Манфред Лютц

Жизнь может быть такой простой

Жизнелюбие без одержимости здоровьем

Manfred Lütz

DAS LEBEN KANN SO LEICHT SEIN.

Lustvoll genießen statt zwanghaft gesund

© Carl-Auer-Systeme, Heidelberg, 2007

© Carl-AuerVerlag, 2007

© Лютц М., 2007

© Лашков Б., перевод, 2016

© Издательство «Скифия», 2016

* * *

Предварительное замечание

В этой книге обращение к читателю в мужском роде было выбрано для простоты чтения – прошу всех читательниц меня понять. Чтобы показать, что удовлетворительного решения этой языковой проблемы нет, терапевт партнерских отношений Юрг Вилли сконструировал такое предложение: «Если мужчина/ женщина захочет жить совместно с ее/его партнершей/ партнером, то он/она переедет в ее/его квартиру». Он написал, что предпочитает простой язык вместо политкорректного, но запутанного. Я разделяю эту формулировку.

Руководство по пользованию

Когда в 2002 году я опубликовал свою книгу «Lebenslust. Wider die Diät-Sadisten, den Gesundheitswahn und den Fitness-Kult»[1], я и предвидеть не мог, какие последствия это за собой повлечет. Дело не только в том, что книга стала бестселлером, – и это решительно опровергает мнение, будто немцы отупели. Меня стали повсюду приглашать, чтобы я сам изложил свои тезисы, так как мою позицию, в целом не встречавшую возражений, тем не менее едва ли кто-то решился бы представлять публично. Из этих тезисов в результате получился доклад, который включал дополнительные аспекты. В последующих более коротких публикациях мне удалось углубить тему. Когда Фриц Симон побудил меня написать введение для серии книг «Жизнелюбие» издательства Карл-Ауер, мне пришла в голову мысль представить эти расширенные тезисы, связав их с несколько более детальным рассмотрением психотерапевтических последствий.

Таким образом, первая часть книги посвящена беспрепятственно свирепствующей религии здоровья и прежде всего господствующей заботе о физическом здоровье, то есть борьбе против смерти за вечную жизнь. Вторая часть обращается к безудержной тоске по вечному счастью, которого, разумеется, хотят достичь при помощи психотерапии. И, наконец, третья часть указывает на несколько, возможно, необычных дорог к жизнелюбию.

Здесь я хотел бы кое о чем предупредить читателей – особенно из Вестфалии! Я – житель Рейнской области, и мне приходится последнее время часто останавливаться для докладов в Вестфалии. Для нас, уроженцев Рейнской области, это всегда опасно. Когда выступаешь в Вестфалии, перед любым каламбуром нужно обязательно сказать: «здесь начинается шутка», а после – «здесь она заканчивается», чтобы не пропало целостное восприятие. Если состав слушателей интернационален, вестфалец всегда может спросить у соседа, была ли это шутка, – что существенно экономит время. Но при чтении книги никто не объяснит ему, в каком месте смеяться! Я думаю прежде всего о Восточной Вестфалии. Вестфалия – это, как я уже говорил, для нас, жителей Рейнской области, уже проблема. Но Восточная Вестфалия![2]Вообще не знаешь, в какую сторону ехать. Истинно Double-Bind[3]. Поскольку издательство не проставило отдельную маркировку «осторожно, юмор!», я считаю своим долгом сообщить, что вестфальцы читают эту книгу под собственную ответственность. Они предупреждены.

Впрочем, владельцам, посетителям и поклонникам фитнес-клубов, особенно тем из них, кто не обладает чувством юмора, читать эту книгу также противопоказано. Им будет очень грустно.

Часть I

Безумное увлечение здоровьем лишает радости жизни, а кто умирает здоровым, тот тоже мертв

Несколько лет назад я проводил вместе с Йозефом Зудбраком семинар. Йозеф Зудбрак – это известный эксперт в области мистики и духовности, прекрасно ориентирующийся в той эзотерической искусственной религии, в которой капелька восточной мудрости смешивается с целым ведром западного слабоумия и продается выгодно на рынке. Он говорил о духовных целителях, об иридодиагностике и тому подобном. Вы же знаете: заглядывают кому-то в глаза, и бородавки исчезают, сердце проворачивается, легкое оседает, печень исчезает. Тем, за что раньше отвечали только мы, врачи, даже у нас в Айфеле теперь занимаются духовные целители и похожие типы. Я на этом семинаре должен был исследовать вопрос: не ждут ли люди от совершенно обычного домашнего врача и психотерапевта не просто излечения (это было бы нормально, для этого мы и существуем), а чего-то большего? Не ищут ли они также у нас чего-то вроде спасения?

Новая религия

Чем больше я изучал этот вопрос, тем более увлекательным он мне казался. Мне бросилось в глаза, что секуляризация охватила также и жажду здоровья. В то время как у нас в католической Рейнской области еще 50 лет тому назад в случае проблем со здоровьем ставили свечку у одного из 14 соответствующих помощников или у святого Антония, ответственного за общую терапию, сегодня ждут здоровья от магнитно-резонансной томографии, компьютерной томографии или терапии, изобретенной, возможно, в Америке. Или – еще лучше – от терапии, зародившейся тысячелетия назад в Китае, которая передавалась устно через Гималаи в Индию, там была записана на пергаменте и спрятана в пещере, где ее нашел американский иезуит, привез в Гарвард, чтобы там ее исследовали на эффективность – и все только для того, чтобы она могла быть продана на Хёэнштрассе в Кёльне.

Если вы однажды захотите написать бестселлер, за основу надо брать что-то подобное. Дитрих Грёнемайер, впрочем, так и сделал. Этот опус называется «Оставаться человеком», самая бессмысленная книга, которую я прочитал в своей жизни. Там господин Грёнемайер излагает в том числе неслыханную точку зрения, что врач должен разговаривать со своим пациентом – апогей смысла книги и этому посвящена целая глава. В общем, такое можно читать только в пост.

Здоровым – на небеса

Даже эсхатология, учение о конце света, вечной жизни и вечном счастье, также полностью секуляризована. Больше не ожидают этой вечности в каком-либо потустороннем мире, ее ждут здесь и сейчас. Апокалипсис сейчас! За вечную жизнь количественно отвечает медицина. При невыполнении – жалоба! «Дедушку 90 лет отвезли в больницу, и он там умер. Что-то у них, наверное, не в порядке!» Действительно, иногда может быть что-то не в порядке, но некоторые люди умирают и сами по себе в 90 лет.

Качественное вечное счастье ожидают, естественно, от психотерапии. При невыполнении – так же жалобу! Тут христианский теолог обычно сетует: «Это происходит только оттого, что люди больше не ходят в церковь. Если бы они стали снова ходить и молиться, они не придумали бы такую чепуху!» Но это кажется мне ошибочным диагнозом, так как религия здоровья, о которой я здесь говорю, по моим наблюдениям, затрагивая все конфессии, охватила также и христианские церкви. У нас в католическом Рейнланде имеется во время поста и лечебный пост, только представьте себе это! И пастор даже гордится этим, так как увеличивается посещаемость. Он говорит своим коллегам: «Сегодня надо только приблизиться к людям, и они придут». Но если это проанализировать точнее – какой напрашивается вывод? Раньше постились, чтобы благодаря праведному воздержанию когда-нибудь попасть на небо. Сегодня постятся, чтобы попасть туда как можно позже и желательно здоровым, что является абсолютно другой мотивацией.

Часть своей первой книги о жизнелюбии я писал на озере Тегернзее. Там я мог почти ежедневно использовать для своего труда выдержки из местной газеты. Например, диаконическая социальная служба Тегернзейской долины сообщала о докладе натуропата под заголовком: «Путешествие по нашей системе пищеварения с цветными картинками. Послеобеденная встреча для пожилых с кофе и тортом». Католическая служба образования Тегернзейской долины на той же неделе оповещала о докладе натуропата следующим, вполне языческим заголовком: «Наше питание – наша судьба!» Я восхваляю добрый старый марксизм: «Человек есть то, что он ест». Это, по крайней мере, совершенно ясно. Между тем религия здоровья охватила и христианские церкви. Практически в каждой торжественной речи, произнесенной на праздновании человека старше шестидесяти, встретится фраза: «И все же наивысшая ценность – это здоровье!» И конечно же, это высказывание вызовет всеобщее одобрение, в том числе господина священника.

Но, к сожалению, такое утверждение является полной бессмыслицей. Никому и никогда во всей философской традиции Запада и Востока не пришла бы абсурдная идея увидеть наивысшую ценность в таком хрупком состоянии, как здоровье. Например, у Иммануила Канта наивысшая ценность – это единение святости и счастья, или Бог. Но сегодня здоровье превыше всего. Это привело к тому, что, с одной стороны, у нас в избытке терапевтов и медиков, а с другой – недостаток священников и пасторов. Профессии, которые имеют отношение к здоровью человека, всегда были исключительно привлекательны. Раньше таким «профессионалом» был священник, но сегодня он отвечает лишь за утилизацию отходов в конце. Сейчас спасения от недугов ждут от врача и психотерапевта (чуть что – виноваты они, конечно). Также и целибат как образ жизни перешел, очевидно, в эту область. При прощании с коллегой – главным врачом, который пожертвовал собой ради своего пациента, я услышал злое замечание: «Жена врача – это вдова, муж которой еще не умер». Одо Марквард, ужасное дитя немецкой философии, высказался на эту тему так: «Идеологическое ожидание близости здорового земного мира – это ментальный плюшевый медвежонок современных взрослых, впавших в детство».

В поисках материалов для книги я однажды позвонил в Немецкий союз студий фитнеса. Мне сообщили, что число членов фитнес-студий в Германии примерно от 100 000 в 1980 году выросло до 4,59 миллионов в 2000 году, в то время как Немецкая епископическая конференция утверждает, что в том же самом году число католических воскресных посетителей богослужения снизилось до 4,42 млн. То есть 2000 год был поворотным. Религия здоровья по всем показателям обогнала католический вариант христианства, хотя, конечно, все в этом мире пересекается – и священники ходят в фитнес-клубы…

Легкое слабоумие – это норма

Интересно, что весь мир говорит о здоровье, но никто точно не знает, что это такое. Чем являются болезни, мы в некоторой степени знаем – хотя бы по международной системе классификации заболеваний.

А что такое, собственно, здоровье? Житель Рейнской области сказал бы: «Здоровье – это просто нечто нормальное». Известно, что у жителя Рейнской области очень широкое понятие нормальности. Чего-то похожего в других регионах не наблюдается. Поэтому можно считать, что здоровье – это некое среднестатистическое значение. Но что значит «среднестатистическое»? В начале XX столетия знаменитый немецкий психиатр сделал примечательный доклад о том, что же такое нормальный интеллект. В итоге серьезного научного доклада он пришел к выводу, ныне широко известному: нормальный интеллект – это легкое слабоумие. Статистически это правильно: малоодаренных людей много, а гениев (как читателей этой книги) – единицы. Тогда действительно среднестатистическое значение – это легкое слабоумие. Тем не менее и это определение также неудовлетворительно.

Рудольф Гросс, известный немецкий терапевт, высказал одно интересное соображение. Практика показала, что число патологий находится в прямой связи с числом исследований. Если любым людям провести 5 исследований, то более чем 95 % исследованных, скорее всего, окажутся здоровыми. При 20 исследованиях лишь 36 %, а при 100 исследованиях каждый человек предположительно болен. Из чего можно сделать вывод, что здоровый – это тот, кто недостаточно обследован.

Впрочем, об этом говорил еще Карл Краус: «Самая распространенная болезнь – это диагноз». И Олдос Хаксли писал: «Медицина настолько продвинулась, что никто более не здоров». Обратимся к Всемирной организации здоровья (ВОЗ), которая несколько десятилетий назад дала четкое определение: «Здоровье – это полностью хорошее физическое, психическое и социальное самочувствие». Выходит, если у нас есть миллион долларов и мы социально благополучны, но имеем какие-то психологические проблемы (надеемся, у миллионеров они всегда есть) – тогда мы больны. Если так рассуждать, то вообще никто не здоров! Поэтому я обратился к старому домашнему врачу из Айфеля. Кто, как не он, должен был знать ответ! «Здоровый, – так опытный коллега ответил мне, – это человек, который может вполне счастливо жить со своими болезнями».

Вот! Я совершенно серьезно считаю это высказывание единственно верным определением здоровья. Или, говоря словами Фридриха Ницше: «Здоровье – это та мера болезни, которая еще позволяет мне заниматься тем, что для меня важно». Это гораздо ближе к старой врачебной медицинской традиции. Для Гиппократа не было болезни или здоровья – только страдающие, больные люди. Уже после Аристотеля у каждого диагноза была единственная цель: лечить больных людей. Диагноз сам по себе не ценность. Необходимо напоминать об этом психотерапевтам, когда они ставят диагнозы людям, в частности коллегам, которые даже не давали им историю своей болезни.

Ханс-Георг Гадамер, Нестор немецкой философии, дожил до 102 лет, а кому это удается, должно быть, действительно здоров! В старости Гадамер опубликовал одну заслуживающую прочтения книжку под названием «О защищенности здоровья». Там он указывает на то, что для греков здоровье было тайной, подарком богов, которому могли помешать болезни. Устранять эти нарушения было обязанностью врачей – чтобы она опять могла действовать, эта таинственная сила здоровья, за которую надо благодарить только богов.

Тот, кто умирает раньше, живет дольше в вечности

Но это имеет мало общего с нынешним представлением о здоровье. Сегодня здоровье считается – как и все в нашем обществе – восстановимым продуктом. Надо только что-то предпринять! От ничего и не прибудет ничего! И тот, кто умирает, сам виноват! И вот люди бегают по лесам, едят зерна и всякую дребедень, что не мешает им по-прежнему оставаться смертными. Впрочем, комбинация недостижимого утопического здоровья с одновременной религиозной подпиткой чрезвычайно привлекательна экономически. Так как достижимая цель не поддерживает экономику долго – лишь недостижимая, но крайне желанная цель предвещает бесконечную прибыль. Так законная надежда на излечение от болезней приводит к самым абсурдным отклонениям от правильного пути.

В этой связи мне бросилось в глаза, что со временем в здравоохранении действительно появились все феномены религии. Так появились врачи – полубоги в белом. Теперь, видимо, есть коллеги, которые охотно выступают в роли полубога, но без публики, готовой им поклоняться, им этого не достаточно. Эта публика готова распростаться у них в ногах; разумеется, поклонение это отравленное, так как при невыполнении ожиданий им угрожает, конечно, жалоба. Поэтому только не очень умные коллеги готовы быть полубогом, и то не очень долго.

В этой связи мне бросилось в глаза, что со временем система здравоохранения приобрела некоторые черты, свойственные религиям. Появились врачи – полубоги в белом. Иные коллеги охотно входят в такую роль. Им даже недостаточно публики, которая просто поклоняется, – нет, она должна буквально целовать ноги этим божествам! Разумеется, поклонение это отравленное, так как при невыполнении ожиданий им угрожает, конечно, жалоба. Поэтому умные коллеги в такие игры не играют.

Кроме того, есть даже места медицинского паломничества: «Вы непременно должны сходить к этому новому врачу!» У нас в Кёльне говорят: «Это исследование можно делать только у специалистов в Ганновере». Люди садятся в машину и едут по автобану в Ганновер (ну конечно, чем дальше едешь, тем выше вероятность излечения). А в Ганновере приверженцы религии здоровья, естественно, утверждают: «Это исследование можно сделать только у специалистов в Кёльне». Люди снова безропотно садятся в машину и едут по автобану в Кёльн. Вообще, автобаны – это дороги паломничества адептов религии здоровья. На этих тропах они всегда узнают друг друга по бледному цвету лица – ведь каждый из них ехал сдавать кровь на голодный желудок и теперь возвращается таким же голодным и вдобавок бескровным. Сравните-ка с паломничеством старых религий, например к монастырю Андекс в Баварии. Пилигримы двигаются среди великолепной божественной природы и прибывают к красивейшей, чудесно расписанной барочной церкви. Все вокруг радует путника: во время торжественной мессы приятно пахнет ладаном, прекрасная музыка ласкает слух, а затем свиная рулька с крепким пивом в монастырской пивоварне радует желудок. Это же чистое наслаждение! Теперь сравните это с аскетическими требованиями религии здоровья: чем отвратительнее вкус, считают ее приверженцы, тем полезнее.

Меня часто приглашают на телевизионные ток-шоу. Однажды вместе со мной гостем была бывшая министерша пищевой промышленности Рената Кюнаст. Госпожа Кюнаст как раз писала книгу под заголовком «Виновники ожирения». В целом основная мысль этого труда заключалась в том, что все немцы должны выглядеть так, как она, – это, естественно, мое сокращенное изложение. Я придерживался несколько иной точки зрения. Госпожа Кюнаст выступала прежде всего – типично по-немецки – за большее просвещение. В школе надо говорить больше о еде, существует якобы дефицит информации, и из-за этого возникают всевозрастающие нарушения питания. Не ясно, как она пришла к такому выводу: вообще-то полки книжных магазинов буквально забиты литературой на эту тему. Я возразил, что дело не в недостатке информации. Если спросить подростка, оставленного на некоторое время родителями в покое перед телевизором и поглощающего фастфуд, что оно обо всем этом думает, то он точно ответит: «Ага, это нездоровая пища». И продолжит дальше набивать живот. В основе неправильного питания, как известно, лежат прежде всего психические причины, психическая запущенность или бессмысленные идеалы красоты. Информация о здоровой пище наверняка имеет значение, но было бы наивно ожидать, что проблему можно решить лишь с помощью этих сведений. После того как камеры были выключены, одна зрительница тоже сказала, что дело не в недостатке информации. Она всегда знала, что питается неправильно, но не могла ничего с этим поделать и страдала от пищевого расстройства.

На такие телешоу участников всегда размещают в великолепных гостиницах. И вот ты спускаешься утром в феерически роскошное помещение для завтрака, подходишь к шведскому столу и с ужасом понимаешь: зерна на зернах! Ну, может быть, еще несколько нарезок колбасы стыдливо прячутся за каким-нибудь прикрытием. Но в основном – одни зерна! А вокруг печальные люди, пережевывающие эти зерна. Если вы, будучи веселым рейнландцем, спросите сочувственно: «Скажите, а вкусно ли это?» – они непременно ответят: «Да, безумно вкусно!» Это политически корректно. Они еще и должны считать эти ужасные вещи вкусными. Спросите сами кого-нибудь, кто ест мюсли, вкусно ли это!

В религии здоровья имеются также и ереси, лжеучения, в которые веруют одержимые. Кто не знает ее, такую соседку, которая тайком сообщает вам с глазу на глаз: «Знаете, от насморка у меня есть метод, он не от официальной медицины, а от моей кузины. Вы должны в полнолуние забраться в полночь на дерево, посмотреть на восток и левой рукой засунуть маргаритку в правую ноздрю. И насморк сразу исчезает. Абсолютно надежный метод!» Чем сложнее инструкция, тем крепче вера – и если Вы решитесь сделать ироничные замечания, хорошие соседские отношения будут испорчены на десятилетия.

Имеется также святая инквизиция: федеральная врачебная палата, которая отделяет правоверных от неправоверных. И кощунство, богохульство можно встретить теперь лишь в религии здоровья: об Иисусе Христе допустима любая нелепая шутка, но боже вас упаси насмехаться над религией здоровья! Поэтому шутки появятся только в этой книге. Недавно я стоял с моим другом, рейнским священником, перед его церковью. Он повернулся к церковной двери, закрыл ее, подошел ко мне, взял сигарету и сказал: «Бог не должен видеть, как я курю!» Потом глубоко затянулся и добавил, глядя задумчиво вдаль: «Почему мои легкие должны стареть быстрее меня?»

Уважаемые читательницы и читатели, я считаю своим долгом предупредить вас: если вы сделаете такое замечание в продвинутом кругу приверженцев религии здоровья, вам придется иметь дело со всеми штрафами, которые накладывались в Средневековье за кощунство. «Если бы это услышал больной раком бронхов! Отвратительно!» Я читал как-то доклад для Федерального союза «Женщины после рака» и думал, что будет, если озвучить эту шутку. В итоге я решился – и слушательницы искренне смеялись, так как они с их серьезным жизненным опытом давно переступили эти придурковатые табу. Или возьмите теологически абсолютно точное замечание: «Тот, кто умирает раньше, живет дольше в вечности!» Нечто подобное вызывает даже в церковных кругах чистый ужас.

Господство религии здоровья не вызывает сомнений. Когда я делал доклад ко дню открытия «Дня здоровья» в одном южнонемецком округе, передо мной выступал представитель страховых касс, который попросил всю присутствующую знать снять пиджаки и попрыгать в кругу на одной ноге. Все приняли участие в этом безумии: руководитель окружного управления, директора банков, промышленники, политики всех партий. Только я остался сидеть, потому что уже знал, что скажу после, и таким образом на своей шкуре испытал, как себя чувствует человек, не согласный с большинством. Не очень хорошо, во всяком случае. Но, представьте себе, руководитель окружного управления просто попросил бы прочитать «Отче наш». Последовала бы возмущенная реакция, ведь религия – это личное дело каждого. Видимо, религия здоровья ближе к государственной религии.

Создается ощущение, что даже кающиеся грешники и флагелланты Средневековья были менее фанатичны, чем адепты диетических движений, массово и волнообразно проходящих по всей стране. Господин Штрунц, которого называют папой здоровья (пап в религии здоровья вообще очень много), написал книгу, которая так и называется: «Диета». Нас-то в медицинских институтах учили, что диеты бывают разными: при болезни печени, поджелудочной железы, при диабете… Но если есть такой папа, как господин Штрунц, то есть, естественно, и только одна правильная «диета». Стоит ли говорить, что господин Штрунц на этом не остановился и написал еще одну книгу: «Forever young»[4]. И здесь он не только гештрунцт[5], как мы говорим в Рейнской области, но и написал сплошную ложь. Однако люди покупают это, не зная английского языка (смотри исследование Пизы!)[6], и книга появляется в списках бестселлеров.

К слову о диетах: недавно я читал в научном разделе газеты «Зюддойчецайтунг» серьезную статью о червях. Японские исследователи установили, что черви, сидящие на диете, черви, которые вообще не питаются ничем (а если и едят, то только зерна), доживают до глубокой старости. Теперь стараются перенести это на человека. Статья подозрительно замахивалась на Нобелевскую премию. Когда я, католик из Рейнской области, представляю себе, что мне нельзя вообще ничего есть, а если и можно, то только зерна, да вдобавок я даже умереть не могу… Честно говоря, для нашего брата это конкретное описание ада! Но религия здоровья обещает райские кущи.

Студии фитнеса возникают у нас там, где раньше стояли часовни Богоматери, а именно на перекрестках дорог. У этих студий огромные окна, но не для того, чтобы эти бедные измученные люди могли выглянуть в окно – им не до этого, они абсолютно измотаны, – а для того, чтобы наш брат увидел и сказал себе: «Надо и мне бы заняться собой!» Это хорошо срабатывает из-за страха перед вечным проклятьем слишком ранней смерти, в которой ты сам же и виноват, и из-за чувства нечистой совести. Впрочем, любой домашний врач может возложить на больного, имеющего медицинскую страховку, такие покаяния, которые значительно превосходят самые строгие правила средневековых орденов – когда вы должны вставать утром, во сколько вы должны идти спать вечером, где должна стоять кровать с учетом излучения Земли, чем вы можете питаться. Не говоря уж о длинном списке всего того, что вы не должны есть! В сравнении с этим устав бенедиктинцев – это чистое разгильдяйство. Люди всем этим предписаниям послушно следуют и в неудачах винят исключительно себя и собственную непоследовательность, не задумываясь, что причиной могут быть неверные медицинские указания.

И вот это слово: грех! У нас в католическом Рейнланде больше не принято – даже с католической или евангелической кафедры – говорить «грех», так как это звучит слишком жестко, а житель Рейнской области не любит такого рода выражения. Лучше сказать, например: «Кто-то сильно сбился с пути» или: «У него были проблемы с матерью, и поэтому он убил отца», что можно еще понять. Но грех? Нет, так не говорят. Подумайте: в связи с чем сегодня в принципе могут употребить слово «прегрешение»? Я скажу вам: в связи со сливочным тортом. «Да я сегодня снова немного погрешила».

От католической традиционной процессии к визитам главного врача

Один архитектор однажды назвал больницы соборами XX века. При таком подходе клиника в Аахене – это, так сказать, собор Святого Петра Европы. Там человеком овладевают те же чувства, что и в Кёльнском соборе. Ощущаешь себя совсем маленьким и безобразным в этом огромном здании. И испытываешь то, что Фридрих Шлейермахер, крупный евангелический религиозный философ XIX столетия, обозначил характерной чертой религии, а именно «ощущение абсолютной зависимости». Эти архитектурные сооружения внушают точно такое же чувство, и там происходят не менее значимые ритуалы.

У нас, в католическом Рейнланде, визиты главного врача все больше напоминают церковные традиционные процессии. Я не знаю, знакомо ли вам уже нечто подобное. Визит главного врача абсолютно бесцелен – как и католическая процессия, – но имеет огромный смысл. Он бесцелен, так как главный врач, естественно, получит гораздо больше информации, посмотрев графики или просто поговорив с младшим ординатором. Но нет, важен сам ритуал, пациент ждет: «Когда придет шеф?» И вот уже формируется процессия: сначала ученицы школы медицинских сестер как алтарные девочки, далее медсестры, за ними старшая медсестра со Святым Писанием – с графиками наблюдений пациента, потом ассистенты, старший врач, и наконец появляется он – шеф. Этот человек, как правило, довольно стар, не очень ориентируется в своей профессии, но еще может просматривать счета и, главное, выглядит очень внушительно. В первой комнате старшая сестра нашептывает ему имя первого пациента – на старости лет позволительно забыть. После этого шеф задает больному те же вопросы, что и на прошлой неделе, получая те же ответы – все как на Святой мессе.

Наконец наступает апогей визита: главный врач переходит к сакральному языку. Греческий язык и латынь почти исчезли из католического богослужения, но в религии здоровья они по-прежнему очень важны. Главный врач, которого можно полностью понять, считается некомпетентным. Завершая визит, шеф говорит задумчиво старшему врачу: «Знаете, коллега, я скорее остановлюсь на идиопатическом нарушении». Он сказал «идиопатическое»! Пациент глубоко взволнован. Главный врач степенной походкой выходит из комнаты, дверь закрывается – и вот уже пациент висит на телефоне, звонит домой и говорит: «Фридочка, он сказал «идиопатическое»! Не можешь ли посмотреть в медицинском словаре, что, собственно, это обозначает?» Фридочка находит нужную статью в справочнике и говорит: «идиопатическое означает: мы не знаем, от чего это заболевание». Поэтому я всегда настоятельно отговариваю пациентов от приобретения медицинских словарей: они уничтожают эффект плацебо.

Политика в области здравоохранения и пути в несчастливую жизнь

Однако на самом деле все не так смешно, как кажется: политические последствия пропаганды религии здоровья весьма существенны. Если бы именно здоровье было наивысшей ценностью, то все население земного шара нужно было бы постоянно диагностировать и лечить. Это был бы ад для всех – не только потому, что мы не вылезали бы из труб магнитно-резонансной и компьютерной томографии, но и потому, что это привело бы к немедленному финансовому краху системы здравоохранения. Это абсолютно ясно каждому, кто в курсе проблем. Тем не менее никакой политик, который хочет еще раз быть избранным, никогда не заявит, что в будущем неизбежно придется принимать ограничения в области здравоохранения. Можно говорить лишь о том, что эффективность и качество системы должны улучшаться, что не может быть медицины двух сортов, что должна господствовать солидарность и что, само собой разумеется, «каждый гражданин должен получить все медицински необходимое». Это абсолютно политкорректно. Но как только вы, как политик, скажете, что есть не только медицински необходимое, но и медицински необязательное – вас больше не изберут.

Как зацепиться за зубной протез

Рост издержек в здравоохранении, по моему мнению, напрямую связан со все большей популяризацией религии здоровья. Абсолютно абсурдное религиозное восприятие понятия «здоровье» ведет к тому, что любой призыв сократить расходы в области медицины расценивается как богохульство. Расходы всех больничных касс в 2006 году превзошли расходы федерального бюджета. А если добавить к этому суммы, которые люди тратят на велнес, фитнес и покупки диетических продуктов, можно будет смело утверждать: «Мы – единая экономика здоровья!» Мы работаем только для того, чтобы купить себе машину, на которой поедем к врачу и в фитнес-студию. Все ориентировано на здоровье.

Гигантский танкер здравоохранения плывет по течению сам по себе – бросив взгляд на капитанский мостик, убеждаешься, что он пуст. Никто не управляет этой махиной. В каюте играют в детские карты и арестовывают «привычных подозреваемых»: виновата фармацевтическая промышленность, врачи, аптекари, больницы, больничные кассы и политики. Но с моей точки зрения политики как раз не виноваты. В конце концов, каждое демократическое общество имеет тех политиков, которых оно заслуживает. И до тех пор, пока мы во всех поздравительных речах от Фленсбурга до Пассау восхваляем здоровье как наивысшую ценность, нечего удивляться, что настоящей политики в области здравоохранения теперь фактически нет. Политика – это искусство взвешивания. Но наивысшую ценность вообще нельзя взвешивать. На нее нужно постоянно работать.

Но о чем же тогда еще должны говорить политики, имеющие отношение к здравоохранению, если не о здоровье? Они должны находить запасные темы. Классическая запасная тема – это зубные протезы. У зубного протеза есть то большое преимущество, что он абсолютно ничего общего не имеет со здоровьем. Зубной протез – это вроде парика для рта, то есть эстетический и вследствие этого всерьез принимаемый социальный вопрос. Если кто-то не может позволить себе зубной протез, то он – социально дискриминирован, и об этом нужно говорить. Только со здоровьем это абсолютно ничего общего не имеет. Все функции зубного протеза, имеющие к нему отношение, может без проблем заменить хорошая мясорубка. Поскольку о здравоохранении здесь в действительности речи не идет, можно в виде исключения вести политические споры на эту тему: «Если кто-то хочет иметь золото и платину в зубах, пусть оплачивает это сам!» Так на зубном протезе можно отрабатывать всю палитру классических политических тем – здесь как раз без проблем можно все взвесить.

Когда на австрийском телевидении политики вновь зацепились за зубной протез, я вмешался: «Я бы охотнее поговорил об инсулиновых насосах». Уже есть инсулиновые насосы для определенных форм диабета, в компьютер которых можно завести расписание и которые выдают ровно столько инсулина, сколько требуется. В том числе имеются очень сложные и очень эффективные современные модели, но и очень дорогие. Вообще, с медицинской точки зрения абсолютно ясно, что диабетик, который его получит, проживет статистически дольше, чем диабетик, у которого нет такого насоса, так как с диабетом сопряжены многие факторы риска. Если бы назавтра тем диабетикам, которым это необходимо – и это ни в коем случае не все диабетики, – был бы предоставлен в распоряжение такой насос, это повлекло бы за собой немедленный финансовый крах здравоохранения. То же самое можно сказать и о других медицинских мероприятиях, например об определенных кардиостимуляторах (как меня уверяют кардиологи). На этом месте я произнес следующее предложение, которое было абсолютно неполиткорректно (как политика меня бы больше не выбрали): «Богатые люди будут всегда доживать до более почтенного возраста, чем бедные, и это, хотя, слава Богу, еще в небольшой степени, уже сегодня так и останется таким же в будущем».

Реакция была очень интересной. Политики продолжали дальше отчаянно обсуждать зубные протезы, но после теледебатов они в отдельности подходили ко мне и говорили: «Вы, естественно, правы, господин Лютц». Однако сказать это публично значило бы нарушить табу. Религиозная накачка понятия здоровья привела к концу политику в области здравоохранения. О реальном положении дел нельзя больше заводить речь, теперь отделываются лишь пустыми формулировками. Можно спокойно повторить как-нибудь теледебаты о политике в области здравоохранения, прошедшие 4 года назад – естественно, с персонами, которые еще не сошли с политической арены (как однажды по недоразумению повторно передали новогоднюю речь Гельмута Коля), – и никто не заметит. Я убежден в том, что мы срочно нуждаемся в общественных дебатах о религиозной накачке понятия здоровья. И такое трезвое обсуждение ситуации должно привести всех к простому выводу: здоровье – это большая ценность, но ни в коем случае не наивысшая.

Коррупция, поддерживаемая на государственном уровне

Многолетний фактический застой политики здравоохранения привел к тяжелым последствиям в области медицины. Финансовое давление стало расти – и это естественно, так как возведенное в культ здоровье стало в высшей степени доходным экономическим полем с постоянно дорожающими инновациями. Все это коснулось прежде всего врачей. Здесь ни в коем случае не должна начаться жалоба на общее обеднение врачей. Все еще есть специалисты, зарабатывающие вполне прилично, и предприимчивые белые вороны, получающие за свою работу несусветные деньги.

Но основная масса врачей должна была в последние годы считаться с постоянно растущими ограничениями. Здесь сохранялся принцип слабого сопротивления. У врачей нет боевой профсоюзной традиции. Они все еще говорят по старинке о «гонораре», что, должно быть, как-то связано с честью. Они ведь и стали врачами исключительно из гуманистических соображений, чтобы помогать человеку, поэтому такие понятия, как забастовка, рабочая борьба и т. п., звучат неуместно. Итак, бюрократические и финансовые гайки закручивались до тех пор, пока в конце концов не сорвали резьбу. Можно было видеть добросердечных врачей, которые всегда самоотверженно помогают своим пациентам, переживающими, прямо-таки рычащими от ярости. Они просто больше не были готовы платить за то, что в области здравоохранения с давних пор не проводится настоящая политика.

Очевидно, это уже переходит все границы. И теперь политики должны предлагать совершенно новые идеи. Задуманные, собственно очень умно, способы составления бюджета потерпели неудачу. Кто предписывает дорогие исследования? Врачи. Кто предписывает дорогие терапии? Также врачи. Как можно эффективно удерживать в узде расходы на здравоохранение? Выделять каждому врачу определенную сумму денег. Тогда нетрудно ограничить издержки. Это было умно задумано, но оказалось недостаточно умным. Я могу вспомнить еще о пресс-конференции, во время которой журналист обратился к министру. Журналист позвонил как раз хорошему другу. Домашний врач сообщил другу, что тому необходимо определенное медицинское обследование, однако он не сможет его провести, так как его бюджет исчерпан. Я точно помню, как министр покраснел и сказал, что это прямо-таки классический пример неудачного понимания составления бюджета. Само собой разумеется, каждый гражданин ФРГ должен получать все необходимые (!) медицинские обследования. Он просил журналиста сообщить ему номер телефона этого домашнего врача. В целом домашний врач должен справляться со своим бюджетом… как-то… это не проблема… нужно только хорошо организовать это…

Нечто в этом роде, в принципе, является чистым цинизмом и ведет к коррупции на государственном уровне. Если коррупция – это предоставление экономических преимуществ аморальным поступкам, тогда здесь врачу косвенно рекомендуется в конце квартала не проводить необходимых медицинских исследований (скрывая от пациента необходимость таких процедур), чтобы не потерпеть экономические убытки. Выходит, что такое аморальное поведение одобряется государством заключенными соглашениями. Я знаю молодых коллег, которые из-за такой аморальной необходимости отказались от своей профессии. Те, кто в курсе этой ситуации, поймут неудержимую ярость, наблюдавшуюся в длящихся неделями протестах врачей.

Сегодня роль врача находится в драматическом кризисе. Он должен создавать нечто вроде «наивысших ценностей». Но он знает, что не может. И если даже он откровенно признается в этом, никто не поверит ему. Люди хотят видеть врачей как дарителей здоровья. И если их ожидания не оправдываются, они часто становятся неудержимо агрессивными. Об этом отчетливо говорят процессы против ошибок специалистов в Соединенных Штатах Америки.

В плюралистическом обществе мы нуждаемся в системе здравоохранения, которая обеспечивала бы наибольшую свободу выбора. Если кто-то личное здоровье считает наивысшей ценностью – что не следует оспаривать, – то он должен отказаться от дорогого отпуска, великолепной машины и прочего для настолько надежной страховки, чтобы оплатить в высшей степени сложную операцию на сердце еще и в 95 лет. Если же он, например, как христианин верит также в кое-что еще в этой жизни, то он, возможно, не будет страховаться, а пожертвует сэкономленные деньги бедным в Африке. Если отдельные граждане принимают такое решение, этически это беспроблемно. Но если государство или какие-то комитеты решают все за нас, тогда издержки будут расти дальше, так как никто не признает ограничений.

Предохраняться от всего, чтобы умереть здоровым

Религия здоровья, как и любая другая, ежедневно влияет на жизнь человека. Есть люди, которые с утра до ночи живут очень осторожно, чтобы умереть здоровым. Но тот, кто умер здоровым, все равно мертв! Утро начинается с мюсли и аэробики перед телевизором. Дальше – тридцатикилометровая поездка на велосипеде к магазину с биологически чистыми продуктами, необходимыми для приготовления биологически чистого обеда. После обеда, само собой разумеется, следует здоровый сон. Во второй половине дня бег в лесу: укрепляй себя спортом! Когда я сказал хорошему другу, что он благодаря всем его спортивным стараниям точно доживет до старости, он сначала почувствовал себя очень польщенным. Когда же я добавил, что, боюсь, он станет таким же старым, каким он сегодня бегает с висящим языком по лесу, он чуть меня не задушил, хотя и по-дружески.

Впрочем, слоган «Fit for Fun»[7], по крайней мере, честен, так как он не утверждает, что фитнес доставляет удовольствие, – он обозначает только то, что фитнес поможет поддерживать себя в форме, что, в свою очередь, должно доставить удовольствие. Но у большинства людей, которые после всего этого утомительного самоистязания приходят вечером домой в абсолютно изнеможенном состоянии, уже просто нет ни сил, ни времени для удовольствий. Отдельная песня – это городской марафон. Такое мероприятие проводится в каждом уважающем себя немецком городе. В эти дни местное население делится на две группы: одни срочноубегают из города, будто ожидается падение атомной бомбы, другие держатся все вместе, включая бургомистра, если последний хочет быть выбранным еще раз. И вот ты вынужден смотреть на этих потеющих типов в абсурдной одежде, бегущих стадом по кругу в маленьких городках по безобразным улицам! На Кёльнском марафоне можно увидеть директоров банков в штанишках и обычно очень серьезных ведущих служащих в футболках! Картинка!

Я часто себе представляю, что на Землю прилетели марсиане и мне нужно объяснить им суть Кёльнского марафона. То, что люди, жалко потея в абсурдной одежде, бессмысленно бегут по кругу, это и есть апогей творения хомо сапиенс. Я попал бы в тяжелое положение… Шимпанзе в Кёльнском зоопарке тоже иногда бегают по периметру вольера, но они хоть едят бананы, что гораздо благоразумнее. В конце марафона обычно откуда-то вылезают журналисты (настоящие садисты!), которые подбегают на финише к выжившим и, держа в руках микрофоны, задают вопрос: «Скажите совершенно откровенно, доставило ли это вам удовольствие?» И вот какой-нибудь изможденный тип, явно ожидающий сейчас не только собственной кончины, но и конца света, с выражением лица, достойным сожаления, выпаливает вместе с последним оставшимся в легких воздухом фразу: «Да, это было невероятным удовольствием!» Я считаю подобное нарушением прав человека. Ведь видно, что люди страдают, так не надо же еще и спрашивать!

Впрочем, сравните это со средневековыми городскими бегами, например с Сиенским Палио, которое проводится и в наши дни. Там различные городские кварталы (контрады) бегут друг против друга. Но они, конечно, не делают это сами, они используют лошадь, что значительно разумнее. На неоседланной лошади сидит всадник, который абсолютно второстепенен и в большинстве случаев падает, что не очень полезно для его здоровья. Но результат зависит от лошади. За недели и месяцы до этого события в городских кварталах Сиены обустраиваются специальные места, где столы ломятся от превосходной тосканской еды и потоками течет кьянти. Люди обсуждают событие, завязываются, само собой разумеется, интриги, что тоже входит в программу. Настроение растет, атмосфера кипит. И, наконец, наступает большой день Палио. Люди из всех стран устремляются в Сиену, чтобы посмотреть на эту великолепную игру. Население Сиены собирается в средневековых костюмах на центральной площади дель Кампо. В течение пяти часов торжественным маршем проходят представители контрад с барабанщиками и знаменами. Великолепный спектакль. А потом начинается гонка, которая длится ровно 90 секунд!

Когда я однажды был в Сиене на Палио, рядом со мной стоял классический усердный и трудолюбивый немец, который фотографировал все без исключения. Он был занят тем, что менял фотопленку. Когда мой сосед снова поднял глаза, на его лице застыл невысказанный вопрос: «Где они все?» Мне пришлось сообщить ему, что все закончилось, – и это его по-настоящему ошеломило. Я никогда не видел такого потрясенного человека. Он действительно думал – типично по-немецки, – что гонка является ядром событий. Но суть Палио, конечно, вовсе не в ней, а в том, что происходит до и после: банкетах, общении, поглощении вкусной еды и вина. Это невозможно было объяснить моему опечаленному немецкому соседу, и я посоветовал ему слетать лучше на марафон Нью-Йорка – за пять часов можно успеть перезарядить пленку!

Что, однако, последователь религии здоровья делает вечером? По лесам-то бегать нельзя. Ничего не видно. С тех пор как у нас появилось частное телевидение, и эта проблема решилась. Можно каждый вечер смотреть какую-нибудь псевдомедицинскую передачу, которая открывает глаза людям, чувствовавшим себя десятилетиями по ошибке здоровыми, на то, что на самом деле они ужасно больны. Пятьдесят лет они нормально жили, и вот в один прекрасный день узнают из такой программы, что все их существование было ошибкой! Уже на следующее утро они несутся к врачу с просьбой проверить их на все возможные недуги. А что происходит, если постоянно подвергаться обследованиям, мы знаем.

Туда же приплели и сексуальность. Каждую весну бульварные газеты изобилуют заголовками типа «секс – это здоровье». В одном из номеров журнала «Psihologie heute»[8] после анонса подобной статьи следовала приписка: «У нас уже в феврале!». Но какие отсюда вытекают последствия? Половой акт, «petite mort», маленькая смерть во французской эротической литературе, ведет к стабилизации кровяного давления? Это был бы окончательный конец эротики. Создатели журнала «Deutsche Ärzteblatt»[9] пошли еще дальше: на страницах этого издания появился заголовок, гласящий, что «Бракосочетание содействует здоровью»! Тот, кто сочетается браком по этой причине, должен, пожалуй, сразу пригласить юриста по бракоразводным процессам.

И если бы был еще культ красоты: красота, физическая форма и здоровье – это атрибуты, которые в целом можно считать идентичными. Но красота больше не имеет ничего общего с грацией, остроумием или обольстительным голосом. Она скорее приравнивается к молодо выглядящей, натянутой, немного загорелой коже. И уже есть определенные журналы и телекомпании, в которых только это и считается «красивым». Те, кто моложе этих стереотипных «красавиц», исключаются, те, кто старше, видимо, подверглись эвтаназии… На лекциях по дерматологии нас учили: до 18-го года жизни кожа безобразна (прыщи и т. д.), с 23-го года жизни начинается старение кожи. Между 18 и 23 обычно наступает любовная тоска, и остальное мало волнует. По сути, тот образ, который сейчас навязывается, принуждает людей к несчастному бытию, дорогому и нервному. Как будто вся жизнь заключается в симулировании эталонного состояния кожи: «Ваша жена выглядит так же, как и 20 лет назад!», «Да, но теперь она будет выглядеть так еще дольше!» Индустрия косметики делает кассу – теперь и на мужчинах. Семидесятилетний вечный жиголо общается «на ты» со своим косметическим хирургом и выглядит неуместно на похоронах ровесников, так как у могилы он не может убрать с лица прооперированную улыбку. Здесь, к сожалению, ничего не поделаешь…

Религия пожирает своих детей

Фундаментализм религии здоровья: «Кстати, мой муж умрет в следующую среду»

Все это имеет очень серьезные этические последствия. Здоровые становятся людьми первого сорта, а больной, и прежде всего неизлечимо больной, хронически больной или инвалид – человеком второго или третьего сорта. Таким образом религия здоровья создала собственный фундаментализм. Фундаментализм религии здоровья – это «этика исцеления». Этика когда-то была основана на аргументах из философских споров о морали. Как только сегодня кто-то говорит об «этике исцеления», спорам конец. Она становится сакральной. Вы можете объяснить ребенку, больному муковисцидозом, по каким абсурдным этическим причинам вы не помогаете ему? Вот смысл высказывания бывшего немецкого президента Романа Герцога. Кто заявил бы, что по абсурдным этическим причинам нельзя пожертвовать человеком в начале его существования – эмбрионом – для того, чтобы вылечить другого человека, того в перегретой атмосфере религии здоровья упрекнули бы прямо-таки в цинизме. Герцог сказал это в споре об эмбриональных стволовых клетках. Утверждали, что благодаря исследованиям эмбриональных стволовых клеток можно будет, вероятно, когда-нибудь вылечивать болезнь Паркинсона. С точки зрения неврологии такое развитие событий остается все еще маловероятным. Но тогда это было хорошей рекламой. Будем гипотетически исходить из того, что исследования принесли результат и завтра вечером по телевизору покажут фильм об исцеленном от болезни пациенте. Сначала больной пациент, требующий ухода, лежит неподвижно в кровати; а после терапии играет в теннис! Вот это определенно положило бы конец спорам об эмбриональных стволовых клетках в Германии.

Тот, кто лечит, тот прав. Этот очень благоразумный медицинский принцип, представленный таким образом, может оказаться весьма циничным. И здесь положение становится исключительно серьезным, так как религия здоровья в высшей степени меняет образ человека нашего общества. У нас давно больше нет в масштабах общества образа человека, который определен первой статьей основного закона о неприкосновенности достоинства – и именно каждого отдельного человека. У нас есть образ человека религии здоровья. Если спросить людей, стоит ли тратить на неизлечимо больных столько же денег, сколько на тех, кого можно вылечить, боюсь, большая часть ответов будет противоречить конституции.

Религия здоровья – это самая могущественная и самая дорогая мировая конфессия всех времен, и она господствует со строгой политкорректностью. Если бы я выразил всерьез то, что в шутку сказал в начале книги, иной читатель, пожалуй бы, ужаснулся. Я читал лекции по теме довольно часто на востоке Германии, и там мне подтвердили: в тоталитарных условиях можно говорить правду только в шутку. А религия здоровья господствует у нас тоталитарно. Все это считается верным до конца жизни. Если кто-то неизлечимо болен, если ничего больше нельзя сделать, то можно предоставить ему в Нидерландах или в Бельгии (там законы отрегулированы) «хорошую смерть», которая на греческом языке называется «эвтаназия». Нидерландское правительство ежегодно подводит итоги и выясняет, нарушается ли закон об эвтаназии. По статистике, в среднем в год убивают примерно 250 нидерландцев, которые находились в полном сознании и не давали согласия на процедуру. Это противоречит закону, да и известно, пожалуй, только благодаря анонимности опроса. Но такие случаи указывают на то, что если дамба единожды сломана, в конечном счете удержу больше нет.

Однажды на одном ужине рядом со мной сидела нидерландка, которая посетовала, что в Германии всегда так критически отзываются об эвтаназии на ее родине – ведь эта процедура отрегулирована серьезными комиссиями. Правда, эта женщина согласилась с тем, что к кое-чему нужно привыкнуть. Три недели назад она позвонила хорошей подруге, чтобы сообщить ей: «Кстати, мой муж умрет в следующую среду и будет похоронен в субботу».

Если завтра по немецкому телевидению показать дьявольски блестяще сделанный фильм «Я обвиняю», не указав, что он из нацистского времени и должен был пропагандировать акцию нацистской эвтаназии, то мы получили бы, вероятно, большинство голосов за эвтаназию в Германии уже послезавтра. В этой картине рассказывается о юной женщине, заболевшей множественным склерозом. Она просит своего мужа освободить ее от этой «недостойной» жизни. Он, врач, отказывается. Туда еще вплетена сентиментальная история любовного треугольника, и в конце концов мужчина приходит к единственно «человеческому» решению – приносит своей жене в соседней комнате «освобождающий» медикамент. В драматическом финале он обвиняет общество в том, что таким людям не оказывается ради их «достоинства» быстрая помощь, избавляющая их «от страданий». Этот фильм, сопровождаемый скрипичной музыкой, поистине дьявольская смесь, которая была создана для пропаганды убийства нескольких сотен тысяч психических больных. Философ Роберт Спэманн указал, впрочем, на то, что варварство начинается преимущественно с сентиментальности, которая способна затмить разум и мораль.

Когда мои по большей части сатирические тезисы появились впервые в печати, я беспокоился, как это подействует на тяжелобольного человека, для которого действительно очень важно здоровье. Но через четыре недели после появления книги «Жизнелюбие – против садистских диет, безумного увлечения здоровьем и культа фитнеса» мне пришло электронное сообщение, тронувшее меня до глубины души. Оно было от 32-летней женщины с тяжелым врожденным заболеванием сердца. Ее оперировали уже 6 раз и, вероятно, ей долго не прожить. Она в браке, имеет двоих детей, и она благодарит за ясную позицию, соглашаясь, что здоровье – это не наивысшая ценность. Девиз «Главное – здоровье» – попросту дерзость. Она никогда не была здоровой, но всегда была рада жизни. Врачи отговаривали ее от рождения детей, но теперь у нее два здоровых, дорогих ей ребенка, которые радуются также и ее жизни.

Желчный пузырь палаты № 5 сбежал

В Германии есть одна, впрочем, довольно симпатичная медицинская страховая касса, которая называется кассой здоровья; очень похоже теперь называются и санитары амбулаторного ухода за больными и пожилыми – «санитары здоровья и ухода за больными». Но не следует ли назвать в известном смысле такое учреждение «тоталитарным», если оно присваивает себе право охватывать всю жизнь и, как следствие, контролировать ее? Сейчас в больничных кассах появилась так называемая система дополнительного премиального вознаграждения бонус-малус. Вы получаете бонус, если вы живете с пользой для здоровья, например едите зерновой хлеб, бегаете по лесу, не курите, не пьете и вообще являетесь приличным человеком. Тогда вы не должны платить такие высокие взносы в больничную кассу, как если бы вы пили, курили и в остальном были бы плохим человеком и всячески разрушали свое здоровье, надеясь на солидарность общества.

Собственно, на первый взгляд это звучит убедительно. Есть только две маленькие проблемы. Во-первых: как контролировать, не курит ли тайком директор банка Майер вечером в городском парке за рододендроном? Как контролировать, не опустошает ли втайне ведущий служащий Мюллер вечером рядом с мусорным контейнером бутылку красного вина? В стране 70 лет тому назад были сторожа, которые следили, чтобы у населения был правильный коричневый образ мыслей. Я боюсь, если религия здоровья станет государственной религией – с чем я вынужден считаться, – мы получим сторожей в больничных кассах, которые бегают по многоквартирным домам и смотрят, не выходит ли где-нибудь дым из-под двери. Больничная касса обяжет устанавливать детекторы дыма в уборной (с непосредственной возможностью списания денег со счета), и по тем же самым причинам за рододендроном в городском парке будет размещена камера наблюдения. Мы получим тотальное государство контроля здоровья.

На вторую проблему обратил мое внимание один ученый, который задал себе вопрос: «Ведут ли здоровый образ жизни и профилактика к сокращению издержек социального государства?» Он провел большую работу и пришел к выводу: нет ни одного серьезного исследования, которое подтверждало бы это. Даже наоборот: если кто-то умирает в 41 год от бронхиальной карциномы, это стоит социальному государству меньше, так как он больше не приобретает старческие болезни, не требует расходов на уход и на пенсию. При несоблюдении здорового образа жизни стоимость социальных выплат, возможно, даже меньше. Если бы экономические аргументы действительно принимались всерьез, то доказательство финансовой вредности здорового образа жизни должно было бы привести к тому, что тот, кто сможет доказать, что он пьет, курит и в остальном нехороший человек, должен был бы платить меньше в больничную кассу, чем тот, кто ест много зернового хлеба и бегает по лесам. Это было бы абсурдно. В действительности речь идет о воспитании народа. Есть необходимость привлечь людей к здоровому образу жизни… Чего бы это ни стоило.

Существует еще одно наиважнейшее слово, которое не может отсутствовать в торжественной речи в больнице. Это слово «целостность». «Эта больница – целостная больница. Здесь господин Мюллер – это не желчь из палаты № 5, нет, здесь он – господин Мюллер из палаты № 5, со всеми его человеческими, психологическими и прочими нуждами…» Аплодисменты. Буфет. Порядок. Как правило, это направлено против хирургов, которые режут, как известно, ножами людей в бессознательном состоянии и не разговаривают с ними. Меня, как психиатра, не заподозришь в преувеличенной любви к хирургам. Как вы, вероятно, знаете, психиатр считается естественным врагом хирурга, а хирург естественным врагом психиатра. Все же на этом месте я должен защитить хирургов. Если мне придется лечь для операции желчного пузыря в больницу, а вечером перед операцией «целостный» хирург придет к моей кровати и скажет: «Знаете, я взял себе за принцип еще раз посещать людей накануне вечером, которых я оперирую на следующее утро. Мне очень важно, чтобы вы знали, насколько я вам сочувствую. Ведь операция является всегда очень тяжелым событием – в любом отношении. Люди обеспокоены, спят плохо. И когда я стою утром перед желчным пузырем, то это для меня не желчь, нет, для меня это человек…», то тогда я сразу сложу свои вещи и бегом покину больницу, так как буду бояться, что на следующее утро он в таком же состоянии будет стоять перед моим желчным пузырем и не сможет попасть в него. Ведь желчный пузырь очень мал. В хирургии я согласен быть «желчью из палаты № 5». Потому что буду точно знать: они удалят желчный пузырь, а не что-нибудь другое. Только то, что должно быть прооперировано.

Полубоги в тупике

А теперь серьезно. Мы предъявляем чрезмерные требования к здравоохранению с этим высокопарным пафосом целостности. Хороший хирург, который блестяще оперирует, часто не очень-то красноречив. А другой, умеющий искусно поддерживать беседу, возможно, не такой уж одаренный врач. У людей разные способности. Не спорю, что, наверное, можно встретить хирурга, который проводит блестящую операцию в 5 утра, а вечером садится на краешек кровати смертельно больного и скрашивает его последние дни сочувственной беседой или понимающим молчанием.

Однако будем реалистами. Все-таки редко один человек объединяет в себе оба качества. Сегодня много медицинских сестер считают, что у них «слишком мало времени для разговоров с пациентами». Их сетования встречают сочувствие, и такие жалобы гарантируют аплодисменты со всех сторон. Подозрительно, что так же говорит коммерческий директор и даже министерша на празднике. Конечно, доля правды в этом есть, но по большому счету не результат ли это пропаганды религии здоровья, которая требует «блага» от врачей, сестер и воспитателей? И не разочаровываем ли мы наших лучших людей такими превращенными в обряд жалобами? Медицинская сестра своими разговорами не сможет заменить бесед, которые больше не ведутся в семье, с соседями и в кругу друзей. Больница – это не санаторий. Такие преувеличенные желания перегружают медицину.

Для себя я хочу трезвую, хорошую, профессиональную, качественную медицину. Естественно, я тоже за то, чтобы с пациентом разговаривали. Естественно, я за гуманную медицину. Но я считаю опасной религиозную составляющую понятия здоровья, пригодную для торжественных речей. Общество создает себе таким образом гигантскую и безумно дорогую ширму, за которой прячутся неизбежные «пограничные ситуации человеческого существования», как их называет философ Карл Ясперс: инвалидность, болезни, страдания, боли, возраст, умирание, смерть.

Религия здоровья заставляет врача играть роль полубога, ответственного за страдания и смерть. Но о смысле жизни и благе медицине в конечном счете ничего не известно. О смерти может рассказать гораздо больше сухонькая старушка из Эйфеля, которая пережила войну и видела смерть близких и друзей, чем молодой младший ординатор, который может только снять ЭКГ. И поэтому во всей этой суете вокруг здоровья тихо звучит высказывание большого датского философа Сёрена Кьеркегора: «Спасти человека ради нескольких лет жизни – это только забава. А серьезное – умереть счастливым».

Тотальное желание эфемерного блага приводит людей лишь к разочарованию. Мы создаем мощные средства вытеснения, говорим о недостатке или избытке медицинского и эмоционального обеспечения. Ужасная картина без горизонта. Чем лучше медицина справляется с острыми заболеваниями, тем больше обращают внимание на хронические болезни. Борются против «рака». Но «рак» – это не болезнь, это дилетантское понятие, которое обобщает очень разные болезни. И речь даже не об этом. Кампании против рака – не медицинские кампании, а кампании против смерти. А это уже религиозная тема.

Чтобы избежать смерти, мы отнимаем у себя жизнь: тратим огромную часть неповторимой жизни на фитнес-студии, велнес-центры, врачей и новейшие диеты. Но потом все мы окажемся на смертном одре, и то, от чего мы так старались убежать, все равно случится. Это неизбежно. Не спросит ли себя тогда кто-либо из нас: «Не должен ли был я отдать чуть больше времени для бесед со своей женой, с детьми? Не должен ли был я сделать чуть больше для других?» Над входом в фитнес-студии красовался лозунг: «Используй время для себя!» Хорошая мысль. Но если она будет нашим главным принципом, то общество станет холодным.

У всемирных религий – иудаизма, христианства и ислама – всегда был и социальный аспект. Напротив, религия здоровья совершенно эгоистична, как и эзотерика. Посвященный в тайную науку верит только в свои звезды, в свое будущее, адепт религии здоровья интересуется только показаниями своих лабораторных анализов и прогнозом.

Непременно стать счастливым

Здесь, видимо, уместно упомянуть «христианского» воскресного проповедника, который из раза в раз повторяет: «Люди слишком заботятся о своем теле, а важна душа, только она… Забота о душе, благополучие души… Тело – это тюрьма души…» Образованный читатель сразу же возмутится и будет прав, так как это карикатурное изображение христианства не имеет ничего общего с настоящим христианством. Это не более чем чистый неоплатонизм. А он был большим философским противником христианства.

На этом месте я определенно должен потребовать от вас некоторым образом умственное сальто-мортале. Как христианский теолог я определенно придерживаюсь точки зрения, что здоровье важно. Апостол Павел обозначает тело как «храм святого духа». Христиане верят в инкарнацию, воплощение Бога. Христос вылечивает не только душу, но и говорит: «…прощаются тебе твои грехи!» и «Вставай, бери свою постель и иди…» Церковные отцы называют Христа «врачом». Но речь в моей критике не идет о презрении физического или психического здоровья. Здоровье – это высокая ценность, но не наивысшая. Речь идет здесь прежде всего об излишестве, о преувеличении, о миссионерской интенсивности. Поэтому у меня совершенно ничего нет против велнес-центров и фитнес-студий, в конце концов, нужна лишь мера. Можно также спокойно обратить внимание и на здоровое питание. Но иногда поесть действительно нездоровым образом, обогащенным холестерином, жирами, при этом со вкусным вином – это должно быть тоже разрешено! Свобода свободного общества – это также свобода и необязательности здоровой жизни.

Христианство, ислам и иудаизм могли бы, в принципе, эмансипироваться от тоталитарных требований религии здоровья. Если обладаешь традиционно нормальной религиозной основой и не видишь в здоровье наивысшую ценность, то можно свободнее с ним обходиться.

Решения на грани существования

Когда я работал над этой книгой, мне пришло в голову произвести некоторые расчеты: получилось, что если вычесть из человеческой жизни все то, что религия здоровья считает ущербным (время инвалидности, болезней, боли, страданий, старости), то безоблачное существование будет составлять 9,82 %. Искусством жизни может называться умение видеть не только дефициты в «пограничных ситуациях человеческого существования», но и источники счастья.

25 лет назад я основал в Бонне группу инвалидов и здоровых молодых людей без профессиональных наставников. Мне стало понятно, что инвалидность может стать даже некой способностью. Я считаю так отнюдь не как профессионал, выступающий с установкой: «Больной человек все может…!». Я серьезно думаю, что в духовном плане иной инвалид обладает большей человеческой сердечностью, чем мы, нормопаты.

Например, умственно отсталый Буркхард не способен образовать грамматически правильное предложение. Но если ввести его в группу депрессивных восточных вестфальцев, он за 20 минут приведет их в прекрасное настроение. Как он делает это, я не знаю, – тайна. Во всяком случае, он сам всегда в отличном настроении. Однажды мы с 60 членами этой группы были в Мюнхене и захотели посмотреть «Свадьбу Фигаро» с Германом Преем в Баварской государственной опере. У нас в группе принцип: нужно давать людям шанс делать добро. Я позвонил директору Баварской государственной оперы и сказал: «Во-первых, мы инвалиды, во-вторых, у нас нет денег и, в-третьих, мы охотно сходили бы бесплатно на «Свадьбу Фигаро» с Германом Преем». Последовала длинная пауза. И потом, как часто бывает, он согласился!

Буркхард был на опере. Герман Прей, к сожалению, заболел. Мы расселись, и Буркхард обратился к мужчине справа от него, который не принадлежал к группе, с замечанием: «Герман Прей умер». Тот был шокирован. Однако потом между ними завязалась очень непринужденная беседа о проблемах международного характера и так далее. Началась увертюра, выключили свет, и через 5 минут я услышал с места Буркхарда: «А конец когда?» Волосы у меня встали дыбом, публика начала шикать. Поднялся занавес, два певца вышли на сцену, и в этот момент Буркхард громким голосом на всю Баварскую государственную оперу закричал: «Полицию! Полиция! Всех арестовать!» У меня кровь застыла в артериях. Я твердо решил говорить только по-французски и сделать вид, что я не имею к группе никакого отношения. Но внезапно я заметил, что настроение у публики полностью изменилось. Люди восторгались Буркхардом и постоянно подстрекали его комментировать происходящее на сцене. Анке, которая сидела рядом с ним, пыталась хоть немного его успокоить, чтобы опера могла продолжаться. В конце представления Буркхард подошел ко мне и заявил: «Манфред, я полюбил оперу!»

Инвалидность может стать способностью. Демосфен был лучшим оратором античности. В чем же была тайна его красноречия? Демосфен был косноязычен, и он с камнями во рту кричал во время морского прибоя. Так он стал величайшим оратором античности. Гомер был лучшим поэтом античности. Великолепно изображено, как он пророчески смотрит вдаль. Но в чем была тайна провидения Гомера? Гомер был слепой. Людвиг ван Бетховен написал самые знаменитые симфонии, когда стал совсем глухим. Стивен Хокинг, гениальный физик, прикованный к инвалидному креслу, сказал, что он не смог бы создать вселенную в своей голове, если бы не был инвалидом.

Я уверен: общество без инвалидов было бы не только менее гуманным, не только менее пестрым, но и менее эффективным. Впрочем, и обычная болезнь может стать шансом. Какой-нибудь менеджер, которого положили в больницу, поставив самый банальный диагноз, возможно, в первый раз в жизни задумается о том, какой смысл в его работе, полной постоянного стресса, и найдет для себя новый путь.

Боль и страдания! Марсель Райх-Раницкий сказал, что в любой хорошей литературе так или иначе встречается тема страдания. Иоганн Павел II написал в начале своего папства впечатляющее послание с заголовком Salviёci doloris (О целительном смысле человеческого страдания). На меня произвело большое впечатление то, что в конце своего земного существования папа сам пережил все, о чем писал. Самым трогательным мне кажется момент, когда старый больной Иоганн Павел II в 2000 году произносил речь в музее Холокоста Яд Вашем в Израиле. Его слова об ужасе, пережитом народом, о жестоких убийствах, произнесенные прерывающимся голосом, проникали прямо в сердце. Если бы на его месте стоял более молодой и более динамичный папа, едва ли он смог бы оставить такое глубокое впечатление.

Удовольствие стареть и искусство умирать

Вот мы и пришли к теме старости. Возьмите любую статью о пожилых людях в национальной ежедневной газете и замените слово «старики» на «кролики». Логика построения текста не пострадает: сколько квадратных сантиметров на кролика, сколько квадратных метров на старого человека? Как ухаживать за кроликом, за старым человеком? Как позаботиться о том, чтобы кролик, пациент в последней стадии болезни Альцгеймера, не убежал? Это совсем не циничные статьи, но старый человек там лишь объект заботы, а не субъект, не сокровище для общества.

На семинаре по философии нас спросили: какое общество счастливее: которое уважает молодость или старость? Причем правильный ответ мог быть только один. Профессору удалось убедительно объяснить, что только общество, которое уважает старость, является счастливым. Это нетрудно объяснить: если больше цениться будет юность, то будущее для молодых предстанет в мрачных тонах, каждый прожитый день будет казаться невосполнимой потерей. Но в обществе, уважающем стариков, молодежь станет смотреть на грядущее с надеждой – ведь каждый вполне может стать почтенным и убеленным сединами членом парламента, который умрет однажды «старым и пресыщенным жизнью».

У старого человека есть бесценный опыт: он знает, что такое доверие, отчаяние, сострадание, любовь, верность, мягкость. Такой человек – сокровище. Раньше про пожилых говорили, что они достигли «благословленного возраста»; сегодня этого совершенно не слышно. Какой-нибудь молодой менеджер, отлично ориентирующийся в современном мире, знающий наизусть сегодняшние биржевые курсы, возможно, забыл, что у него дома жена и дети, которые любят его. Пациент в последней стадии болезни Альцгеймера забыл все, он больше не знает, где находится и какой у нас год; но последнее, что он еще помнит, – у него есть жена и дети, которые любят его.

Я написал однажды «О смерти как о приправе к жизни, или Что связывает помпейский бордель со святым Иеронимом». Это, естественно, требует пояснения. В помпейском борделе на стене был нарисован череп: «Человек, помни, что ты умрешь, живи каждый день с удовольствием – carpe diem, пользуйся каждым днем!» Череп у святого Иеронима в пустыне обозначает примерно то же самое: «Христианин, помни, что ты умрешь, и живи каждый день совершенно осознанно», – естественно, не в борделе, но это единственная разница. Тоска приверженцев религии здоровья по бесконечной жизни, нежелание умереть – это был бы ад для Платона. Ведь все можно было бы когда-нибудь изменить, все стало бы безразлично. Ведь только потому, что мы умираем, каждый неповторимый момент становится важным. Сегодня мы живем с видеоменталитетом, как будто можем все записать и повторить. Это предпосылка для веселого атеизма. На самом деле ничего нельзя повторить. Момент, который вы переживаете, когда читаете эти строки, уже не вернется. Вы можете прочитать мою книгу когда-нибудь еще раз, но тогда у вас будет уже совсем другой жизненный опыт или вы вообще не сможете этого сделать, потому что будете мертвы… Ничто не повторяется!

Самым жизнерадостным временем европейской художественной истории была, пожалуй, эпоха барокко. Тогда шутили со смертью: вспомните только о плясках смерти на могилах! Она не была табуирована и не являлась причиной меланхолии, скорее наоборот, способствовала интенсивной, даже радостной жизни. Больные раком часто говорят очень верные слова: «Господин врач, день, когда я узнал о своей болезни, был ужасен. Но с тех пор я живу гораздо осознаннее и ярче, каждый день для меня ценен. Только сержусь на себя, что не поступал так раньше». Кто вытесняет смерть, тот упускает жизнь.

Падение богов и мудрость

В результате размышлений над проектом «жизнелюбие» мы приходим к выводу, что те самые 9,82 % безоблачного существования ничего не значат, и это радостная новость. Оказывается, в нашей жизни господствует вовсе не мрачная безысходность – даже наоборот. Умение жить в конечном счете означает умение видеть совсем времена болезней, боли, инвалидности, страданий, старости и саму смерть в совершенно другом свете, чем это принято. Более того – их следует более ярко высветить.

При этом как раз та неизбежность, с которой они случаются, для каждого человека это большой шанс. Потому что благо, счастье тоже случаются, их нельзя произвести собственными силами. И если действительно счастье может быть найдено в результате неизбежных событий, то у каждого человека без исключения есть шанс на счастье. Многие видят свою судьбу только как досадное накопление всех возможных неприятностей, которые, к сожалению, не подвластны контролю и которые хочется обмануть хотя бы с помощью астрологии или других безнадежных любопытств. Но такие усилия разоблачают себя не только как дорогая бесполезная трата времени и денег, а как прямая дорога в несчастливую жизнь. Напротив, принимая неизбежность упомянутых пограничных ситуаций, следует видеть их как серьезный и богатый шансами вызов удавшейся жизни.

Такова тайна подлинного умения жить. При этом речь идет не о каком-то «позитивном мышлении», любители которого цепляют на нос розовые очки и, пританцовывая, весело и наивно проходят свой земной путь. При таком отношении создается лишь искусственное хорошее настроение, которое подразумевает игнорирование настоящей жизни и присущей ей шероховатости. Речь идет скорее о попытке воспринимать подлинную действительность, а не мысли или стереотипы о ней. Поэтому нужно принять то, что многое в жизни на самом деле трагично. Но ни в коем случае не забывать, что любые неприятные или тяжелые события все равно дают возможность быть счастливым.

Наталкиваться мучительно на границы своего существования и не терпеть при этом неудачу, а преодолевать препятствия, только укрепляя в себе волю к жизни – такое отношение к человеческому бытию находит выражение и в искусстве. Современное искусство не живет успокаивающей гармоничностью – скорее, кормится провокационными и иногда резкими дисгармониями. Но как раз вследствие этого оно в состоянии сообщить, что у границ нашего существования – в немощности, то есть при отсутствии блага – стремление к благу и предчувствие его тем интенсивнее. Йозеф Бойс воплотил пережитое им на войне, где ему подогретый войлок и масло спасли жизнь, в художественные образы – не в красивые, спокойные картины, но в нечто захватывающее, свидетельствующее о настоящей жизни, о спасении и даже о беспокойном пути к чему-то вроде вечного бытия. Или взять фильмы Луиса Бунюэля: при просмотре некоторых из них понимаешь, что такое настоящее спасение – через мучительное ощущение его отсутствия.

В этом мире повышенных претензий благо не создается искусственным путем, в том числе с помощью современной медицины, но оно незримо присутствует всюду, в виде тоски по благу или предчувствия блага на границе существования. В этом смысле не существует окончательного и полного исцеления. Исцеление всегда остается лишь частью целого, кусочком блага – в этом его глубочайший смысл. Целое никогда не бывает индивидуально. Человек – это социальное существо, и поэтому расхожая мысль о личном здоровье посреди больного мира довольно абстрактна.

Если человек уяснит это и будет жить более осознанно, в нем будет, скажем так, больше от человека и меньше от машины, которую можно разобрать и починить. Он поймет, кем на самом деле является – существом, для которого нет пределов, которому невозможно дать однозначное определение. Врач, который хочет быть больше, чем просто сведущим медиком, должен соответствовать ему. Не нужно играть роль богоподобного античного философа или божественного творца современности. Скорее, ему нужно быть скромным и научиться со всей проницательностью различать спокойное принятие неизбежного и решительное исцеляющее стремление к возможному. Для этого мало быть хорошим специалистом: здесь требуется мудрость, которую дарит опыт жизни. Без такой мудрости медицина станет варварской.

Часть II

Жизнелюбие и разочарование

Вводный доклад на, пожалуй, самом большом немецком конгрессе психотерапевтов в Линдау в 2001 году назывался «О мудрости». Но произнес эту речь вовсе не психотерапевт, а влиятельный ученый, видимо, старше 80 лет, с помощью роллера с трудом дотащившийся до подиума. Все ожидали обычную торжественную речь «О сегодняшнем дне». Но вместо этого услышали доклад, полный мудрых мыслей, который буквально приковал к себе внимание зала. Старый человек, посвятивший всю свою жизнь знаниям и технике, не провозглашал надежность знаний и техники, а убедительно и без претензий говорил о скромности, которая уместна во всей человеческой деятельности. Это было мужественным шагом, пригласить такого референта на конгресс психотерапевтов, ведь в обществе все еще господствует представление о возможности создания вечного счастья психотерапией. Да и цех психотерапевтов иногда не против такого положения дел. И они тут же ошибочно поняли оратора на торжественном заседании – решили, что надо теперь мудрость технически правильно внедрить в психотерапию…

Тем самым мы только углубили бы и усилили религию здоровья. До некоторых пор психотерапия не была в ее власти, на переднем плане стояли только физические аспекты здоровья и физические границы человеческого существования. Теперь же речь идет о душе. А побочные влияния ошибочных представлений о психическом здоровье так же опустошительны, как уже упомянутые ложные пути в области физического здоровья. Психотерапевт имеет дело с душой, по-гречески психе, и вместе с духовниками, наставниками и целителями душ в принципе ближе к религии, чем хирург, который точит нож, чтобы с максимальной компетенцией углубиться в кишки человека.

Никакого чуда нет в том, что психотерапевты на фоне слабости старой религии начинают выглядеть в глазах людей таинственными гуру общества здоровья. Хотя есть еще психоскептики. Но все равно таинственный блеск психомира выбивает людей из колеи. И поклонение публики психотерапевтам значительно более пылкое, чем другим врачам. При этом всем полностью безразлично, о каком направлении психотерапии идет речь: главное дело «психо»! Теперь насчитывают более 700 методов психотерапии; злые языки утверждают даже, что имеется столько же методов психотерапии, сколько психотерапевтов. Психовера – это самая важная святыня культа здоровья. Она величественна, как жрецы в «Волшебной флейте» Моцарта, бормочущие и играющие на флейте. И любой Королеве Ночи, которая может нарушить гармонию, вход запрещен. В противоположность этому больница – кафедральный собор прошедшего XX столетия – это прямо-таки банальное светское учреждение, так как медицина довольно ограничена. Что с того, что у человека лабораторные анализы в норме, кожа загорелая и лифтинг еще не заметен, если он унылый и очень несчастный сидит в углу? В любом случае это не жизнелюбие.

Сегодня почти каждый думает, что психотерапия надежнее всего помогает от бед и возвращает жизнелюбие. Многие не имеют никакого понятия, что это такое в действительности, тем не менее бурно обожают ее. Бывает, что кто-то, кто уже лечился у психиатра, срочно снова требует психотерапию. Она считается панацеей. В Германии позволили себе плохую шутку: опросили людей с высшим образованием, какое первичное лечение при шизофреническом психозе является наилучшим. Более 70 % опрошенных назвали психотерапию. При этом диагноз шизофрении мог быть просто роковой ошибкой, которая в худшем случае может довести больного до суицида.

Но это ничуть не вредит мифу о психотерапии. В то время как обычные врачи – это скорее полубоги для грубого телесного, психотерапевты считаются прямо-таки божественными виртуозами религии здоровья для создания вечной жизни. Они придают жизни, которая благодаря медицине, фитнесу и велнесу становится бесконечной, глубину и высоту, ширину и величину. Психотерапевты выпекают не простой хлеб, тем более маленькие булочки, они изготавливают те изысканные лакомства, которые придают, надо надеяться, вечной жизни сладость и красоту, по которым все тоскуют. Поэтому множество людей вкладывают свои с трудом заработанные деньги и бесценное время в это эфемерное ощущение грядущего счастья, гарантированное только словом «психо».

Все это, естественно, не имеет ничего общего с серьезной психотерапией. Но безграничную надежду многих людей не беспокоят трезвые факты науки, которая стала между тем исключительно дифференцированной и очень хорошо осознает свои границы. Такая граница точно существует перед счастьем. Можно быть уверенным, что психотерапия, которая обещает счастье, не заслуживает своего названия. Все же религиозная тоска людей по вечному счастью властвует, и что она ультимативно требует, так это исполнения. Через религию – религию здоровья. В то время как в медицинском механизме находят применение невербальные ритуалы и поведения старой религии, психотоска ищет отчетливое вербальное религиозное обучение путям к благу. Общество здоровья ожидает от психологии свою систематическую теологию, свою догматику и, естественно, свою духовность.

Неудержимо в тупик

Епископские кольца и отлучение от церкви

Однако нельзя утверждать, что психология, существующая уже около ста лет, решительно и с возмущением отвергает такие абсурдные ожидания. Уже у Зигмунда Фрейда было определенное пристрастие к вдохновленным церковью ритуалам. Он раздавал кольца своему самому тесному ученическому кругу, так же как в католической церкви раздаются епископские кольца, он отлучал от церкви представителей противоположных мнений, например своего лучшего ученика К. Г. Юнга, он писал авторитетные пастырские письма и созывал консилиумы своих приверженцев, результаты которых утверждались только с его согласия. И он утверждал, что с помощью его метода можно ослабить или излечить не только определенные психические нарушения, – он считал психоанализ универсальным методом для любых нарушений.

Почти в современном стиле он проповедовал, что своим вероучением может объяснить устройство мира, повлиять на политику и искусство, науку и технику, религию и врачевание. Только тот, кто считался посвященным в психоанализ, мог участвовать в разговоре – и для этого по старым обычаям орденов требовалась не только теоретическая учеба, требовалось скорее послушание в практическом учебном анализе. И, как святой Бенедикт современной психотерапии, он сформулировал дословно: «…ни у кого нет права вмешиваться в психоанализ, пока он не приобрел определенный опыт, который можно приобрести только путем анализа собственной персоны». Учебный анализ продолжался приблизительно так же долго, как новициат, время послушничества при вступлении в орден бенедиктинцев. Определенным образом психоаналитическое лечение напоминает католическую исповедь. Требовалась безоговорочная открытость. В то время как исповедующийся, виновато склонившись, стоит на коленях в исповедальне, но все-таки еще прямо, Фрейд своих верующих тотчас же укладывал. Психоаналитическая исповедальня – это кушетка. И параллели здесь можно было бы проводить еще дальше.

Во всяком случае, психоанализ Зигмунда Фрейда вполне подходит для замены религии. Тем не менее нельзя отрицать, что психоанализ как метод лечения может быть эффективен; также есть много серьезных психоаналитиков, которые благодаря основательному самоанализу понимают угрозу нарциссизма в их профессии и ясно отвергают любую попытку поклонения им как гуру со стороны их пациентов.

Некоторые другие позже возникшие психотерапевтические направления установили, напротив, значительно меньше стоп-знаков на дороге к запасной религии. С самого начала они охотно выступают как истинные и единственно верные учения, отодвигая в тень все уже существующие направления. Религиозная борьба, отслоения, образование сект и преследования еретиков – последствия, которых в истории психотерапии великое множество. При такой ожесточенной борьбе между различными формами несговорчивости исключено было прежде всего одно – жизнелюбие.

Со временем небо над спорящими партиями прояснилось. Умные представители разных сторон поняли, что все направления психотерапии предлагают различные более или менее полезные точки зрения на психические проблемы. Научная теория прежде всего и новое терапевтическое исследование эффективности создали атмосферу трезвости и почтительной кооперации между школами. Это отрезвление привело к тому, что психотерапию в кругах специалистов снова рассматривают более, чем просто технику, которая иногда помогает и редко вредит. Это для одной из форм лечения, которая не претендует на создание счастья в жизни, неплохой результат. Потому что и здесь остается старый фармакологический принцип – у терапии, не имеющей побочных влияний, предположительно также нет и действия.

Но общественность уклоняется от этого разоблачения психомира и не воспринимает падения богов. Так легко она не отдает свои иконы счастья. В психоверующем народе по-прежнему господствует пылкий психокульт вплоть до сектантского фанатизма. Это ведет к тому, что психорынок все еще испытывает бум. И если клиентура хочет этого, он не отказывается продавать психологические техники как эзотерическое вероучение – совершенно в буквальном смысле. Так как там, где есть спрос, предложения в рыночном обществе ориентируются на него. В тени псевдорелигиозной психодеятельности злорадно потирает руки старый Карл Маркс, который находит здесь подтверждение своей теории базовой надстройки, в остальном давно устаревшей. За некоторым искусственным шумом битв между различными терапевтическими направлениями, которые явно безрезультатно спорят об истине, стоят часто серьезные материальные интересы.

Большое выступление

Все же было бы несправедливо искать в учении Карла Маркса, рожденного в XIX веке в Трире, сарказм по отношению к психологии, истоки которой надо искать у Зигмунда Фрейда, рожденного в XIX веке во Фрайберге. Так как в принципе они братья. XIX столетие было очаровано духом детерминизма: тогда думали, что у всего есть причины, и если их знать (а заодно и законы природы), то можно точно предвидеть все. Если бы это действительно было так, то это стало бы концом «Тагесшау»[10] еще до ее изобретения, так как более не нашлось бы ничего нового для обозрения. Для этого, естественно, нужно было бы знать все законы природы без исключений. И правда: в конце века Эрнст Геккель в своей знаменитой книге «Всемирные загадки» с бурным оптимизмом представлял себя уже у цели, перед решением всех загадок.

Детерминизм был, так сказать, проектом генома XIX столетия. Более того: он был его запасной религией. Началом всему этому послужило парадное выступление математика Пьера Симона Лапласа, который объяснял императору Наполеону новейшую естественнонаучную картину мира. Когда он закончил и с гордой самоуверенностью посмотрел на императора, властитель практически всей Европы задал короткий вопрос: «Et Dieu?» (А Бог?) Математик гордо выпрямился перед императором и проронил: «Бог? Я больше не нуждаюсь в этой гипотезе!» Разумеется, в то время это было довольно смело – не нуждаться в такой гипотезе, – несмотря на то, что Всевышний в качестве затычки для всего того, что мы еще не можем объяснить, – самая большая ошибка веры. Во всяком случае, Господа Бога послали на пенсию и смастерили себе вместо него импозантные «научные мировоззрения». Так марш научного прогресса с высокопарным пафосом запасной религии зазвучал по всему XIX веку.

Первые паровые двигатели, с появлением которых произошел переворот в хозяйственной деятельности, железная дорога, сделавшая произошедшие изменения заметными для всего населения, промышленость, воспользовавшаяся техническим прогрессом Homo faber[11], – все это не только изменило мир в лучшую сторону, но и привело к сильному социальному напряжению. На это ответили Карл Маркс и другие, когда сконструировали социологические и экономические закономерности, остававшиеся, однако, полностью в детерминистском мышлении столетия. К закономерностям физического мышления они добавили закономерности классовой борьбы вплоть до всемирной революции. «Свобода – это осознанная необходимость» – лучше, вероятно, не смог бы сформулировать и Лаплас. А также Зигмунд Фрейд. Так как бедой всех закономерностей была свобода человека.

Конец иллюзии

Поэтому попытка психоанализа Фрейда была прямо-таки необходимым краеугольным камнем для грандиозного детерминистского проекта XIX столетия. Фрейд, как известно, считал себя не в последнюю очередь неврологом. Он надеялся когда-нибудь найти физические причины, лежащие в основе психических феноменов, которыми он занимался. Много позже его смерти Юрген Хабермас упрекнул его за это в «сциентистском самонепонимании» и справедливо рекомендовал рассматривать психоанализ как герменевтическую[12] дисциплину, которая может понимать, но не объяснять. Конечно, Хабермас не был человеком XIX столетия. Как и Иоганн Вольфганг фон Гёте в начале века со своим учением цвета, Зигмунд Фрейд поддался в конце идефикс, что его умственные творения уступают его естественнонаучным амбициям. В действительности все было наоборот.

Эрзацрелигии XIX столетия, детерминизму, была суждена лишь короткая жизнь. За крушением естественнонаучной системы мира XIX века благодаря квантовой теории Макса Планка начала XX столетия, внезапно исключившей любой детерминизм для всего будущего, сделавшей его не непреложной истиной, а лишь статистической вероятностью, последовало в конце столетия и крушение реально существующего социализма. И Бог, с которым так патетически распрощались, заменив детерминизмом, стал снова в теме. Макс Планк и многие другие современные физики стали религиозными людьми, более того, старая религия оказалась решающей силой при лишении власти идеологических режимов Восточной Европы. Но в одной области детерминизм, большой рухнувший проект XIX века, удержался вплоть до сегодняшнего дня: под защитой религии здоровья он абсурдно жужжит в головах верующих в психологию. Те, кого спрашивают сегодня о «причинах», – это, пожалуй, психологи.

Но психология не может ответить на этот вопрос – во всяком случае, не так, как хотелось бы общественности. Психологические взгляды – это не истина, а лишь более или менее полезные и разные возможные точки зрения на реальность, у которой нельзя отнять последнюю тайну. Само собой разумеется, каждая психологическая школа объясняет психические феномены так, как если бы не было свободы человека. В противном случае невозможно было бы установить какую-либо закономерность и каждый случай оставался бы индивидуальным, из него нельзя было бы сделать никаких общих выводов. Поэтому, пытаясь понять психическую ситуацию человека основываясь на сделанных ранее закономерностях, нужно всегда сознавать, что индивидуальная свобода каждого отдельного человека может взорвать все правила.

Поэтому определенным образом психоанализ, как и все школы психотерапии, – это не что иное, как иллюзия, которая может, конечно, и помогать. Достаточно ли этого для подтверждения тезисов известного письма Фрейда с критикой религии? Сомнительно. Традиционная концентрация психоанализа на причинах, идущих из раннего детства (по принципу: «У вас проблема? Так у меня есть еще одна для вас!»), оказалась терапевтически малоэффективной. И так как цель психотерапии – не в установлении «истины», а в том, чтобы реально помочь человеку, плохая оценка терапевтической эффективности психоанализа – это истинный кризис его как направления, по крайней мере в традиционной форме. Все школы понимают, что для эффективной терапии необходимо в первую очередь не выяснение причин, а решение болезненных проблем, и для этого преимущественный интерес представляют не возможные дефициты человека, а прежде всего его ресурсы.

Доходные утопии

Вы так улыбаетесь, что вы этим вытесняете?

Именно то, что создает психоанализу научно-теоретические трудности и препятствует его большей эффективности как терапевтического метода (неправильное восприятие его как истинного учения и тотального интерпретатора всего мира), как раз и пользуется неограниченным успехом на рынке. Ведь люди с бурной готовностью ищут заполнения религиозного вакуума. Серьезные психоаналитики твердо уклонились от такой настойчивости. Другие, однако, не выдержали почитания их как гуру, предложенного подогретой общественностью, и рекламируют хорошо продаваемые «истинные» психотеории о Боге и мире.

Особенно популярно такое ненаучное злоупотребление у определенных представителей старой религии, не особенно робеющих перед общественностью, которые ввиду застоя в церкви находят утренний религиозный воздух в психообласти. Они взвиваются до психотеологического всезнания. С тем, что немедленно наступающее уважение проявляется тогда не к Богу, а к ним лично, они с болью в сердце примиряются. Среди ярчайших примеров этой тенденции можно назвать Евгения Древерманна. Он, кажется, сам полагает, что является избранным и абсолютно неповторимым пророком, постигшим все истины. Едва ли кто-то другой умудряется бить «иноверцев» и прежде всего критиков так основательно за то, что они недостаточно внимательны к посланию любви, которую он провозглашает. Здесь уже злоупотребляют и психотерапией, и религией.

Но спрос идет на крупные психотеории, которые объясняют все и вся и знают точно, как устроен мир, что истинно, а что нет. Подобная писанина лишь кажется научной, но таковой не является. Эти учения, по мнению Карла Поппера, сфальсифицированы и искажают действительность. Они не являются перспективными в качестве терапевтической техники, так как согласно девизу «Партия всегда права» учение никогда не виновато в неудачах. В них виноваты, естественно, сами пациенты, которые классифицируются как «недостаточно терапевтически мотивированные» или «недостаточно способные к самонаблюдению», – употребительных формулировок из арсенала психотерапевтического поругания клиента в таких учениях хватает.

Клиентура, конечно, ни в коем случае не является только бедной пассивной жертвой. Она сама ожидает не только излечения от болезней, но и высшего счастья в придачу. «Излечим ли мой муж?» На этот вопрос при гриппе можно ответить однозначно «да», что, естественно, не значит, что пациент не сможет заболеть когда-нибудь снова. Однако клиенты психотерапевтов всегда ждут исцеления «навечно» – можно ли обеспечить, чтобы, например, тяжелая депрессия в виде отдельных фаз никогда в жизни больше не повторялась. Естественно, никто не может это гарантировать. Хотя фаза проходит, как грипп, и пациент однажды снова здоров по всем правилам. Но ему этого мало, он хочет гарантий, что с ним больше ничего подобного не случится «никогда». Он ждет «вечного блага» – не меньше и не больше.

Некоторые профессионалы, не раздумывая, идут навстречу таким утопическим ожиданиям людей. И утопическое понятие здоровья в психообласти господствует не только на практике, в отличие от области физического здоровья. Догматические психотеории ведут к явно выраженным представлениям об идеально психически здоровом человеке, а таких людей просто нет. Вследствие этого тех, кто по Ницше способен «следовать своим существенным занятием», при встрече с теориями такого рода подстерегает неопределенное чувство неполноценности. Нечто в этом роде не вполне содействует жизнелюбию. Прочитайте любую психологическую книгу. После такого в большинстве случаев дела будут идти у вас хуже.

Это было бы все еще не так плохо: небольшая самокритика, покорность и скромность еще никому не навредили. Но с этой теорией связаны утопические обещания, что когда-нибудь возможно достичь действительно этого идеального великолепного состояния психического здоровья – психическая сбалансированность, но и эмоциональная подвижность; самоуверенная определенность, но тем не менее самокритичная динамичная готовность к изменениям; одновременное погружение в себя и открытость.

Риск и побочные явления такого понятия здоровья исключительно серьезны. Ведь если принять утопические психоцели за настоящие, то они произведут вечных пациентов, которым необходимо будет проходить бесконечные терапии. Тот, у кого есть психоаналитическое образование, может сразу же вызвать маленькую депрессию у любого счастливого человека короткой беседой о раннем детстве – причем совершенно неважно, каким это детство было. Достаточно комментировать все, что говорит пациент, с выражением участливого сомнения на лице: «Вы улыбаетесь так, что вы этим вытесняете?» Ответственный психоаналитик ничего подобного не будет делать, но теперь имеется достаточное количество непрофессионалов, а иногда хватает соответствующей назойливой газетной статьи на психожаргоне.

Так создаются пациенты, которые нуждаются в терапии. То, что сама терапия ничего общего не имеет с жизнелюбием, а является работой, гуру бизнеса оспаривают. Вместе с тем, конечно, бесконечные терапии – это наиболее сильный удар по жизнелюбию. Тем более что вообще не имеется «посттерапии», в которой можно было бы пожить для пробы. Такие утопические проекты – это злоупотребление психотерапией, что на заслуживающих внимания примерах показал Кристиан Раймер. Здесь могут возникать пожизненные зависимости, так как в действительности окончательное достижение идеала, по определению, исключено.

Сегодня многими смущенными современными людьми психотеории воспринимаются как инструмент, помогающий упростить сложное и запутанное устройство этого мира. Социолог Никлас Луманн относит их к системам. Но системы есть повсюду в кризисе. Тут психоидеологии как раз правы. Однако такие психотеории дают не только уверенность. Как все идеологии, они обладают определенной убедительностью, так что у их представителей или приверженцев часто появляется восторг от того, что теперь они смогут постичь смысл всего. Они полагают, что обладают господствующими знаниями, которые, кажется, объясняют все и вся. Евгений Древерманнбез конца строчит толстые книги обо всем: о мифологии в Египте и о церкви в Восточной Вестфалии, об эволюционной теории и о защите животных, о войне и, естественно, о мире. При этом безудержно ругается действительность и превозносится его собственный идеальный мир, к которому безропотно стремятся его почитатели. Ведь действительность – это враг таких идеологических теорий. Поэтому они не предполагают наслаждений. Никто не может наслаждаться вином, которое должно было бы стоять на столе, но по каким-то причинам, пусть и интересным, там не стоит.

Почему нам нужна иммиграция

Такой подход еще терпим, пока речь идет о защите животных. Но когда замешаны люди – это может иметь фатальные последствия. Если реальных людей всегда представлять неполноценными по сравнению с идеалом, то это даже хуже, чем многословное «руководство к несчастному бытию». Подобные учения действительно не принимают всерьез реального человека и внушают, что настоящий индивид со всеми его углами и краями второсортен. Это в буквальном смысле презрение к человеку, облаченное в изысканную форму. Ведь каждый из нас именно с его более или менее симпатичными углами и краями единственен и неповторим. Диагноз – это абстракция действительности, у которой исключительно одна цель – организовывать хорошую терапию. Тот, кто в хозяйской манере без терапевтического намерения переносит диагнозы на человека, раскладывая их по полочкам, злоупотребляет этим вспомогательным средством, чтобы дискриминировать людей.

Существуют даже типологии для домашнего употребления. Так называемая эннеаграмма делит все человечество на 9 типов (по-гречески эннеа). Приверженцы этого учения ценят чувство превосходства, умение правильно классифицировать особенные реакции соседа, так как он «шестерка». То, что кажется совершенно безобидным и несколько напыщенным, однако тоже не обходится без риска и побочных действий. Рихард Рор, американский францисканец, который сделал эннеаграммы популярными, очень наивно думает о себе самом, что чем дольше он занимается эннеаграммами, тем больше они подтверждают, что он – «единица».

Психологически это не что иное, как Selffullёlling Prophecy, самоисполняющееся пророчество. Кто не признает научного подхода к типологии, тот ограничивает свою собственную свободу стать совершенно другим: «Я единица. Я не могу не быть ею. Я всегда буду единицей». И он больше не дает возможности своим ближним сойти с той полки, на которую сам их поспешно поместил. Если кто-то говорит своей жене: «Я знаю тебя очень точно», то это совершенно непочтительно, так как он больше не считает свою жену живым человеком. С такими бессмысленными речами можно легко довести брак до кризиса. Уважение достоинства человека основывается не в последнюю очередь на том, чтобы уважать последнюю тайну в каждом. Но для посвященных в психоистины не от мира сего действует только одно – не подходите ко мне с вашей действительностью!

Другим идеологиям реальные люди тоже скорее мешают. Серьезная научная теория – это рефлексия действительности, она по определению вторична – действительность существует сначала, а теория лишь размышляет о ней. Если же теория становится автономной, она только трется о конкретных людей, не подчиняющихся ей, и из-за этого воспринимает их лишь как временных, нарушающих общую тенденцию стремления к идеальному человеку. Тогда она ставит окончательно мир на голову – на голову теоретизирующего человека.

Неудивительно, что Евгений Древерманн описал 80 % немцев как нуждающихся в психотерапии. Это драматичную цифру подхватили и другие такие древерманны. По логике, такой процент возможен, только если придерживаться идеологически искаженного понятия о психическом здоровье. Имеются даже, как известно, люди, которые считают только себя нормальными, а всех других больными. Клаус Дернер, бывший руководитель окружной больницы в Гютерслохе, подсчитал в серьезной межрегиональной дневной газете, сколько немцев за последние несколько месяцев нуждались в психотерапевтическом лечении. У какого количества людей по официальным данным имеются болезненные страхи, депрессии, нарушения личности, болезненные пристрастия и т. д.? В итоге получилось: 210 % немцев необходимо психотерапевтическое лечение. Поэтому мы нуждаемся, видимо, в иммиграции. Но оставим шутки: можно с уверенностью сказать, что если процент тех, кому нужно лечение, составляет больше 50 – это результат ошибочного понятия нормальности, и такая статистика несерьезна. Все люди страдали когда-либо в своей жизни. При этом психотерапия, как правило, не способна помочь. А у людей, которые действительно нуждаются в лечении, крадут необходимое терапевтическое время, потому что каждого, кто отклоняется от самостоятельно изобретенного идеала, объявляют пациентом.

Человеческие жертвы

Все призывы к образованию остаются неуслышанными из-за господствующей религии здоровья. Хорошо образованные, серьезные психотерапевты, поскольку они тоже люди, позволяют ослепить себя гламуром, добавляют щепотку буддизма и того, что они называют китайской мудростью, и весело шагают к блаженству человечества. Они беззастенчиво смешивают все в одной кастрюле, понятия не имея, что из этого получится. Со значительным риском, но, конечно, не для себя.

Жить по инструкции

Психологи вовсю разглагольствуют по телевизору, отвечая на звонки абсолютно неизвестных людей, будучи уверенными во внимании большой аудитории, которая в немом удивлении бросает заинтересованный взгляд сквозь замочную скважину кабинета на самые интимные тайны и при этом ничего не понимает. Ведь психолог говорит всегда как-то немного иначе, так что не разберешь, что является, собственно, гвоздем программы. Но это досадное положение дел ведет не к выключению телевизора, а к подлинному неограниченному уважению. Непонятность повышает авторитет божественного. Не то чтобы психологи в таких передачах ни в чем не правы, но и дельного они говорят мало. Многие из звонивших, вероятно, все сказанное сочтут даже помощью. Однако это зависит, естественно, от горизонта ожидания. Кто услышит от телевизионного психолога что-нибудь по своей проблеме, тот воспринимает это как освобождающее открытие. Нечто в этом роде называют эффектом плацебо. То же самое происходит, когда уже упомянутый главный врач во время визита предписывает полностью не действующий медикамент – и, вероятно, поможет.

В практике телевизионного психолога бывают вещи, которые можно приписать хорошему профессиональному влиянию. Тем не менее такой же существенный эффект определенно можно было бы наблюдать, если бы уверенный, словоохотливый мясник, умеющий слушать, представился телевизионным психологом. Невозможно не понимать, что это подвергает психическое здоровье серьезному риску, о чем, конечно, не скажут по телевизору. В поисках решения своей проблемы человек, не стесняясь, обнажается перед толпой зрителей, делясь очень личными признаниями, и позже это может иметь травматические последствия. Психолог храбро вмешивается с советами в жизненные истории – это уже само по себе сомнительно, ведь он вообще ничего не знает о человеке. Но такое вмешательство повышает развлекательную ценность. Так с помощью телевизионного психолога манипулируют людьми при решении их жизненно важных проблем и одновременно злоупотребляют любыми квотами, не замечая этого. Во всяком случае, никто ни о чем не задумывается на этим. Психология в моде. И ведь никого не принуждают звонить. Сказали бы это находящемуся в отчаянии человеку, обратившемуся с последней надеждой к телевизионному психологу!

Между тем непсихологи имитируют уважаемый цех психологов. Известные мастера ток-шоу спрашивают о травмах Эдипова комплекса или бархатным голосом придвигаются насколько можно ближе к собеседнику, так что создается впечатление, что они хотят, внушая то, что они считают эмпатией, вывернуть самое сокровенное их гостей наружу. В основе этого лежит давно опровергнутый тезис дилетанта – то, что оказалось снаружи, останется снаружи и больше не будет давить. Это полный вздор. То, что однажды оказалось снаружи, сначала оказывается внутри на телевидении, и разрешить проблему только посредством того, что об этом просто поговорят, – это психология на уровне лестничного юмора: «Как пройти к вокзалу?» – «Я не знаю, но прекрасно, что мы поговорили об этом!»

Того, кто предоставляет площадку для подобных мероприятий, принижающих человеческую честь, не оправдывает тот факт, что он просто зарабатывает деньги и знать не знает, что творится у него на сцене. Такой стриптиз душ гораздо недостойнее обнажения тела, и он опасен для человека, что можно доказать. Это утверждение не направлено против занимательных и информативных телевизионных диалогов, но я решительно осуждаю развлечения, которые, хотя и бескровно, но приносят человека в жертву.

Отчаиваться профессионально

Слишком большое значение придается не только психологии, но и самим психологам. Сегодня дипломированные психологи используются для всего без исключения. При катастрофах жертвы получают «психологическую помощь», как привычно сообщается в новостях. Подразумевается, что это каким-то образом может снять тяжесть на грани существования в горе и смерти. Хотя ясно, что при тяжелых жизненных потрясениях требуется не профессиональный метод, а настоящее искреннее соболезнование. И здесь родственники, друзья или душепопечители с жизненным опытом могли бы лучше поддержать, чем молодые психологи, только что прошедшие курс по переработке травмы.

Во всяком случае, по новым данным, неразборчивое навязывание психотравматологических поспешных вмешательств неприемлемо. В принципе люди знают это сами. После ужасной трагедии 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке американский информационно-политический журнал Time сообщал, что психиатрический кризисный центр на месте катастрофы пустовал. Это, однако, не так уж удивительно. Каждому опытному психиатру известно, что даже самая тяжелая депрессия может пройти, если произойдет реальная катастрофа. Известно, что во время войны, которая приносит ужасное горе людям, снижается количество самоубийств.

Конечно, бывают такие состояния после тяжелых психических травм, при которых требуется профессиональная помощь, но для этого должны быть показания. Широкое использование психотерапии во всех жизненных областях было бы тоталитарным проектом с результатом радикальной отчужденности человека от себя самого. Мы получили бы пассивное общество, которое безупречно функционирует и при каждом жизненно важном кризисе призывает водопроводчиков души с тем, чтобы разрыв эмоционального водопровода не причинил убытки. Если все, что покажется усердным гражданам немного поломанным, будет аккуратно и профессионально отремонтировано, тогда красивый новый мир будет не только внешне в лучшей форме, но и психологически в состоянии, которое сделает операцию улыбки на стареющее лицо излишним. Люди будут улыбаться как манекен. Если мы получим такую страну постоянной улыбки, останется только одно – эмигрировать!

Умирать умело

Но не беспокойтесь, возможности психологии в действительности ограничены, в отличие от надежд, возлагаемых на нее. В достойной признания организации хосписов, между прочим, высоко котировались так называемые семинары по умиранию. У подобных мероприятий вполне есть смысл. Они предлагают содействие помощникам в хосписах и амбулаторным домашним специалистам по обслуживанию больных. Но те, кто думает, что там можно научиться универсальным психологическим методам, которые помогут общаться с умирающими, – глубоко заблуждаются.

Представьте себе, дорогой читатель, что вы при смерти и человек, сопровождающий вас в мир иной, начинает применять в беседе какой-то метод. Полагаю, это не тот человек, которого хотелось бы видеть в данной ситуации. Вы будете интересоваться тем, что этот последний в жизни собеседник действительно думает, а не тем, как он сейчас соображает, что может или не может говорить. Учредитель немецкого движения хосписов, доктор Пауль Тюркс, так ответил на вопрос журналиста, получают ли добровольные помощники в его хосписе образование: есть очень хорошие семинары по умиранию; но если бы кто-то подумал после такого семинара, что он точно знает, как умирать, «тогда бы мы не нуждались в нем». В важные моменты жизни психология бесполезна или даже вредна. Другое дело – при конкретном психическом заболевании. Тот, кто страдает от обсессивно-компульсивного расстройства и, например, каждые десять минут моет руки, наоборот, будет по праву реагировать обеспокоенно, если дорого стоящий психотерапевт начнет мило с ним говорить, очевидно, без какого-либо метода и сочувственно поведает, что и ему самому пришлось перенести тяжелое психическое заболевание.

О риске и побочных действиях психотерапии

Психотерапия

Пока еще итог размышлений о психотерапии для нашей темы «Жизнелюбие» исключительно скромен. Контраст между научно доказанным скромным, но, конечно, чрезвычайно полезным действием психотерапии, с одной стороны, и огромными ожиданиями общества здоровья от него, с другой, исключительно резок. Однако вместе с тем величина произведенного разочарования также значительна. А так как разочарование это опять-таки неприятный психический феномен, то психологическая область наилучшим образом подходит для самообеспечения терапии.

Тем не менее в основном психотерапия ничуть не рискованна. Не будем строить иллюзий – не только нереальные утопические надежды, но и реальное психическое страдание отражается на жизнелюбии. Было бы безответственно вместе с водой выплескивать и ребенка, опорочив до основания всю психотерапию. Давно ясно, что побочными действиями и опасным риском обладают не сами психологические школы, а утопические религиозные ожидания непрофессиональной общественности. Поэтому есть только одно решение – указать на границы психотерапии, тем самым создав уверенную базу для серьезной психотерапии и для людей, которые смогут извлечь из нее пользу.

Экзистенциальное сутенерство

Если психотерапия – это методически целенаправленная коммуникация для излечения страдания, то, с одной стороны, она, само собой разумеется, должна отличаться от свободно текущей будничной коммуникации. Обнаружить или не обнаружить это отличие – задача исследования эффективности терапии. Такие исследования – это не просто требования, они являются гарантией того, что психотерапия действительно работает. Ведь поэтому специалистам и платят – за будничные коммуникации денежных вознаграждений не полагается. В противном случае психотерапевты видели бы себя только камердинерами для времяпрепровождения общества изобилия.

Другая граница отчетливо видна, когда занимаешься так называемыми психосектами. Эффективность применяемых там методов, лишающих свободы, бросается всем в глаза. Вопрос о серьезности ставится здесь альтернативно: психотерапия или религия и мировоззрение? Спонтанно на вопрос ответить легко – конечно, все здесь напоминает преимущественно о сектантских структурах. Но при попытке определить точные критерии попадаешь в трудное положение, и дело становится серьезным. Представители различных терапевтических школ в своих публикациях не заостряют на этом внимания. Более того, понятие «целостности», которое ставят во главу угла некоторые терапевтические направления (безусловно, искренне желая всесторонне помочь пациенту), вызывает недоразумение и размывает границы.

Но смысл существования, любовь, глобальные жизненные цели людей не находятся в компетенции психотерапии, они равноправно раскрываются скорее в свободной сотрясающей или приятной коммуникации. Если психотерапия и в состоянии создавать более благоприятные условия для таких переживаний, то все же она не должна с помощью своих инструментов (а именно – целенаправленной методической коммуникации) умышленно влиять на смысл жизни и любовь. Таким образом она бы создавала лишь искусственную зависимость. Даже Евгений Древерманн предостерегает от этого, утверждая, что «поле не должно быть предоставлено психократам, техники которых ведут только до той точки, где начинается настоящее, и которые по ту сторону должны остановиться».

Каждая психотерапия, имеющая целью излечение от страданий, является манипулятивными и асимметричными отношениями сведущего в методах профессионала с ищущими излечения людьми. Именно поэтому она должна строго контролироваться и ограничиваться – как по содержанию, так и по времени. Таким образом, психотерапия (и для психически больного тоже) всегда лишь вторичная форма коммуникации. А первичная – это беседа с родственниками, друзьями, соседями, мясниками и прочими совершенно «нормальными» людьми. Только тогда, когда такие беседы невозможны (психическое нарушение слишком выражено или нет общения), вступает психотерапия, и она продолжается лишь до того момента, пока не наступит возможность первичной формы коммуникации. Отсюда основной принцип: психотерапии должно быть настолько меньше, насколько возможно, и настолько много, насколько необходимо.

Если нечто называет себя психотерапией, предлагая взаимоотношения от колыбели вплоть до могилы, то речь идет не о психотерапии, а о мировоззрении. Психотерапевтическая связь – это строго ограниченные отношения, которые начинают только с целью излечения или ослабления признаков заболевания, то есть серьезный психотерапевт должен позаботиться о том, чтобы ограничить их по времени насколько это возможно. Чем дольше длится терапия, тем более важными становятся он и его способности и тем меньшее значение он придает собственным силам пациента. Поэтому стремление к непродолжительной терапии – это вовсе не легкомыслие, не экономия денег и не признак какого-то определенного терапевтического направления, а этическая заповедь, благодаря которой можно воодушевить людей на собственную настоящую и интересную жизнь. И это не искусственное, а подлинное отношение к людям во время и после терапии. Хорошая терапия создает желание не терапии, а жизни.

Поскольку знания психотерапевта обеспечивают ему господствующее положение, психотерапия не является свободной от силового давления в дискурсе, как его понимает Юрген Хабермас. Психотерапия – это искусственные взаимоотношения за деньги. Кто честно не сознается, что за деньги он не может предложить смысл жизни и настоящую любовь, тот занимается не чем иным, как экзистенциальным сутенерством.

Психический аппарат и вопрос Гретхен

Но, как мы уже поняли, зачастую это именно то, что люди ищут. «Я хотела бы стать цельной» – так звучало неосуществимое желание одной моей пациентки. В то время как еще Фрейд хотел представить невротические нарушения обычной болезнью, сегодняшние психотерапевты тонут в потоке ожидания смысла, который бурно борется с ними. Наглое поведение, так как в этом психотерапевты абсолютно некомпетентны. Возможно, самым роковым последствием этого является восприятие психотерапии как религии. Поэтому психотерапевту полезно воспринимать себя скорее как хорошего ремесленника у «психического аппарата», как говорил Фрейд (ремесла тут разные – художественные в том числе). Близость к принципам ремесленной палаты поможет защитить специалиста от опасности почувствовать себя духовидцем, религиозным гением или поэтом, которые могут дать людям значительно больше, чем позволительно психотерапевтам.

Ничего не изменится, пока каждое серьезное направление психотерапии не задаст себе вопрос Гретхен: «Как обстоит с твоею верой в бога?»[13] и не проведет четкой границы между собственным учением и религией, влияющей на мировоззрение. Нужно следить, чтобы эти границы не нарушались, чтобы психотерапия оставляла пространство для жизненно важных отношений и опыта человека. Даже если оно остается свободным только для одиночек, как Святая Святых в свое время в еврейском храме. Иначе психотерапия станет тоталитарной, так как всякое методическое вмешательство в ядро тайны человека нарушает его личное пространство и унижает достоинство. Если объявить религиозную тему ненужной и не реагировать на нее, ее след, как привидение, придет в терапию, так как нет ничего «выше терапии». Если же привнести эту тему преднамеренно в терапию, придется бороться с теми же самыми опасностями. Остается уважать границы.

Но следует предупредить от того, чтобы такие соображения слишком явно переносились на различные терапевтические направления. Тема «психотерапия и религия» всегда сопровождала развитие современной психотерапии – конечно, в основном, мимоходом и часто скорее патетически, чем с ясным пониманием. Короче говоря, отставим в стороне, дали ли размышления Юнга в его вплоть до эзотерического перекоса с религиозными картинами жизненных потрясений Сёрена Кьергегора более правильные ответы, чем в этом отношении скорее воздержанная трезвость Фрейда, который здесь «не создал себе авторитета». Присоединился ли бы Фрейд в его бесспорно антирелигиозном аффекте к мировоззренческой банальности предка поведенческой терапии, Берресу Фредерику Скиннеру, с которым сегодняшняя поведенческая терапия больше себя не связывает, следует определенно подвергнуть сомнению.

Психотерапия или духовная помощь

Виктор Франкл[14] был гениальным изобретателем психотерапевтических техник. Кроме того, он убедительно поставил под сомнение односторонне дефицитную религиозную точку зрения Фрейда. Тем не менее его логотерапии не всегда удавалось пройти по хребту между заклинанием смысла жизни как сути и в то же время нежеланием определить его. Ведь роли врача и духовника должны быть строго разделены. Хотя врачи и психотерапевты должны иметь представление о духовной помощи и уважать ее, но когда появляются экзистенциальные вопросы, требующие профессионализма, оставлять их духовнику. Также и духовники должны ориентироваться в психопатологических феноменах, чтобы отдавать их в соответствующих случаях профессионалу-психиатру. Но смешивание обеих ролей было бы роковой манипуляцией и быстро бы привело к положению гуру. Человек, тяжелую депрессию которого благодаря компетентному лечению устранили в сравнительно короткое время, само собой разумеется, очень благодарен терапевту. И если терапевт тогда еще настоятельно порекомендует этому человеку любую религиозную точку зрения, он будет склонен, возможно, согласиться с ним. Однако это манипуляция в экзистенциальной сфере.

Решение по поводу веры является свободным решением и не может быть предметом манипуляции. Оно может созреть в контакте с хорошим духовником. Врач с его авторитетом не имеет права влиять на решение. Наоборот, смесь психотерапии и духовной помощи вызывает, например, в более ранних публикациях известного Михаэля Дитериха то, что в его самостоятельно скроенной «библейско-терапевтической духовной помощи» выбор метода принимается от святого духа. Такая точка зрения может иметь опустошительные последствия. Так как тот, кто действительно убежден в этом, само собой разумеется, совершенно не способен воспринимать собственные ошибки.

Настоящая духовная помощь методически никогда не является манипуляцией. Она обширнее и гораздо глубже, чем психотерапия. И вообще нет повода думать, что духовник для чувства вашей уверенности руководствуется каким-нибудь воскресным семинаром по психотерапии. Человек может быть ограничен психическими сбоями в своей свободе, но она никогда тем не менее не является продуктом психотерапии, а предшествует ей. Она – святая земля, которая не терпит посторонних людей, на которой честь и неповторимость, долг и ответственность, желание и радость доступны только индивидууму и никакому терапевту. К этому ядру человека не подходят терапевтически, а лишь в диалоге, как его понял, например, Мартин Бубер, а именно в жизненно важной равноправной встрече человека с человеком.

Серьезный психотерапевт не делает из своих ограничений тайны и может очень помочь человеку также и тем, что он вежливо, но твердо отвергнет требование, выходящее за возможности психотерапии. Досягаемые психотерапией цели всегда ограничены, и часто психотерапевт может лишь оказать временную помощь при трагическом развитии. Хороший психотерапевт владеет техникой, но цели предоставляет пациенту. Тем самым он воздерживается от любого мировоззренческого упреждения. Он может направить прожектор внимания на силы и цели пациента и добиться тем самым излечения. Тем не менее он не всемогущий эксперт. Возможности психотерапии совершенно ограничены также и для нашего проекта «жизнелюбие». Даже в лучшем случае она не может создать счастье, а лишь уменьшить беду – с риском ее увеличить.

Можно сравнивать психический аппарат, за который отвечает психотерапевт, со скрипкой. Без музыки Бетховена, Моцарта и многих других скрипка была бы только странно сформированной преградой для муравьев. Только музыка делает ее такой ценной. Однако со всей этой музыкой со всем прекрасным, что может вызвать аппарат, психотерапевт не имеет ничего общего. У него лишь скромная задача позаботиться о том, чтобы специально созданный инструмент снова смог производить звуки. Он может также, лишь удивляясь, внимательно слушать мелодию жизни, которая опять звучит. Таким путем психотерапевту, может быть, удастся правильным техническим способом открыть зажатые или осветить скрытые двери. А шаг наружу пациент должен сделать сам. И куда его тогда поведет эта увлекательная жизнь, касается только его.

Часть III

Жизнелюбие и источники счастья

Поскольку речь здесь идет прежде всего не о терапии, а о жизни и радости, которую она может доставить, позволим себе сопроводить человека на этом пути. Наше вмешательство будет скромным, так как у каждого человека есть свой собственный, очень личный опыт получения радости от жизни. Мы будем обращать внимание на то, от чего людям действительно хорошо – это важный шаг на пути к большему жизнелюбию.

Странным образом множество людей переживают счастливые моменты во времена крайних лишений. Разумеется, нет никакого повода объявлять сами лишения очень уж радостными. Но наряду с ними всегда присутствовало и жизнелюбие: участие в радостном католическом паломничестве в баварский бенедиктинский монастырь, наслаждение чувственностью барокко, выход Буркхарда в Баварскую государственную оперу, удовольствие от палио в Сиене. Одно, конечно, несомненно: в больницах, соборах XX столетия, равно как и на койке психотерапевта, жизнерадостности не найдешь. Ее там и не должно быть. В этих местах оказывают помощь в тех редких ситуациях, когда она действительно нужна. Но психотерапевтические кабинеты и учреждения здравоохранения в наших странах занимают очень маленькую площадь. Вероятность наткнуться на них в поисках счастья статистически чрезвычайно мала, так что если это и произойдет – ничего страшного. А вот если преднамеренно и настойчиво искать жизнерадостность только там, где ее по достоверным источникам нет, тогда из лабиринта здравоохранения больше не выйти. И когда-нибудь, сидя в платоновой пещере, увидишь только тени действительности на стене и забудешь искать главное и выход к греющему свету желаний и жизни.

Поэтому здесь были установлены предупреждающие знаки, гласящие, что дорогу к жизнелюбию не надо искать на главной улице общества здоровья, по которой загорелые массы, не переводя дыхание, бегут трусцой. Конечно, нужно установить указатели на объездах, так как иначе образуется затор, приносящий сомнительную и очень затратную по времени радость только «одержимым пробками». По этим небольшим дорогам в стороне от крупных трасс мы сейчас и прокатимся. Но здесь действует правило: книга о вине ни в коем случае не сможет заменить вкус вина. Кроме того, описанные здесь дороги ни в коем случае не претендуют на полноту. Некоторым читателям будут ближе места, до которых можно добраться только на джипе – их личные уголки жизнерадостности, куда никто больше не доберется. Иные готовы даже пешком пробираться к собственным местам наслаждений, тщательно скрытым от посторонних глаз. Предавать гласности эти точки на карте в книге было бы нескромно и едва ли возможно, так как индивидуальный вкус непередаваем. Но он является бесспорным условием настоящего жизнелюбия и однозначно приносит больше жизнерадостности, чем описывается в книгах. «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет!»[15] – совет Мефистофеля, который сразу можно принять к сердцу.

Как найти такие деревья и что сделать, чтобы не перекрыть им жизненно важные соки – подсказывает богатый человеческий опыт. Было бы крайне досадно ввиду скоротечности и ограниченности жизни прийти к идеям жизнелюбия лишь в ее конце, хотя другие обладали ими уже давно, и с ними можно было бы начать поиски раньше и эффективнее.

Тайна времени

Вот мы и столкнулись с основной проблемой жизнерадостности: со временем. Конечно, технический прогресс создал благоприятные, льготные условия работы, так что теперь у нас теперь больше свободного времени. Но развитие «общества досуга» привело к тому, что у нас тем не менее нет времени.

Долой свободное время!

Вот парадокс: весь мир сетует на то, что времени не хватает. Но если оно появляется, с ним обходятся, как с дикими животным: его гонят, и тогда это называется «времяпрепровождением», или просто убивают, и тогда это называется «убийством времени». Общество досуга разработало обширные инструменты для охоты на крупного зверя – на время. Повсюду рекламируются «отпуска с впечатлениями», во время которых люди неутомимо с утра до вечера занимаются якобы чем-то рациональным. При этом все это не имеет смысла – лишь цель. Отличие от работы тут только в том, что человек выбирает это времяпрепровождение сам, и платит за него деньги, а не получает их. Иногда такой «отдых» заключается в том, что собственное Эго отдается так называемому аниматору, который не вдувает душу, как предполагает наименование его профессии, а лишь организует надежное «удовольствие» так, что отказывают слух и зрение. Таким образом у нетребовательного потребителя «проходит» свободное время. Находятся люди, которые после подобного «отдыха» по-настоящему тоскуют по хорошей старой скуке, однако не решаются сказать это даже самим себе.

Вне отпуска охота на крупного зверя – свободное время – проходит между окончанием рабочего дня и сном. Строительные рынки вылезают как из-под земли, ни один дом рядовой застройки не обходится больше без помещения для хобби, в котором отец после работы практически продолжает ее – странно только, что она так не называется. Работающее общество не заканчивает работу, оно просто переносит ее в подвал для хобби. В целом нет смысла высказываться против такой компенсации. Без сомнения, работа в помещениях для хобби, как правило, значительно отличается от наемной трудовой деятельности, – ведь она выбрана самостоятельно. Тем не менее той деятельности, которая для маскировки называется «свободным временем», места уже не остается. Таким образом, время в обществе досуга исчезает. Ведь индустрия свободного времени, переживающая бум, прогоняет любой возможный horror vacui, ужас перед пустотой. И человек занят круглые сутки.

Такое положение дел связано, возможно, с тем, что свободное время не смогло стать самодостаточным, потому что всегда оставалось младшей сестрой работы. Само понятие так и определяется: это время, свободное от работы. Тем самым свободное время – это время второго класса. Неудивительно, что оно добросовестно старается приобрести благородные черты трудовой деятельности. И можно, пожалуй, утверждать – это ему вполне удалось. Настоящий триумф работающего общества! Даже свободное время стало работой. Крупный социолог Макс Вебер указывал на то, что в странах с кальвинистской этикой труда слова, обозначающие работу, имеют сакральный характер. По-немецки говорят «Beruf – профессия», что происходит от «Berufung – призвание». Звучит немного преувеличенно, когда чье-то «призвание» заключается в уборке мусора. Или, например, бухгалтеры – они тоже крайне редко считают то, чем занимаются, делом своей жизни. Тем не менее и то и другое – профессиональная деятельность. Даже языковые новообразования обязательно включают в себя отсылку к «работе». С нуждающимися в помощи людьми проводят «социальную работу» вместо «ухода», бывает работа с родственниками, с инвалидами, с молодежью, со стариками, работа во время траура. Итальянцы, которым немецкий менталитет несколько чужд, тайком поговаривают, что немцы жалеют, что спят, – и правильно, даже во сне они еще работают. Понятие «Traumarbeit»[16] – это также немецкое языковое творение.

Однако есть понятие еще хуже, чем «свободное время». Это «отдых». Надо бы строго запретить себе отдыхать, так как для чего, собственно, это делают? Естественно, чтобы потом лучше работать. Этот временной отрезок имеет с самого начала определенную цель. В трудовых договорах сегодня все еще стоит возмутительная формулировка, заключающаяся в том, что работник должен использовать свой отпуск для восстановления работоспособности. Куда мы с этим придем! Скажите, пожалуйста, какое отношение работодатель имеет к отпуску? Здесь работающее общество обнажает себя как бессовестно тоталитарное. Очевидно, некоторые все еще считают, что работодатель отвечает за жизни зависящих от его оплаты. Профсоюзы пока не протестуют против таких вербальных аварий. Свободная демократическая формулировка была бы более уместной: работодатель должен так организовать работу, чтобы работник с радостью проводил свое свободное время. Однако никто не требует ничего в этом роде, что показывает, как неоспоримо работающее общество господствует над свободным временем. И в этих темницах томится жизнерадостность.

Лорио[17] и восхваление Ничего

Женский голос из кухни в направлении жилой комнаты:

Что ты там делаешь?

Он: Ничего…

Она: Ничего? Почему ничего?

Он: Я ничего не делаю…

Она: Совсем ничего?

Он: Нет…

(Пауза)

Она: Вообще ничего?

Он: Нет… я здесь сижу…[18]

Этот диалог тянется еще долго, и когда смотришь эту сцену с супружескими парами, то видишь, что всегда смеется только половина публики. Так происходит потому, что такое распределение ролей и сама тема – не редкость. Сидеть просто так и ничего не делать считается во влюбленной в работу Германии почти неприличным. Ничто так не провоцирует, как безделье. Если бы муж делал даже нечто совершенно бессмысленное, он смог бы, пожалуй, успокоить требующую ответа жену. Но просто сидеть, не предпринимая ничего! Уже в детстве каждого учили: безделье – это начало всех пороков.

Древние греки были совсем другого мнения. В то время как мы отдыхаем, чтобы работать, Аристотель категорически заявлял: «Мы работаем, чтобы иметь досуг». С досугом свободное время не имело ничего общего. У греков, конечно, был не министр по вопросам труда, а министр досуга и бесцельной деятельности – разумеется, только для политического порядка, который уважает честь свободных сограждан, так как согласно Аристотелю тираны затрудняют досуг. Итак, у греков все вращается не вокруг работы, а вокруг досуга. Досуг называется Scholia, а работа называется ascholia (недосуг). Римляне это переняли. Otium был у них досугом, а negotium (недосуг) был работой, делами.

Теперь такая картина мира кажется искаженной. Объяснения требовало то, почему люди работают, а не отчего они сидят и ничего полезного не делают. Однако справедливости ради стоит заметить, что такое государство досуга было возможным только благодаря существованию рабов. Но это ни в коем случае не объясняет уважения к досугу. Отпуск, не подразумевающий какой-нибудь деятельности, привел бы нас, наверное, к требованию компенсации. «Мы были в отпуске и ничего не испытали!» Греки считали это «ничего» самим переживанием или совершенными условиями для переживания. Поэтому в корне неправильно представлять досуг как лень. Естественно, имеются и сегодня некоторые мужественные современники, которые лентяйничают во время отпуска. Хотя, если вникнуть поглубже, то у этого лентяйничанья либо все же есть цель (а именно – отдых, альтернативное бытие, экономия денег), либо это просто пассивное убийство времени – чистое варварство для греков.

Для них досуг был бесконечно ценен: он был совершенным способом для переживания счастья, блага и смысла жизни. Если народ, проявивший такое большое желание жизни, так исключительно почитал досуг, тогда это очень важно для нашего проекта «Жизнелюбие». Что такое, собственно, досуг?

Он бесцелен, но тем не менее является максимально рационально проведенным временем. Это время, когда мы являемся сами собой, не должны играть какую-либо роль и что-то производить, а можем интенсивно проживать свою неповторимую жизнь. Досуг не имеет ничего общего со скукой, но способность с удовольствием его проводить означает также и способность выдержать некоторое длительное свободное время. Несмотря ни на что, досуг – это не просто пассивно проведенные часы. Все чувства скорее бодрствуют и готовы к свободному восприятию красоты мира. Мысли с фантазией блуждают бесцельно, но радостно. Философские разговоры и ученые беседы о Боге и мире – без какой-либо цели доказать правоту или облагодетельствовать мир – радуют душу. У такого досуга определенно есть также и результаты, однако непреднамеренные и вследствие этого, вероятно, более творческие. Досуг – это время познания без определенной цели. В такие моменты – говорили древние греки – божественное может коснуться человека. И ни перед кем не нужно оправдываться за то, как ты провел это время. Другими словами – это время, когда женские голоса из комиксов Лорио не задают вопросы с кухни.

Отмечать праздники

Досуг никем не был изобретен. В книжке серьезного христианского философа Йозефа Пипера «Досуг и культ», весьма заслуживающей прочтения, утверждается, что досуг происходит от религиозного культа. Религиозный культ бесцелен, как и досуг, но имеет высший смысл. Он по своей сути – праздник отношения людей к Богу. Это отношение не нужно создавать, оно и так существует. Это и празднуется в культе. Человек, который стоит перед Богом, избавляется от всех ролей, которые обычно исполняет. В религиозном культе он не отец своих детей, не сын своих родителей, не муж своей жены, не руководитель своих подчиненных, не подчиненный своих руководителей, не сосед, не друг, не гражданин – он не выступает ни в одном из тех обличий, в которых обычно начинает свой будний день. В религиозном культе любой из нас – просто человек, стоящий перед Богом. И он проводит неповторимое время своей жизни с Господом. Это само по себе имеет смысл. Все остальное может иметь цель, человек же существует сам по себе. Он не создан с какой-то целью. Он просто есть. И он празднует это в религиозном культе.

Поэтому неразумно оценивать богослужение по качеству проповеди, совершенству пения или разнообразию предлагаемых развлечений. Доклады, имеющие скорее образовательный смысл, можно слушать где-нибудь в другом месте, из-за хорошей музыки не нужно мучить себя по утрам в воскресенье вставанием с кровати, а для занимательного времяпрепровождения телевидение подходит лучше. Хотя и есть служители, которые считают, что надо составлять конкуренцию индустрии развлечений. Но знайте: все богослужения в этом отношении довольно второсортны, а попытки сделать их первоклассным развлечением скорее надоедливы. Богослужения не занимательны. Посещение церкви, как правило, не помогает стать более образованным, завести интересных собеседников или повысить валовую продукцию. Туда вообще не идут с какой-либо целью. Там без каких-либо стремлений просто стоят перед Богом, тратя всего один час в неделю из 168 на то, чтобы выйти из тесноты повседневного существования и приблизиться к центру мироздания. Еще Платон сказал: «В праздничном общении с богами» человек возвращает себе свой подлинный возвышенный образ.

Что касается свободы выбора цели – с религиозным культом можно сравнить, пожалуй, игру. Но не состязание, в котором есть победитель и побежденные, отображающее наше общество производства и конкуренции, а скорее игру, не имеющую цели победить, смысл которой заключается в ней самой, – так ее понимают прежде всего дети. У игры первоначально есть непосредственная связь с культом. Олимпийские игры были культовыми мероприятиями, посвященными Зевсу Олимпийскому. При этом смысл соревнований заключался вовсе не в победе – смертные со всей Греции проводили некоторое время, играя бесцельно, но делалось это пред лицом бессмертных богов в святой роще. «Святую игру» называли, впрочем, также святой ярмаркой.

Олимпийские игры были сакральным и в то же время светским мероприятием. То есть религиозный культ являлся и поводом для простого праздника. Хорошее богослужение должно быть именно таким; в наши дни большие религиозные праздники по случаю освящения христианского церковного здания напоминают об этой традиции. Настоящие праздники также бесцельны, но имеют смысл. Тот, кто идет на них отдохнуть или завести важные знакомства, не способен наслаждаться происходящим и только мешает другим. Конечно, не нужно издавать строгие правила для правильных праздников. Но ясно одно: по-настоящему хороший праздник только тогда достигает цели, когда он по-настоящему бесцелен. Иначе это можно назвать скорее коммуникативным мероприятием – с дрес-скодом, краткими сообщениями и ток-шоу. Дипломаты вечно ноют о том, насколько утомительны эти «коктейли», на которых нужно отмечать какие-нибудь национальные праздники. На самом деле правильнее было бы говорить: «Обожаем такие дни!» Так как туда приходят, немного потолкутся и идут домой. Это работа, которая не имеет ничего общего с праздниками. Совсем иначе отмечают настоящие праздники. Там востребовано жизнелюбие. Смысл такого мероприятия – это согласие с миром. Впрочем, прекрасное выражение «Feierabend»[19] напоминает нам о том, что можно было бы делать вместо того, чтобы гнать себя в фитнес-студии, в помещения для хобби или другие места…

Вообще, досуг и культ – это предпосылка для культуры, говорит Йозеф Пипер. Все искусство бесцельно, но имеет высший смысл. И он заключается не в накоплении неких знаний о культуре (что может слегка помочь, но не более того), а в полной отдаче ее влиянию в атмосфере свободного досуга.

Неповторимость каждого момента

Предположим, я мог бы сказать вам, в какой точно день вы умрете. Я уверен, уже завтра вы жили бы иначе, так как знали бы: завтра на счету жизни станет одним неповторимым днем меньше. Но ведь и так понятно, что когда-нибудь вы умрете и завтра на счету жизни действительно станет одним неповторимым днем меньше. Время ограничено, в том числе и для вас, дорогая читательница и дорогой читатель. А пустая фраза «время – это деньги» является чрезмерным преуменьшением. Стали бы вы, если бы знали, что умрете в определенный час, ради денег совершать большую глупость (я подразумеваю что-то скучное и невеселое)? Вероятно, нет. Так как время, если обдумать как следует, в действительности бесконечно ценнее денег. Но что же с ним делать, если не продавать, не убивать и не прогонять? Подумайте, это же время!

Ответ ясен: досуг! Чувствовать жизнь в неповторимости каждого момента – это наивысшее проявление жизнелюбия. Тот, кто примет это, отправится в приключение, которое приведет к дальнейшему. В осознании неповторимости каждого мига в краткое время бесцельного досуга может внезапно открыться вечность.

Два старика и вечность

Когда неожиданно по радио в автомобиле слышишь чудесную мелодию, может быть Моцарта, не спрашиваешь себя, как она называется и где достать ее на компакт-диске, а просто наслаждаешься неповторимостью этого момента и без остатка поддаешься ему (если, конечно, не работаешь критиком, который пытается на слух различить технические недостатки в записи). В этот миг появляется предчувствие вечности или даже больше: тогда-то и возникает сама вечность, взрывающая время и текущий момент, даже если стоишь в пробке на Кёльнской кольцевой автостраде.

Не только слух, впрочем, но и все другие чувства «способны воспринять вечность». Если в подобном состоянии идти по лесу без справочника по определению растений (А что же там цветет?), не рассматривать лес с точки зрения экологии, гигиены или экономики, не иметь цели совершить эту прогулку только затем, чтобы кому-то о ней рассказать, – в общем, если этот поход в лес абсолютно бесцелен и воспринимается интенсивно всеми органами чувств, то можно ощутить то, что зовется «творением». Это переживание взрывает то до смешного короткое время, которое вы провели в лесу. Дзен-буддизм способствует сравнимым переживаниям при искусстве стрельбы из лука, которое заключается, как известно, не в самой стрельбе, а в концентрации, возникающей при натяжении тетивы.

Вряд ли вообще существуют ситуации, при которых невозможно прочувствовать время и желание жизни. Надо только на секунду вылезти из рутины и приостановить время. В нашем обществе к этому, конечно, люди не привычны. Даже священники говорят, что прихожане выдерживают не больше минуты молчания – затем шуршат, покашливают, показывая, что уже достаточно. Нужно учиться и досугу. Поэтому вот практическое предложение: выделите минимум полчаса в неделю на то, чтобы выйти из обычных жизненных будней. Если вы еще не пробовали так делать, вам будет определенно поначалу тяжело, но со временем отношение к ценности вашей жизни изменится – и, вероятно, даже появится шанс испытать что-то вроде вечности.

Несколько лет тому назад по телевизору показывали дискуссию между двумя крупными философами, Эрнстом Блохом и Габриелем Марселем. Обоим на тот момент было, пожалуй, больше восьмидесяти, и оба расходились буквально во всем. Это было вполне естественным – Эрнст Блох как марксистский философ постоянно говорил о значении общества. Габриель Марсель, католический философ-экзистенциалист, рассказывал о глубине индивидуального существования. Спор становился настолько горячим, что Габриель Марсель в запале ударил об пол своей тростью, а в какой-то момент настолько разволновался, что перешел на французский язык, что привело ведущего в отчаянное положение. Но тут произошло неожиданное. Ведущий задал простой вопрос: «А что же все-таки главное в жизни?» Тут оба старых мужчины задумались. Эрнст Блох набивал свою трубку и ничего не говорил. Габриель Марсель в кресле оперся на палку, смотрел напряженно вдаль и тоже молчал. В тишине ведущий спросил, существует ли все же в нашей жизни что-то вроде трансцендентного, потустороннего и может ли человек это испытать.

Старый Эрнст Блох выпрямился, отложил трубку и сказал с ясным взглядом, что трансцендентное существует. И его можно прочувствовать, вслушавшись в Девятую симфонию Бетховена. И Габриель Марсель, отчужденно глядя на своего ровесника, закивал с живостью, которая прямо-таки его омолодила. Да, сказал он, в поздних симфониях Бетховена проявляется вечность. И оба старика улыбнулись друг другу. Совершенно неожиданно они нашли нечто, объединяющее их взгляды. Казалось, что оба старика, умерших вскоре после выпуска той передачи, знали: то, в чем они сошлись, не было второстепенным, а являлось самым главным, тем, что было для них до последнего часа желанием жизни.

Захватывающая музыка уничтожает границы времени, и мы прикасаемся на миг уже в этой жизни к чему-то, что выходит за ее рамки. Сознание неповторимости испытанной узости времени не ведет к страху – слово «Angst»[20] происходит этимологически от «Enge»[21] – а через страх к бесконечности вечности. Вместе с тем становится ясно, почему вечность является чем-то совсем другим, чем идея смертельно скучной, безразличной и бесконечной жизни без желаний. Неудобство заключается в том, что к вечности нельзя приблизиться с помощью инструментов, которые мы применяем обычно, чтобы приобрести что-либо ценное. У вечности нет цены, вечность нельзя создать, вечность неконкретна и непонятна. Вечность просто случается, и то, что нас при этом охватывает, мы обычным восприятием не понимаем.

«Почему ты, собственно, любишь меня?»

Чувственное переживание вечности приближает к тому, что мы уже назвали важным в жизни и что обязательно для жизнерадостности. То же самое можно сказать о доверии или любви – они тоже важны, непонятны и не подаются определению, скорее наоборот. Пауль Вацлавик, которому я многим обязан лично, в том числе и этой книгой, в своем бестселлере «Руководство быть несчастным» очень увлекательно, но в то же время убедительно описал границы нашего мышления, которые мешают нам приблизиться к самому важному в жизни и тем самым становятся препятствием на пути к счастью.

Доверие и любовь, без сомнения, важны. Что происходит, когда доверие считают понятным? Если человек хочет сделать свой брак несчастливым, достаточно просто внезапно и неожиданно спросить: «Могу ли я, собственно, тебе доверять?» Любой ответ на этот вопрос неизбежно ведет к хаосу. Так как испуг пораженного партнера и раздраженное бормотание «да, естественно» тянут за собой, несомненно, следующие вопросы, например: «Тогда докажи это мне! Где ты был вчера в половине пятого?» Какой бы ни последовал ответ, этого будет слишком мало или слишком много, и отвечающий после многолетнего брака – по праву – будет так оскорблен, что именно то, о чем спросили, будет нарушено: доверие. Доверие нельзя доказать, о нем нельзя «знать», поскольку оно важно, а важное мы не можем осмыслить, – мы в нем должны быть уверены. Уверенность – это гораздо больше, чем просто знание, это недоказуемый, но во всем существовании ощущаемый плод человеческой жизни, непринужденно возникающий и поддерживающий жизнь.

Без доверия жизнь несносна. Доверительная дружба, остающаяся надежной в спешке повседневности, создает тепло и свет жизни. Необходимой предпосылкой жизнерадостности и любви тоже является доверие. Иногда ко мне приходят супружеские пары, которые хотят поговорить о доверии: их побудила к этому статья в газете, правда, они сами еще не обсуждали это. Тогда я поздравляю их и рекомендую ничего не менять. Американский психотерапевт Стив де Шазер советовал: «Если что-то не сломано, не чини!» Кто хочет доверия, тому стоит воздерживаться от глупых вопросов.

Но в жизни человека есть нечто важнее доверия – это любовь. И так как она первостепенна, она еще менее доказуема. Хотите спровоцировать семейную сцену – к вашим услугам вопрос, который непременно ее обеспечит: «Почему ты, собственно, любишь меня?» Все мыслимые ответы будут опустошительны. Допустим, супруг реагирует беспомощно и ничего не отвечает. Вы знаете, вероятно, таких мужей, которые на просьбу жены что-то сказать не произносят ни слова. Подобное поведение вызывает в этом случае – само собой разумеется – взрыв: «Мы уже двадцать лет в браке. Я мою для тебя, готовлю для тебя, чищу для тебя – а тебе на ничего не значащий простой вопрос, почему ты, собственно, любишь меня, совсем нечего сказать?! Хорошо, что я спросила, теперь ясно, что нам с тобой обоим уже давно нечего друг другу сказать. Согласись, этот вопрос касается основы наших взаимоотношений. Ты мог по-разному на него ответить. Но ведь ничего не сказал, просто ничего. Это конец, так не может продолжаться, я сделаю выводы…»

Я бы не хотел вас далее беспокоить этим взрывом. Я даже не знаю, находится ли этот брак действительно в кризисе. Но описанная ситуация была спровоцирована ошибочным вопросом, а не отсутствием ответа. Да и что он, бедолага, должен был сказать. Если бы он собрал все мужество и, осознав, что надвигается гроза, прикрылся бы ответом вроде: «Я люблю тебя из-за твоих красивых глаз!», то бури все равно было бы не миновать. «Ага, только из-за моих глаз! Представьте себе! Мы двадцать лет женаты, и на мой вопрос, почему ты, собственно, любишь меня, единственное, что тебе приходит на ум, это глаза! Больше тебя ничего не интересует. Я все делаю для тебя, обо всем забочусь, и единственное, что тебе нравится, это мои глаза. Ничто другое не интересует тебя. Кроме глаз, у меня совсем ничего нет, даже мозгов, да!? Это крах наших отношений. Я могу тебе оставить фотографию моих глаз, – повесь ее куда-нибудь, а я уйду…»

На этом я хотел бы окончить рассказ о взбучке, так как снова виноват не ответ, вызвавший бурю, а ошибочный вопрос. Ведь и любовь настолько важна, что ей трудно дать определение. Если попробовать сделать это, то ее можно разрушить. Каждый человек с жизненным опытом знает, что любовь можно испортить болтовней. Конечно, есть ценные слова и жесты любви. Они, как правило, не общие, а очень специальные и часто действительно понятные только для самих любящих. Их нельзя требовать или умело производить, они сами приходят в решающий момент, и тем не менее они очень личные. И кто думает, что есть «любовные техники», с которыми можно создать любовь, тот подвержен заблуждению, что вся жизнь – это стройплощадка и все, что нужно для нее, имеется в магазине строительных товаров.

«Если это – небесная любовь, то я тоже ее знаю!»

То, что человек не управляет, возможно, самым главным, тем, что дает смысл всей его жизни, можно считать мучительным и почти трагическим. Но именно непредсказуемость любви делает ее такой ценной. Любовь случается не на бумаге, а в жизни. И тем самым наш проект «Жизнелюбие» также, кажется, становится непредсказуемым. Скажем прямо: в жизни без любви жизнелюбие остается чужеродным словом.

Здесь некто вполне может выступить с заявлением, что все же нужно отличать истинную – духовную – любовь от чувственной, эротической. Но, странным образом, христианская традиция придерживается совершенно другого мнения, и здесь нам придется немного познакомиться с полезным взглядом (вопреки господствующему предубеждению) на, пожалуй, самую чувственную религию – христианство, прежде всего в его выпукло-католическом варианте. Ведь религия, которая все-таки верит в «воплощение Бога во плоти» – что во всех других религиях считается богохульством, не должна иметь проблем с плотскими радостями, которые ей приписывает клише.

«Если это – небесная любовь, то я тоже ее знаю», – воскликнул французский жизнелюбец Шарль де Бросс в XIII столетии, когда он увидел знаменитую скульптуру пылающей любовью святой Терезы Авильской в церкви Санта-Мария-делла-Виттория в Риме работы Джованни Лоренцо Бернини. Что же произошло? Не почувствовал ли временную слабость набожный великий Бернини, гений римского барокко, забыв, кого он изображает и для какого места? На самом деле у глубоко верующего художника не было никакого страха перед такого рода недоразумениями. Добавим, что побывавший в далеких краях президент де Бросс, пожалуй, не обладал очень уж широкими понятиями о любви и в действительности величия святой Терезы и ее способа любить не понял. Но определенно у Бернини не было проблем с тем, что изображение Терезы в экстазе воспринималось так чувственно. В конце концов, видения темпераментной святой и были такими.

Именно у католицизма, как очень хорошо осведомлены знатоки обычаев, с эротикой преимущественно не было никаких проблем. Только в XIX веке католики немного поддались зажатому пуританскому викторианскому духу времени. Быть зажатым считалось верхом шика, и католики, воспринимавшиеся скорее неповоротливой деревенщиной, тоже хотели быть немного в моде. Но старая католическая традиция была всегда дружественна к сексу и телу, как об этом свидетельствуют барочные церкви, – нагота, куда только ни посмотри – и это не было ванной комнатой, там проходило богослужение. Если Тереза свои самые глубокие религиозные переживания воспринимала прямо-таки физически чувственно, и это было отражено абсолютно свободно, то другим людям предполагалось возможным обратное – познать Бога через счастливую сексуально-чувственную любовь между мужчиной и женщиной.

Бог – это любовь – так озаглавлено первое послание немецкого Папы Бенедикта XVI. Когда оно появилось в интернете и я захотел его скачать – получилось не сразу, блокировала защита для детей! Там идет речь об эротике и о сексе, но об этом вовсе не говорится неодобрительно – наоборот, послание пронизывают жизнерадостные нотки. Это противоречит прежде всего немецкому стереотипу, который критикует католическую церковь как институт по предотвращению сексуальной радости (см. мою книгу «Der blockierte Riese»[22], Аугсбург, 1999), но это совпадает с основной линией 2000-летия католической церкви. Однако если Бог – это любовь, как сообщается уже в первом письме Иоганна в Новом Завете, почему же именно глубокое телесно-духовное любовное соединение не должно иметь ничего общего с любовью, которой является сам Бог? Ведь здесь тоже переживание взрывает тот момент, в который оно происходит. Даже Фридрих Ницше, который обычно так сильно был привязан к миру земному, это чувствовал. «Но все желания хотят вечности, хотят глубокой, глубокой вечности», – он включает это в песнь его Заратустры.

Разумеется, христианство подразумевает нечто большее, чем простое желание. Оно подразумевает жизненное, динамичное желание, то есть жизнелюбие. В начале эпоса Гёте «Фауст» у Фауста возникает неодолимое желание по мгновению, которое удовлетворило бы его. Чтобы достичь его, он отдается даже черту. «Едва я миг отдельный возвеличу, Вскричав: «Мгновение, повремени!» – Все кончено, и я твоя добыча, И мне спасенья нет из западни»[23]. Но в конце «Фауста» стоит не удовлетворяющий себя миг, а возвышенная, заботливая любовь – дамба для защиты других людей – знаменитое озарение: «Чья жизнь в стремлениях прошла, Того спасти мы можем».

Но христианство идет дальше, оно не останавливается на простом стремлении. Оно живет уверенностью в последнем спасении и в любви к ближнему и Богу. В переживании этой любви христиане не только «желают» вечности, моментами они уже ощущают ее. В начале «Исповеди» святого Августина, первой психологической книги мировой литературы, в высшей степени достойной чтения, стоит предложение: «Беспокойно мое сердце, пока оно не успокоится в тебе, о, Бог». Августин, получивший в значительной мере личный опыт желания как такового (он жил в безбрачии и имел сына) и открыто в этом признававшийся, в конце своей жизни имеет в виду широкое и большое понятие любви, какое Бернини отразил в образе чувственной святой Терезы, когда он суть христианского послания обозначил словами «люби, а в остальном делай что хочешь». Однако все не так просто, как звучит, так как любовь не определима, любви не научить, ее не создать. Можно ее искать, но она, в конечном счете, подарок, ее нужно почувствовать. И любовь, которую переживаешь чувствами и душой, – это и есть жизнелюбие в самой интенсивной форме.

Чувственность вечности

У кого есть жажда жизни?

По этой причине христианство не создало книг, посвященных советам о любви или жажде жизни. Оно не верит в идеи, которые можно изложить на бумаге. Ведь сам Бог для христиан – это не отвлеченная идея, а человек по имени Иисус Христос (разумеется, не только человек). Поэтому христиане, особенно католики, ищут счастливую полную жизнь не в идеях, а в людях – так называемых святых.

В психотерапии истории успешной жизни тоже значительно полезнее, чем отвлеченные концептуальные конструкции. И христианская духовность скорее практична. Святые – это не просто возвышенные фигуры, а зачастую действительно яркие персонажи, которые заслужили признание не только речами, но и собственной жизнью. Есть и такие, о которых нет сведений. Известно только, что они жили образцово. И этого достаточно. Людей из плоти и крови нельзя разложить по полочкам, как идеи. Они, естественно, очень даже разные. Здесь можно встретить различные темпераменты, характеры. Пожалуй, их всех сложно назвать одинаково приятными.

Даже сами святые не всегда симпатизировали друг другу. Святой Иероним при всей его святости, как ученый несколько тщеславный, называет святого Амброзия из Милана дословно «безобразная ворона». Святой бродяга Филипп Нери также невысоко ценил строгого святого Игнатия де Лойолу. Когда его спросили однажды, что бы он сделал, столкнувшись с очень трудной проблемой, он ответил: «Я бы подумал, что сделал бы в этой ситуации Игнатий де Лойола, и поступил наоборот». Так что, христианство, несомненно, не очень упорядоченное дело. Христианином скорее станешь благодаря встрече с такими же верующими, чем в результате чтения книг. Конечно, великий атеистический философ Эдит Штайн пришла к христианству через книгу, которую она прочитала за одну ночь. Но это была автобиография святой Терезы Авильской, и она не содержала теорий, по крайней мере философских. Дальнейший жизненный путь Эдит Штайн не был основан на отвлеченных рассуждениях, а был вполне реален. Для начала она ушла в монастырь созерцательного ордена кармелиток, основанного чувственно-религиозной святой Терезой.

Уход в монастырь как выражение жизнелюбия? Во всяком случае, основатель западноевропейского монастыря святой Бенедикт Нурсийский с живостью согласился бы. В начале своих монастырских правил он обращается к молодым людям того времени: «У кого есть желание жить?», чтобы мотивировать их идти в монастырь. Обман ярлыком? Если держать монастырь за место, в котором вокальным исполнением грегорианских хоралов совместно нагнетают печаль, то это самый дурной метод набора. Однако монастыри – это не места удаления от мирской суеты, как некоторые представляют себе. Тот, кто хочет убежать из мира или даже от устрашающей невесты в монастырь, не найдет там приема.

Способность к жизнелюбию – это прямо-таки предпосылка монастырской жизни. Не то чтобы монастыри были единственными местами жизнелюбия для христиан, все-таки у брака есть высокая степень сакральности, которой нет у орденского обета. Монастырь, заполненный презирающими мир нытиками, в любом случае не отвечал намерениям святого Бенедикта. Только очень жизнелюбивые люди действительно подходят для монастырской жизни. Лишь те, кто обладает достаточной внутренней свободой, способны выбраться из всего этого механизма и принуждений банальной жизни и приблизиться к интенсивному осознанию существенного. Бенедикту Нурсийскому, который родился еще в Древнем мире, удалось собрать лучшие плоды античности для христианства и оживить их для будущего. Он воссоединял досуг и культ. Песни монахов бесцельны, но полны смысла. Торжественно и празднично богослужение. Никакая деловитость не должна отвлекать монаха.

Бенедикт предписал stabilitas loci[24]: уже вступая в орден, монах знал, что он умрет в этом монастыре, и ежедневно мог видеть будущее место своего погребения. Тот, кого нечто подобное огорчало, долго не выдерживал. Остальные монахи из всего этого, наоборот, черпали силу для великих деяний, которые совершали монастыри от Средневековья до сегодняшнего дня. Без бенедиктинских монастырей и их свершений не было бы Запада и нашей культуры. Тем самым становится ясно, чем христианское созерцание отличается от удаления от мирской суеты Диогена Синопского, жившего в бочке и уничтожившего все потребности в себе, чтобы не испытать разочарования от их неисполнения. Бенедиктинские монахи не культивируют такой эгоизм. Они живут в монастыре не для себя, а для Бога и мира. Они доказывают своей жизнью, молчаливым созерцанием и молитвой то, что есть еще что-то за гранью земного существования – и это вечность. Смысл их жизни в хвале Бога и в молитве для церковной общины и мира. Но не только в молитве: «Ora et labora»[25] – звучит требование святого Бенедикта. При всем глубоком уважении к созерцанию монах должен существовать для Бога и мира – не в последнюю очередь, чтобы своей жизнью не обременять чужую сумку.

Бенедиктинская программа жизнелюбия, уже 1500 лет отлично подтверждающая себя в отличие от слегка подпорченных искусственных продуктов, находящихся сегодня в обращении, является тайным советом для знатоков. Как и много сотен лет тому назад, сегодня есть много людей, уходящих на некоторое время в бенедиктинский монастырь, чтобы предаться созерцанию и начать жизнь по-новому – или просто чтобы «заправиться». Святой Бенедикт предусмотрел это. Правило 53 диктует прямо-таки чрезмерное гостеприимство. Поэтому нет бенедиктинских монастырей без комнаты для гостей. В ней встречаются загнанные менеджеры, которые мужественно решаются некоторое время ничего не значить, неутомимые политики, которые хотят обдумывать, что же они, собственно, имеют в виду, или просто люди, которые находятся в глубоком жизненном кризисе и хотят отделить существенное от несущественного. Для кого-то, кто пережил огромное разочарование, может оказаться полезным одно лишь знакомство с монахами, добровольно выбравшими жизнь, в которой полагаются только на себя и, в конечном счете, на Бога. Таким способом кто-то снова обретет землю под ногами, избежав цинизма. В бенедиктинском монастыре можно научиться выдерживать молчание, которое длится дольше одной минуты, и вообще снова почувствовать время. И это решающая предпосылка для жизнелюбия.

Является ли монастырь для христиан королевской дорогой к жизнелюбию? Ни в коем случае! У самого святого Бенедикта был скверный опыт с монастырскими колониями, охватывавшими целые площади. Монастырская жизнь, по Паулю Вацлавику, это «разница, которая создает настоящее отличие»: небольшое количество соли в супе и, вероятно, даже полезный песок в передаточном механизме. Не больше и не меньше. Некоторые церковные высокопоставленные лица вообще не имели дела с монастырями и были тем не менее преданы жизнелюбию. На великолепной картине Яна ван Эйка в Брюгге, «Мадонна каноника ван дер Пале», ознаменовавшей собой начинающуюся современную живопись, по левую руку от мадонны виден настоятель: совершенно светский мужчина, типа директора банка, не слишком симпатичный и в своем реализме явно далекий от всякого мистического чувства. Он сложил руки – такое впечатление, что как обычно – и смотрит несколько неуверенно, почти скептически в пустоту. На благочестие это не похоже. Но как видение перед ним является мадонна в великолепной одежде и предвещает ему мягким жестом спасение. Интересно в этой картине то, что настоятель вовсе не видит явление мадонны. Только мы, наблюдатели, замечаем ее. Прекрасная и обнадеживающая картина, показывающая, что благословение Бога и Богоматери Марии распространяется и на такого очень приземленного человека – даже если он не воспринимает во всей своей светскости Мадонну, благословляющую его с небес.

Насколько действительна действительность?

Восхваление действительности в картинах Яна ван Эйка восходит к духовно-исторической христианской оценке мира как творения Бога, за что надо благодарить прежде всего Франциска Ассизского. Все мышление Средневековья после Франциска было направлено на то, чтобы понимать мир и жизнь в целом как доброе творение Бога и вместе с тем как предчувствие блага. Из убеждения, что искусство может изобразить это предчувствие блага, Средневековье сделало интересный вывод. Считалось, что страдающий больной человек может вылечиться, рассматривая определенные художественные произведения. Захватывающая мысль! Такие картины назывались святынями, одна из них – знаменитый Изенгеймский алтарь Маттиаса Грюневальда, который сегодня можно видеть в Кольмаре. Это сильное художественное произведение первоначально висело в больнице Святого Антония. Не где-нибудь, а в центре больничной палаты на передней стене. И все кровати больных были направлены на эту картину. С утра до вечера больные смотрели на эту святыню, которая представляла перед их глазами всю остроту страданий Христа на кресте. Но в этом страдающем вместе с ними Боге они видели и собственное спасение, свое благо. Здесь благо и излечение действительно очень близки. Кто верит в силу этой картины и разделяет целостную точку зрения на здоровье, тот ни на один момент не будет сомневаться в исцеляющих свойствах Изенгеймского алтаря.

Если рассматривание произведений искусства может вылечить, то побочное действие тут одно, и исключительно благоприятное – переживание искусства способствует одновременно и жизнелюбию. Если человеку повезет избежать смерти – то вдобавок он еще получит и удовольствие от жизни. Чтобы меня не поняли неправильно: я не настаиваю здесь на грандиозном перемещении всех больных в местные музеи под соответствующие картины. Я тоже использую современную медицину (когда требуется). Но если человек хочет пережить именно излечение и благо, то для этого скорее подходит Изенгеймский алтарь, нежели Аахенская клиника.

Изенгеймский алтарь принадлежит к тем художественным произведениям, которые могут не просто вылечить человека полностью. Они позволяют благу обрести конкретный вид. Они в состоянии вырвать людей из безрадостного механизма их жизни – так, что человек, погружаясь в созерцание, почувствует искру вечности. Перед Изенгеймским алтарем можно стать религиозным. Это же относится и ко многим другим художественным произведениям, таким как «Вознесение богоматери» Тициана во Фрари в Венеции или «Оплакивание Христа» Микеланджело в базилике Святого Петра в Риме. Открыться религии можно не только перед исповедником, но и перед художественными свидетельствами, выходящими за рамки времени, являющимися всегда актуальной истиной, неподдающейся определению. Ортодоксальные христиане Востока, например, сохранили чувственный образ Христа на иконах гораздо более живым, чем их наделенные скорее рассудочным мышлением западные братья и сестры.

Желание всегда чувственно, жизнелюбие тоже. Религия, будучи чисто умственной, может нанести жизнелюбию только вред. Тот факт, что религия в наших широтах воспринимается именно таким образом, так сказать, как противница желаний, имеет различные причины, на которые я указал в другом месте (Der blockierte Riese, Аугсбург, 1999). Но по крайней мере с христианством эти предубеждения не имеют ничего общего. Христианство настолько экстремально чувственно, что в начале его укоряли в кощунстве. Но можно ли действительно познать Бога чувственно, эстетически? Во всяком случае, христиане думают, что да. Я знавал молодого индийца, который взялся объяснить, в чем различие между разными религиями его страны; он сумел исключительно точно показать разницу в понятиях, но в итоге прервал себя и воскликнул с блестящими глазами: «Христианство просто прекраснее!» Эстетическое восприятие религии весьма соответствует ее сущности.

Только выдуманный смысл – это не смысл, а вздор. Суть эзотерики, например, заключается в такой полушелковой, но вполне продажной оригинальности. «Мой мастер изобретает как раз сейчас религию для Востока», – сообщил мне однажды максимально наивный фрик эзотерики с воодушевлением в голосе. Такие «религии» – это не что иное, как дорогая пластиковая игрушка и успокоительное средство от страха перед жизнью и смертью (во всяком случае, для людей попроще). Однако побочные действия таких успокоительных средств опустошительны. Они вызывают у потребителей зависимость, подсовывая им виртуальный мир, так что они свою собственную жизнь в действительности пропускают. С такими искусственно созданными мыслями далеко до настоящей жизни. Смысл и религия искусственно не производятся, а только познаются; тоска всех людей по глобальной цели не удовлетворяется одной чистой идеей, они стремятся к подлинной действительности. Тем самым эта религиозная тоска очень близка жизнелюбию, которое ничего так сильно не превозносит, как действительность. Так желание настоящей жизни может стать дорогой к серьезному религиозному обоснованию, а тоска по настоящей религии может укрепить жизнелюбие.

Однако насколько реальна эта действительность? Не является ли влияние музыки, любви, живописи всего лишь более высокой формой иллюзии? Не является ли то, что мы испытываем, только эффектом гормонов, нейротрансмиттеров и вегетативной нервной системы? На этот вопрос нет строго научного ответа. Каждый должен спросить себя сам, исходя из жизненного опыта, считает ли он чувство любимого человека химическим продуктом или чем-то первичным, на самом деле жизненно важным. От этого все зависит (см. мою книгу Gott[26], Мюнхен, 2007). Если он считает мир химическим продуктом, сопровождаемым более или менее благоприятными иллюзорными феноменами, такими как доверие, любовь и восприятие искусства, то он будет презирать, конечно, и жизнерадостность как иллюзию. Если же он доверяет своему внутреннему познанию, то само познание уже будет являться действительностью, которая перекрывает все, что можно измерить сантиметром, весами и часами. И тогда он сможет довериться жизнелюбию, которое ощущает, когда чувствует вечность в музыке, любви и искусстве.

Но существует ли такая вечность для него лично, человек не может знать. Христиане же не только знают, они даже уверены в том, что благодаря Иисусу Христу благо действительно пришло, смерть на самом деле преодолена и вечная жизнь надежно гарантирована. И поэтому вечная жизнь излучает для них свет уже во время земного существования, не только как опция, доступная в будущем, а уже как свершившееся событие. То, что они испытывают в музыке, любви, искусстве и многих других так называемых трансцендентальных переживаниях, не является меланхоличным воспоминанием о навсегда потерянном рае или мучительным предчувствием чего-то, для чего человек не предназначен. Христиане в эти моменты наивысшего олицетворенного счастья, которое в любой жизни только преходяще, скорее предчувствуют постоянную радость, которая их ожидает. И это обосновывает христианскую любовь к жизни и христианское жизнелюбие.

Удивление, истина и счастье

Но не только христиане стремятся к жизнелюбию. У всех людей есть шанс почувствовать настоящее в жизни. Как не упустить его, каким образом избежать тупика – эта книга уже дала несколько указаний. При этом мы уделили очень много сил и времени ошибкам религии здоровья, живущей за счет обещаний, которые она не может выполнить. Мы проникли в темноту пограничных ситуаций человеческого существования – и при этом именно там нашли живые источники жизнелюбия. Искусство жить заключается в умении не рассматривать инвалидность, болезнь, боли и страдания как недостатки. Оно состоит в том, чтобы радостно ожидать старость и от осознания неминуемой смерти только сильнее ощущать желание полно прожить собственную жизнь. То есть делать потраченное время пережитым временем, не быть «как все», не позволять заставлять себя жить в зависимости от чего-либо или кого-либо, а жить самолично – чтобы не стояло однажды на могильном камне: «Он жил тихо и неприметно, а умер, как было принято».

Так как нет другого жизнелюбия, кроме личного, я отказался от рецептов. Все люди стремятся к счастью и жизнелюбию. Если бы имелся другой метод стать счастливым – жизнь оказалась бы излишней. Это было бы тогда не что иное, как игра в пятнашки, только с одной правильной дорогой. Тогда надо было бы в начале дороги повесить свою индивидуальность в гардеробе и закончить жизнь по плану, на беговой дорожке, под натиском напирающей сзади толпы. Такая жизнь стадом была бы недостойна человека. Одо Марквард, с которым я лично знаком, сказал однажды очень скептическую фразу: «Смысл – это точно всегда бессмыслица, которую допускают». Во всяком случае, нет жизнелюбия и счастья на протоптанных дорожках жизни, они встречаются лишь иногда. Великий смысл, беспредельное счастье и громкий триумф не обрушатся на вас сразу. Так Одо Марквард выступал за «диетическое ожидание смысла».

Как Бог Ветхого Завета открывается не в урагане, а в тихом дыхании ветра, так и жизнелюбие подпитывают преимущественно небольшие, воспринятые на досуге события жизни – улыбка ребенка, случайная мелодия по радио, пленительные краски тосканского ландшафта, беглое знакомство с абсолютно неизвестным добрым человеком, а также рассматривание, например, ярких картин Якопо Тинторетто в Скуоле Сан Рокко в Венеции. Все это – не серенькая теория, а яркая и красочная действительность. И иногда именно дети хорошо понимают это. Дети видят мир не сквозь очки какого бы то ни было выдуманного мировоззрения, а воспринимают его более непосредственно и более чувственно. Дети обладают большим чувством жизнелюбия. Бескорыстной игре нетерпеливые взрослые лучше всего могли бы научиться у детей.

Древние греки искали в жизни истину, добро, красоту и счастье (или правильнее – жизнелюбие, так как счастье для них никогда не было только абстрактным понятием). Они знали, что все это невозможно просто получить, потому что оно подвластно не знанию, а мудрости. Они были уверены, что жизнелюбие – дар досуга. Так, для Платона истина, которая несет жизнь, непредсказуема. Она – не результат многолетних усердных и честных исследовательских усилий. Истина, как ее понимал Платон, «вспыхивает в данный момент». Она не выдумана, а образуется. Поэтому она не собственность, которой можно хвалиться, будучи самовлюбленно уверенным в истине. Тот, кто вообразил, что навсегда овладел истиной, в духовном плане мертв. Ничто не могло бы его больше поразить, возбудить его любопытство. Он разучился бы удивляться.

То, что истина неизмерима и вследствие этого не доступна своевольному вмешательству человека, является предпосылкой для живости ума. Мудрые люди, встретившие в моменты досуга с удивлением истину, отличаются бодрой живостью и жаждой жизни, которая питается неисчерпаемостью истины, так как тот, кто уже в этой жизни почувствовал истину, понимает, что она еще предстоит ему в полном изобилии. То есть ответ на древний вопрос об истине не получишь из бесконечной болтовни советчиков. Вероятно, наиболее радикальный ответ на него можно найти в драматическом апогее Евангелия от Иоанна. «Что есть истина?» – спрашивает римский наместник Понтий Пилат, распорядитель жизнью и смертью в Палестине. И важный ответ Христа – молчание, так как истина не поддается определению словами.

Большинство догматов церкви направлены против людей, утверждающих, что они и только они знают истину. Нужно слышать молчание Христа, чтобы быть совершенным, утверждает Игнатий Антиохийский. Но в другом месте Евангелия от Иоанна Христос говорит: «Я – путь, истина и жизнь». Истина не раскрывается в слухах, ее не удержать в выдуманной идеологии, она проявляется во встречах с людьми, для христиан прежде всего во встрече с Богом, ставшим человеком. Путь христиан поэтому лучше всего объясняется как следование Христу. И потому ответа на вопрос о смысле и благе жизни нет в книгах, – он возникает из жизненного опыта.

Как истина, так и добро не поддается определению. Кто может точно знать, действительно ли хороший этот человек! Нет такого психологического теста, которым можно было бы доказать, что мать Тереза Калькуттская была хорошим человеком. Тезис, что она была, вероятно, искусным стратегом самореализации, неопровержим научными тестами – но, разумеется, и недоказуем. Кто знал ее, этого «ангела бедных», и кто еще сегодня видит ее хорошее влияние на людей во всем мире, тот не только разумом, а скорее с помощью собственного жизненного опыта понимает, что мать Тереза Калькуттская была хорошим человеком. И при этом она излучала радость. Или даже желание? Святой Томас Аквинский говорил: «Действие не может быть совершенно хорошим, если в хорошем не принимает участие также желание». Это можно было бы называть почти чувственной сутью этики. Мать Тереза была, чего многие не знают, глубоко созерцательным человеком. Основанный ею орден отличается длинными молитвами и в то же время интенсивной заботой о нуждающемся человеке. Созерцание истины здесь определенно не поддается опасности самодовольного успокоения. Из созерцания истины возникает сила добра.

Созвучие истины, добра и прекрасного для греков выражалось в красоте. Сама красота появляется на один миг во время досуга случайно, неожиданно. Ее не понять, красота охватывает. Вероятно, наименее понятное искусство – это музыка. Человек даже в бедственном положении, переживая захватывающую музыку, может снова найти себя и почувствовать желание мира и жизни, которое поднимет его над всеми тяготами. У кого есть чувство и кто в момент досуга по-настоящему переживает «Laudate Dominum» из Vesperae solemnes de confessore Вольфганга Амадея Моцарта, тот переживает и красоту и, вероятно, также истину – и я даже полагаю, что он не может быть плохим человеком, ведь в самом сильном месте звучит «Et veritas domini manet in aeternum»[27]. В этом моменте заключены истина, вечность, красота, желание жизни, согласие с этим миром в целом. А о здоровье крупный немецкий врач Генрих Шиппергес сказал однажды: «Чтобы быть здоровым, нужно быть в согласии с целым миром».

Послесловие

На этом месте я должен попросить прощения у бедных вестфальцев. То, что они дочитали до этого места, доказывет, что утверждения в предисловии не соответствуют истине. У вестфальцев есть юмор. Я могу засвидетельствовать это, так как моя бабушка – уроженка Мюнстера[28]…

Об авторе

Манфред Лютц – доктор медицинских наук, психиатр и психотерапевт, невропатолог и теолог. Главный врач больницы «Алексианер» в Кёльне. Манфред Лютц известен широкой общественности благодаря его обширным докладам, многочисленным публикациям и интервью в журналах, а также выступлениям по радио и телевидению. Автор бестселлеров «Заблокированный великан» (1999), «Психоанализ католической церкви» (1999), «Жизнелюбие. Против садистских диет, безумного увлечения здоровьем и культа фитнеса» (2002), «Бог. Маленькая история Величайшего» (2007).

Примечания

1

«Жизнелюбие. Против садистов с диетами, безумного увлечения здоровьем и культа фитнеса» (здесь и далее примечания переводчика).

2

Буквально: Восточная Западнофалия.

3

Двойное послание, обозначает «взаимно противоречащие указания».

4

Вечная молодость.

5

Нахвастал.

6

Международные исследования по оценке знаний школьников.

7

Фитнес для удовольствия.

8

Психология сегодня.

9

Немецкий врачебный журнал.

10

Телевизионная программа новостей.

11

«Человек творящий».

12

Герменевтика – теория интерпретации и понимания текста.

13

Вопрос Гретхен Фаусту о религии в поэме Гёте «Фауст» (Перевод Б. Пастернака).

14

Австрийский психиатр, психолог и невролог, бывший узник нацистского концлагеря.

15

Перевод Н. Холодковского.

16

Здесь, в понимании Фрейда, как возникновение сновидений, так и их толкование.

17

Немецкий актер, режиссер, писатель и создатель многочисленных карикатур и комиксов.

18

Примечание автора: “Feierabend”. Loriot, Szenen einer Ehe in Wort und Bild, Zьrich, 1989, S. 29.

19

Свободный, буквально: праздничный вечер.

20

Страх.

21

Узость.

22

«Заблокированный великан».

23

Перевод Б. Пастернака.

24

Стационарность.

25

Молись и трудись.

26

«Бог».

27

«И его правда длится вечно».

28

Город в Вестфалии.

Content

Манфред Лютц
Жизнь может быть такой простой
Жизнелюбие без одержимости здоровьем

Предварительное замечание

Руководство по пользованию

Часть I Безумное увлечение здоровьем лишает радости жизни, а кто умирает здоровым, тот тоже мертв

Новая религия

Здоровым – на небеса

Легкое слабоумие – это норма

Тот, кто умирает раньше, живет дольше в вечности

От католической традиционной процессии к визитам главного врача

Политика в области здравоохранения и пути в несчастливую жизнь

Как зацепиться за зубной протез

Коррупция, поддерживаемая на государственном уровне

Предохраняться от всего, чтобы умереть здоровым

Религия пожирает своих детей

Фундаментализм религии здоровья: «Кстати, мой муж умрет в следующую среду»

Желчный пузырь палаты № 5 сбежал

Полубоги в тупике

Непременно стать счастливым

Решения на грани существования

Удовольствие стареть и искусство умирать

Падение богов и мудрость

Часть II Жизнелюбие и разочарование

Неудержимо в тупик

Епископские кольца и отлучение от церкви

Большое выступление

Конец иллюзии

Доходные утопии

Вы так улыбаетесь, что вы этим вытесняете?

Почему нам нужна иммиграция

Человеческие жертвы

Жить по инструкции

Отчаиваться профессионально

Умирать умело

О риске и побочных действиях психотерапии

Психотерапия

Экзистенциальное сутенерство

Психический аппарат и вопрос Гретхен

Психотерапия или духовная помощь

Часть III Жизнелюбие и источники счастья

Тайна времени

Долой свободное время!

Лорио и восхваление Ничего

Отмечать праздники

Неповторимость каждого момента

Два старика и вечность

«Почему ты, собственно, любишь меня?»

«Если это – небесная любовь, то я тоже ее знаю!»

Чувственность вечности

У кого есть жажда жизни?

Насколько действительна действительность?

Удивление, истина и счастье

Послесловие

Об авторе

Примечания