутации» — полная нелепица, и вместо того, чтобы оскорбиться, я решил посмеяться.

Инспектор, у которого день тоже был долгим, встал, кивнув:

— Я вас понял… У вас была возможность навести справки относительно курсанта Камминза?

Стивен тоже встал, доставая небольшой сложенный листок из внутреннего кармана пиджака.

— Вот адрес, где расквартирован Камминз, и фамилии нескольких старших офицеров. Вы могли бы застать его сегодня: он на пожарном дежурстве.

— Его жена нам сказала. Я так и сделаю.

Агата также поднялась с места. Она встала между мужчинами, взяв каждого за руку, словно добродушный рефери.

— Я предоставлю вам провести разговор самостоятельно, инспектор, — сказала она. — Боюсь, что на сегодня с меня хватит расследований.

— Понятно, миссис Маллоуэн.

Неожиданно взяв на себя роль хозяина, Стивен объявил:

— Я провожу инспектора Гриноу до машины, дорогая.

И, взяв за локоть, он повел его к двери и вывел на улицу.

Остановившись в дверях, она смотрела, как за невысокими кирпичными столбами ворот совершенно серьезный Стивен Глэнвилл беседует с Гриноу. Лицо у того тоже было серьезным, хотя это был явно вежливый обмен фразами, а не спор.

Когда следователь уехал на своем «Остине», Стивен вернулся на крыльцо.

— Ваше поведение, — сказала она, — было просто возмутительным.

— Мне не на что было ориентироваться: мне не приходилось бывать подозреваемым в убийстве.

Она прочла на его лице следы усталости от жизни, которую он сейчас вел: проблемы Уайтхолла, сложности жизни вдали от семьи, — и поняла, насколько фальшивым было его недавнее легкомыслие.

Она внезапно догадалась, о чем он говорил с Гриноу: несомненно, снова выдвигал аргументы против участия Агаты в расследовании.

— Вы и правда обо мне беспокоитесь? — спросила она, тронув его за рукав.

Сверкнула дьявольская полуулыбка:

— Осторожнее: помните, какой я мошенник с дамами… Может, поужинаем в местном ресторане, дорогая? Сегодня блюдо дня без карточек — печеная треска с фрикадельками из дикой моркови.

Агата поморщилась.

— Тайное оружие Гитлера, — проворчала она.

Однако захватила пальто и пошла с ним.

11 февраля 1942 года

Итак, к вызванным сумраком опасностям затемнения и другим тревогам и неудобствам военного времени прибавился новый и в то же время слишком хорошо знакомый страх.

Пресса, в особенности бульварная, с кровожадной радостью смаковала столь традиционную доморощенную угрозу, делясь ею с читателями: казалось, журналисты скандальной прессы с радостью ухватились за возможность прервать длительное повествование о мировых бедах: падение Сингапура, продвижение роммелевского[7] Африканского корпуса по Западной Сахаре — ради доброй старой британской кровожадности.

Все респектабельные женщины, вынужденные в одиночку идти по темным заснеженным улицам, добираясь к бомбоубежищу, двигались поспешно, по-птичьи испуганно озираясь, страшась, что затаившийся убийца может выскочить из дверного проема или из-за угла, чтобы настичь очередную жертву. Но были ли безопасны бомбоубежища, если понедельничную жертву нашли именно в одном из них?

И как же не слишком респектабельные женщины Лондона?

Первый Джек-Потрошитель терроризировал Ист-Энд, который в то время печально славился изобилием «ночных бабочек». «Ночной Потрошитель», — бульварные газеты дали неизвестному убийце именно такое прозвище, моментально ставшее популярным, — выискивал своих жертв-потаскушек в Вест-Энде, ставшем (особенно в военные годы), по выражению старшего инспектора Фабиана, «квадратной милей порока».

Даже до введения затемнения минимальная видимость создавала условия, почти идентичные тем, при которых первый Джек творил свои зверства: узкие улочки и затененные тротуары (особенно в Сохо) гудели под пугающими шагами долгой и порочной истории лондонской преступности. Здесь можно было насладиться чем угодно, заплатив должную сумму: наркотиками, азартными играми, порнофильмами (в «подпольных» кинотеатрах). Можно было купить бриллиантовое кольцо всего за сто пятьдесят фунтов (только камень оказывался стразом и стоил примерно в тридцать раз меньше). Можно было найти «госпожу» с плетью или осквернить «девственницу» (в гардероб высокооплачиваемых девиц по вызову обязательно входил костюм девочки из католического пансиона).

Днем и ночью на Пикадилли-Серкус кипела жизнь, кишели мундиры многих стран: поляки, канадцы, французская освободительная армия и, конечно же, американцы — так много американцев! Греховный бизнес процветал…

И потому уличные женщины, не искавшие сомнительной защиты в бомбоубежищах, подвергали себя еще большему риску, чем обычно. Однако многие оставались в одиночестве в своих обшарпанных квартирах или ограничивали свою клиентуру знакомыми и надежными «завсегдатаями» — им было слишком страшно выходить на обычные места промысла. Не ставя в известность «ночных бабочек», к ним присоединились женщины-полицейские в гражданской одежде и слишком ярком макияже под присмотром мужчин из Скотланд-Ярда, также выходивших в штатском.

Это устроил старший следователь Гриноу, сделав одной из стратегий, проводимых в жизнь после трех убийств. Неудивительно: ему было поручено самое крупное дело военного времени, и такое расследование способно сделать человеку карьеру.

Или испортить ее.

6. Спокойное утро

Агата резко проснулась вскоре после семи. Как обычно, она спала, спрятав голову под подушкой.

Это стало ее привычкой в военное время — предосторожность на случай разлетающихся осколков стекла. К тому же подушка заглушала пронзительный вой предупреждавшей о налете сирены, который она игнорировала. С самого начала войны при налетах они с Максом оставались в спальне, где бы ни жили в тот момент, не желая благоразумно бежать в подвал.

Агата окончательно убедилась в бесполезности убежищ, когда разбомбили Шеффилд-террас: в тот уик-энд они с Максом уехали в Лондон. Бомба летела наискось, разрушив три дома, и что же взорвалось у них в доме? Подвал! Первый и второй этажи почти не получили повреждений (хотя ее обожаемый «Стейнвей» прежним уже не стал).

Даже до этого случая она отвергала все предложения спасаться в убежище. Агата Кристи Маллоуэн мало чего боялась, но перспектива быть погребенной заживо, оказавшись под завалами земли и обломков… В общем, она решила спать только в собственной постели, где бы та ни находилась.

И Макс принял ее решение, оставаясь рядом во время самых сильных бомбежек. Сейчас она настолько привыкла к налетам, что редко просыпалась из-за них — и проспала даже самые сильные в 1940 году. Когда сирена или разрыв бомбы все-таки будили ее, она просто поворачивалась, бормоча: «Господи, опять они тут!» — посреди и сильнее надвигая подушку на голову.

Этим утром ее снова разбудил кошмар: этот чертов сон со Стрелком. Ей приснилось, что они с Максом сидят за ланчем в каком-то большом загородном доме цветников. Поев, они стали гулять по саду, окруженные яркими красками и дивными ароматами, рядом на поводке шел Джеймс. Потом она повернулась к Максу — и он вдруг стал тем голубоглазым Стрелком; чтобы дальше не смотреть эту гадость, она приказала себе проснуться. Немедленно!

Рядом с кроватью (это тоже стало привычкой военного времени) стоял стул, на котором она держала самые дорогие вещи: шубу и резиновую грелку. Золото и серебро приходят и уходят: в военное время ценной стала резина.

Она твердо знала: меховое пальто и резиновая грелка помогут ей в любой экстренной ситуации.

За окном мир затянули серые тучи: небо было свинцовым, ее любимое вишневое дерево скелетом торчало на фоне неба, словно вскинув руки, сдаваясь в плен. Она собиралась спать дольше, но раз проснулась — значит, проснулась.

Настроение было довольно унылым, так что сразу не хотелось даже одеться, не говоря уж о том, чтобы отправиться завтракать. Даже самый тривиальный разговор с официанткой или кем-то из соседей по кварталу казались сейчас невыносимыми. Вечером ее ожидала смена в больнице, в аптеке, так что перед ней расстилался бесконечный день. Набросив чудесный нежно-голубой халат, подаренный Максом перед отъездом, она прошлепала вниз.

Она не стала принимать ванну: из-за нехватки воды пришлось ограничиваться двумя купаниями в неделю — но позволила себе обтереться, экономно используя мыло, поскольку норма выдачи составляла один кусок на человека в месяц (принимая ванну, она наливала лишь разрешенные пять дюймов горячей воды. Иначе было нельзя: даже король Георг VI требовал от своего камердинера отмерять при купании именно пять дюймов). Подкрашиваться она не стала, лишь бросив хмурый взгляд на старуху, смотревшую на нее из зеркала.

Приготовив яйцо и тосты и сварив кофе, она почти не прикоснулась к завтраку, а ушла в библиотеку. Сев там, она расплакалась. Слезы лились минут пять. Такое уже случалось, так что она держала в кармане халата носовой платок.

Толком она не знала причину своей подавленности (слово «депрессия» было бы слишком сильным). Тосковала по Максу она постоянно, но бывали дни, когда его отсутствие било по ней, словно удар. Его отсутствие причиняло боль, ее мучила мысль о том, что с ним что-то может случиться. Конечно, на своем посту он был в безопасности — насколько это вообще возможно для военного — но все равно это была война. Люди гибли.

Она и сама может умереть. В дом может попасть бомба, и подушка совершенно ее не спасет; тогда они с Максом никогда больше не увидят друг друга. Она еще немного поплакала.

Джеймс свернулся в клубочек у кресла, однако бросился наутек, как только она, утерев слезы, высморкалась, решительно встала и, подойдя к столу, села печатать: стук пишущей машинки неизменно пугал собаку, хотя во время последнего авианалета он даже не проснулся. И так же спокойно он спал во время грозы.

Она напечатала письмо Максу, не упомянув расследование с сэром Бернардом. Макс скорее всего одобрил бы ее усилия, будь он рядом: он всегда поддерживал. И как человек, чье призвание состояло в том, чтобы искать истину, он вряд ли разделил бы шовинистические взгляды Стивена Глэнвилла, возражавшего против участия женщины в этом опасном предприятии.

Однако ей не хотелось обременять Макса новостями относительно своего нового занятия, к тому же ей не хотелось рисковать тем, что он отреагирует… ну… как нормальный муж. Разделяющее их расстояние в эти и без того опасные времена могло заставить Макса скатиться до общепринятой «мужской мудрости» (если эти два слова вообще не взаимоисключающие).

Агата честно призналась мужу, что утром ей было грустно и она немного поплакала. Поблагодарив его за письма, она призналась, что нежные послания «после стольких лет нашего брака заставляют меня чувствовать, что моя жизнь не прошла неудачно — что я хотя бы была хорошей женой».

Она замерла, смутившись, но потом сказала себе: «Он твой муж. От него прятаться не надо».

И продолжила: «Как же я отличаюсь сейчас от той несчастной, одинокой женщины, с которой ты столько лет назад познакомился в Багдаде! Ты дал мне все, любимый».

Потом она поведала ему о пьесе: как идут репетиции и как ее пугает премьера, при том что есть нечто ужасно смелое в том, чтобы сыграть первый спектакль в истерзанном бомбами Лондоне. Ей представлялось, что это очень по-британски в лучшем смысле этого слова.

Закончив письмо (три машинописные страницы) и приготовив его к отправке, она пересела в мягкое кресло, прихватив с собой кипу бумаг.

Верстку романа «Труп в библиотеке» доставили вчера из издательства «Уильям Коллинз и сыновья». Оно вполне восстановилось после бомбежки в декабре 1940 года, хотя отвратительное состояние их документации внесло свой вклад в ее нынешние финансовые проблемы. Склад издательства на Патерностер-роуд тоже пострадал — и само издательское дело оставалось рискованным из-за того, что поставки бумаги сократились настолько, что составили очень малую часть довоенного объема.

Остальная часть утра ушла на корректуру текста нового романа с Джейн Марпл. Агата убедилась, что ей симпатична мисс Марпл и что она вполне довольна книгой (что случалось редко, поскольку она была суровым критиком собственных работ), и настроение у нее поднялось.

В какой-то момент она прервалась, отправившись на кухню за яблоком. Джемс пошел за ней, и она выдала ему половинку печенья (даже собакам были установлены нормы) — и тут вдруг поняла, почему ей было так грустно.

Дело было не в Максе — не только в нем…

То вчерашнее место преступления — она осматривала его бесстрастно, с клинической отстраненностью медицинской сестры, с очерствевшим взглядом военного корреспондента. Ее ни разу не затошнило, ей не стало неприятно. Это не было маской: это далось совершенно естественно.

Но теперь, когда она вернулась к себе, где писала свои смертельные пустячки, прячась от войны и отсутствия мужа, изуверское убийство той женщины нависло над ней тучей — громыхающей, темной, давящей, обещающей грозу.

На несколько мгновений она замерла в кресле, рядом с которым снова свернулся Джеймс (ведь пулеметные очереди пишущей машинки смолкли), с листами нового романа на коленях, размышляя, не следует ли ей устраниться от расследования. Она уже вовлекла в него друзей и коллег и, хотя, конечно же, сознавала, что обязана помогать полиции в ее работе, ей было неловко из-за причиненных им неудобств.

По иронии судьбы, общество актеров нравилось Агате именно потому, что их существование было оторвано от реального мира. В военное время она расслаблялась, оказавшись среди театральной публики, потому что для этих больших детей, чья профессия состояла в воплощении фантазий, мир театра и был реальным миром. Истерзанный Лондон, где шла война, был непонятным кошмаром, затянувшимся нескончаемым неудобством, мешающим им вести свою собственную по-настоящему важную жизнь.

Они говорили только о театре: о коллегах-актерах, режиссерах и продюсерах. Единственно важные события в мире были те, что происходили в мире театра. Единственное упоминание о войне было связано с «Ассоциацией зрелищных мероприятий».

Ее это неимоверно радовало.

И вот теперь она все испортила, введя в актерский мир убийство — реальное убийство.

Едва лишь эта мысль пришла ей в голову, как зазвонил телефон. По телу пробежала дрожь, не имевшая отношения к зимней погоде: если это сэр Бернард или инспектор, то, весьма возможно, убита еще одна женщина.

Если это так, не следует ли ей вежливо отказаться от общения с ними? Или откликнуться на призыв?

Ну, на звонок она, конечно, ответит. Она встала, захватив блокнот и карандаш, и пошла к телефону у лестницы.

И это действительно оказался Гриноу.

— Ох, Тед, — сказала она, — надеюсь, нового убийства не было.

— Не было, — подтвердил баритон с приятной хрипотцой. — По крайней мере, по нашим сведениям. И я буквально подскакивал все утро при каждом звонке — боялся еще одной такой находки.

Почему-то было приятно узнать, что они с опытным инспектором думают и реагируют одинаково.

Инспектор звонил «просто справиться», но у него было немало новой информации. Во-первых, он продиктовал новый телефонный номер для связи.

Он устроил штаб расследования в одном из кабинетов полицейского участка на Тоттенхэм-корт-роуд, откуда руководил систематическими обходами Паддингтона и Сохо. Все «лучшие ресурсы» Скотланд-Ярда были мобилизованы, выдвинув в Вест-Энд весь сильно урезанный из-за войны состав полиции. Листовка с описанием последнего клиента Эвелин Оутли, полученным от ее соседки, уже широко разошлась.

— Мы беседуем со всеми известными нам проститутками, — сообщил он, — спрашивая каждую, не попадался ли ей в последнее время при затемнении клиент, склонный к насилию, — и не знакома ли она с той, кому попадался.

Около тумбочки с телефоном стоял стул, и Агата села.

— Это оказалось полезным?

— В какой-то степени, однако пока все относится ко второй категории: девушки слышали какие-то истории от других. Сведения только из вторых рук.

— Хочется надеяться, что этого будет достаточно, чтобы продвинуться вперед.

— Есть два многообещающих направления. Мы слышали жалобы на «грубого клиента», которые выдает себя за незаконного сына некого члена Палаты лордов. Щеголяет преувеличенным псевдооксфордским произношением и требует, чтобы его называли герцогом.

— А настоящее имя у него есть?

— Он его ни разу девицам не называл, и их описания расплывчаты и противоречивы. Внешность у него привлекательная: на этом они все сходятся, но ему дают то двадцать пять, то тридцать пять — и любой другой возраст между этими двумя. Очень хорошо одет, как и подобает при его притязаниях. Швыряет деньгами. Глаза у него вроде голубые, а вроде карие, и… Ну, в общем, вы поняли, в чем проблема.

— А может его история относительно благородного, хоть и непризнанного происхождения быть правдой?

— Не исключено, но скорее всего это просто фантазия, для воплощения которой в реальности он и нанимает девиц. Это довольно характерно для дам легкого поведения и их «мужчинок».

— Вы упомянули два направления. Какое второе?

— Ага, да… Говорят, что некая Филлис О’Двайер была на волосок от гибели из-за особенно несдержанного клиента. Три ее подруги рассказали одну и ту же историю.

— А что говорит сама Филлис?

— Похоже, она где-то затаилась. Перепугалась до полусмерти. Мы ищем.

— Вот это действительно звучит интересно. — Агата делала записи. Похоже, инспектор был готов отвечать на ее вопросы, так что она продолжила: — А сэр Бернард смог найти какие-то важные вещи?

— Ну, он твердо заявил, что ни в одном из трех случаев изнасилования не было. И передал старшему инспектору Черриллу несколько предметов для снятия отпечатков пальцев.

Для дактилоскопии Фред Черрилл был тем же, кем сэр Бернард Спилсбери для судебной медицины: в Скотланд-Ярде в этом деле решили ничего не упустить. Действительно, лучшие ресурсы.

— И, возвращаясь к убийству Эвелин Гамильтон, — сказал Гриноу, — старший инспектор проверил сумочку, которую распотрошили в бомбоубежище, и разные предметы из нее, но нашел только отпечатки жертвы.

— Надеюсь, с консервным ножом и щипцами у старшего инспектора получилось удачнее.

— Боюсь, что отпечатки смазаны. Однако он подтверждает мнение сэра Бернарда о том, что наш нападавший — левша: на консервном ноже смазанный отпечаток соответствует мизинцу левой руки. Щипцы тоже держали в левой руке, и на зеркальце из распотрошенной сумочки отпечатался левый большой палец. Опять-таки он нечеткий, однако все указывает на то, что у нас действительно левша.

Агата оторвалась от записей:

— Тед… инспектор… я должна сказать, что очень великодушно с вашей стороны тратить время на то, чтобы поделиться всем этим с… как бы это сказать?.. совершенно посторонней надоедой.

— Агата, из Министерства внутренних дел мне приказано предоставить вам все условия. Но помимо этого, вы уже невероятно помогли в этом расследовании — не только благодаря тому, что связали жертву с театром, но и вашей наблюдательностью.

— Я могу только повторить, что вы очень великодушны. Право, я краснею. — Но, конечно, она ничуть не покраснела. — Вам удалось разыскать мужа миссис Оутли?

— Да, удалось. Наши люди нашли его в Блэкпуле. Похоже, он тут ни при чем. Его алиби на ночи убийства оказались, как вы пишете в своих книгах, железными.

Она рассмеялась:

— Ну, вообще-то большинство «железных» алиби в моих книгах принадлежат убийце.

— Готов поклясться, что в нашем случае это не так. Этот тип уже больше года назад разошелся с женой по взаимному согласию. Они сохранили в целом дружеские отношения, и он время от времени навещал ее в Лондоне. Последний раз — примерно неделю назад.

— Он знал о профессии жены? Я имею в виду не танцы и не театр.

— Мистер Оутли утверждает, что нет. Я ему не верю.

— Ну… такая ложь — не основание для подозрений.

— Совершенно верно. Однако, Агата, в основном я позвонил, чтобы отчитаться вам относительно ваших друзей из театра. Мы проверили их всех.

— Теперь мне очень стыдно.

— Нет никаких причин стыдиться. Я могу сообщить вам о них в основном только хорошее: их рассказы, их алиби подтвердились.

— Тед, тогда почему вы сказали «в основном»?

Вздох инспектора в трубке прозвучал очень четко:

— С этой проблемой в связи с алиби сталкиваются все следователи вне книг: у людей они редко бывают железными.

— Вы имели в виду, что сложно определить, не выскользнул ли Ларри Салливан из отеля, а потом снова вернулся? Слишком много дверей?

— Да, и слишком мало швейцаров: они дежурят только у парадного входа и у главного заднего. Но в отель ведет множество боковых дверей, да и в задней части их несколько. Большинство защелкиваются автоматически, но достаточно легко проследить, чтобы какая-то дверь не закрылась до конца или заклеить язычок замка пластырем.

Она кивнула:

— А Берти и Айрин с их тихим домашним вечером тоже довольно бесполезны, так ведь?

— Да. Один из них может покрывать второго. И ваш друг Стивен Глэнвилл говорит, что был один у себя в квартире, и Джанет Камминз именно так провела вечер.

Она поняла, что он имел в виду: Джанет провела вечер в своей собственной квартире, — и не стала его поправлять.

— Мои люди, — продолжал он тем временем, — пытались найти свидетелей, которые бы видели, как мистер Глэнвилл или миссис Камминз выходят из своих домов — но не преуспели.

— А как насчет мистера Камминза? Красавчика курсанта Джанет? Разве военные — не частые клиенты девиц легкого поведения?

Инспектор хмыкнул:

— Он тоже вне подозрений. Вчера вечером я разговаривал с ним у него дома: как вы помните, он был на пожарном дежурстве. Он производит впечатление умного и вежливого парня.

— Он не был знаком с покойной миссис Оутли — или мне стоит называть ее «мисс Уорд»?

— Нет. Курсант Камминз говорит, что видел ее всего раз — на сцене, где она прослушивалась в качестве дублерши.

— А почему именно он «вне подозрений»?

— Наш курсант был в казарме во время двух последних убийств. Журнал увольнений зафиксировал, когда он приходил и уходил, и его соседи по комнате подтвердили, что видели, как он ложился спать и вставал утром.

— Признаюсь, меня это радует.

— И почему же?

— Ну, этот молодой человек мне симпатичен. У него отличный вкус, знаете ли.

— Правда? И откуда вы это узнали, Агата?

— Он поклонник моих книг.

Инспектор искренне рассмеялся. И у нее сложилось впечатление, что этот смех был для него первым за день.

— Откровенно говоря, Агата, я нахожу маловероятным, что наш Потрошитель, будь он Джек или Джилл, — кто-то из вашей театральной компании. Я готов еще допустить, что у одного из них могла быть причина убить мисс Уорд — или мне называть ее «миссис Оутли»? — но остальные два убийства? Нет.

— И вы находите предположение, что убийца прячет свои дела среди жертв другого… мелодраматичным. Такая идея скорее из мира Эркюля Пуаро, а не Теда Гриноу?

— Нахожу, — признал он. — Тем не менее Ярд, как я уже сказал, мобилизует все свои лучшие ресурсы. А как по мне, то вы, миссис Агата, относитесь к лучшим ресурсам.

— И чем я могу помочь?

— Идите вместе с нами по следу.

— Вы считаете, что убийства продолжатся?

— Я удивлен, что сегодня телефон еще не звонил. Я все думаю, вдруг какая-то бедняжка уже сейчас лежит мертвая на диване… и ее пока не нашел еще какой-нибудь инспектор, проверяющий счетчик, или хозяин дома.

— Почему вы так в этом уверены, Тед?

— Два убийства за два дня… причем зверский характер усиливается. Это — зверь, Агата. Зверь, распробовавший вкус крови. Если вы захотите раскланяться и уйти, я вас винить не стану. Я пойму.

— О, я и правда хочу уйти.

Удивление и разочарование ясно прозвучали в голосе следователи:

— Правда?

— Правда. Но я не уйду.

И они распрощались, отправившись работать каждый над своим делом об убийстве.

12 февраля 1942 года

Мать знала, что она приедет.

Это-то и смутило Мэри Джейн Лоу, которая приехала на метро со станции Чаринг-Кросс, чтобы повидаться с матерью, Маргарет, в ее квартире на третьем этаже на Госфилд-стрит — узкой улочке, отходившей от Тоттенхэм-Корт-роуд. Мэри Джейн была четырнадцатилетним подростком: высокая, смуглая, кареглазая брюнетка с намечающимися формами, на которые парни обращали внимание. Сегодня она была одета в мальчишеском стиле: темно-синий комбинезон и вельветовый жакет в тон — отчасти потому, что это было модно, но и потому, что день был холодный и снежный.

Мэри Джейн не пользовалась косметикой (мать этого не одобряла), но черты лица ее были так милы, карие глаза — такими большими и с такими длинными ресницами, а улыбка так белозуба, что краситься ей было и не нужно. Она гордилась своей удачной внешностью, унаследованной от мамы, в которой было достаточно испанской крови, чтобы и она сама, и дочь казались чуть экзотичными.

Возможно, когда-нибудь она станет такой же красивой, как мать.

До войны мать Мэри Джейн была владелицей пансиона в прибрежном городке Саутенд, и девочка сохранила теплые яркие воспоминания о солнечном небе по утрам и пробежках по песку в сопровождении скотч-терьера. Однако сейчас отдых в Саутенде отошел в прошлое: протянутая вдоль берега колючая проволока, долженствовавшая не пропустить орды немецких захватчиков, не пропускала и желающих приятно провести отпуск… А потом пансион, который и так находился на грани банкротства, реквизировали военные.

Мама оставила Мэри Джейн в Саутенде у дяди и тети, чей ресторанчик выстоял благодаря солдатам, и пока дочь продолжала учиться, она нашла место секретаря у какого-то лондонского банкира.

По крайней мере, так мать говорила самой Мэри Джейн. Однако у Мэри Джейн были на этот счет сомнения. Во-первых, дядя Родни и тетя Грейс странно переглядывались всякий раз, когда Мэри Джейн, получив из Лондона ежемесячный конверт с наличностью, говорила про секретарскую должность матери. Да и сама Мэри Джейн знала, что мать не имела никакой подготовки для такой работы.

Она предполагала, что мама могла стать официанткой, или уборщицей, или еще кем-то и просто стеснялась сказать об этом дочери, особенно после того, как они так хорошо жили в «Приморской гостинице». Еще порой она задумывалась о том, действительно ли ее покойный отец умер, когда Мэри-Джейн было два года: она была уже в том возрасте, когда ей приходило в голову, что отец, бывший всего лишь ухмыляющимся лицом с нескольких выцветших фотографий, мог просто сбежать, предоставив им заботиться о себе самим.

Когда девочка приезжала в Лондон — примерно раз в полтора месяца — чтобы провести выходные с мамой (и Скотти, которого дядя Родни не захотел взять к себе), ей ужасно хотелось задать матери эти вопросы — и другие в том же роде. Но почему-то Мэри Джейн не могла заставить себя это сделать. Мама в последнее время казалась такой грустной!

Странно… вообще-то мама не говорила, что ей грустно, и ничем этого не показывала: на самом деле рядом с Мэри Джейн она скорее слишком много улыбалась. Мэри Джейн ощущала что-то наигранное в этом хорошем настроении, в чересчур подробных историях про себя и своих банковских коллег и про то, как она стала «правой рукой» президента банка.

Сейчас, стучась в дверь уже в двадцатый раз и слыша, как за дверью гавкает и завывает Скотти (несмотря на то что девочка успокаивала его, повторяя: «Это же просто я, мой хороший»), Мэри Джейн трясло то от досады, то от страха…

У двери, рядом с местом, где Мэри Джейн поставила свой чемоданчик, лежал какой-то сверток с наклеенным адресом матери. Его присутствие на пороге в этот поздний час показалось Мэри Джейн странным.

Мама в письме сказала, что возьмет отгулы на четверг и пятницу, чтобы побыть с Мэри Джейн, у которой выдался длинный уик-энд после экзаменов. Гостить у мамы всегда было неприятно: квартира казалась Мэри Джейн чуть приукрашенной тюремной камерой.

Мать объясняла, что хорошие комнаты трудно найти из-за войны, но Мэри Джейн подозревала, что она живет так, чтобы посылать Мэри Джейн деньги. Однако девочка всегда чудесно проводила время с мамой, и этот уик-энд не должен был стать исключением. Они будут вместе заниматься всякими приятными вещами: погуляют со Скотти в парке, сходят в кино, может, даже проведут несколько часов в универмаге «Харродз», притворяясь, будто им хватит денег что-то купить.

Однако лежащая на пороге посылка, и отсутствие ответа на стук, и безумно лающий Скотти — все это толкало Мэри Джейн на грань паники. Она понимала, что глупит, но невольно представляла себе жуткие трагедии — особенно когда газеты пишут всякое про Потрошителя и прочее…

Глупо! Смешно! Этот гад охотится на проституток, а не на банковских служащих… или даже официанток… или уборщиц. Ее маму просто неожиданно вызвали — ей в последнюю минуту пришлось пойти на работу. Может, ее позвал сам президент банка. Разве мама могла сказать ему «нет»?

Не зная, что еще сделать, Мэри Джейн постучала в дверь соседней квартиры. Лай Скотти стал совсем жалобным.

Открывшая ей женщина оказалась хорошенькой, хотя и какой-то усталой. На ней был темно-синий халат, платиновые волосы были закручены на бигуди — и, похоже, она как раз красилась: один глаз подведен, мушка поставлена, но помады еще нет. Между пальцами с ярко-красными ногтями она держала сигарету, и струйка дыма загибалась вопросительным знаком.

— Извините, мэм, — сказала Мэри Джейн, которая ни разу не видела соседку матери, — но я дочь миссис Лоу, приехала погостить…

— А я — Элис Уик. Значит, ты — Мэри Джейн! Прилежная школьница, о которой я столько слышала! Перл так тобой гордится!

— Перл? Мою мать зовут Маргарет.

— Это просто прозвище, лапуля. А что случилось?

Когда Мэри Джейн закончила свои объяснения, соседка нахмурилась и сказала:

— Знаешь, лапуля, я ведь и сама утром обратила внимание на посылку.

— Может, она еще не вернулась из банка…

Мисс Уик снова сдвинула брови:

— А она собиралась в банк, милая?

— Она там работает.

— Ах, вот как?.. Дай-ка я что-нибудь накину, и мы пойдем искать констебля.

А уже через несколько минут полицейский навалился плечом на дверь — и песик, выскочивший на площадку, прыгнул Мэри Джейн на руки. Она заглянула в квартиру матери: там никого не было. На кровати, стоявшей у стены, вспухало черное покрывало — наверное, над сбитой постелью. У кровати были разбросаны детали одежды: платье, пальто, шляпка с пером…

Еще что-то было разложено на коврике, но Мэри Джейн толком не разглядела, что именно. Она заметила сталь, поймавшую откуда-то блик света — хотя шторы были задернуты.

Странно. Мать обычно содержала квартиру в порядке — эта привычка осталась с тех времен, когда она держала пансион.

Там просто все было… как-то не так. Сама тишина, царящая в квартире, казалась тревожной.

— Сэр, — сказала Мэри Джейн, пока пес, не переставая, облизывал ей лицо, — вы не могли бы зайти и посмотреть?

— Я собирался на этом настаивать, мисс, — отозвался полисмен, вскинув руку так, словно регулировал уличное движение. — Так что, если вы здесь подождете немного…

У констебля оказалось овальное лицо со слишком близко поставленными глазами, и он был ненамного выше самой Мэри Джейн, что особенно бросалось в глаза из-за жестяной каски, заменявшей традиционный высокий шлем. Ему было явно не больше двадцати. Однако голос звучал хоть и доброжелательно, но твердо, и держался молодой человек очень властно.

Он зашел в квартиру, и Мэри Джейн видела, как он прошел к кровати и — хотя он находился к ней спиной, ей было понятно, что именно он делает, — приподнял черное покрывало. Склонив голову, он рассмотрел находящееся там, а затем, бережно опустив покрывало и медленно ступая, вышел обратно. Лицо его сильно побледнело.

— Мэри Джейн, — проговорил он тихо и мягко, что почему-то ужасно ее напугало, — так ведь тебя зовут, да? Мэри Джейн?

— Да.

— Мэри Джейн, ты не могла бы несколько минут подождать по соседству со своим песиком?

Он бросил взгляд на соседку, которая кивнула в знак согласия. Сейчас на мисс Уик было бело-розовое домашнее платье, но платиновые волосы по-прежнему остались на бигудях.

Снова переведя взгляд на девочку, констебль объяснил:

— Похоже, в квартире твоей матери проблема.

— Что за проблема? Что там под покрывалом?

Полисмен повернулся к соседке:

— У вас есть телефон, мисс?

— Нет.

— Тогда я пойду к будке за углом. Вы обе в квартиру не заходите. Это ясно?

Мисс Уик кивнула.

Он повторил свой вопрос для Мэри Джейн:

— Это ясно, мисс?

— Да, сэр.

Мисс Уик обняла Мэри Джейн за плечи. Девочка держала терьера на руках, словно младенца.

Под гулкий топот полисмена на лестнице Мэри Джейн зашла в квартиру к мисс Уик.

— Все будет хорошо, лапуля, — снова и снова повторяла мисс Уик, расхаживая по квартире, непрерывно куря и время от времени посматривая на стену, которая отделяла ее от соседней квартиры.

Время от времени она предлагала Мэри Джейн воды («У меня больше ничего подходящего нет, милая, извини уж»), а Мэри Джейн вежливо отказывалась.

Сидя на диване и играя с терьером, Мэри Джейн уговаривала себя, что мама с минуты на минуты появится, вернется с работы. Из банка.

Но в то же время не могла прогнать из мыслей то бугрящееся покрывало на маминой кровати — и ужасно бледное лицо полисмена, когда тот увидел, что под ним.

7. Женский подход

Тесная улочка Госфилд вызывала клаустрофобию. Единственный плюс заключался в том, что ее пока не разбомбили. Ряд безликих кирпичных домов смотрел на второй такой же — и Агате показалось, что они обмениваются взглядами, словно каждого чуть раздражало то, что напротив него осмелились встать настолько близко. Квартира Маргарет Лоу находилась сразу за перекрестком, где палатка с рыбой и жареным картофелем и несколько пабов обеспечивали унылый рабочий квартал жареной пищей и алкогольным утешением.

День был холодный и пасмурный, вечер нетерпеливо наступал в сопровождении слабого нерешительного снегопада, который то начинался, то прекращался. Холодно было ровно настолько, чтобы создать неприятное ощущение.

Агата отработала полную смену в больнице, попросив, чтобы на следующий день, в пятницу, ее освободили: хотелось без помех приготовиться к событию, которого она ждала с радостным нетерпением и со страхом — к премьере своей пьесы.

Она как раз меняла свой белый халат на клетчатое пальто, когда сэр Бернард заглянул в аптеку и сказал:

— У нас еще одно. Хотите меня сопровождать?.. Должен предупредить вас, дорогая моя, что, как мне сказали, наш друг сам себя превзошел.

Она, конечно, приняла приглашение — и к этому моменту уже свыклась с его бесшабашной манерой езды — хотя сидевший у нее на коленях Джеймс выглядел встревоженным, при том что был опытным пассажиром и обычно добивался возможности ехать, высунув голову в окно. Сейчас Джеймс сидел, уткнувшись носом ей в грудь.

Дорогой Агата озвучила вопрос, который давно хотела задать патологоанатому.

— Эти женщины, — сказала она, — сколько времени нужно для того, чтобы они умерли от удушья?

— Там есть переменная величина… и, конечно, если такая судьба постигнет мужчину, то и там разницы не будет.

— А что это за переменная?

— Делала ли жертва в момент сжатия рук убийцы вдох… или же выдыхала.

— И сколько именно составляет разница?

— Тридцать секунд, если человек делал выдох… пятнадцать — если вдох.

— Не так чтобы ужасно долго.

— Нет, дорогая моя… именно ужасно долго. Мне представляется, что даже пятнадцать секунд покажутся… бесконечными.

Сэр Бернард припарковался позади «Остина» инспектора Гриноу — хотя, по правде говоря, инспектор мог бы дойти сюда пешком: настолько близко оно оказалось к недавно созданной штаб-квартире на расположенной рядом Тоттенхэм-Корт-роуд. Джеймс остался ждать в машине: животное вряд ли будет уместно на месте убийства.

Едва Агата успела об этом подумать, как очень симпатичная девочка-подросток вышла из двери дома, держа на руках скотч-терьера. Запертый за стеклом припаркованного автомобиля Джеймс разразился яростным лаем, и второй терьер с энтузиазмом отозвался на зов.

Девочка-подросток (чье состояние, решила Агата, лучше всего описать словом «контуженная») крепче прижала к себе песика. Женщина в полицейской форме вышла из здания сразу за девочкой с собакой, поравнялась и, взяв за локоть, стала что-то негромко говорить: ее слова потонули в тявканье. Из-за того, что Джеймса заглушали поднятые стекла, его лай казался эхом второго пса.

Агата остановилась, глядя, как служащая ведет девочку — темноволосую, стройную, будущую красавицу — к полицейской машине.

Сэр Бернард уже стоял у двери на лестницу, держа створку рукой. Вторая рука была занята огромным саквояжем. Он смотрел на нее встревоженно — почти недовольно:

— Агата?..

— Это, видимо, ребенок убитой женщины, — сказала она глухо.

— Скорее всего, — согласился сэр Бернард.

По дороге он успел рассказать ей основные моменты дела: девочка-подросток приехала на уик-энд, на стук никто не открыл, обратилась к соседке, та привела бобби[8].

Агата пристроилась за сэром Бернардом, который начал подниматься по узкой, плохо освещенной лестнице: в такой ситуации странно было бы пропускать даму вперед.

Девочка моментально напомнила Агате ее собственную дочь в этом возрасте: та была такой же красавицей (и по-прежнему ею оставалась). Агата могла только надеяться, что девочка окажется такой же раскованной и независимой, как ее Розалинда. Хотя она и не сомневалась в том, что ее любовь к Розалинде взаимна, но была уверена, что, когда настанет ее час, для дочери это не будет такой трагедией, какую она сама пережила, потеряв свою обожаемую Клару.

Три двери выходили на площадку, где ждали инспектор Гриноу и дежурный констебль. Центральная дверь была закрыта (там, несомненно, был общий туалет), проем правой двери занимала жестко-привлекательная блондинка, которой на вид можно было дать тридцать с лишним, хотя скорее всего ей не было еще и тридцати.

Инспектор опрашивал женщину, та стояла у себя в дверях и курила. На ней было домашнее бело-розовое платье, а ее довольно необычного цвета волосы были накручены на бигуди. Эта вероятная проститутка выглядела искренне печальной и явно готова была сотрудничать с инспектором без всяких заигрываний, которые себе позволила Айви Пул на предыдущем месте преступления.

Инспектор Гриноу сказал:

— Мисс Уик, пришли мои патологоанатом и секретарь… Прошу меня извинить.

— Мне подождать у себя в квартире, инспектор?

— Нет, я очень скоро к вам вернусь.

На площадке стало тесно, и инспектор отправил констебля вниз, в подъезд, чтобы не допустить любопытных граждан и в особенности представителей прессы.

Третья дверь, левая, стояла открытой — за ней была видна квартира, состоявшая из одной комнаты, но довольно просторная — хотя, возможно, впечатление возникало из-за скудости обстановки.

Единственная кровать стояла у дальней стены, а на ней черное покрывало лежало поверх выпуклости, которая, видимо, была телом жертвы. На столике у кровати стоял фарфоровый кувшин и тазик и лежали полотенца. На полу были разбросаны детали одежды: зеленое пальто с кроличьим воротником, темно-синий джемпер, белая блузка с воланами, сорочка и синяя шляпка без полей с веселым красным пером.

Агата отметила про себя, что при такой обшарпанной квартире одежда у погибшей на удивление хорошая. Конечно, это был рабочий костюм женщины. Конечно, манит паук, а не паутина — но что за жуткая муха сюда залетела?

Передвигаясь по комнате, можно было рассмотреть остальные части скудно обставленной квартиры. Слева был устроен кухонный угол с обеденным столом и рабочей поверхностью, под которой находились открытые полки с немногочисленными кастрюльками и сковородками, на рабочей поверхности стояла плитка и несколько тарелок и чашек, а вот подвесных шкафов не было, как не было и мойки. Справа был гостиный угол с двумя стульями, стоящими перед небольшим камином. На деревянном полу лежали два вытертых коврика — один в кухонном уголке, и один под кроватью.

Дешевая квартира поражала не столько тем, что там было, сколько тем, чего не было: ни секретера, ни платяного шкафа, ни мойки, ни холодильника. «Где же она держала одежду?» — задумалась Агата, уже потом заметив под кроватью чемоданы.

Гриноу говорил сэру Бернарду:

— Боюсь, что оставил покрывало на месте, доктор. Я ни в коем случае не хотел, чтобы дочь погибшей увидела мать.

— Кто опознал убитую?

От двери подала голос мисс Уик:

— Я, лапуля. Он лица не тронул, хоть на том спасибо.

— В остальном, — продолжил инспектор, — констебль постарался ничего не касаться. Улик вы найдете массу. Этот демон использовал на бедняжке все, что под его чертову руку попалось… Прошу прощения за резкость, дамы.

— Ничего, — заявила мисс Уик от своей двери.

Агата обратилась к инспектору:

— Есть ли сомнения в том, что это тот же убийца?

Однако ответил ей сэр Бернард:

— Сомнения есть всегда. Мы не делаем никаких предположений, пока не рассмотрим все факты… Для меня все готово, инспектор?

— Фотографы еще не приезжали, доктор. Я бы пока ничего не убирал.

— Понятно.

И сэр Бернард вошел в мрачную квартиру. Осторожно перешагивая через многочисленные предметы и не трогая небрежно брошенную одежду, он опустился на колени, открыл саквояж и достал перчатки. Встав, он натянул их, словно готовящийся к операции хирург, и начал осторожно снимать покрывало с трупа, когда Гриноу встал перед Агатой, закрыв дверь квартиры.

Агата посмотрела на него с нескрываемым раздражением, однако Гриноу прищурился и едва заметным кивком дал понять, что действие это касалось мисс Уик, а не ее.

Тихо, почти шепотом, инспектор сказал:

— Я разрешу вам войти, Агата, когда сэр Бернард закончит осмотр жертвы и улик.

— Спасибо, Тед.

— Но я прошу вас хорошенько подумать, нужно ли вам устраивать себе подобное испытание.

— У нас этот разговор уже был, Тед.

— Я помню. Я, полагаю, ясно выразил свое уважение к вам. — Тут он кивком указал на закрытую дверь. — Вот только это — дело рук сексуального маньяка и убийцы. Мне за кошмарные сны платят. Вам незачем добровольно идти на это.

Искренне тронутая заботой, Агата прикоснулась к его рукаву кончиками пальцев.

— Спасибо, Тед. Но я девочка взрослая.

Их тихие переговоры прервал раздавшийся рядом громкий голос:

— Извините, но я по вечерам работаю. Если я вам не нужна, инспектор, я бы не отказалась пойти заняться делами.

Похоже, печаль мисс Уик развеялась в достаточной мере, чтобы она стала досадовать на неудобства.

— У меня остались кое-какие вопросы, — отозвался инспектор, повернувшись к ней.

Инспектор спрашивал и вместе с Агатой вел записи.

— Дочка не знала, как ее мама зарабатывает, — сказала мисс Уик. — И, по-моему, Перл занялась этим недавно… ну, к концу своей жизни, так?

— Не уверен, что понял, — признался следователь.

— Ну, она была женщина респектабельная, держала пансион у моря. Но армия пришла, и ее выставили — заняли дом под казарму и прочее.

Агата испытывала подобное: ее точно так же «выставили».

— Она хорошо выглядела для своих лет, — добавила мисс Уик.

— Сколько ей было?

— Как-то вечером, в подпитии, призналась, что ей сорок два. Это что-то говорит о ней, понимаете: в ее возрасте она еще интересовала мужчин.

В свои пятьдесят с лишним Агата решила не обижаться. Молодые женщины этой профессии вели нелегкую жизнь и рано умирали. Возраст, похоже, понятие относительное.

— Вы назвали ее «Перл».

— Да. Дочка зовет ее Маргарет, но на панели она «Перл». Называет себя Перл Кэмпбелл — вернее, называла. Вот это имя вы и найдете в своих документах.

— Ее арестовывали?

— На прошлой неделе ваши парни приезжали: она скандалила с каким-то солдатом. Очень шумно было.

Инспектор переглянулся с Агатой и спросил мисс Уик:

— А кто позвонил с жалобой?

— Ну… — Мисс Уик смутилась. — Я не призналась, когда она меня обвинила… Сказала, что, наверное, позвонили из квартиры, что у нее за стеной… Но на самом деле это была я.

— Это… не вполне соответствует вашим профессиональным правилам, разве нет?

— Я бы никогда не выдала девушку, зарабатывающую честно… Или, может, нечестно, если по-вашему. Но у меня самой тогда был гость, и у нее стало так шумно, что мой клиент занервничал и сбежал.

— Ясно.

— И потом, он ведь мог ей навредить, раз уж там стояла такая ругань. Так что на самом деле я оказала ей услугу, что нажаловалась — разве нет, шеф?

— Полиция приехала?

— Да… Я же сказала: у вас это будет записано. Спросите бобби с нашего участка: он ведь тут внизу!

— Обязательно спрошу.

— Они и солдатика того записали. Красивый парнишка.

— Военно-воздушные силы Британии? — спросил инспектор.

Агата предположила, что проблема могла возникнуть из-за курсанта Камминза.

— Нет. Канадец. Славные ребята эти канадцы, но тратят деньги не так щедро, как янки.

— А этой ночью шум был? Или этим утром?

— Нет. И я вчера вечером вообще Перл не видела. Понятия не имею, кого она принимала… Это Потрошитель, да?

— Вы оказали подруге услугу. Позвольте мне оказать услугу вам.

— Какую это?

— Я не стану вас арестовывать за то, что вы оказываете мужчинам услуги, если вы пообещаете сегодня не выходить.

Она нахмурилась.

— Не сажайте меня, шеф. У меня сегодня всего один клиент, и он постоянный. Ничего плохого.

— Мисс Уик, вы живете и работаете в центре охотничьих угодий этого чудовища. Сидите дома, пока мы его не поймаем.

— Это совет или угроза?

— Совет, угроза ожидает на улице… Вы ведь опознали тело, так?

— Да.

— Больше ничего не надо добавлять?

— Да, шеф.

— Спасибо вам, мисс Уик. А теперь идите к себе. Будьте умницей.

И она ушла.

— Она вас послушает? — поинтересовалась Агата.

— Нет. Но она ограничится своими постоянными клиентами.

— А убийца может быть постоянным клиентом.

Инспектор невесело усмехнулся:

— Совершенно верно. Одна вполне вероятная версия в отношении первого Джека состояла в том, что он постоянно ходил к проституткам, а подхватив от одной из них болезнь, выместил свою ярость на многих.

— Вы наведете справки об этом канадце, верно?

— Конечно. — Он глубоко вздохнул. — Расследование похоже на сборку картинки-загадки: достаточно просто сложить куски в правильном порядке… но сначала их нужно еще найти.

Она восхищенно качнула головой:

— То, чем вы занимаетесь, Тед, требует невероятного терпения.

— Это точно. Настоящая полицейская процедура — кропотливая работа, опросы, проверки, отсев. До этого вечера наш Потрошитель оставлял нам не слишком много подсказок.

— Но сейчас это изменилось?

— Возможно. Сэр Бернард нам скажет. Нельзя не заметить, что безумие этого зверя, его… жажда крови, прошу прощения за мелодраматичность…

Она мягко улыбнулась:

— Мелодрама — это моя работа, Тед.

Он ответил на ее улыбку, хотя и устало:

— Ну… он злобствует все сильнее.

— Как делал и первый Потрошитель. Возможно, наш убийца — подражатель.

— По-моему, это весьма вероятно. Однако это уродование трупов демонстрирует потерю контроля, а не какой-то четкий план. Вы увидите там целый арсенал импровизированного оружия — и на каждом могут обнаружиться отпечатки пальцев или другие улики.

Когда, наконец, сэр Бернард позволил Агате войти, то остался в дверях, наблюдая. Поскольку фотографы еще не прибыли, он не забрал улики, а просто произвел наблюдения.

Маргарет Лоу лежала закоченевшая и нагая на дешевом диване, застеленном простыней, обильно запятнанной темной кровью. Невзирая на ситуацию, не приходилось сомневаться, что она была привлекательной женщиной с отличной фигурой — именно такой красавицей станет однажды ее подросшая дочь.

Агата могла лишь надеяться, что к дочери судьба будет благосклоннее.

Глаза жертвы были открыты и покраснели из-за лопнувших сосудов, рот открылся в безмолвном крике. Вокруг шеи был туго затянут многократно штопанный нейлоновый чулок.

«Тридцать секунд смерти, — подумала Агата. — Она кричала, умирая… То есть пыталась».

Увечья, как и обещали: гораздо хлеще по сравнению с предыдущим убийством: порезы живота и груди, а уж нижнюю часть тела и протыкали, и резали — снова и снова. И жуткий финальный жест: свеча была использована самым непристойным образом.

Агата отвернулась, содрогаясь. А опустив взгляд, увидела на ковре «арсенал»: хлебный нож, кухонный нож, бритва, кочерга… все в крови.

— Извините, Агата, — сказал сэр Бернард. — Я подумал…

— Меня не тошнит… просто тошно на душе.

— Понимаю. Вам помогает медицинская подготовка.

— Мир теперь такой, Бернард? В таком мире мы сейчас живем?

— Это только его часть, Агата.

— Порочный… такой порочный.

Выбирая, куда наступить, не потревожив улики, она отошла от постели, задержавшись в «гостиной» части у камина. Ее глаза устремились туда, где стоял дешевый хромированный подсвечник.

Она подошла ближе, вытянув палец, словно ребенок, примеривающийся потрогать газовую горелку.

— Бернард… вот откуда он взял свечу…

— Очень может быть.

— Но там видны отпечатки! — Она взволнованно повернулась к нему. — Там видно несколько отпечатков!

Сэр Бернард, до того занимавшийся исключительно телом и тем, что было рядом, подошел поближе.

— Черрилл сможет тут порезвиться, — сказал он с напряженной улыбкой, вглядываясь в подсвечник.

А в следующую секунду нахмурился:

— В чем дело, Бернард?

— Здесь отпечатки от правой руки…

Она тоже присмотрелась внимательнее. Он не ошибся. Но тут же снова заулыбалась:

— Да, но когда левша вынимает свечу, он берет подсвечник правой…

У сэра Бернарда загорелись глаза:

— А свечу сжимает левой! Отлично, Агата. Просто отлично.

У них за спиной раздался голос:

— Прощу прощения… сэр Бернард, я не уверен, что нам следует делать в этом случае…

— В каком случае, инспектор?

Гриноу был почти таким же бледным, как труп.

— Я только что получил сообщение от посыльного на мотоцикле. — Он поднял руку с зажатой в ней бумагой. — У нас еще одна…

Один из подчиненных Гриноу, прибывший с полицейским фотографом, занялся местом убийства. Был вызван лично Фред Черрилл, чтобы наблюдать за работой и собрать отпечатки.

Сэр Бернард и Агата поехали вслед за Гриноу к Сассекс-гарденз в Паддингтоне — в тот же район Эджуэр-роуд, где была убита та женщина, Гамильтон. Следуя за инспектором, сэр Бернард уже не мог так бесшабашно мчаться по затемненным улицам Западного Лондона, чему Агата была рада.

Квартира в первом этаже состояла из двух комнат: кухни и спальни. В отличие от спартанского жилища Маргарет Лоу эти апартаменты были полностью обставлены: современные кухонные устройства и уютная спальня, — судя по тому, что Агата успела увидеть прежде, чем сэр Бернард закрылся там с телом Дорис Жуаннэ.

Квартира, хотя и приятная и даже роскошная по сравнению с предыдущей, плохо характеризовала обитательницу. На кухонном столе стояла грязная посуда, а в мойке высилась еще стопка такой же. Слой пыли, который заставил бы онеметь Эркюля Пуаро, покрывал все вокруг.

Инспектор с Агатой сидели в этой неряшливой кухне с оцепеневшим мужем убитой — стройной блондинки тридцати двух лет.

Анри Жуаннэ было семьдесят четыре. Худощавый мужчина, с голубыми глазами, привлекавшими внимание к лицу, несколько десятков лет тому бывшему красивым, был одет в темно-серый костюм со светлым серым галстуком. Он казался ухоженным старым джентльменом — не считая нескольких волосков, торчащих из ушей и носа.

Констебль, встречавший их на улице, сказал Гриноу, что Дорис Жуаннэ соседи знали как девушку легкого поведения: она время от времени занималась проституцией ради развлечения и дополнительного дохода.

Похоже, ее муж об этом не подозревал. Он принял британское подданство десять лет назад. Сейчас работал ночным администратором отеля «Ройял-Корт» на Слоун-сквер в Челси. Агата догадалась, что этим и объяснялся его щеголеватый вид посреди всей этой грязи: «Ройял-Корт» был весьма популярным отелем.

Старик сидел за столом, обмякший и потрясенный, однако отвечая на вопросы инспектора. Разговор помогал ему не признавать жену мертвой — хотя бы еще какое-то время.

— Я ночую здесь, — сказал он своим напевным французским говором, — только в выходной — сегодня, в четверг. В другие ночи я сплю в «Ройял-Корт», понимаете ли.

Инспектор спросил:

— Когда вы в последний раз видели жену?

— Вчера. Мы обедаем вместе каждый вечер. Вчера она приготовила еду, мы ели за этим столом. Потом она провожает меня на станцию «Паддингтон». Она говорит мне: «Доброй ночи, Анри» — очень ласково. А ее последние слова ко мне были: «Завтра не задерживайся, милый».

Он закрыл лицо ладонями и тихо заплакал. Агата протянула мистеру Жуаннэ извлеченный из сумочки носовой платок, и он с благодарностью принял его.

— Мерси. — Он замотал головой. — Кто мог сотворить такой ужас?

Инспектор не ответил, сказав просто:

— Я знаю, что вас об этом спрашивали, сэр, но, пожалуйста, расскажите мне, что происходило сегодня вечером. С самого начала, если можно.

Мистер Жуаннэ кивнул, вытирая глаза платком.

— Я прихожу в квартиру недавно… час назад, наверное. Удивляюсь, когда вижу бутылку молока, ее не забрали. Вхожу в квартиру и кричу: «Дорис!» А ответа нет. И посуда от ужина — она еще на столе. Это не похоже на мою жену. Она хорошая жена, понимаете — хорошая хозяйка.

Агата с этим согласиться не могла: пыль в квартире копилась явно не с прошлой ночи. Но, конечно, ничего не сказала: высокое мнение старика о хозяйственных способностях покойной жены представлялось самым слабым его заблуждением о ней.

— Я тревожусь и иду в спальню. Она заперта, и теперь я вижу: что-то… что-то… как это сказать? Неправильно. Что-то очень неправильно. На стук и крик ответа нет, и я иду к управляющему домом — и мы зовем полицию.

— Ни у вас, ни у управляющего не было ключа от спальни.

— Нет! Ну, у меня есть ключ, я попробовал, но он не работал. Почему-то — я не знаю причины — моя Дорис, она поставила новый замок на дверь.

Он снова заплакал, но продолжал говорить сквозь слезы, описав приход пары констеблей, один из которых выбил дверь, пока второй не давал мужу подойти.

— Бобби — он вышел, такой бледный, как бутылка молока. Он говорит: «Сэр, не входите туда, сэр», — а потом говорит… моя жена. Она мертвая.

Он наклонился над столом, опираясь на локти и закрыв лицо руками. Агата поднялась и теперь стояла над ним, положив руку на плечо и время от времени его сжимая.

Наконец инспектор Гриноу сказал:

— Мистер Жуаннэ, у вас есть основание думать, что вчера вечером в квартире мог быть другой мужчина?

— Нет! Совсем никаких. Мы были счастливы эти шесть лет. Кто-то говорит, разница в возрасте, это будет… сложно. Но нет. Мы любим.

— Понятно. — Инспектор Гриноу пересел чуть удобнее. — Я попрошу вас вернуться в ваше жилье при отеле, сэр. Нам нужно здесь поработать, так что вам действительно лучше поспать сегодня в другом месте.

— Я не хочу ее оставлять!

Агата мягко проговорила:

— Мистер Жуаннэ… вашей жены здесь нет. Она уже у Бога. Вам надо отдохнуть.

Судорожно глотнув, он взглянул на нее:

— Вы очень добры. Я отдам ваш платок в стирку и верну.

— Спасибо, не надо. — Она погладила его по плечу. — Инспектор может распорядиться, чтобы вас отвезли в отель.

И на этом со стариком закончили.

Потом Агата с инспектором сидели за грязным кухонным столом — одни, если не считать пары констеблей, мявшихся на площадке.

— Мало всего этого ужаса, — заметила Агата, — так этот бедняга скоро узнает из бульварных газет, что у его жены была тайная жизнь.

Инспектор вздохнул:

— Да уж, оба работали в ночную смену. Чертовски неприятно.

Сэр Бернард появился в дверях спальни: руки в резиновых перчатках, лицо как обычно серьезно. Он сделал знак Гриноу, тот встал и подошел. Хотя приглашение, возможно, и не касалось Агаты, она тоже встала рядом с инспектором.

Сэр Бернард показал головой:

— У нас тут безумец, никаких сомнений. А глядя на раны… и судя по ранам, которые я наблюдал в квартире Лоу… он определенно безумец-левша.

Инспектор кивнул:

— Как вы думаете, когда ее убили?

— Тело еще не остыло.

Агата сказала:

— Та Лоу — вчерашняя жертва, а миссис Жуаннэ — сегодняшняя.

— Думаю, вы правы, — согласился следователь. — Он увлекся убийствами: одна жертва за ночь. Но какого черта он пропустил одну ночь?

— Возможно, — предположила Агата, — нам надо только радоваться, что он не постарался ее компенсировать.

Сэр Бернард заявил:

— Надо вызвать Фреда Черрилла сюда, чтобы он лично снял отпечатки пальцев, когда закончит работу там.

— Договорились, — отозвался инспектор.

— Мне можно войти? — спросила Агата.

Сэр Бернард запротестовал:

— Право, дорогая моя, — там просто то же зверство…

— Однако улики не настолько избыточны, — твердо возразила Агата, — чтобы вы не сочли нужным провести с ней полчаса… У меня есть идея, которую мне хотелось бы проверить. Это может оказаться полезным.

Мужчины переглянулись, явно заинтересованные тем, что это за идея.

И потому ей снова было позволено осмотреть место преступления, и поскольку, как и на предыдущем месте, полицейский фотограф тут еще не работал, она постаралась ничего не трогать и не сдвигать.

На стуле у кровати лежала женская одежда. На туалетном столике валялось окровавленное бритвенное лезвие, а на покрытом ковром полу — открытая сумочка без денег.

Дорис Жуаннэ была стройной светловолосой женщиной, довольно привлекательной. Она лежала на двуспальной кровати, одетая только в легкий голубой халат, который, по-видимому, был разорван обезумевшим убийцей. Постель была сбита — возможно, на этот раз неизбежному предшествовало недолгое сопротивление.

Опять перекрученный шелковый чулок был туго затянут на шее. Судя по выражению, застывшему на лице убитой, Агата решила, что это была пятнадцатисекундная смерть: маленькая случайная милость. Хотя на этот раз у убийцы не оказалось «арсенала», и он ограничился бритвенным лезвием, раны на груди, животе и в области половых органов были ужасающе глубоки — и очень напоминали те, что были оставлены на теле Лоу.

Однако Агата не стала долго осматривать труп, предоставив это сэру Бернарду.

Тем не менее она была уверена, что доктор Спилсбери снова будет занят исключительно телом, так что призвала на помощь женское чутье и осмотрела покрытую пылью комнату, которую покойная миссис Жуаннэ завещала следователям.

Ей представлялось, что наследство окажется немалым…

…и не ошиблась.

На туалетном столике обнаружилось ручное зеркальце, на котором даже невооруженным глазом видны были отпечатки пальцев. Это, однако, показалось Агате не столь интересным, как чистые и ясные участки на пыльной поверхности столика.

Несомненно, оттуда забрали несколько предметов — возможно, это сделал убийца, который к тому же был вором.

Она позвала мужчин, продемонстрировав найденное.

— Вот это очертание, по-моему, указывает на автоматическую ручку, — вслух размышляла Агата. — Или какой-то другой предмет схожей формы. А вот это, на мой взгляд, нечто достаточное большое вроде карманной расчески без нескольких зубцов. Вот это — наручные часы.

В сдержанном голосе сэра Бернарда проскальзывали нотки азарта.

— Надо будет это сфотографировать. И замерить.

Инспектор, улыбаясь, кивнул:

— Фотограф скоро появится. Измерения я проведу сам. — Он повернулся. — Агата, возможно, ваш женский подход может оказаться решающим.

— Да нет, тут отсутствие женского подхода, — возразила она, указывая на невероятно пыльный столик, — оказалось решающим.

13 февраля 1942 года

Четыре убийства за пять дней.

Все они были совершены в радиусе двух миль от Пикадилли-Серкус, однако ночные искатели развлечений не покинули Вест-Энда.

Военные Соединенных Штатов среагировали на угрозу Потрошителя, увеличив количество патрулей на улицах: военных полисменов прозвали «подснежниками» из-за характерных белых шлемов, которые парили над толпами на затемненной Пикадилли.

Бульварные газеты безответственно раздували мысль о том, что Потрошитель — американский военный, и по всему городу матушки внушали дочерям, чтобы те опасались американских солдат, которые все поголовно — насильники. Тем временем «ночные бабочки» продолжали порхать вокруг американцев, которые щедро платили. Среди них были не только уличные проститутки и девицы по вызову, но и фабричные работницы и даже рано созревшие школьницы, рассчитывавшие выдоить из спутника все, что у него есть, а потом раствориться в темноте.

При этом не все американцы были такими простоватыми, как было принято думать: они отмахивались от британских фильмов, называя их примитивными и скучными, терпеть не могли пиво, не впечатлялись варьете и тосковали без возможности водить машину, пусть даже при движении в неправильную сторону.

Однако женщины им нравились: их сочли гостеприимными и не такими искушенными, как их предупреждали.

Были и те — и американцы, и лондонцы, — для кого затемненный город, особенно зимний, был прекрасен. В воздухе стоял острый свежий запах. В любое время года американцы находили Лондон пахучим: город без центрального отопления, жгущий «длиннопламенный» уголь, тот маслянистый сланец, который, сгорая, оставляет особый резкий запах. Даже местные жители чувствовали, что в городе действительно на удивление хорошо пахнет: бензиновых паров почти не стало из-за очень малого количества автомобилей на улицах (зато конных повозок стало больше — с их собственными ароматами).

Лондон в лунном свете мог демонстрировать архитектурные чудеса своих строений. Влюбленные — будь то помолвленные парочки или мимолетные союзы — могли, взявшись за руки, гулять вдоль залитой луной Темзы или по уютным улочкам, наслаждаясь романтическим спокойствием затемнения… или это было затишье? Луна ведь может осветить путь бомбардировщику…

Ночной Потрошитель — пресса продолжала вбивать в головы это прозвище — не любил лунного света: его защищала темнота, он убивал в тишине, делая своими жертвами уличных девок, хотя и респектабельная леди, идущая в одиночестве, как Эвелин Маргарет Гамильтон, тоже могла быть принята им за добычу.

Если вышедших поразвлечься работниц фабрик и школьниц в Вест-Энде вдруг оказалось больше, чем закаленных проституток, то причина была в том, что эти последние поняли, что их избрали жертвами, и боялись выходить, зная, что улицы, на которых они обычно охотятся, стали охотничьими угодьями другого хищника, гораздо более опасного, чем они. Он нанесет новый удар, этот новый Потрошитель — в этом сомневаться не приходилось: жажда крови держала его в своих жестоких когтях.

Джек-Потрошитель убил свои восемь или более жертв за период, растянувшийся больше чем на год.

Но даже Джек-Потрошитель не убивал четырех женщин за пять дней.

8. Выжившие

Женщина сидела напротив инспектора Гриноу в его временном кабинете в полицейском участке Тоттенхэм-Корт-роуд, положив одну стройную, словно мореную, ногу на другую и скрестив на весьма внушительной груди руки.

Десять лет назад чертами своего сердцевидного личика она могла бы соперничать с любой молодой киноактрисой, но сейчас, в тридцать пять, эти черты застыли наподобие маски — что, конечно, только подчеркивал густой макияж: поддельная родинка, алое пятно немаленьких губ… В ярком свете помещения неровно наложенная косметика была очень заметна, неприглядным образом забившись в щербины нарумяненных щек. Густо-синие глаза прятались под тяжелыми веками, светлые же волосы все-таки не были крашеными, а составляли наследие нордических предков. Несмотря на вульгарность женщины, Тед Гриноу легко мог понять, почему какой-нибудь простофиля захочет расстаться с несколькими шиллингами ради ее внимания.

— Вы мне не верите, да, шеф?

— На тысячу фунтов ты долго сможешь шиковать, Грета.

Одна из газет, «Мировые новости», обещала тысячу фунтов в качестве награды за «информацию, которая приведет к поимке, аресту и осуждению Ночного Потрошителя». Это заставило шлюх выползти из щелей — и Гриноу пришлось посадить четырех человек в четыре кабинета, чтобы разобраться с ордами внезапно пожелавших сотрудничать дам легкого поведения.

История Греты оказалась достаточно интересной, чем и привлекла внимание инспектора.

Она утверждала, что накануне ночью, спустя примерно два часа после убийства Дорис Жуаннэ, молодой пилот подошел к ней в баре у «Трокадеро». Он завязал разговор, угостил выпивкой и сэндвичем. По словам Греты, летчик показал пачку купюр и сделал «непристойное предложение». Когда она отказалась и ушла, чтобы вернуться к себе, он последовал за ней, пихнув в какой-то дверной проем, и сказал: «Дай я хоть поцелую тебя на прощанье», а когда она сказала «нет», начал ее душить.

— Я стала вырываться, ударив его коленом в бубенчики, и он что-то уронил… кажется, противогаз… а я заорала что есть мочи, и он убежал в темноту, как испуганная крыса.

Вот над этим рассказом Гриноу сейчас размышлял. Наконец он сказал ей:

— Как я могу поверить твоему рассказу, Грета, когда в нем полно лжи?

— Так это я сама себе поставила, да? — спросила Грета Хейвуд, расстегивая пуговицу шелковой блузки и негодующе указывая на синяки на шее.

— Нет, но твой сутенер вполне мог.

— Я не работаю ни на какого кота! — выпалила она. — Я сама на себя работаю, вот!

Это было интересное заявление, и сразу по двум причинам.

Во-первых, Грета до того момента явно старалась избежать обвинений в проституции, не признавая, что сама предложила себя неизвестному летчику, держась невероятной версии о том, что ее «добродетель» была оскорблена.

Во-вторых, она случайно натолкнула Гриноу на важную мысль: все подвергшиеся нападению Потрошителя девушки — по крайней мере, те, кто приводил его к себе — не имели защиты сутенера, или «кота», как называли его девицы типа Греты. Во многих случаях сутенер следил бы за происходящим, оставаясь рядом (возможно, с дубинкой наготове, чтобы помочь избавить бедолагу от денежек). В других случаях сутенер мог оставаться прямо в квартире, затаясь в соседней комнате или спрятавшись за портьерой.

Так что Потрошитель либо избегал столкновений с сутенером, либо ему чертовски везло.

— Грета, мы не станем обвинять тебя в приставании. Расскажи, как все было на самом деле.

— Ну… все так и было, как я сказала, — ну, почти так. Я познакомилась с этим пилотом у «Трока». Я уже ждала там клиента, но этот был такой милый. Так что мы выпили, а потом пошли к переулку… у «Капитанского стола»…

Гриноу кивнул:

— Дальше.

— Я светила на дорогу фонариком. Там я его выключила, мы зашли в дверную нишу, и он начал меня ласкать. Целовать. Я не позволяю каждому такую вот близость… Но он был красавчик. Милый такой и робкий…

Может ли это быть правдой? По ее описанию это вполне мог быть юный Камминз.

— …милый и робкий, пока не начал меня душить! Господи! Ну и вдарила же я его по…

— Значит, остальная часть твоего рассказа правдива?

— Еще бы нет. Вы за кого меня держите, шеф?

Гриноу не стал отвечать, а только спросил:

— Он и правда уронил свой противогаз?

— Клянусь мамочкиной могилой, правда. Я слышала стук.

— Хорошо. Я отправлю тебя к «Трокадеро» с моим сержантом. Покажешь ему, как и где все это происходило.

Инспектор отдал распоряжения, а потом вернулся за стол в неприбранном кабинетике и закурил одну из своих «фирменных» сигар. Карта лондонского центра с булавками в местах убийств занимала почти всю стену, шкафы картотеки теснились друг к другу — а он сидел лицом к стене из стекла и дерева с видом на помещение констеблей и следователей и стол приемной.

Это и правда было похоже на Камминза. Второй пилот, появлявшийся в деле — тот канадец, который ссорился с Маргарет Лоу — был чист: он сел на транспортный корабль на следующий же день после того, как мисс Уик позвонила с жалобой.

Однако Камминз был единственным из присутствовавших в театре «Сент-Джеймс», у кого было железное алиби на время убийств Эвелин Гамильтон, Эвелин Оутли, Маргарет Лоу и Дорис Жуаннэ: курсант находился в расположении училища, когда совершалось каждое из них! Журнал увольнений регистрировал моменты его прихода и ухода, а соседи подтвердили данные журнала.

Да и вообще — почему из всех пилотов в Лондоне это должен оказаться именно Камминз? Театр был связан всего с одним из преступлений. Из-за того, что в этом расследовании участвует Агата Кристи Маллоуэн, сам Гриноу стал мыслить, как чертов автор детективов, а не опытный коп!

Следователи у Агаты в романах могли собрать группу подозреваемых в библиотеке, чтобы обсудить улики и разоблачить злодея, который вежливо поучаствует в этом процессе — вплоть до того, что протянет руки для наручников. В реальной работе полиции — и в жизни Гриноу — единственным направлением расследования в этот момент был опрос почти бесконечной череды уличных шлюх. Он переговорил уже с сотней девиц (а в целом через участок их прошло примерно пять сотен): иногда разговор длился всего несколько минут, а иногда (как в случае с Гретой) — достаточно долго.

Необходимость полагаться на таких свидетелей, как Грета, совершенно не радовала Гриноу: ведь эти девицы по своей профессии были лгуньями, — даже без учета предложенных бульварной газетой тысячи фунтов.

Телефон пронзительным звоном вывел его из этих раздумий — и в ухе раздался обманчиво убаюкивающий баритон Фреда Черрилла, эксперта-дактилоскописта.

— Я поддерживаю соображения миссис Кристи насчет отпечатков на подсвечнике с камина у Лоу, — сказал Черрилл. — Правша, выдирая свечу из подсвечника, наверняка возьмется левой рукой за подставку, а правой схватит свечу. Процесс будет обратным в случае левши.

«Теперь у нее и чертов Черрилл стал мыслить, как автор детективов!»

— На самом деле, — проговорил Гриноу, затягиваясь сигарой, — она предпочитает «миссис Маллоуэн». Но она очень наблюдательна под любым именем.

— Вот именно. Эти следы в пыли на туалетном столике в квартире Жуаннэ могут оказаться полезными. Но пока отпечатки из квартиры Лоу не слишком много дали.

— Почему это? Опять смазанные?

— Нет, они просто отличные: словно из учебника. Вдобавок к подсвечнику идеальные отпечатки нашлись на недопитом стакане пива и на ручном зеркальце. Просто у нас в картотеке этих отпечатков нет.

— Как могло получиться, что такая злобная тварь, как наш Потрошитель, не имеет приводов в полицию?

— Вот не имеет. Может, он поздно созрел. Или он американский солдатик, как пишут. Но как только ты найдешь подозреваемого, Тед, у нас будут превосходные отпечатки, чтобы его проверить. Больше улик не было?

— Из квартиры Жуаннэ ничего, кроме того, что заметила миссис Маллоуэн. О, я еще нашел рулон широкого лейкопластыря в ящичке того же туалетного столика.

— Лейкопластырь, гм… В этом есть что-то значимое?

— Может, и нет. Но из ленты вырезан небольшой прямоугольник — я бы сказал, недавно. Если его использовали, чтобы заклеить один из украденных предметов… ну, надежда с нами всегда.

— Как и разочарования. Кстати, в свинарнике Жуаннэ хороших отпечатков нет, а я собирал и обрабатывал их лично, прямо на месте.

Гриноу хмыкнул:

— Ну, безотносительно отпечатков, это явно был тот же человек. Эти убийства очень характерны своим зверством.

— Совершенно верно. Спилсбери подтвердил, что порезы и удушение указывают на левшу, как и мои отпечатки пальцев. Похоже, мы близки к цели.

— И в то же время очень далеки от нее, — сухо отозвался Гриноу. — Спасибо, Фред.

— Бывай здоров, Тед.

Из всех рассказов проституток самые интересные касались аристократичного гражданского клиента, который представлялся то герцогом, то графом — и чей лоск исчезал, как только дело доходило до секса. Он был груб. Некоторые женщины утверждали, что он «душил» их во время акта… как выразилась одна: «В шутку, знаешь ли».

Гриноу дежурил по две смены подряд, и ему пришлось отказаться от щедро предложенных Агатой билетов на премьеру ее пьесы. Он подумал, что актеры сейчас как раз на подмостках — был уже вечер, затемнение началось — и понадеялся, что его приятельница получает от спектакля удовольствие и что ее вымышленные убийства публика принимает хорошо. Эти мысли по иронии судьбы предшествовали первому реальному прорыву в расследовании.

Филлис О’Двайер — проститутка, чьи подруги упоминали о ее столкновении с «зверским» клиентом, который вроде пытался ее убить, наконец явилась сама.

Привлекательная женщина тридцати с лишним лет, чьи черты застыли в холодной неподвижности, сидела, скрестив стройные ноги в шелковых чулках, и курила, время от времени выпуская кольца дыма. Глаза у нее были голубые, широко расставленные, лицо тоже сердечком, с фальшивой родинкой. Волосы были того рыжего цвета, что неизвестен Богу, но хорошо знаком дамским салонам Вест-Энда. На ней был черный костюм с поразительной красной шелковой блузкой — из той дешевки, которая может неожиданно оказаться дорогой.

— Вы меня ищете, как я слышала, — сказала она. У нее был ломкий голос, пострадавший за долгие годы обильной выпивки и слишком громких воплей… возможно, слишком частых пьяных воплей. — Я вообще-то не пряталась. Неужели столько чертовых полисменов не могли найти одну рыжую малышку?

В Филлис было метр семьдесят роста, а весила она все шестьдесят пять килограммов, не меньше.

— Просто удивительно, — согласился Гриноу, раскуривая новую сигару, — что только ни находится, когда речь заходит о тысяче фунтов.

Филлис сверкнула глазами:

— Я не врать пришла, шеф. Я до смерти перепугалась, честно. Господи, я уже решила, что труп.

Откинувшись на спинку кресла и скрестив руки, Гриноу предложил:

— Почему бы тебе не рассказать мне всю историю, Филлис?

— Вот нечего так со мной, шеф. Я пришла сюда по доброй воле, как добропорядочная гражданка, чтобы вам помочь. Нечего называть меня лгуньей.

— А я и не называл.

— Я могу читать между строчек. Я всякая разная, но только не дура. Вот что я вам скажу, инспектор: это правда, до единого словечка. А если не верите, то засуньте мой рассказ прямо себе в… папку.

— Говори, Филлис. Я весь внимание.

— Ух! Собираетесь содрать с меня за это два фунта?

Она имела в виду, что Гриноу мог обвинить ее в проституции, если она признается: два фунта были стандартным штрафом.

— Нет. Это бесплатно.

Она улыбнулась с небрежным распутством:

— В моей профессии ничего бесплатно не бывает, шеф… Короче, слушайте. Я познакомилась с одним пилотом у ресторана «Одденано» на Риджент-стрит. Это курсант был.

— Откуда знаешь?

— У него была белая курсантская нашивка. Так и собираетесь меня на каждом шагу перебивать?

— Нет.

— Ну вот, я веду его к себе домой, понимаете. День был адски холодный, и у меня в квартирке тоже не жарко, несмотря на газовый камин, так что ботинки я не снимаю. Некоторым парням это даже нравится, вроде как необычно получается, верно? И ради красоты я оставила на себе любимые бусы. Камни под цвет моих глаз.

Рискуя навлечь на себя гнев Филлис, Гриноу все-таки спросил:

— Что за бусы?

— Крупные, старые. Бижутерия. Если бы камни были настоящими, я бы не стала зарабатывать себе на жизнь в постели, так?

Вопрос был более или менее риторическим, и Гриноу лишь вежливо кивнул.

Она продолжала:

— И он говорит мне: «Ты всегда ложишься в бусах?» Он лежал рядом со мной. Мы уже… дело сделали. Вроде как крутит центральный камень пальцами. А я отвечаю: «Иногда. Некоторым гламур нравится». И тут я вскидываю ногу вверх, демонстрируя ботинок. Это шутка была. Но ему, похоже, не понравилось: он схватил бусы и начал их закручивать… Видите: у меня на шее след.

— Вижу.

— Так он сграбастал бусы и крутит их изо всех сил. Я задыхаюсь, задыхаюсь, к черту, вот что. А глаза у него… вроде синие, они были, странного оттенка… они горят. Как у сумасшедшего.

— Как же вы выжили, Филлис?

— Еще чуть — и не выжила бы. Боль была жуткая. Я на него ругалась — когда могла что-то выдавить — и пыталась снять бусы с шеи… и в чертовой агонии, я дергаю ногой! Господь да благословит эти ботинки. Не будь я в них, я… Ну, лягнулась удачно, это да: ответила ему тем же. Он меня драгоценностями душил, и я ему врезала по самому дорогому. Он заверещал, как слабак, и свалился с кровати задом вверх.

— И что было дальше, Филлис?

— Сорвала с себя бусы и говорю: «Эй, что на тебя нашло, Тарзан?» Я задыхалась, гадая, что он дальше сделает… А он валялся на полу, тихий вдруг стал. Тоже тяжело дышал. Вроде как плакал. И очень тихо говорит: «Прости. Прости, пожалуйста. Я иногда забываюсь». А я говорю: «Да я тебя к чертям отправлю и там уж забуду!» А он встает и роется в карманах… Он мне уже дал пять фунтов. А теперь дает еще пятерку, чтобы показать, как ему жаль. Я ее выхватила и велела убираться к черту. И он ушел.

Гриноу наблюдал за ней. Глаза у нее округлились и блестели, и во всей ее манере заметно было воспоминание о пережитом страхе. Он решил, что она не лжет.

Она начала копаться в сумочке и вскоре извлекла две мятые пятерки.

— Я сунула купюры в ящик стола. Тратить не стала.

— Почему, Филлис?

— Подумала… со всей этой газетной писаниной о Потрошителе, вдруг это улики. Типа их можно отследить.

Отслеживать путь банкнот всегда было непросто, но, рассматривая эти, Гриноу заметил, что их номера идут подряд в одной и той же серии, что должно было заметно упростить дело.

— Когда это случилось, Филлис?

— В четверг вечером. Сразу как стемнело.

Это означало, что скорее всего у Потрошителя была неудачная попытка, после чего в итоге он сошелся с Нитой Уорд.

— Ты смогла бы опознать его на очной ставке?

— Не хуже чертова Черчилля.

Эта бабенка О’Двайер отказалась от полицейской защиты («Если вы, парни, не смогли меня разыскать, то черта с два это сможет тот псих»), но оставила Гриноу телефонный номер для связи.

Гриноу сидел в кабинете, окутавшись сизым дымом сигары, и сам себе улыбался — что случалось довольно редко в этом расследовании.

Он ей поверил. Филлис О’Двайер пережила нападение этого сумасшедшего — и сможет опознать ублюдка. Это был их первый прорыв…

Второй произошел примерно через пятнадцать минут с появлением сержанта следственного отдела, который провожал Грету к «Трокадеро» для воссоздания картины нападения, которое на нее якобы совершили.

Сержант, круглолицый и опытный, с жестким взглядом, продемонстрировал противогаз.

— Был именно там, где, по словам той девицы, его уронили, — сказал сержант. — Не на виду, шеф — за мусорным баком.

Гриноу потянулся через стол и взял противогаз. Эти маски всегда казались ему не принадлежащими этому миру, словно из книги Герберта Уэллса. Очки маски на секунду уставились на инспектора, потом он перевернул ее и увидел чудесный ряд цифр: 525987…

…личный номер пилота.

Теперь они его найдут. Будь то Камминз или один из тысяч других летчиков военно-воздушных сил… он попался.

Вопрос теперь только в том, успеют ли они остановить его до того, как он увеличит своей счет до пяти убийств за шесть дней.

9. Ошеломительный успех

Для Агаты премьеры были мукой.

Она ходила на эти пугающие мероприятия по двум причинам — и только по ним.

Во-первых, после многонедельных репетиций, создания декораций и подготовки бутафории и костюмов, требовавших усилий стольких людей… решающий момент наконец наступал, и бедненькие актеры должны были через это проходить, так ведь? И она, как автор, считала честным разделить их несчастье, если что-то пойдет не так. Она же, в конце концов, сама подтолкнула их на преступление — а за свои преступления надо расплачиваться.

Например, на премьере «Алиби» по тексту требовалось выбить дверь, чтобы обнаружить жертву убийцы, однако дверь опередила свою реплику и распахнулась раньше времени, открыв упомянутую жертву в момент укладывания на пол. Такие муки (и их ожидание) усиливались именно в день премьеры, и драматург считал себя обязанным разделить эти пытки со своими сообщниками.

Вторая причина была не столь благородной, хоть и не считалась пороком: любопытство.

Хотя Агата присутствовала на многих репетициях, у нее было весьма отрывочное впечатление о спектакле в целом. Даже присутствуя на генеральной репетиции (а в этот раз она там не была, засев вместо этого с инспектором Гриноу в «Золотом льве» ради опроса, который последовал за убийством Ниты Уорд), автор не получала полного представления о пьесе.

Для этого нужны были зрители — зрители, которые смеются когда надо или когда не надо, зрители, которые реагируют тепло или прохладно, а то и враждебно в духе «уйдем отсюда к черту».

Сейчас она была одним из этих зрителей, незаметно устроившись ближе к краю десятого ряда партера. Ощущая на себе взгляды и слыша шепот узнавания («Вон она», «Это она и есть»), она сидела тихо между двумя приглашенными ею гостями — сэром Бернардом Спилсбери и Стивеном Глэнвиллом, — ожидая, когда погаснет свет, обеспечив ей столь желанную невидимость.

При таком отношении она сама не понимала, почему так обожает театр — почему в самой глубине души она предпочитает роль драматурга роли романиста. В юности, пока у нее не появилась эта гадкая, ужасная стеснительность, она исполняла роли в пьесах и беззаботно участвовала в концертах как пианистка и певица. Возможно, теперь, на этапе взрослой застенчивости, она участвовала в представлении через актеров: личное появление по доверенности.

Или, быть может, это связано с ее склонностью жить в мире фантазий, в центре созданной ею внутренней сцены, подходящей для трагедии, комедии и ее личной разновидности мелодрамы. В детстве у нее были вымышленные друзья — и даже сейчас она слышала внутри себя, как ее персонажи ведут разговоры, часто ощущая себя лишь стенографисткой их бесед и мыслей.

Обозреватели обвиняли ее, что она использует диалоги как костыли, опираясь на то, что персонажи говорят друг другу, и обделяя искусство повествования. Ее поучали: этот прием примитивен.

Ее оправданием были только сами труды: издатели и читатели принимали такой подход. Для нее диалог был двигателем сюжета — так что, возможно, она вовсе и не была романистом… возможно, она была драматургом, помещавшим порой свои спектакли в книжный переплет.

Тем не менее сегодня ее пьеса будет поставлена в театре «Сент-Джеймс», и ей придется вытерпеть все внимание, связанное с этим. Праздничный ужин должен был состояться в «Савойе», так что караван «Роллс-Ройсов», которому надлежало доставить «знаменитостей» — таких как она сама, а также режиссера и продюсера в театр, тоже стартовал оттуда.

Ненавидящий публичность сэр Бернард предпочел не участвовать в этом безобразии и договорился встретиться с ней позже, уже в театре. Он даже предложил подвезти Стивена — и Агата смаковала хулиганскую мысль о том, как холодный и собранный профессор Глэнвилл поучаствует в бешеной гонке с мистером Жабом — ведь за рулем Спилсбери был подобен этому персонажу «Ветра в ивах»[9].

Премьера в Вест-Энде, как и все мероприятия военного времени, должна была претерпеть некоторые изменения. Спектаклю предстояло начаться в семь вечера, а не в восемь, а процессия знаменитостей стартовала в шесть — до сумерек и затемнения. Это позволило включить в происходящее фоторепортеров, изобразив легкомысленную истерию довоенной премьеры, хотя разбомбленные руины соседних зданий служили суровым напоминанием о реальности.

Часто мусорщики, бедняги, копались в развалинах этих зданий — в особенности когда-то великолепной Ассамблеи. Бобби, конечно, гоняли этих несчастных, прежде чем у театра появлялись ковровая дорожка и бархатные заграждения: напоминания о зоне военных действий в виде руин устранить было нельзя, а вот бездомных оборванцев и военных беженцев Лондона прогнать было можно — по крайней мере, на какое-то время.

Агата, ехавшая в лимузине вместе с Ларри Салливаном, хмуро принимала эту горькую иронию — и снова сомневалась, есть ли в этом истерзанном войной мире место для выпускаемых ею смертоубийственных безделушек.

Их встречала неожиданно большая толпа, которую сдерживали констебли. Она робко улыбнулась и помахала рукой безликой массе людей, кричавших «Агата! Агата!», словно она была кинозвездой. Как ни странно, сопровождавший ее действительно звезда экрана и сцены дородный Френсис Л. Салливан (который в своем смокинге больше походил на метрдотеля) вызвал куда меньше приветственных криков, нежели она.

Агата определенно не чувствовала себя звездой. А сознавала располневшей пожилой женщиной, весьма неловко втиснувшейся в вечернее платье из шифона, купленное несколько сезонов (и дюжину килограммов) назад. Однако ее шуба покрывала множество огрехов, а путь по ковровой дорожке был благословенно коротким.

В фойе публику пока не пускали, и небольшой фуршет с коктейлями для главных участников (за исключением актеров, конечно: их, как невест перед свадьбой, никто не должен был видеть) уже шел. Нервничающие участники премьеры толпились вокруг стоек, обмениваясь добрыми пожеланиями (в том числе странным американским напутствием «чтоб тебе ногу сломать»[10]), рукопожатиями и поцелуями в щечку и называя всех «дорогушами».

Однако она почувствовала холодность кое-кого из тех, кто участвовал в недавнем опросе в соседнем пабе.

Холодный фронт дал о себе знать еще в «Савойе», когда Ларри Салливан почти не говорил с ней. Оказавшись на заднем сиденье «Роллс-Ройса», она спросила актера: что, он на нее обижен?

— Обижен? — переспросил Ларри, выгнув бровь. — Это еще слабо сказано. Агата, как вы могли участвовать в этом допросе?

— Если вы о разговоре с инспектором Гриноу, то он показался мне вполне вежливым и формальным. Право, Ларри: мы ведь все имели констакт с жертвой самого громкого дела об убийстве за всю войну. Опрос полиции был неизбежен.

Он фыркнул:

— Но вы же не подозреваете меня в опрометчивых поступках!

Так вот в чем дело: Ларри опасался не того, что может оказаться под подозрением в убийстве, а что его красавица жена услышит что-нибудь лишнее.

— Нет, конечно, — заверила его Агата. — По-моему, инспектора вообще не интересует никто в театре на данном этапе.

— Вы имеете в виду — из-за остальных двух убийств.

— Совершенно верно. Это явно серийные убийства, так что мысль о том, что та девица была чьей-то убитой любовницей, уже отпала.

Ларри выпучил глаза:

— Инспектор такое подумал?

Она прикоснулась к рукаву черного смокинга:

— Ларри, прошу вас. Инспектор вообще ничего не думает. Давайте оставим мелодрамы для театра, хорошо?

Смутившись, Ларри какое-то время молчал, а потом одарил ее ребяческой улыбкой:

— Мне было бы ужасно неприятно, если бы вы были обо мне плохого мнения, Агата. Я вас так ценю!

— Не сомневаюсь, дорогуша, — отозвалась она.

Холоднее всех, пожалуй, держалась Айрин Моррис. Актриса, переквалифицировавшаяся в режиссера, сменила строгий костюм для репетиций на чудесное черное платье, выгодно подчеркивавшее фигуру, которой одновременно удавалось быть и худощавой, и женственной. Ее макияж был безупречен: темные глаза красиво подчеркнуты, помада смелого темно-малинового цвета.

— Странно, что вы не прихватили своего инспектора, — проговорила Айрин с ледяной улыбкой.

— Я его звала, — ответила Агата, поняв, что с ней пытаются играть, — но это отвратительное дело заставляет его работать и вечерами.

В несколько преждевременной демонстрации триумфа (занавес ведь даже еще не поднимали) официанты в красных куртках сновали между гостями с подносами, заставленными бокалами с шампанским. Айрин взяла себе один. Агата — нет: она не позволяла себе спиртные напитки.

— Не знай я вас достаточно хорошо, — заявила Айрин, — я бы решила, что вы втянули нас в эту ужасную историю ради рекламы.

— Но вы достаточно хорошо меня знаете.

— Ну, никаких публикаций не было, это верно. Не заблуждайтесь — я и сама об этом подумывала. Постановкам в такое время нужна любая поддержка.

Не разобравшись, продолжает ли Айрин играть с ней, Агата одарила ее самой теплой улыбкой и проговорила:

— Если вы действительно превратите это в рекламный трюк, дорогуша, то ни вы, ни ваш муж можете больше не обращаться ко мне с предложением ставить мои пьесы… Прошу прощения.

— Агата, — поспешно сказала Айрин, касаясь ее плеча (она уже успела отвернуться), — простите меня. Премьерные нервы.

Агата повернулась обратно и улыбнулась уже искренне:

— Понимаю. Знайте: я считаю, что вы отлично поработали.

— Пьеса чудесная. Кажется, ее нельзя было испортить, даже если стараться.

Теперь уже улыбка у Агаты вышла загадочной:

— Ах, я уверена, что вы смогли бы, дорогуша.

Оставив озадаченно хмурящуюся Айрин, Агата отыскала Джанет Камминз с мужем: они довольно смущенно стояли у стены, явно чувствуя себя лишними. Молодой человек эффектно выглядел в своем синем мундире, а Джанет была ослепительно хороша, подтверждая реальность расхожего штампа, когда секретарша снимает очки — и оказывается настоящей красавицей. Пышногрудой Джанет очень шло розовое платье с открытыми плечами.

— Ну что ж, пилот Камминз, — проговорила Агата, протягивая ему руку.

Он взял ее с легкой улыбкой:

— Боюсь, что не знаю, надо ли ее пожимать или целовать.

— Целиком ваш выбор.

Он пожал ей руку — и все трое весело засмеялись.

— Вы просто восхитительны, — сказала Агата Джанет. — Ваше место — на сцене.

Секретарь широко улыбнулась и чуть ли не зарумянилась. Кожа у нее была нежная и светлая, черные волосы красиво вились. Мысль о том, что Камминзу при такой роскошной жене может понадобиться знакомство с проститутками, показалась Агате нелепой.

— Боюсь, — сказала Джанет, запоздало реагируя на комплимент Агаты, — что мои детские мечты стать актрисой были задавлены страхом перед публикой.

— Я страдала тем же недугом, — призналась Агата и обратилась к пилоту: — Я так рада, что вам удалось получить увольнение сегодня!

— На самом деле, у меня опять было дежурство, но ваш друг Стивен Глэнвилл из министерства устроил мне увольнение. Я смогу провести всю ночь с Джанет: вернуться мне велено в девять утра. Он настоящий джентльмен, ваш мистер Глэнвилл.

— Совершенно верно. Он здесь сегодня будет. Жду его с минуту на минуту.

— Чувствую себя дурнем, — сказал курсант, — что не принес книгу вам на подпись.

— Забыли?

— Ну… я подумал, что это невежливо, в такой день.

— Чепуха. Я попозже вас обеспечу.

Его улыбка была заразительно юной.

— Мне хочется поскорее увидеть, как вы превратили роман в пьесу. Книга закончилась так… решительно.

— Я уже предупреждала вас, молодой человек: я изменила концовку. Надеюсь, вы не будете разочарованы. Может, вы поделитесь со мной своим откровенным мнением после спектакля.

— Если он мне понравится, — пообещал он, — я буду исходить восторгами.

— А если нет?

Он пожал плечами:

— Я буду исходить восторгами.

Они снова дружно засмеялись, после чего Агата, извинившись, ушла к Берти Моррису. Толстенький продюсер с лицом киногероя стоял чуть в стороне, отчаянно маня ее.

Подойдя, она спросила:

— По какому поводу сигналы, Берти?

— Прошу об одолжении. Критик из «Таймс» хочет взять совсем короткое интервью.

— Ну что ж, вот вам оно: нет.

— Но, Агата…

— Нет. И если у финального занавеса вы попытаетесь «неожиданно» пригласить меня выйти на крики «Автора, автора!» с речью, я откажусь… и, возможно, невежливо.

— Не речь… всего несколько слов…

— Берти, неужели нам нужно опять повторять это? Я не могу произносить речи. Я никогда не произношу речи. Я не стану произносить речи.

— Но, Агата…

— И ваше счастье, что я не произношу речей, потому что они получались бы очень плохо.

Разочарованное лицо Берти озарила теплая улыбка.

— Ну, я ведь должен был попробовать, правда, дорогуша?

Она улыбнулась:

— Наверное, да.

— Вы написали просто чудесную пьесу.

— Я согласна на просто «хорошую».

Продюсер тихо засмеялся, но тепло в его взгляде казалось неподдельным:

— Агата, в своей спокойной манере вы самая капризная из всех примадонн.

— Берти, из всех людей, кого я сегодня называла «милыми», вы и правда такой… милый. И спасибо вам.

— За что?

— Ну, во-первых, за то, что поставили мою пьесу, во-вторых, что сделали режиссером вашу славную талантливую жену — и к тому же собрали такой отличный актерский состав, несмотря на военное время. А еще за то, что вы единственный из опрошенных в «Золотом льве» не стали делать мне выговор.

— А, это! Мне было захватывающе интересно. Полицейский следователь задает вопросы об убийстве — почти как в одной из ваших пьес!

Он подхватил бокал с проносимого мимо подноса и пошел дальше.

Спустя двадцать минут Агата уже сидела на своем незаметном месте ближе к концу ряда между двумя необычайно импозантными спутниками: Стивеном Глэнвиллом и сэром Бернардом Спилсбери.

— Понравилась поездка? — шепотом поинтересовалась она у Стивена.

Округлив глаза, он прошептал в ответ:

— Я еще отомщу, дорогая моя… А вы не пригласили нашего друга инспектора?

— Вы второй задаете мне этот вопрос. Он и сейчас занят расследованием этих убийств.

Стивен стал совершенно серьезным:

— Мне по-прежнему не нравится, что вы оказались посреди всего этого театра ужасов. Признайтесь: вас мучают кошмары?

— Нисколько, — соврала она.

Ну, не совсем соврала: сцены убийств в ее снах не появлялись, однако Стрелок из детских кошмаров навещал каждую ночь.

Она повернулась к сэру Бернарду:

— Спасибо, что приняли мое приглашение.

— Я из-за этого концерт пропускаю, знаете ли, — сказал он, покосившись на нее с легким осуждением.

Агата прижала пальцы к груди:

— О, боже, нет…

— Да. Сегодня вечером на «Би-би-си».

И он чуть улыбнулся.

Она тихо рассмеялась.

Те, кто считал сэра Бернарда замкнутым и чопорным, просто толком его не знали.

— Я считаю честью, — добавил он, — сопровождать автора на премьеру. И как, возможно, единственный человек во всей Британской империи, еще не читавший ваших романов, я с нетерпением жду возможности получить новый опыт.

Растрогавшись, она взяла руку сэра Бернарда и благодарно пожала.

Чуть подавшись вперед, Стивен сказал:

— Дам вам совет, сэр Бернард: если вы поймете, в чем секрет, не говорите ей. Чертовски раздражается.

Агата резко воскликнула:

— Стивен! — однако на самом деле это ее развеселило.

К тому же он был прав. Макс разгадал тайну, на которой был построен роман, ставший сегодняшней пьесой — и простить этого она ему не смогла.

Свет погас — и публика зааплодировала. Берти Моррис вышел на авансцену в свете софитов, чтобы поприветствовать зрителей премьеры, но Агата не услышала ни слова из его речи, которая оказалась короткой. Она так нервничала, словно ей самой предстояло выйти на сцену.

Ей можно было не бояться. Представление с участием великолепных актеров — Генриетты Уотсон, Линден Трэверс, Перси Уолша, Теренса де Марни, Аллана Джийза, Эрика Каули и Гвин Никольс — прошло безупречно: трупы не вставали и не расхаживали по сцене (точнее, трупы, не предусмотренные текстом), зрители хихикали и даже хохотали над мрачными шутками, а также дружно ахали от испуга и изумления во все предусмотренные моменты.

Она была довольна. Ей нравилась пьеса — и ее восхищало то, что сделали с ней Берти и Айрин. И зал аплодировал бурно и долго: Агата потеряла счет финальным выходам труппы. В самом конце вперед вышел Берти, представив Айрин, которая поклонилась, сказав короткую речь. На крики «Автора! Автора!» — Берти указал на сидящую в зале Агату, и та неохотно и ужасно смущенно встала и чуть поклонилась.

Зрители встали с мест — ее первая бурная овация! Как чудесно! Сотрясающие потолок аплодисменты звучали для нее сладкой музыкой.

И Берти, да благословит его Бог, только представил ее зрителям и не стал пытаться принудить к столь пугающей ее речи.

Когда зажегся свет, она вышла в проход, чтобы поговорить со зрителями, с готовностью подписывая программки, книги и альбомы автографов. Она была не против разговоров — коротких и адресных — с умными поклонниками. А все, кому нравились ее книги, могли считаться таковыми. Рядом с такими дружелюбными обычными людьми, как эти театралы, ее робость и нервозность, к счастью, исчезали.

По этой причине она оказалась последней из гостей, кого должны были везти в «Савой» на «Роллс-Ройсе». Даже актеры успели смыть грим, сменив костюмы на вечерние наряды, когда Агата, наконец, прекратила общение с обожающей публикой. («Лучшая ваша вещь, дорогая!», «Высший класс — вот что я скажу!», «Победа!», «Сплошное наслаждение!»)

Караван «Роллс-Ройсов» должен был сделать несколько рейсов — и Агата ждала машину в фойе театра, отойдя от стеклянных дверей. Суматоха, слава богу, закончилась. На улице у театра было пусто, не считая Джанет Камминз и ее мужа: Джанет поручили заботиться об Агате, пока остальные «Роллс» за «Роллсом» отправились в отдельный зал в «Савойе».

В театре остались считаные служащие: даже капельдинеры разошлись. Помощник администратора разбирался с какими-то делами в билетной кассе. Дожидаясь машины, она забрела обратно в зал. Занавес подняли, открыв декорации богатой современной гостиной с балконными дверями, выходящими к нарисованному морю.

Сегодня она получила ответ на один вопрос.

Она видела и слышала, как зрители военного времени реагируют на пьесу, которая была чуть ли не самой кровожадной в ее творчестве: семь убийств и самоубийство. И они были от нее в восторге — от каждой ужасающей минутки.

Времена и правда настали ужасные — начиная со зверств самой войны и кончая последней цепочкой вест-эндских убийств, в расследование которых она позволила себе впутаться.

Никогда еще поставляемая ею пища для эскапизма не принималась с такой благодарностью — словно самое необходимое питание. Когда наступит послевоенное время, она прекрасно в него впишется. Возможно, ей понадобится сделать свои книги чуть более глубокими в плане психологизма, дабы угодить публике, ставшей менее наивной, чем в золотое время, — и благодаря взаимодействию с инспектором Гриноу и сэром Бернардом она постарается изображать полицейские и судебные процедуры более точно и реалистично.

Но если не считать этого, «колбасная фабрика» (так она мысленно называла свои труды) продолжит работу — спасибо большое.

С чувством, будто с плеч ее свалился тяжкий груз, она пошла обратно в фойе… и взрыв сотряс здание, швырнув ее на покосившийся пол, по которому она в своих мехах и нарядном платье закатилась в угол между билетной кассой и лестницей, а фойе начало оседать. Со сверхоглушительными звуками лавина строительных материалов летела вниз, поднимая тучи пыли и мелких крошек.

Кто-то завопил — не Агата, какая-то женщина на улице, наверное Джанет Камминз. Ошеломленная и оглохшая, Агата теснее вжалась в угол: с потолка продолжали сыпаться куски, заставляя перемолотые в пыль кирпич, камень и известку зависать в воздухе грязными клубами.

И наконец — спокойствие.

Она оценила свое положение.

Встать невозможно: часть потолка перекосилась и уперлась в бок кассы, создав комнатенку метр на полтора. Она сама покрыта грязью взрыва, но вроде все цело. Воспользовавшись познаниями медсестры, она тщательно осмотрела себя, пока обрушившееся фойе продолжало оседать со стоном и скрежетом.

Возможно, подвернула лодыжку.

Все остальное вроде бы в порядке. Ее бросило на пол — и она по нему прокатилась, но кости целы и сотрясения мозга нет. Дышать было трудно из-за того, что в воздухе висела масса пыли, так что она закрыла лицо носовым платком из кармана шубы, которая сильно смягчила падение.

Так что в этом смысле ей повезло.

Она слышала голоса за обрушившимися плитами и обломками фойе, но разобрать слов не могла. Взрыву не предшествовала сирена воздушной тревоги, да и сейчас они не резали ночь — уж это было бы слышно, несмотря на завалы.

А если не налет — что же тогда могло случиться?

Потом, завязывая платком нижнюю часть лица, словно бандитка, она вспомнила руины по соседству, где раньше была ассамблея Уиллиса — любимое место мусорщиков и мародеров. Возможно, они сделали случайное открытие, найдя неразорвавшуюся бомбу.

Это объяснило бы нынешнюю ситуацию.

Она посмотрела наверх и увидела косо лежащую плиту — остатки бывшей крыши, ставшие сейчас для нее потолком, плита, похоже, сдвигалась понемногу, скрипя, словно старые дверные петли в фильме про дом с привидениями, плюясь камешками и грязью.

Под носовым платком ее губы сложились в горькую усмешку.

Вот чем все закончилось: Агата Кристи (не Маллоуэн), автор такого количества смертоубийств, попалась, словно мышь в мышеловку, и ждет, когда потолок обрушится и раздавит.

Как это ужасно, обладать повышенным чувством иронии: единственное, что по-настоящему всегда ее пугало, — это мысль оказаться похороненной заживо. Она избегала бомбоубежищ именно по этой причине.

Ну что ж: она останется спокойной. Она не даст волю своей фобии. И не станет глупой старухой-истеричкой.

Всмотревшись в гору мусора перед собой, примерно там, где должна находиться улица, она, встав на четвереньки, начала раскапывать путь наружу. Какое-то время никаких проблем не возникало, и она была довольна своими усилиями.

А потом плита сместилась и упала — Агата тихо вскрикнула.

Стена и другие остатки строения удержали плиту, но этот покосившийся «потолок» теперь находился всего в нескольких дюймах от ее головы. Она в гробу. Похоронена заживо. Агата Кристи погибает смертью, достойной пера Эдгара По.

Молясь (не за себя, а за Макса и Розалинду и тех внуков, которые еще только могут родиться), она не сдавалась, загребая мусор и убирая небольшие обломки, обломки побольше, — и продвигалась вперед, пока не добралась до крупного фрагмента покосившегося потолка, похожего на ту плиту, что оказалась сверху. Ей не удавалось за него ухватиться — а если и удалось бы, то не хватило бы сил сдвинуть.

Тяжело дыша под своим платком, она села на пол — и усталость ласково шептала ей на ухо, изнеможение гладило каждую мышцу, кость и жилу: отдохни. Усни. Жди. Кто-нибудь придет…

…возможно, смерть.

И пока она рассматривала возникший впереди тупик, плита потолка пошевелилась — словно сама по себе.

Она услышала хриплое дыхание напряженных сил — и плита сдвинулась, на мгновение она увидела лицо — юный курсант! — и улицу…

…а потом посыпались новые обломки, заполнившие отверстие.

Однако они вдвоем — Агата и ее спаситель — расчистили путь. Еще один кусок потолка обеспечил защиту от верхних обломков, образовав проход, и она протянула руки пареньку, а он схватил ее за руки и протащил — осторожно, но уверенно — сквозь отверстие.

Он помог ей подняться на ноги со словами:

— Миссис Маллоуэн, боже правый! У вас все хорошо?

Она обняла курсанта, улыбнулась юному красивому лицу и сказала:

— Лучше не бывает… благодаря вам, молодой человек.

Раздавшийся позади них шаткий звук — хруст и грохот смещающихся обломков — моментально привлек их внимание: прохода, по которому выбралась Агата, больше не было.

А она была.

Она дотронулась до щеки паренька и прошептала:

— Спасибо вам, милый.

Он опустил глаза, явно досадуя:

— Мной двигал эгоизм: мне нестерпима была мысль о том, что в мире больше не будет ваших книг.

Улица уже заполнилась зеваками, констеблями и пронзительным воем — не сирены, предупреждающей о налете, а сигналом о скором приезде пожарных.

Джанет Камминз суетилась вокруг спасенной Агаты, помогая ей отряхнуться. Было очень нелепо и комично стоять вот так, в шубе и вечернем платье, покрытых слоем пыли, грязи и мусора. Воздух снаружи был хотя и пригоден для дыхания, но тоже полон грязной взвеси. Констебли повышали голос, пытаясь добиться порядка.

Агата с необычайной ясностью мысли спросила:

— Кто-нибудь еще был в театре? Разве в кассе никого не было?

— Там был Клеменс, — ответила Джанет, — помощник администратора. Он был в кабинете, убирал деньги в сейф. Его взрыв не затронул: основной удар пришелся по фойе. Он смог добраться до запасного выхода.

— Наверное, неразорвавшаяся бомба, — предположила Агата. — Какой-нибудь мусорщик стремительно отправился на небеса.

В этот момент, наконец, за ней пришла машина: величественно подкатил «Роллс-Ройс». Шофер в форме вышел из машины и удивленно уставился на подошедшую Агату.

— Я в полном порядке, — объявила она, — но желаю, чтобы меня осмотрели в больнице университетского колледжа. Вы отвезете меня туда?

— Да, мэм, — открывая перед ней заднюю дверь, ответил шофер.

Джанет с мужем помогли Агате устроиться.

— Мы поедем с вами, — сказала Джанет, заглядывая в машину.

Ее глаза были полны тревоги.

— Не будь глупышкой. Возьми такси до «Савойи» и сообщи, что все слухи о моей кончине как минимум легкое преувеличение… Молодой человек… Гордон, да?

Курсант наклонился рядом с женой:

— Да, мэм.

— Вы так напоминаете мне моего первого мужа! Он тоже был красавцем героем. Как мне вас отблагодарить?

Паренек был настолько покрыт грязью, что единственным светлым пятном на нем стала его улыбка:

— Книги с автографом будет более чем достаточно.

— Тогда дайте мне ваш адрес. Запишите мне его.

Хмурясь, Джанет возразила:

— Это может подождать. Вы в шоке, миссис Маллоуэн.

— Нет, — ответила она. — Я займусь этим, как только окажусь дома, а будет это сегодня, если от меня хоть что-то зависит. Какой-то определенный роман, Гордон?

Он достал откуда-то театральную программку и теперь карандашом записывал адрес.

— Это пропускной пункт, миссис Маллоуэн. Где нас разместили… Я бы не отказался от нового романа с Пуаро, если у вас найдется лишний.

— «Зло под солнцем», — сказала она и улыбнулась.

Она уже протянула руку за программкой, но улыбающийся пилот все еще продолжал писать.

Левой рукой.

10. Его легко подставить

В самом что ни на есть унизительном наряде — больничной рубашке — Агата лежала на койке с подвижной спинкой, застеленной крахмальным бельем, в небольшой палате при отделении неотложной помощи.

За прошедшие полтора часа она была внимательно осмотрена, потыкана, помята и пощупана — и прошла все проверки безупречно, хоть левую лодыжку и пришлось забинтовать из-за небольшого растяжения связок. Встревоженный врач, с которым она была знакома по работе в аптеке, предложил оставить ее на ночь для наблюдения, однако решение оставил исключительно за ней самой…

Она отказалась.

Только что наступила полночь — предполагаемый конец долгого, памятного и утомительного дня, — однако Агата ощущала странную бодрость: мысли были четкими, энергия била ключом. Этой ночью спать она будет мало.

Более того, в этом состоянии ясности в комнатушке отделения неотложной помощи она мысленно собрала кусочки убийств из реальной жизни, примерно так же, как делала это при создании вымышленных убийств. Реальная жизнь оказалась одновременно и проще, и сложнее ее творений…

Инспектор Гриноу гадал, почему серия убийств была прервана — почему не было жертвы в среду? Ответ был до боли простым: курсант летного училища Гордон Камминз в ту ночь был на пожарном дежурстве: в среду он не мог выбраться из расположения части для своих мерзких развлечений.

И хотя чисто теоретически, но на основе верной информации Агата точно знала, как именно Камминзу удавалось обходить журнал записи увольнений, — и это объясняло бы явно ложные показания, которые дали его соседи.

Она надеялась, что ошибается.

Ее улики были в лучшем случае косвенными — и она сама с собой спорила относительно своих выводов. «Как такой милый мальчик, спасший ей жизнь, может оказаться свихнувшимся на сексе убийцей?» Он записал ей адрес казармы левой рукой — ну и что? Неужели любой левша в Лондоне должен оказаться под подозрением?

Скорее всего найденные вчера на месте последних убийств отпечатки пальцев обеспечат убедительное подтверждение вины курсанта (или его оправдание) — как только великий Фред Черрилл их обработает. Проведенная сэром Бернардом экспертиза тоже либо докажет его виновность, либо устранит подозрения. Ей можно просто расслабиться либо здесь, на удобной больничной кровати, либо дома, в своей квартире, и предоставить полиции выполнить ее работу. Она же все-таки не Джейн Марпл и тем более не Эркюль Пуаро. Но даже Пуаро предоставлял всяким инспекторам Джэппам действовать и не рисковал собой.

И тем не менее ей необходимо было знать. То чувство, которое кошку сгубило, продолжало ее покусывать. Аналитическая часть ума жаждала доказать виновность парня, а сентиментальная часть души женщины, чью жизнь он спас, обеспечивала страстное желание убедиться в его невиновности.

К счастью, никто из театра к ней не заехал. Она строго наказала шоферу передать празднующим премьеру в «Савойе», что с ней все в порядке, но она не желает, чтобы ее каким бы то ни было образом беспокоили этой ночью. Ей необходим отдых, а они могут посетить ее завтра, если захотят, — когда она окажется дома.

Скорее всего режиссер, продюсер и другие участники постановки в эту минуту забились в какой-нибудь кабинет шикарного ресторана, позабыв про закуски (но не про коктейли) и гадая, что им теперь делать. Пьеса явно имела успех, судя по реакции зала, да и она сама видела критика «Таймса», уходящего с улыбкой на своих обычно безжалостных устах. Однако, поскольку театр пострадал от взрыва бомбы, пьеса и актеры оказались бездомными, как тот несчастный сброд, случайно вызвавший взрыв.

Она попросила дать ей халат, и именно в нем — зеленом фланелевом облачении — выскользнула из отделения, направившись на верхний этаж, где располагались отделение фармакологии и аптека. Довольно абсурдно она накинула шубу поверх халата и больничной рубашки — тщательно выбив из меха как можно больше пыли и грязи — однако бросила разорванное и испачканное вечернее платье, радуясь, что больше не придется одевать его.

Ее собственные ключи от аптеки лежали в сумочке, оставшейся под тоннами обломков на месте театрального фойе. Она собиралась найти кого-то из больничных рабочих, которые отперли бы ей дверь, однако искать не пришлось: там работала уборщица.

Она обменялась вежливым приветствием с уборщицей, спросившей:

— А где ваш песик, миссис?

— Спит дома! — жизнерадостно ответила Агата. — И, конечно, гоняет во сне по лужайке кроликов.

Уборщица сказала:

— Хороший он, этот Джеймс! — и принялась подметать пол, вроде и не заметив странного наряда Агаты.

В тесной комнатке при аптеке (которая и сама была отнюдь не просторной) Агата прошла к своему шкафчику, который никогда не запирался.

Именно сюда Агата, придя на работу, вешала пальто, переодеваясь в белый халат — но еще она держала там запасные блузку и юбку (на случай, если в аптеке что-то вдруг прольется), пару удобных туфель и пару гольфов из черной шерсти. Поскольку сейчас она была босая, то два последних предмета туалета оказались особенно кстати.

На верхней полке шкафа лежали три экземпляра нового романа с Пуаро: она старалась держать их под рукой, потому что время от времени кто-нибудь из коллег или пациентов выпрашивал у нее книжку.

Зажав под мышкой экземпляр «Зла под солнцем», она вышла из аптеки более или менее одетой: шуба поверх блузки и юбки и, как и ожидала, увидела за матовым стеклом лаборатории сэра Бернарда свет.

Она заглянула в хаотично заставленное образцами в пузырьках и банках помещение.

— Опять работаете в неурочное время?

Ужасно похожий на Шерлока Холмса сэр Бернард в лабораторном халате, устроившись у стола с микроскопом, держал в руках большеглазый противогаз, похожий на маску для Хеллоуина, рассматривая его через лупу.

Он резко вскинул голову и отозвался:

— Вы что это встали с кровати, юная леди? Я как раз собирался спуститься проверить ваше состояние.

Она подошла к нему. На предметном стекле, готовом отправиться под микроскоп, лежала маленькая горка чего-то похожего на песок.

— Имейте в виду: меня признали совершенно здоровой… Я надеялась, что вы подвезете меня домой, но, похоже, вы не закончили работу. Что у вас здесь?

Он продемонстрировал очкастый противогаз:

— Мне его прислал Гриноу: противогаз входит в экипировку военных летчиков. Мужчина, который может оказаться нашим Потрошителем, уронил его, когда потенциальная жертва оказала ему сопротивление.

Еще одна черная метка для парнишки: неужели Камминз мог оказаться настолько невнимательным, настолько недалеким? У нее стало складываться впечатление, что эта коллекция улик неестественно хороша: не может ли оказаться так, что его подставляют?

Хмурясь, она спросила:

— Когда это произошло?

— Вчера вечером, насколько я знаю. То есть в четверг вечером. Сейчас формально уже суббота.

Сделав это типичное для него педантичное замечание, сэр Бернард поднес лупу к поверхности маски, чтобы Агата смогла рассмотреть. Она посмотрела — и ничего примечательного не увидела.

А вот эксперт заметил:

— Я нашел на ткани нечто в высшей степени интересное.

— И что же это? — поинтересовалась она, поскольку он явно ожидал от нее вопроса.

— Песок! Я собирался сравнить его с песком и частичками строительного раствора, собранными в бомбоубежище, где было найдено тело той Гамильтон.

Она задумчиво нахмурилась:

— А можно найти владельца противогаза?

— Несомненно: внутри есть номер военно-воздушных сил. Я говорил с инспектором… похоже, он работает круглые сутки… и он намерен связаться с вашим другом Глэнвиллом, чтобы по номеру определить фамилию.

Она рискнула улыбнуться:

— Возня в песке — это очень далеко от вскрытия, Бернард.

— Агата, судебная экспертиза только начинается с медицины. Наука — это наука… Могу я кое-что предложить?

— Конечно.

— Почему бы вам не взять мою машину? Я могу доехать до дома на поезде, когда закончу.

— Вы очень добры. Надеюсь, я не слишком вас затрудню…

— Глупости. — Тут он посмотрел на нее внимательно. — Это предполагает, что вы в состоянии вести машину. — Он чуть выгнул бровь, и только хорошо знакомый с ним человек распознал бы тень улыбки. — Мне очень не хотелось бы, чтобы с моим «Армстронгом-Сиддли» что-то случилось.

Она ухмыльнулась — совершенно открыто, по-лошадиному показав зубы:

— Понимаю, Бернард. Вы ведь так его бережете! — Она картинно повела рукой, указывая на себя. — Сотрясений и переломов нет. Небольшое растяжение — левая лодыжка. В остальном все в порядке.

— И вы хотели бы попасть домой и уснуть в своей постели? Вас можно понять.

Она ушла с ключами от автомобиля — и гений даже не догадался, что она приходила к нему именно с этой целью.

Агата с гордостью считала себя психологом-самоучкой. Она была уверена в том, что ее друг приедет в больницу, чтобы за ней присмотреть и чтобы не тратить времени даром, чем-то займется в лаборатории.

А стоит сэру Бернарду увлечься работой, и он не сможет ее бросить — даже ради того, чтобы подвезти пострадавшую подругу домой из больницы…

У Агаты была собственная повестка дня — и первым ее пунктом отнюдь не значилось возвращение в квартиру на Лаун-роуд, чтобы свернуться там в постели.

Вообще-то именно этот пункт должен был там стоять — она это понимала. Раз нашелся противогаз с личным номером пилота, виновность или невинность курсанта Камминза вскоре будут определены инспектором Гриноу и его подручными. В ее дальнейшем участии нет никакой необходимости: она гражданский наблюдатель, которому, как подсказывал здравый смысл, следовало удалиться за кулисы, причем поскорее.

Позже она станет размышлять над этими событиями, пытаясь сообразить, стала бы она вести себя столь же необдуманно, если бы незадолго до этого чудом не избежала смерти. Сейчас же она просто шла вперед, осуществляя свои намерения.

Сент-Джонс-Вуд изменился с тех пор, как она жила здесь с первым мужем. В 1918 году, когда Агата с Арчи только переехали в Лондон, район составляли большие старомодные дома с обширными садами. Сейчас местность заполонили большие кварталы уныло-современных многоквартирных зданий, которые заменили собой многие из прежних домов, особенно те, что были поменьше.

Адрес, который дал Агате Камминз, привел ее на Вайсрой-корт, между Эджмонт-стрит и Таунсенд-стрит — к особенно крупному образчику современных безликих строений, заполнивших этот район: семиэтажному зданию, облицованному желтым кирпичом. Это реквизированное военно-воздушными силами под казарму здание явно строилось лишь несколько лет тому, и его холодно-административный вид Агате не понравился.

Оставив машину на улице, Агата — с совершенно невоенным видом в своей шубе и экземпляром нового романа с Пуаро под мышкой — направилась к зданию, которое монолитом высилось в лунном свете. Войдя, она оказалась в вестибюле из того же кирпича, на стенах которого висело несколько патриотических плакатов: «Вперед! Крылья победы!», «Не рассказывай никому — даже ей!» и «Гитлер предупреждать не будет! Всегда носи противогаз!». («Какая ирония», — пронеслась мысль.)

Пара показавшихся Агате до боли юными дежурных в форме военно-воздушных сил играли в карты за столиком у двери. Оба посмотрели на Агату с любопытством, и один из них встал, спросив:

— Вам помочь, мэм?

— Я навещаю племянника, — объяснила она.

— В этот час, мэм?

— Только что добралась до города на машине… ужасные проволочки. Он сказал, что ляжет поздно. Я нарушаю какое-то правило? Время посещений закончилось?

— Мы тут особо строго правил не придерживаемся, по крайней мере в уик-энд. Как его зовут, мэм?

— Гордон Камминз.

— О! — отозвался дежурный с улыбкой. — Граф!

«О, господи!» — подумала она, а вслух сказала:

— Извините?

— Да ничего, мэм — просто прозвище, которое парни дали вашему племяннику… Я не уверен, что курсант Камминз дома, мэм. Почти никого сейчас здесь нет, знаете ли. Вечер пятницы. Вы зашли в пустой дом.

— Я говорила с ним по телефону. Думаю, он меня ждет.

— Номер комнаты знаете, мэм?

— Конечно. 405.

— Тогда идите наверх, мэм.

Дежурные вернулись к картам — кажется, это была та самая новомодная игра «джин рамми», а она поехала на лифте на четвертый этаж.

Квартиры располагались одна против другой вдоль центрального коридора, на манер гостиницы. Из-за кирпичных стен и кафельного пола создавалась та же атмосфера больницы или чего-то подобного, что казалось вполне подходящим для здания, реквизированного под казарму, но наверняка угнетало бывших обитателей.

Дежурные оказались правы: в коридоре было пусто. Незаметно было субботних вечеринок или карточных игр, за дверями не орало радио. Военнослужащие явно десантировались на Пикадилли.

Она надеялась, что ей не придется возвращаться в вестибюль и просить, чтобы кто-то из дежурных отпер ей дверь, и ее надежды сбылись: когда на стук никто не ответил, она взялась за ручку и обнаружила дверь незапертой. Что и неудивительно: все-таки это была казарма, хоть и высокого уровня.

Скучно-современная квартира представляла собой гостиную, за которой располагались кухня и две маленькие спальни. Дверь одной открывалась на кухню, вторая выходила в гостиную, при которой оказалась и ванная. В гостиной почти вплотную стояли четыре койки, а в тесных спальнях было по одной. Обитатели гостиной явно были вынуждены держать свои вещи в казенных сундучках, а вот в крошечных спальнях (скорее даже чуланах) обнаружились конторки: видимо, раньше здесь сдавали меблированные квартиры.

Спальня при кухне, откуда легко было попасть на пожарную лестницу, принадлежала Камминзу (по крайней мере, так решила Агата). В основании для такого вывода опять-таки заключалась ирония: на конторке лежали две стопки дешевых изданий ее романов.

По крайней мере, хоть это оказалось правдой: Гордон действительно был ее поклонником.

Ей даже не пришлось открывать ящики конторки, чтобы найти то, что она искала: около одной из книжных стопок, рядом с множеством корешков с ее именем, лежали явные сувениры убийств: дешевый гребешок с выломанными зубцами, авторучка, женские часики.

Хотя для подтверждения этого понадобятся измерения и методы судебной экспертизы, глаза Агаты говорили ей, что эти предметы соответствуют пятнам, обнаруженным ею в пыли на месте убийства в квартире Жуаннэ.

Наклоняясь ближе и щурясь, она подумала, что в часах есть нечто странное: на их задней стороне что-то было…

Она подняла дешевые часы, перевернула их и увидела странно обрезанный кусок пластыря, наклеенного там для удобства владелицы. Форма обрезка соответствовала кусочку, которого не хватало в рулоне пластыря, найденном Гриноу в ящике запыленного туалетного столика квартиры Жуаннэ.

И, наконец, недорогой посеребренный портсигар с инициалами «Н.У.», по-видимому, указывал на призрак актрисы Ниты Уорд. Этот убийца оказался хомяком — не самое лучшее свойство при его интересах.

— Какой приятный сюрприз…

Вздрогнув, она повернулась и увидела хозяина — или, вернее, владельца — этих дьявольских сувениров: юношески красивого курсанта Гордона Камминза. Он стоял с пилоткой в руке, с перекошенной улыбкой, а зеленовато-голубые глаза смотрели на нее, не мигая.

И внезапно она, наконец, узнала его: Стрелок!

Улыбающийся голубоглазый Стрелок ее детских кошмаров, который возвратился, чтобы преследовать… и, возможно, предостерегать… ее в эти последние ночи.

До чего же он похож на Арчи!

— Ох, простите меня, пожалуйста, — сказала Агата, поворачиваясь спиной к конторке и широко улыбаясь хозяину комнаты. — Я ехала домой из больницы, мне совершенно не спалось, и я подумала: не заехать ли и не оставить вам здесь вот это в качестве сюрприза…

Она показала экземпляр «Зла под солнцем», после чего положила на конторку у себя за спиной.

— Боюсь, что я еще ее не подписала, но мне хотелось поблагодарить вас по-настоящему. Я думала, что вы проведете ночь с миссис Камминз.

Курсант закрыл дверь. Он остался рядом с дверью, но спальня была настолько маленькая и тесная, что они все равно оказались довольно близко друг к другу.

— Я подумала, — добавила она, — что вы вернетесь, найдете книгу у себя и будете… приятно удивлены. Но вы ведь уже сказали, что это приятный сюрприз, да? И я надеюсь, что это правда.

Он ничего не ответил, по-прежнему молча крутя в руках пилотку.

— Ну… наверное, мне надо уходить, — сказала она. — Боюсь, я была неправа… Вторглась вот так в вашу спальню.

— Нет, — отозвался он, наконец, — я рад вас видеть… Вечер закончился рано. Все слишком тревожились из-за вас… из-за взрыва в театре… чтобы продолжать веселиться.

— А!

— Джанет была расстроена и предложила мне вернуться в казарму. Неподходящая ночь, чтобы праздновать, правда?… Вы меня подозреваете?

Прямота, с которой был задан вопрос, подействовала на нее как удар тока, но она постаралась не показать этого, быстро проговорив:

— Нет. Но, боюсь, полиция подозревает.

Он присел на край кровати, стоявшей вдоль стены против конторки. Его немигающие глаза смотрели в никуда.

— Но я не виноват. Надеюсь, вы мне верите.

— Ах, Гордон, конечно! Вы ведь все-таки мой спаситель. Мой рыцарь.

Он встретился с ней взглядом, и его улыбка стала какой-то сморщенной:

— Если его поймают… этого Потрошителя… он ведь не станет таким же знаменитым, как тот, первый, да?

— Боюсь, я не понимаю…

— Ну, тот первый Джек… Его так и не поймали. Он оказался слишком хитрым — так можно подумать. Но против него не действовали сэр Бернард Спилсбери и эти современные следователи, так ведь? Отпечатки пальцев и все такое.

— Да, это так. Тогда все было очень примитивно.

— А если бы новый Джек убил знаменитость, все было бы иначе.

— Боюсь… боюсь, я вас не понимаю, Гордон.

Он пожал плечами. Улыбка была все такой же мальчишеской, обаятельной:

— Ну, вот представьте себе, что Потрошитель убил бы вас, миссис Маллоуэн. Миссис Кристи. Какие были бы заголовки: дьявол, убивший королеву детективов. Это вошло бы в историю.

— Наверное. Если бы вы были виновны. Но я уверена, что вы невиновны.

Его взгляд стал напряженным:

— Уверены?

Она села рядом с ним на кровать и ласково потрепала по руке.

— Конечно. Вы же умный паренек, Гордон. Разве такой стал бы разбрасывать всюду улики? Эти вещи на конторке… не имеющие никакой ценности предметы: расческа без зубцов, авторучка, дешевые часы.

Он задумчиво хмурился:

— Значит, вы это видите? Что меня подставили?

Она улыбнулась и сжала руки, хлопнув в ладоши.

— Вот именно. И я знаю, кто это сделал и как это сделано.

Все еще хмурясь, он кивнул и с жаром попросил:

— Пожалуйста, скажите мне!

— Противогаз ведь нашли, знаете ли — полиция. С номером, который скорее всего укажет на вас, Гордон. Я что-то не вижу противогаза ни здесь, ни при вас.

— Да. Его украли несколько дней назад.

— Так я и знала! — Она заговорщицки подалась вперед. — Эти улики подбросили, Гордон. И чьих это рук дело?

— Чьих?

— Я вам скажу, хоть мне и невероятно грустно. — Она с тяжелым вздохом понурилась. — Мой «друг» и ваш «благодетель»… Стивен Глэнвилл. Кому, как не ему, с его связями в Министерстве военно-воздушных сил, добраться до ваших личных вещей, незаметно войти и подбросить эти улики?

— Но зачем это Глэнвиллу?

— Он известный бабник, наш Стивен. И хотя и отрицал это, но, несомненно, имел интрижку с Нитой Уорд. И он мог… мне безумно неприятно это вам говорить, ведь это сделает вам больно, Гордон… мог положить глаз на вашу прелестную жену.

Глаза у курсанта вспыхнули:

— На Джанет?

— Боюсь, что да. Он ошивался на репетициях, когда заметил ее… Мне кажется, она не давала ему повода для тех идей, что у него явно возникли в отношении нее, так что умоляю вас: не вините и не укоряйте ее. Но если вас устранить…

— …у него будут развязаны руки! — закончил за нее Камминз, гневно сузив глаза.

— Мне достаточно было увидеть вашу славную жену, — продолжила Агата, — чтобы все про вас понять, Гордон. Когда в вашей жизни есть такое милое, желанное существо, вам ни к чему сомнительные прелестницы Вест-Энда.

— Я ее люблю. Джанет чудесная. Я ни за что не стал бы делать ей больно.

Она снова сжала его пальцы:

— Тогда вам надо отстаивать свою невиновность. И я вам помогу, Гордон. Я стану вас защищать. Вместе мы разоблачим эту ужасную подтасовку и восстановим ваше доброе имя.

Он посмотрел на нее почти с любовью:

— Вы чудесная, миссис Маллоуэн. Вы… вы словно персонаж одной из ваших книг.

— Как и вы, Гордон. Как и вы.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возник инспектор Гриноу с револьвером в руке. Такое оружие выдавалось только в том случае, когда служащий полиции видел в нем жизненную необходимость — и Гриноу явно ее увидел. При виде Агаты глаза его округлились, но взгляд тут же сделался жестким. Он направил на курсанта оружие, а у него за спиной появились еще два следователя, тоже вооруженные.

— Вставай, Камминз, — приказал инспектор. — Руки на голову… Едешь в кутузку!

Курсант устремил взгляд на Агату:

— Скажите ему, миссис Маллоуэн! Скажите ему, что я не виноват.

— Я поделюсь с инспектором всеми подробностями, — мягко отозвалась она. — Не сомневайтесь. Идите мирно, милый, и это будет говорить в вашу пользу.

Инспектор и следователь втиснулись в комнатку. Один надел курсанту наручники, а инспектор объявил уже по всем правилам:

— Вы арестованы за нанесение тяжких телесных повреждений Грете Хэйвуд… Уведите его.

Двое повели Камминза к выходу, когда он еще раз обратился к Агате:

— Обязательно скажите ему! Обязательно!

— Скажу, — заверила она его с улыбкой. — Непременно.

Когда они остались одни, инспектор спросил:

— Что вы, к дьяволу, тут делаете и что тут вообще происходит, Агата?

Не обратив внимания на первый, она ответила сразу на второй вопрос:

— А, я убедила его, что верю в его невиновность. — Она показала инспектору сувениры убийств на крышке конторки. — Я сказала ему, будто уверена, что его подставил Стивен Глэнвилл, подбросив эти улики — и другие, как противогаз… Полагаю, вас сюда привел номер на маске?

— Да. Вот почему мы арестовали его только за нападение на ту проститутку, Грету Хэйвуд. Но мы достаточно скоро перейдем к обвинениям в убийствах. А почему именно Глэнвилл?

— Бедняга Стивен с его женолюбием… он был убедительным подозреваемым. При его положении в Министерстве военно-воздушных сил вполне можно было подставить паренька.

— Какая неимоверная чушь!

— Да, конечно же, — весело согласилась Агата.

— Да ведь Камминз прекрасно знал, что Глэнвилл этого не делал! Почему же ваши слова убедили его?

— Важно было то, что ему это показалось хорошей защитой… и его адвокат в свое время может попытаться использовать эту версию. Мне нужно было убедить его в том, что я считаю его невиновным и готова защищать ценой собственной жизни… Возможно, вы еще не слышали, Тед, но этот безумец спас мне жизнь совсем недавно, когда театр обрушился.

Инспектор со вздохом кивнул:

— Я уже в курсе. Видимо, он решил, что вы у него в долгу.

— У меня нет перед ним никакого долга: он подумывал убить меня в качестве последнего эффектного жеста. Но я его от этого отговорила.

— Господи! Как вам это удалось?

— Право, инспектор, это было просто. Пареньку нравятся мои работы. — Она указала на стопки книг. — Он — поклонник… Можно мне кое-что вам показать?

Она увела пораженного инспектора на кухню.

— Поскольку имеется изолированная спальня и пожарная лестница вот здесь, любые показания его соседей, которые скажут, будто видели, как он идет спать, веса не имеют.

— Это так, — согласился инспектор, разглядывая лестницу. — Вот только как нам обойти проклятые журналы увольнений?!

Она рассмеялась — искренне и весело:

— Ох, инспектор, именно поэтому я и начала подозревать нашего курсанта. Я ведь была замужем за военным летчиком первой войны, так что хорошо знакома с журналами увольнений и тем, как мужчины покрывают друг друга, тайком отправляясь навестить возлюбленных или жен… необязательно в этом порядке.

— Вот дьявол, я о таком и не думал… А ведь чертовски очевидно… прошу прощения за резкость.

— Это старинная уловка всех войсковых подразделений, инспектор. Ах, они станут суетиться и стенать, когда вы начнете это доказывать: скажут, что казарма выйдет из-под контроля, если разоблачить эту практику. Но поверьте мне на слово: так называемый журнал увольнений — подборка вранья… У вас не найдется ручки, инспектор?

— Кажется, да, — ответил он, и извлек искомый предмет. И с ухмылкой на бульдожьем лице добавил: — Даже две, считая ту, что Камминз забрал из квартиры Жуаннэ.

Она села за кухонный столик, заставленный посудой и, расчистив немного места и поставив подпись на титуле, написала на форзаце: «Гордону Камминзу: читателю, которого мне никогда не забыть. А.К., Сент-Джонс-Вуд, 1942».

С улыбкой вручая книгу ошеломленному инспектору, она сказала:

— Позаботьтесь, чтобы мистер Камминз ее получил, ладно?

После…

Старший следователь Эдвард Гриноу, сэр Бернард Спилсбери и Фредерик Черрилл собрали неопровержимые улики против пилота Гордона Фредерика Камминза.

Предметы, найденные Агатой в спальне курсанта, были опознаны как имущество жертв убийства — Дорис Жуаннэ и Ниты Уорд. Отпечатки пальцев на подсвечнике и пивной кружке из квартиры Лоу принадлежали Камминзу. Грета Хэйвуд и Филлис О’Двайер опознали Камминза как нападавшего на них человека (между ними поделили вознаграждение от газеты).

Сэр Бернард Спилсбери сравнил песок, частицы почвы и цемента с противогаза с образцами из убежища, где было найдено тело Эвелин Гамильтон. Предметы, принадлежавшие ей, также были найдены в казарме, а пятифунтовые банкноты, которые Филлис О’Двайер отдала инспектору Гриноу, через данные выплат летному составу тоже привели к Камминзу.

Как и предсказывала Агата, записи в журнале увольнений подделывались: курсанты покрывали товарищей, отправлявшихся в город. Однако многие пилоты отнюдь не стремились покрыть Камминза, которого не слишком любили: прозвища «Герцог» и «Граф», на которые претендовал Камминз, курсанты употребляли в знак презрения к Камминзу, постоянно хваставшему «благородным» происхождением. По их словам, он часто надевал лучший гражданский костюм и, подражая аристократическому произношению, отправлялся поражать проституток.

— А ведь жена у него такая красотка, — сказал один из курсантов, качая головой.

Другие курсанты подтвердили, что видели, как Камминз сорил деньгами в своем «графском» амплуа вскоре после убийства Эвелин Гамильтон. И действительно, эту самую Гамильтон он лишил не только жизни, но и восьмидесяти фунтов.

Все это время Камминз заявлял о своей невиновности, сохраняя отличное состояние духа и уверенность в себе. Его жена Джанет осталась ему верна, заявляя, что верит утверждениям о подставе со стороны «большого чина» в Министерстве военно-воздушных сил. Джанет даже удалось собрать подписи под петицией с требованием отсрочить приведение приговора в исполнение до тех пор, пока не будет найден незнакомец, который «обменялся противогазами» с беднягой Гордоном.

Несмотря на эти усилия, 25 июня 1942 года, незадолго до восьми часов утра, Гордон Камминз — улыбающийся, якобы ни в чем не повинный — прошел к эшафоту. Его жена плакала, а уличные девицы, стремящиеся вернуться на полутемные улицы позади Пикадилли, ставшие теперь для них относительно безопасными, кричали «ура». Грохот крышки люка влился в отдаленные звуки взрывов.

Самолеты люфтваффе летели над Лондоном — такие дневные налеты проводились нечасто.

Новая пьеса Агаты получила восторженные отзывы. Спектакль перенесли в Кембриджский театр, где пьеса шла очень долго, а в июне 1944 года состоялась и премьера в Нью-Йорке с стерилизованным названием «Десять маленьких индейцев»; там было дано весьма внушительное количество представлений — 426.

Громадной трагедией войны для Агаты стала гибель зятя, однако сыну Розалинды и Хьюберта, Мэтью, предстояло стать для миссис Маллоуэн самым любимым человеком в последние годы жизни.

Однажды, ближе к концу войны, Агата вернулась к себе в квартиру, проведя выходные с Розалиндой и Мэтью. Усталая и промерзшая до костей, она включила отопление и начала жарить копченую селедку, когда домой неожиданно вернулся Макс со своего места службы в Северной Африке.

Казалось, что он уехал только вчера — хотя и прибавил в весе дюжину килограммов. Он хорошо питался за границей, а на Агате сказался рацион из картошки и хлеба. Она откровенно обрадовалась, что муж тоже потолстел. Забытая на радостях встречи селедка подгорела, но они сели и съели эту жирную гадость, на диво проведя обыденный вечер супружеской жизни.

Она не стала рассказывать Максу истории с Потрошителем, и Стивен Глэнвилл тоже благоразумно промолчал.

Сэр Бернард, который сражался с то и дело прерываемым написанием мемуаров, сказал ей ближе к концу дела:

— Это станет интересным эпизодом вашей биографии.

Она чувствовала, что сглупила, подвергнув себя опасности и отправившись в казармы к Камминзу, и предпочла, чтобы Макс об этом не узнал. К тому же она избавилась от всех сомнений относительно уместности своих книг в послевоенном мире. Добро и зло — реальность, и для беллетристики, касающейся этой темы — пусть даже в сугубо развлекательной форме, — место всегда найдется.

Однако у случившегося было и еще одно последствие: ей больше никогда не снился Стрелок.

Возможно, что подсознание избавилось от кошмара благодаря тому, что она наконец-то приняла один из главных моментов собственных книг: за невинным взглядом часто таится зло. Эта мысль перестает быть пугающей, когда ты включаешь ее в свой образ мыслей.

По крайней мере, не настолько пугающей, чтобы вызывать кошмары.

Поддавшись беспрестанным уговорам Глэнвилла, Агата написала детектив о Древнем Египте «Смерть приходит в конце», вышедший в 1945 году. А еще посвятила своему настойчивому другу очередной роман о Пуаро «Пять поросят» (1943). Глэнвилл сделал блестящую карьеру, став профессором-египтологом в Кембридже, и умер в возрасте пятидесяти шести лет: чета Маллоуэнов была глубоко опечалена его безвременной смертью.

Обстановку загородного поместья в «Лощине» (1946) Агата писала на основе особняка Ларри Салливана и его жены Данаи в Хейзелмире — и посвятила этот роман им, принеся свои извинения.

Поскольку муж вернулся домой, а война близилась к концу, Агата оставила свою работу в аптеке больницы университетского колледжа. Они с сэром Бернардом остались друзьями, хотя виделись крайне редко.

В ноябре 1945 года она с огорчением узнала о новой трагедии, выпавшей на долю сэра Бернарда, который так и не оправился после смерти своего сына Питера: другой его сын — Алан заболел скоротечной чахоткой и вскоре умер. Они с Максом присутствовали на похоронах, а немного позже встретились с сэром Бернардом за ланчем, однако хотя великий человек и делал вид, что все нормально, он сильно сдал.

Вскоре после этого он перенес несколько микроинсультов, но, насколько знала Агата, продолжал работать с обычной самоотдачей, выступая свидетелем на судебных слушаниях, проводя вскрытия и непрерывно заполняя картотеку фактами и теориями. 17 декабря 1947 года неизменно аккуратно одетый сэр Бернард Спилсбери открыл газ в маленькой лаборатории в том же коридоре, где была аптека, в которой когда-то работала Агата.

Инспектор Гриноу от подобной меланхолии не страдал. Проработав тридцать восемь лет, он покинул Скотланд-Ярд в 1960-м. Возглавляя район № 1, включавший в себя Вест-Энд и Сохо, он долго оставался «шефом» и для копов, и для преступников.

Газета «Дейли экспресс» писала по поводу отставки Гриноу: «Список его успешных расследований, включая печального знаменитого Ночного Потрошителя, может поспорить с любыми силами правопорядка мира. Одно можно сказать точно: у преступного мира сегодня праздник».

Агата Кристи Маллоуэн прожила долгую, счастливую и успешную жизнь рядом с Максом Маллоуэном. Пьеса «Мышеловка» затмила «Десять маленьких индейцев» и шла в Вест-Энде постоянно.

Незадолго до смерти, в 1976 году, Агата разрешила издать роман о Пуаро[11], написанный во время бомбежек Лондона. Он стал бестселлером, а смерти бельгийского детектива «Нью-Йорк таймс» посвятила длинный некролог. Роман с мисс Марпл[12], написанный и засунутый под сукно тогда же, был издан вскоре после смерти автора и тоже стал бестселлером.

Агата Кристи бессмертна, а Гордон Камминз и его преступления, как и Стрелок миссис Маллоуэн, разделил участь всех кошмаров, став неприятностью, которую забываешь по пробуждении.

Овации в темноте

Автор предупреждает: читателю не рекомендуется знакомиться с этим биографическим очерком до окончания чтения романа.

В моих предыдущих, основанных на исторических фактах романах серии, которую кое-кто назвал «катастрофической», реальные авторы детективов фигурировали в качестве лиц, расследующих преступления, часто действуя в антураже и ситуациях, существовавших в реальности: например, Жак Фатрелл[13] на «Титанике» и Эдгар Райс Берроуз[14] в Перл-Харборе во время атаки японцев. Агата Кристи, конечно же, действительно жила в Лондоне в период бомбежек. Моменты ее повседневной жизни: работа в аптеке, писавшиеся в тот период произведения, привычки — имеют четкую фактическую основу.

Агата Кристи была настоящей волшебницей — и в этой книге цирковой номер состоял в попытке подать историю подлинного преступления в форме традиционного детектива. Насколько мне это удалось — судить читателям, однако сам процесс создания был из тех задач, которые, наверное, понравились бы миссис Маллоуэн.

Реальные преступления, описанные здесь, были зверскими убийствами на сексуальной почве, что создает резкий контраст с образом симпатичной Агаты Кристи (не вполне отвечающим действительности, на мой взгляд), однако на этих страницах я стремился, помимо прочего, поразмыслить по поводу реальности и вымысла и роли детективов и криминальных романов в жестоком мире. В то же время я надеялся не запятнать память об Агате, не излагая материал таким образом, который она сама сочла бы проявлением дурновкусия.

Серия убийств, совершенных так называемым Ночным Потрошителем, действительно имела место в указанное время, и основные факты этого дела здесь сохранены — насколько сие позволяли противоречивые источники и отдаленность во времени. Я счел нужным оставить преступления Гордона Камминза в должном временном промежутке, не перенося их в разгар бомбежек, как можно было подумать по названию книги. Однако книга — результат вымысла, так что я позволил себе некоторые вольности, в том числе и сдвинув определенные события так, чтобы сюжет развивался более динамично.

Хотя участие Агаты Кристи в расследовании убийств Ночного Потрошителя выдумано мною, создательница Эркюля Пуаро и мисс Марпл в тот период действительно работала рядом со знаменитым патологоанатомом сэром Бернардом Спилсбери в больнице колледжа Лондонского университета. То, что гении криминалистики — прославленный автор детективов и отец британской судебной медицины — действительно познакомились друг с другом в тесной рабочей обстановке в момент, когда эти двое одиноких немолодых человека были разлучены с супругами, послужило отправным моментом сюжета.

Я создал этот роман в знак любви к Агате Кристи, чьими произведениями (и жизнью) я восторгаюсь. Поскольку меня в ходе писательской карьеры причисляли к школе «крутых» детективщиков, такой выбор главной героини моим читателям может показаться странным. Однако я должен сказать, что считаю Кристи не «милым» писателем, но суровым повествователем, чей взгляд на жизнь гораздо жестче, чем у большинства «черных» авторов, и чьи основные герои — Пуаро и мисс Марпл — при своей обманчивой внешности оказываются такими же безжалостными и иногда мстительными, как Майк Хаммер[15] или мой собственный Нейт Хеллер.

С двумя «крутыми» авторами, которыми я восхищаюсь, Микки Спиллейном и Эрлом Стэнли Гарднером Кристи объединяет огромный успех и малое признание их заслуг. Этих невероятно популярных и влиятельных писателей считают примитивными рассказчиками, и даже похвалы почитателей зачастую оказываются двусмысленными и снисходительными. Надеюсь, что на этих страницах мне удалось хотя бы отчасти показать, насколько серьезным и талантливым писателем она была.

Многие считают Кристи загадочной фигурой — и я надеюсь, что портрет, изображенный на этих страницах, отдал ей должное, в какой-то мере вернув к жизни.

Книги о жизни и работе Кристи часто противоречивы в отношении дат. Даже Агата и ее супруг Макс Маллоуэн противоречат друг другу в своих автобиографиях относительно того, когда именно Макс уехал из Лондона, чтобы служить в Северной Африке. Но я и без того позволил себе некоторые вольности, которые выходят за рамки противоречий, обнаружившихся в моих источниках.

Первый пример такой авторской вольности — то, что я передвинул вперед во времени написание и постановку неудачно названных «Десяти негритят», дабы они совпали с убийствами Ночного Потрошителя; содержащиеся здесь сведения о проблемах, возникших у Кристи из-за бестактного названия и последовавших затем изменений, соответствуют истине. Театр «Сент-Джеймс» действительно пострадал от бомбы в 1943 году, и спектакль пришлось перенести.

Большинство персонажей романа — реальные люди, но есть и вымышленные лица с реальными двойниками. Тем не менее все характеры, пусть даже основанные на фактах, следует рассматривать как плод авторского вымысла, начиная с Агаты, сэра Бернарда Спилсбери и Эдварда Гриноу (о котором написано несколько книг) и кончая второстепенными действующими лицами, упоминаемыми в источниках бегло.

Жена Гордона Камминза действительно была секретарем театрального продюсера. Я дал ей имя Джанет, и ее следует считать вымышленным персонажем. Вымышленными также стали продюсер Бертрам Моррис и режиссер Айрин Хелье, хотя реальные их прототипы существовали. Мои портреты Френсиса Л. Салливана (который действительно дважды исполнил на сцене роль Пуаро) и Стивена Глэнвилла (знаменитого коллеги Макса Маллоуэна) большей частью созданы на основе автобиографии Агаты и солидной ее биографии, написанной Джанет Морган.

Жертвы Ночного Потрошителя изображены под собственными именами. Согласно нескольким источникам, дочь Маргарет Лоу, подросток, действительно обнаружила тело матери, однако имя «Мэри Джейн» вымышленное, хоть история и основана на реальных фактах. Те женщины, которым удалось вырваться из лап Потрошителя, также названы подлинными именами.

Мой давний помощник в изысканиях, Джордж Хагенор, потратил немало времени на розыски материалов, помогая мне проверять, возможно ли переплести жизнь Агаты Кристи в период лондонских бомбежек с делом Ночного Потрошителя. Хотя я и сам раскопал дело Камминза в поисках подходящего преступления с участием Агаты, именно Джорджу удалось обнаружить связь Кристи и Спислсбери, которая оказалась так важна для данного сюжета. Среди найденного Джорджем материала оказалась статья Клайда Блэка «Лондонский душитель» в «Мире детектива» за июль 1952 года — наверное, лучший анализ этого дела, несмотря на его малую известность.

«Автобиография» Агаты Кристи (1977) — это объемная, очень подробная, но чудесная книга, которая говорит о своем авторе гораздо больше, чем думают многие. С автобиографическими работами — «Расскажи, как ты живешь» (1946), подписанной Агатой Кристи Маллоуэн и «Мемуарами Маллоуэна» Макса Маллоуэна (1977) — я также сверялся. Особенно полезной была упомянутая превосходная официальная биография «Агата Кристи» Джанет Морган (1984).

Мне особенно нравятся две книги, в которых обсуждается как жизнь Кристи, так и ее творчество: «Агата Кристи: женщина и ее тайны» Джиллиан Джилл (1990) и «Жизнь и преступления Агаты Кристи» (2001) Чарльза Осборна, который превратил несколько пьес Агаты Кристи в романы.

Как ни удивительно, один из лучших обзоров творчества Кристи замаскирован под художественный альбом: «Мир Агаты Кристи» Мартина Фидо (1999). Кстати, его статья о Ночном Потрошителе (упомянутая ниже), впервые привлекла мое внимание к делу Камминза. Еще одна книга, которая была чрезвычайно полезна для этого романа — «Краткий путеводитель по Англии Агаты Кристи» Джудит Хердл (1999).

Здесь упоминалось немало произведений Кристи, и в первую очередь сборник «Мышеловка» и другие пьесы» (1978), в который вошли и «Десять маленький индейцев». Также мною прочитаны многие другие книги о Кристи: «Агата Кристи от А до Я» Д. Б. Сова (1996); «Агата Кристи: первая леди криминального жанра» (1977, редактор Г.Р.Ф. Китинг); «Она написала убийство: исследование детективов Агаты Кристи» Патрисии Д. Майда и Николаса Б. Спорника (1982); «Таинственный мир Агаты Кристи» Джеффри Фейнмана (1975) и «Новый справочник по Агате Кристи для постели, ванны и дивана» (1992, редакторы Дик Райли и Пэм Мак-Аллистер). Книга Роберта Барнарда «Талант сбивать с толку: панегирик Агате Кристи» (1979, 1980), хотя и интересна, но написана одним из тех якобы восхищающихся Кристи критиков, которые недооценивают ее талант.

Особенно полезными были книги о главных следователях дела: «Скальпель Скотланд-Ярда: жизнь сэра Бернарда Спилсбери» Дугласа Дж. Брауна и Э. М. Таллетт (1952); «Война с преступным миром» (1960) отставного старшего следователя Эдварда Гриноу (который, кажется, стал прототипом Джона Тоу «Ригана» в популярном в 70-е годы в Великобритании телесериале «Суини») и «Черрилл из Ярда» Фреда Черрилла (1954). В каждой имеются главы, посвященные делу Ночного Потрошителя. Как это ни странно, но больше всего подробностей оказалось в автобиографии Черрилла, специалиста по дактилоскопии, появляющегося в этом романе лишь изредка.

Этот роман — первая объемная книга о серии убийств Ночного Потрошителя, которые практически не известны в Соединенных Штатах, что позволило мне с гордостью представить подлинное преступление в форме детектива. Подлинные любители реальных преступлений из Великобритании смогут опознать это дело, поскольку оно часто описывалось в британских антологиях и обзорах реальных преступлений.

В числе британских публикаций такого типа, которые я использовал, можно упомянуть «Хронику преступлений» Мартина Фидо (1993), «Преступления и наказание: иллюстрированная энциклопедия поведенческих отклонений» (1974) под редакцией Джексона Морли, тома 8 и 17, и «Следователи: преступление и расследование в реальности и беллетристике» Фрэнка Смита и Майлза Людвига (1978). 78-й выпуск британского еженедельника «Журнал убийств: расследования тяжелейших преступлений» за 1991 год, «Убийцы в период затемнения» оказался особенно полезным (еще одна находка Джорджа Хагенора).

В отношении Лондона периода авианалетов я в основном полагался на книгу: «Лондон в войне» (1995) Филипа Зиглера, и искренне благодарю ее автора. Другими полезными книгами о периоде бомбардировок были «Внутренний фронт: британцы и Вторая мировая война» Артура Марвика (1976); «Не теряй улыбки: внутренний фронт в 1939–45» Сьюзан Бриггс (1976); «Бомбежки Лондона» Дэвида Джонсона (1980) и чудесное издание «Военный альбом: от бомбежек до победы. 1939–1945», составленное Робертом Опи (1995).

Я не претендую на хорошее знание Лондона, и все ошибки в этом плане, географические и любые иные, на моей совести. Но если в чем-то мне удалось быть точным, то этим я обязан «пешему путеводителю», содержавшему ключевые сведения о Лондоне военного времени: «Лицо Лондона» Гарольда П. Кланна — книжке без даты издания, но предположительно 1956 года: это было еще одной находкой Джорджа Хагенора. Полезной книгой о преступлениях и работе полиции оказалась «Лондон после наступления темноты» отставного старшего инспектора Роберта Фабиана (1954).

Я глубоко благодарен моему редактору, Натали Розенстейн из «Беркли прайм крайм» за ее терпение. Амбициозный, но непродуманный фальстарт романа, построенный по образцу «Убийства Роджера Экройда» Агаты Кристи (рассказчик — Камминз!) вынудил меня просить об отсрочке, которую Натали любезно предоставила.

Это позволило мне и моей жене, писателю Барбаре Коллинз, поехать в Лондон на премьеру фильма «Проклятый путь»[16] и посетить многочисленные места из романа, начиная с квартиры Агаты на Лаун-роуд и кончая всеми местами преступлений. Спасибо, Руди Оллмен из «Ганноверских шоферов» — вы водили машину гораздо лучше сэра Бернарда Спилсбери.

Я также благодарю моего друга и агента Доминика Абеля, который, как всегда, оказал мне поддержку в непростой момент. Моя жена помогла мне, прочитав чудесную, но длинную автобиографию Агаты, чтобы мы могли обсуждать ее характер в моей попытке разгадать тайну Кристи. В течение многих месяцев мы слушали полные аудиоверсии романов с Пуаро, которые мы заказали в Великобритании, с чтецами Дэвидом Суше и Хью Фрейзером. Никогда еще сбор материала не доставлял мне столько удовольствия.

Сноски

1

Врач Харви Криппен в 1910 году убил свою жену и чуть было не ушел от правосудия, однако был разоблачен благодаря исследованию ее останков, проведенному Спилсбери.

2

Лепрекон — персонаж ирландской мифологии, волшебник; в оригинальном виде — низенький пожилой человечек.

3

Оригинальное название «Десяти негритят» — «Ten Little Niggers».

4

«Баухаус» — строительно-ремесленная школа в Германии, существовавшая в 1919–1933 гг., и одноименное архитектурно-интерьерное художественное направление (также известное как «интернациональный стиль»), для которого характерна ориентация на простые геометрические формы и свободные внутренние пространства, а также широкое использование железобетона.

5

Этот кошмар фигурирует в недетективном романе Кристи «Неоконченный портрет» (1934), написанном под псевдонимом Мэри Уэстмакотт.

6

Одиннадцатая династия — династия фараонов Древнего Египта, правившая в XXII–XX вв. до н. э.

7

Иоганнес Эрвин Ойген Роммель (1891–1944) — один из наиболее известных командующих вооруженными силами Третьего рейха во Второй мировой войне.

8

Бобби — прозвище британских полицейских.

9

«Ветер в ивах» — сказочная повесть К. Грэма (1908), где все персонажи — животные, списанные с различных типов британского общества начала XX в.

10

Аналог русского «ни пуха ни пера».

11

«Занавес: последнее дело Пуаро».

12

«Спящий убийца».

13

Жак Хит Фатрелл (1875–1912) — американский журналист и писатель, автор детективных произведений о профессоре Ван Дузене по прозвищу «Мыслящая машина».

14

Эдгар Райс Берроуз (1875–1950) — американский писатель, создатель Тарзана и Марсианского цикла о приключениях Джона Картера.

15

Майк Хаммер — герой Микки Спилейна, образчик детектива — крутого мачо.

16

«Проклятый путь» — фильм Сэма Мендеса по графическому роману Коллинза с Томом Хэнксом, Джудом Лоу, Полом Ньюманом и Дэниелом Крэйгом (2002).

Content

Макс Аллан Коллинз
Агата и тьма

Накануне…

9 февраля 1942 года

1. Ненадежное убежище

2. Рецепт: убийство

3. Десять актрисят

10 февраля 1942 года

4. Убийственный наряд

5. Частные дела в общественном месте

11 февраля 1942 года

6. Спокойное утро

12 февраля 1942 года

7. Женский подход

13 февраля 1942 года

8. Выжившие

9. Ошеломительный успех

10. Его легко подставить

После…

Овации в темноте

Сноски