Филиппа Грегори

Дорогами тьмы

Неподалеку от Линца, Австрия, март 1461 г.

Злое рычание раздалось из лачуги дровосека. Женщина, с трудом поднимаясь на холм с двумя полными ведрами ледяной воды, набранной в ручье, вскинула голову и закричала в ответ. Этого было достаточно, чтобы привести дровосека в ярость: не успела она опустить ведро с плещущейся через край водой на грязную дорогу перед кособокой хижиной, как грубо обтесанная деревянная дверь с грохотом распахнулась, и он вылетел наружу – в грязной рубахе нараспашку и в мешковатых штанах. Схватив ее за руку и удерживая таким образом, он с силой ударил ее по лицу. Она качнулась, но, стиснув зубы и превозмогая боль, стояла перед ним, свесив голову, как покорный, привыкший к побоям бык.

Он склонился над ней и заорал, брызжа слюной в ее безучастное лицо. Затем отпустил ее и в сердцах пнул ведра, опрокинув их прямо в грязь, – значит, ей снова придется идти к ручью, снова набирать воду. Он засмеялся, словно бессмысленность ее труда была единственной радостью в этом жестоком и подлом мире. Но вот он взглянул на нее, и смех застыл на губах.

Она не прижимала к ударенной щеке холодную ладонь, не всхлипывала, вжимая голову в плечи. Она не отшатнулась от него, не кинулась поднимать пустые, катящиеся по земле ведра. Нет, она раскинула руки и стала щелкать пальцами, словно в такт неведомому, одной лишь ей слышимому ритму.

– Что ты делаешь? – потребовал он ответа. – Женщина! Ты рехнулась? Что, по-твоему, ты делаешь?

Она закрыла глаза и будто бы отрешилась от этого мира; казалось, она вдыхала запахи гладкого деревянного настила и свежевыбеленных стен, воска горящих свечей и чисто выметенного амбара, подготовленного к танцам в Иванов день. Ее голова была приподнята, будто она слышала звуки тамбурина и волнующей скрипки, которой невозможно не подчиниться. На глазах у ошеломленного дровосека она приподняла сношенный до лохмотьев подол платья и, придерживая его, пустилась в пляс – прекрасная, как юная девица.

– Я тебе потанцую!

Он ринулся к ней, но она не испугалась его. Три шага влево, прыжок, три шага вправо, обернулась вокруг себя – так, будто ее закрутил внимательный партнер. Не обращая внимания на ледяную грязь у себя под ногами, она кружила под восхищенными взглядами незримых поклонников, подняв к кронам голых деревьев и холодному небу ничего не видящие глаза.

Дровосек схватил ее за плечи и почувствовал, как она подалась к нему, как бы приглашая на танец. Он потащил ее в дом, но она, провальсировав к отворенной настежь двери, отвесила поклон грязной хижине и покружила назад, во двор. Он занес было кулак, чтобы свалить ее с ног, но что-то – то ли ее улыбка, то ли умиротворенное выражение лица – остановило его. Внезапно обессиленный, он опустил руку.

– Ты сошла с ума, – завороженно произнес он. – Ты всегда была не от мира сего, но вот ты совершенно свихнулась и теперь накличешь беду на всех нас.

* * *

Странник в рясе с капюшоном на усталом коне въехал на постоялый двор в городе Лицене, бросил поводья мальчишке, примчавшемуся на его пронзительный свист, и, тяжело вздохнув, спешился.

– Лука Веро здесь остановился? – спросил он, задобрив парнишку монеткой. – И клирик?

– А кому до этого есть дело? – послышался из темноты конюшни монотонный голос, дверца стойла приотворилась, и в проеме возник высокий, широколицый улыбающийся юноша лет двадцати. Подошедший сзади конь положил морду на плечо молодого человека, словно и ему не терпелось узнать, кто тут интересуется Лукой Веро.

– У меня к нему послание от милорда, – коротко ответил мужчина. – А ты, полагаю, Фрейзе – слуга Луки?

Слегка удивленный, что вестнику милорда известно его имя, Фрейзе поклонился:

– Я самый. А это мой конь Руфино.

Конь, казалось, учтиво мотнул головой, с вежливым любопытством продолжая глядеть на странника.

– А ты кто такой? – поинтересовался Фрейзе.

– Я брат Иероним, – ответил незнакомец. Затем он обратился к мальчишке-конюшему:

– Проследи, чтобы мою седельную сумку отнесли в дом. Мне нужна самая лучшая комната, которая у вас есть. Я буду спать один.

– Свободных комнат тут пруд пруди, – охотно встрял в разговор Фрейзе. – Есть где развернуться человеку, желающему поспать в одиночестве, если, конечно же, человек может себе это позволить, потому как, допустим, платит не из своего кармана. Кстати, кормят тут – пальчики оближешь. Одни кнедлики чего стоят – блаженство. Пробовал когда-нибудь? Съел два – и до вечера сыт. Съел три – и необходимо вздремнуть. Сомневаюсь, что кто-нибудь сможет осилить четыре. И обязательно нужно попробовать рагу из цыпленка… Ради него одного стоит потрястись в седле от самого Рима.

Сдержанная улыбка скользнула по губам мужчины.

– Я здесь не ради цыплят. И не ради кнедликов.

– Но из Рима? – уточнил Фрейзе.

Брат Иероним улыбнулся, подтверждая догадку Фрейзе.

– Ты проделал долгий путь, чтобы презирать удовольствия, – не смутившись, трещал Фрейзе. – Полагаю, тебе неплохо за это платят и ты тот самый посланник, которого мы здесь ждем?

– Верно. Я приехал, чтобы встретиться с твоим хозяином, Лукой Веро. Я имею честь состоять в том же Ордене, что и он.

– И выполнять такую же работу? – Фрейзе на прощание нежно потрепал коня за ухо, вышел из конюшни и аккуратно задвинул засов на двери. – Еще один расследователь? Ты тоже поклялся колесить по всему свету от одного жуткого места к другому в поисках знамений грядущего конца света и краха нашего мира, решать, если придется, судьбы несчастных дуралеев, до смерти напуганных собственной тенью, и докладывать об этом милорду?

Приезжий кивнул в ответ на столь неблагообразное описание работы.

– Я член Ордена Тьмы, моя задача – исследовать наступившие темные времена, – сказал он. – С тех пор как пал Константинополь, дьявол вырвался на свободу и шествует по земле. Куда бы я ни шел – везде я встречаю злодеяния, творимые им. Куда бы я ни шел – обо всем докладываю милорду, а он – самому папе римскому. Загадочные события происходят все чаще и чаще в наши дни, и в этом нет никаких сомнений.

– Так ведь и я о том же! – воскликнул Фрейзе, обрадованный тем, что наконец-то нашел единомышленника. – Знал бы ты, чего я только не натерпелся в Венеции! Алхимики, деньги, текущие рекой, обрушение рынка золотых ноблей – мы не смогли выкупить отца Луки из рабства, странные люди, необъяснимая погода, диковинные звери. А сейчас нас вообще преследует – клянусь, идет за нами по пятам – какое-то Существо. Маленькое, невидимое, если смотреть на него в упор, но периферийным зрением заметить можно: седлаю я коня, накидываю уздечку, вижу краем глаза: мелькает что-то и – шмыг! – прячется в яслях. Ничего не ест, никогда не спит; головой ручаюсь – оно вообще не из нашего мира. Но что оно такое, что это за кроха? И тогда я говорю своему другу и хозяину: давай вернемся домой и будем наблюдать за событиями оттуда! Столько несообразных людей населяют эту землю, столько необъяснимого случается денно и нощно, что нет совершенно никакой необходимости отправляться на их поиски. Пусть необъяснимое приходит к нам! Одному Богу известно, как много дурного и непознанного происходит в нашем опасном мире, – не хватало еще нам рыскать по свету, нарываясь на неприятности!

Пройдя под сводчатыми воротами, они уже собирались зайти в гостиницу, когда брат Иероним возразил Фрейзе:

– У твоего хозяина нет выбора, он обязан изучать все, что происходит в нашем мире, так как он расследователь Ордена Тьмы. Это его долг, его обязанность – встречаться с опасностью или тайной лицом к лицу и познавать их.

– Но в чем смысл всего этого? – Фрейзе был непреклонен. – Какая судьба у его отчетов?

– Разумеется, милорд внимательно читает их. Глава нашего Ордена читает все, что мы ему отправляем. Если дело важное и срочное, он немедленно посылает отчет папе римскому, и Его Святейшество самолично знакомится с донесением. Затем они сопоставляют отчеты твоего друга с отчетами других расследователей, изучающих знамения, и приходят к пониманию…

– Вот именно! – воскликнул Фрейзе, в сердцах толкая гостиничную дверь. – К какому пониманию? К пониманию того, что десятки, а то и сотни зловещих событий происходят повсеместно, а мы, бедняги, мечемся в погоне за кошмарами, чтобы ничего не упустить из виду? Можно подумать, кому-то страсть как охота поглазеть на них. Можно подумать, кто-то, будь он в здравом уме, не бежал бы без оглядки подальше от всего этого!

– …Сопоставив все отчеты, они приходят к пониманию того, что происходящие события относятся к признакам конца света. И что настали последние времена.

Фрейзе заколебался.

– Ты тоже так думаешь? – робко спросил он, надеясь услышать «нет». – Полагаешь, они уже настали? Последние времена?

– Вне всякого сомнения… Да поможет нам Бог. Все началось с падения Константинополя – неверные оттоманы осквернили алтарь православной церкви, и теперь никто не может поручиться за наши жизни. Ибо, если доберутся они и до алтаря римско-католической церкви в Риме, резиденции папы, для нас все будет кончено. Твой хозяин, и я, и все, кто служит милорду, ищут ответ на вопрос: когда тьма падет на землю? Нет больше никаких «если», речь лишь о том, сколько нам еще осталось. Когда все произойдет? Может быть, завтра?

Взглянув на посеревшее от страха лицо Фрейзе, он промолвил:

– Молись. Возможно, все произойдет уже сегодня ночью.

– Чудный гость с чудесными новостями, – хмуро объявил Фрейзе о прибытии брата Иеронима своим спутницам – Изольде и ее подруге Ишрак.

Девушки, одна – златокудрая и светлокожая, как англичанка, другая – смуглая, как испанка, улыбнулись.

– Вот идет новый расследователь! – мрачно возвестил Фрейзе. – Как и было обещано нам, явился он нежданно-негаданно, свалился, как снег на голову, и намеревается возложить на нас очередную миссию и предостеречь от козней дьявола, разгуливающего на воле. Вот уж нагнал страху. А у меня и без того поджилки трясутся.

– Бедненький Фрейзе, – насмешница Ишрак порывисто обняла его, ненадолго задержав голову на его могучем плече. Любуясь ее гладкими смоляными волосами, небрежно откинутым на спину хиджабом, изогнутыми бровями, линией скул цвета оливы, он крепко прижал ее к себе.

– Утешение мое, – выдохнул он. – Что ж, я хотя бы умру в обществе прекрасной девушки.

Он перевел взгляд на белокурую Изольду, поклонился и спешно поправился:

– Двух прекрасных девушек.

– Гляди веселей, – приободрила его Изольда. – Уверена, до конца света ты еще успеешь всласть отобедать.

– Несравненными кнедликами, – вставила Ишрак.

– Это, конечно, так, но ведь он непременно куда-нибудь нас снова пошлет, – жаловался Фрейзе. – В какое-нибудь леденящее душу место, ведущее прямиком в ад, чтобы разведать, что там да как. А я не желаю никуда ехать. Я сыт путешествиями по горло. Я хочу домой.

Изольда, сидевшая в кресле возле оконца, вздохнула.

– У тебя хотя бы есть дом, куда можно вернуться. Я же, если сын моего крестного отца не соберет армию и не победит моего брата, никогда больше не увижу ни своего замка, ни своих земель. Мой путь лежит на восток, и если вас тоже направят туда, я поеду с вами. В противном случае нам придется расстаться.

– Я не расстанусь с тобой. Куда бы ни забросила тебя судьба, – напомнила Ишрак, подруга Изольды со времен детства.

– Этот расследователь ничего мне толком не сказал, – посетовал Фрейзе. – Только то, что ему необходимо встретиться с Лукой.

– Так сойдем вниз и сами все выясним, – предложила Ишрак.

– Но должны ли нас видеть? – засомневалась Изольда. – Возможно, Лука хотел бы умолчать о том, что мы странствуем вместе.

– Да об этом уже всякая собака знает, – беспечно махнул рукой Фрейзе. – С тех самых пор, как мы по просьбе милорда выдавали себя в Венеции за благородное семейство, всем и каждому известно, что Луку сопровождают знатная леди с подругой. Как только брат Иероним увидел меня, он тут же обратился ко мне по имени. Уверяю вас, молва разнесла по всему Риму рассказы о вас двоих и Луке, обо мне и нашем писаре, брате Пьетро. Ишрак права, надо выяснить, сможем ли остаться вместе. Давайте разведаем.

Когда благородная леди Изольда из Лукретили в сопровождении друзей величественно вошла в обеденную залу, Лука и брат Пьетро сидели за столом и беседовали с посланником.

– Вы позволите к вам присоединиться? – Изольда учтиво обратилась к Луке. – Нам не терпится узнать, каковы цель и место назначения вашей новой миссии и сможем ли мы и впредь путешествовать вместе.

Лука поспешно вскочил со стула, сияя теплой, ласковой улыбкой.

– Разумеется, – воскликнул он. – Прошу, ваша милость, садитесь – вот мой стул.

Он обернулся к посланнику Ордена:

– Это госпожа Изольда из Лукретили. Милорд рассказал, что мы путешествуем вместе?

– Он сказал, что у вас есть спутники, – ответил брат Иероним, поднимаясь и кланяясь, – однако я и не подозревал…

Он осекся и, ошеломленный, уставился на невероятно красивую девушку, излучавшую силу и уверенность; задержался взглядом на остроконечном головном уборе, возвышающемся на венцом уложенных вкруг головы тяжелых косах, на волшебном, последней моды платье иссиня-черного бархата, на рукавах с разрезами, выставляющими напоказ светло-бирюзовую нижнюю сорочку.

Из-за спины Изольды выглянула Ишрак.

– Моя подруга и спутница Ишрак.

Вестник милорда отшатнулся назад и осенил себя крестным знамением: никогда прежде не встречал он подобных юных дев. Он таращился на ее ореховую, идеально гладкую кожу, на темные, подведенные сурьмой глаза, на волосы цвета воронова крыла, на ярко-синий, почти фиолетовый платок, плотно закрывающий голову. Но больше всего его поразили туника наподобие той, которые носят арабские женщины, и широкие шаровары, стянутые ремешками на изящных щиколотках для удобства верховой езды.

– Неверная? – вскричал он и осуждающе взглянул на Луку. – Тебя сопровождает мусульманка?

– Ишрак – верный друг и незаменимый помощник, – начал защищать ее Лука, но Ишрак лишь рассмеялась в лицо приезжего, слегка обнажив великолепные белые зубы.

– Не бойся, расследователь, я не причиню тебе вреда. И креститься при виде меня вовсе необязательно. Я воспитывалась в доме христианина, великого лорда, участника крестовых походов, и теперь служу его дочери, леди из Лукретили.

Ишрак кивком указала на Изольду, которая, сверля обидчика вызывающим взглядом, шагнула вперед и встала плечом к плечу с подругой.

– С детства я живу среди христиан, но моя матушка была мусульманкой, и я горжусь, что во мне течет ее кровь.

– Даже если так… – пробормотал брат Иероним, все еще не оправившийся от потрясения.

– Мне довелось встречаться с милордом, и не могу сказать, что я от него в восторге, – продолжала юная арабка, ничуть не смущаясь тем, какое смятение ее дерзкие речи вызывают у посланника ордена. – Тебе довелось встретиться со мной, и, как понимаю, ты не в восторге от меня. Получается, мы квиты. Однако хочу тебе напомнить, что мой народ властвует над половиной христианского мира и не остановится, пока не овладеет оставшейся частью, так что на твоем месте я бы предпочла видеть во мне союзницу, а не врага. В качестве врагов мы, знаешь ли, довольно опасны. В любом случае я бы воздержалась от оскорблений.

– Успех оттоманов – великое бедствие, явное знамение конца света, – возмутился он. – Падение святого града Константинополя – трагедия, знак неминуемой гибели мира.

– Только для тебя, – бросила Ишрак. – С точки зрения оттоманов, все очень даже хорошо. Не то чтобы я их поддерживала. Но я уверена, что человек, посвящающий свою жизнь поискам истины, должен учитывать, что у любой медали всегда есть две стороны.

Повисла гробовая тишина. Лука и Изольда старательно избегали смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться – очень уж уморительно выглядел сбитый с толку, огорошенный расследователь.

Брат Пьетро, клирик, негромко кашлянул.

– Поначалу, когда две эти дамы присоединились к нам, я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, – признался он. – Мы повстречали их после нашего первого расследования, в пути, и больше не расставались. Вообще-то я избегаю общества женщин, любых женщин, но с тех пор, как наши дороги пересеклись, даже я, монах, посвятивший жизнь свою Ордену и давший обет безбрачия, должен признать, что наши спутницы – девушки необыкновенные: они бесстрашны перед лицом опасности и незаменимы в нашей работе. Движимые личными мотивами, они направляются на восток, и, по приказу милорда, мы должны сопровождать их, пока судьба не разлучит нас. Когда это случится, мне будет очень грустно с ними прощаться. Возможно, нам суждено расстаться уже завтра?

Короткие взгляды, которыми обменялись Лука и Изольда, красноречиво свидетельствовали о том, что эти двое предпочли бы и дальше путешествовать вместе. Ишрак улыбнулась брату Пьетро.

– Надеюсь, нет, – сказала она. – Я многому научилась у тебя, брат. А ты что скажешь, Лука?

В ее глазах, когда она обернулась к Луке, поблескивали озорные искорки.

– Ты, юный монах, давший обет безбрачия, предпочтешь ли ты расстаться с нами или, наравне с братом Пьетро, преисполнишься тоски из-за грозящей нам разлуки?

– Я пока только послушник, – со сдержанным достоинством отозвался Лука. – И тебе это известно. Я еще не связан клятвами. Но если бы не вы, я бы не смог довершить расследование. И мне вовек не отблагодарить вас за ваши благодеяния.

– Если милорд не возражает против вашего совместного путешествия, кто я такой, чтобы чинить вам препятствия, – поспешно заверил их посланник Ордена.

– Вне зависимости суждений тебе явно не откажешь, – насмешливо заметила Ишрак.

– Ну а нашего главного фактотума Фрейзе ты уже знаешь. – Изольда указала на молодого человека, протиснувшегося в щель приотворенной двери, за которой он подслушивал весь разговор.

– Главного…?

Изольда ободряюще кивнула.

– Именно так его должно теперь называть, – сказала она твердо. – Мы невероятно ценим его и воздаем ему по заслугам.

– Не просто слуга, – подчеркнул Фрейзе. – Без меня они как без рук.

– Да, компания у нас разношерстная, – согласился брат Пьетро. – Но чего мы только не пережили вместе! Милорд доволен нашими отчетами и однажды, во время нашего расследования, удостоил нас своим посещением.

– Неужели? – ахнул брат Иероним. – Но почему?

– Это нам, конечно, неведомо, – уклончиво ответил брат Пьетро.

– Может, ты нам скажешь почему, – Изольда посмотрела на брата Иеронима. – Это случилось, когда оттоманы пристали к берегу, чтобы починить свою галеру, а их капитан Раду-бей напросился на обед с Лукой. Милорд заявил, что Раду-бей – заклятый враг христиан, который пытался взять его в плен.

– Не могу вам ничего сказать, – отрывисто сказал он, отводя взгляд. – Знаю только, что этот мавр, Раду-бей, – правая рука самого султана, угроза всему христианскому роду и нашей христианской церкви.

– Он не мавр, – возразила Ишрак. – У него светлая кожа.

– Но тогда почему он враг милорда, главы Ордена Тьмы? – спросила Изольда.

– Любой мавр – наш недруг, – наставительно заявил расследователь. – Ибо успехи оттоманов – это знамение конца нашего мира. Что до Раду-бея, то меня он не интересует, и в ваших приказах он не упоминается. Так что не будем строить догадок.

Брат Иероним, пресекая дальнейшие разговоры, решительно достал из кармана свиток.

Фрейзе кивнул в сторону Луки – вот, мол, сбываются мои наихудшие опасения, и пробормотал:

– Снова запечатанный приказ. Адью, рагу из цыпленка и кнедлики.

– А мы любим строить догадки, – проворковала Ишрак, и Лука криво усмехнулся.

– Прочесть приказ вслух, перед всеми? – гонец Ордена вопрошающе посмотрел на Луку.

Молодой человек утвердительно кивнул.

– Без знаний и умений каждого мы бы ни на шаг не продвинулись в расследованиях.

Посланник милорда удивленно приподнял брови, словно никогда не слышал ничего более удивительного, сорвал печать и расправил свиток на обеденном столе.

Все сели за стол и замерли в ожидании.

– Все указывает на то, что мир наш поразила болезнь, известная как танцевальная чума, – начал брат Иероним. – La maladie de la danse[1]. Согласно приказу милорда, вам следует отправиться по старой дороге на север, затем на восток и пройти вдоль берегов Дуная. По дороге – вспышка болезни произошла где-то в той области – вы услышите рассказы о плясунах, которые движутся вниз по реке. Где они сейчас, нам неизвестно. Расспрашивайте о них, найдите их. Встретившись с ними, понаблюдайте за их танцами. Допросите по отдельности каждого, кто в состоянии сказать хоть слово. Обратитесь за помощью к местному священнику, пусть проведет обряд, изгоняющий бесов, или прочтет над ними заклинательные молитвы. Посмотрите, будет ли от этого толк. Испробуйте различные лекарства и снадобья. Экспериментируйте, творите с заболевшими все, что вам только вздумается, но лишь с теми, чья жизнь не представляет никакой ценности и чья гибель никого не огорчит. Заведите знакомство с лордом Варгартеном, наместником земель к северу от реки, пообщайтесь с епископом, выясните, случались ли вспышки подобного заболевания ранее, что стало тому причиной и чем все закончилось. Немедленно оповестите милорда, как только узнаете, что это – припадок безумия, отравление, умоисступление или что похуже.

– Что похуже? – Глаза Фрейзе выкатились из орбит. – Господи, в каком мире вы живете? Что может быть хуже, чем безумие, отравление или умоисступление?

– Одержимость, – коротко ответил брат Иероним. – Когда вселяется в человека нечистый дух, и становится человек одержим демонами, и пускается человек в пляс под бесовские напевы.

– Демонами?

– Почему бы и нет.

Страх, исказивший лицо Фрейзе, отразился в лицах остальных.

– Демонами? – сдавленно прошептал Фрейзе. – Ты посылаешь нас к людям, которые, вероятнее всего, одержимы демонами?

Посланник ордена кивнул.

– Того мы величаем расследователем, кто не отступает перед ужасами нашего мира, но исследует их, обнажая их природу. Ты волен поступать как тебе заблагорассудится: следовать за ним или оставить его. Всем вам, его компаньонам, предстоит решить, что делать дальше.

– Но разыскивать этих людей? – не унимался Фрейзе. – А что, если они и впрямь демоны? А если они захотят сделать одержимыми нас?

Расследователь обменялся улыбкой с братом Пьетро: простодушность слуги его позабавила.

– Мы – образованные люди Писания, хранители знаний. Демоны над нами не властны.

– А как насчет девушек?

Посланник милорда мигом утратил всю свою напыщенную самоуверенность.

– Что я могу сказать, – вздохнул он. – Я в замешательстве. Как известно, женщины более предрасположены к умопомрачению и истерии. Их разум хрупок, им недостает решимости и сил. Пожалуй, вам лучше не брать этих двух юных дам с собой ради их же безопасности.

– Но нам по пути, – сухо молвила Изольда. – Дорога вдоль берега Дуная как раз ведет на восток. Да и наше совместное путешествие до сих пор подтверждает, что нам вполне хватает и решимости, и силы. Более того, мы не невежды. И если образование действительно что-то значит, то нам нечего опасаться.

– Я не имел в виду пение и вышивку, – умилился брат Иероним.

Изольда обожгла его таким взглядом темно-голубых глаз, что у него на мгновение перехватило дыхание.

– Я тоже не их имела в виду.

– Отец госпожи Изольды, итальянский дон Лукретили, видел дочь наследницей его великих угодий и главой местного совета. И воспитывал ее соответствующе, – пояснил Лука. – Когда дон заболел, Изольда управляла его замком и землями. Она midons[2], владыка замка. Знания ее простираются далеко за пределы пения и вышивки.

Брат Иероним поклонился.

– Но дозволено ли мне будет узнать, почему госпожа покинула дом свой и земли Лукретили?

– После смерти отца мой брат обманом лишил меня наследства, и теперь я разыскиваю сына моего крестного, чтобы попросить его собрать войско и отвоевать то, что принадлежит мне по праву, – спокойно ответила Изольда. – Это будет битва не на жизнь, а на смерть. И никакая танцевальная чума меня не остановит.

– Ну а твоя рабыня?

– Я не рабыня, я свободная женщина, – поправила его Ишрак. – Когда мы были в Испании, дон Лукретили разрешил мне посещать университеты, и я многому научилась.

– В мавританские университеты принимают женщин?

– О, да, – усмехнулась она. – Некоторые из величайших университетских философов и ученых – женщины.

– Неужели? – Брат Иероним тщетно пытался скрыть, насколько изумило его то, что он услышал.

– Я изучала философию, астрономию, географию и математику, а также военное искусство.

Лицо озадаченного посланника вытягивалось все больше и больше, и Ишрак не смогла сдержать улыбку.

– Благодаря великодушию лорда Лукретили я получила всестороннее образование. Так что со мной все будет в порядке.

Посланник милорда склонил голову.

– Что ж, ты преподала мне хороший урок. Ты сведуща в науках, которые для меня закрыты: запрещенные книги, вольнодумство. Мне разрешена лишь астрономия, да и та немилосердно урезанная: какие-то люди выдвинули безумные теории, распространили ересь… Что ж, вы приняли решение, а ваша ученость оградит вас от козней зла. И все же я обязан предупредить вас о нависшей над вами опасности.

– А что насчет Фрейзе? – спросила Изольда. – Угрожает ли ему танцевальная чума? Это юноша величайшей отваги и смышлености, но ты ведь не получил никакого образования, не так ли, Фрейзе? Что с ним может приключиться?

– Я даже читать толком не умею, – сказал Фрейзе. – Я могу написать свое имя, а также я умею считать. Но ученостью не блистаю. А значит, как только мы, по воле Бога нашего Всемогущего, попадем туда, куда нам надлежит попасть, я тоже начну плясать?

– Это мне неведомо, – честно признался брат Иероним. – Но риск, несомненно, велик. Мы не знаем, почему вспыхивает танцевальная мания или почему она прекращается. В этом и состоит цель расследования – выяснить причины болезни, найти лечение, спасти людей от смертельного недуга и отправить их по домам.

– А кто-нибудь прежде находил средство от этой хвори? – спросил Лука.

– Само собой, много людей утверждают, что им удавалось изгнать демонов, однако, похоже, эпидемия танцевальной чумы разражается и сходит на нет безо всяких на то оснований. И мы полагаем, что чума эта – явный знак приближающегося конца света. Не могут же люди сознательно затанцовывать себя до смерти. Есть в этом что-то нечистое. Возможно, вам удастся обнаружить, что именно. Я буду молиться за вас.

– Спасибо, конечно, – угрюмо вздохнул Фрейзе. – Но что потом? После того как мы вволю напляшемся с этими умалишенными?

Расследователь поднял глаза и улыбнулся.

– Потом твой хозяин Лука составит отчет, а я или другой посланник привезет вам новый приказ. Кстати, насколько понимаю, в вашем распоряжении после приключения в Венеции находится некоторое количество золота, принадлежащего милорду?

– Все так, – кивнул брат Пьетро. – И мы с удовольствием избавимся от этой ноши.

– Вы можете отдать их мне завтра утром, когда мы будем разъезжаться. Я еду на запад. Передам их другому расследователю, который отвезет их в Рим и вручит лично милорду.

– А у Ордена много расследователей? – полюбопытствовала Ишрак.

Посланник милорда посмотрел на нее как на вражеского лазутчика, допытывающегося о сокровенных тайнах.

– Достаточно, чтобы распознать опасности, угрожающие христианскому миру, и увидеть признаки конца света, – мрачно промолвил он. – Тех, кто докладывает о вторжении твоих соплеменников, тех, кто предупреждает нас о победном шествии оттоманов, приближающихся к сердцу христианской Церкви. В руках их Константинополь – средоточие православия; они угрожают захватить всю Грецию; они, вне всякого сомнения, собираются покорить Европу, и когда они завладеют Римом, тогда – об этом говорится в пророчестве – и наступит конец света. Однако мы, хранители священных христианских традиций, не дремлем. Мы везде и всюду. Мы на страже. Оттоманы считают, нам их не остановить, но мы всегда начеку. Мы наблюдаем, предостерегаем, расследуем, докладываем.

– Сын моего крестного отца противостоит им, – сказала Изольда.

– Кто он?

– Граф Влад III, из Валахии.

Посланник низко склонил голову, признавая заслуги великого полководца.

– Он противостоит им, – подтвердил он. – А мы несем постоянный дозор.

– Но войска оттоманов продолжают наступать, – напомнила Ишрак.

Посланник кивнул:

– Силы Сатаны крепнут день ото дня. Близится конец света.

Брат Иероним отбыл на заре и забрал с собой ослика, груженного настоящими, отделенными от подделок, золотыми ноблями, которые они скупили в Венеции. Милорд заработал целое состояние, обвел вокруг пальца Оттоманскую империю, и друзья были только рады отдать ему всю прибыль и избавиться от этой ноши. Особенно ликовал брат Пьетро, провожавший счастливым взглядом увозимую осликом поклажу; это золото он полагал справедливой платой за грехи, достойным вознаграждением милорду за хитроумную опасную игру, в которой он, по одному лишь ему известным правилам, разыграл, словно в кости, судьбы и христиан, и оттоманов.

Посланник Ордена скрылся из виду, и Лука, Изольда, Ишрак, Фрейзе и брат Пьетро уговорились встретиться возле конюшни после завтрака. В промозглом утреннем воздухе висело марево, на траве поблескивала роса. Изольда плотнее запахнулась в плащ, и Лука – с нежностью, которая выдавала его с головой, – помог накинуть капюшон на ее золотые локоны.

– Поверить не могу, что наше путешествие продолжается и мы снова едем вместе. Какая удача, что сам милорд приказал путешествовать так. И что в новое утро и в новый день мы будем неразлучны, – сказал Лука.

– Каждый день для меня – это подарок, – прошептала Изольда.

Фрейзе позади них седлал исполинского коня брата Пьетро. Лука и Изольда, полностью поглощенные друг другом, его не замечали.

– Но рано или поздно мы расстанемся, – предостерег ее Лука. – Чему быть, того не миновать. Ты отправишься к сыну своего крестного, я – куда прикажет милорд. Что со мной будет, когда настанет этот день, я и представить себе не могу. Запрещаю себе даже думать об этом.

Изольда промолчала. Она собиралась с силами, чтобы задать ему мучивший ее вопрос. Когда же она заговорила, голос ее звучал настолько тихо, что Лука вплотную приблизился к ней, чтобы расслышать слова.

– Лука, а стоит ли нам ждать, когда настанет этот день? Стоит ли тебе продолжать расследование? Ты ведь можешь поехать со мной, сражаться за мой замок и земли. Неужели ты бросишь меня, неужели ты мне не поможешь?

Лука удрученно покачал головой и посмотрел на нее.

– Ты бесконечно дорога мне, но не проси меня бросить расследование. Я дал слово и останусь верен ему. Да, я всего лишь послушник, но я ведь поклялся. Я обещан Богу – родители сами отдали меня церкви, – и я не могу пойти против их воли или нарушить обеты, принесенные Господу. Милорд забрал меня из монастыря, чтобы я выполнил возложенную на меня миссию, но я обязательно туда вернусь. Я присягнул на верность Ордену Тьмы, и ты ведь помнишь, что сказал брат Иероним, работа расследователя – очень важное дело. Возможно, самое важное, какое можно только вообразить.

– Однажды ты уже преступил свои клятвы.

Дивное видение, полное истомы и неги, промелькнуло в голове Луки, и он вспомнил сад, залитый лунным светом, и женщину в маске и капюшоне, которая пришла и отдалась ему в полной тишине, не назвав своего имени, так что он не знал, кого целовал, кому дарил любовь в ту волшебную ночь. Хоть и много воды утекло с той сладостной зари, когда она исчезла так же молча, как и появилась, но Лука до сих пор терялся в догадках, кто она. Изольда, Ишрак и та другая женщина поклялись возле ведущей в сад калитки, что Лука никогда не разгадает их тайны.

– Я бы хотел никогда не грешить, – вполголоса молвил Лука. – Но та ночь, ночь моей первой любви, навсегда останется в моем сердце. На следующее утро ты сказала, что я никогда не узнаю имя моей дивной возлюбленной. Навсегда останусь в неведении, кто именно отворил садовую калитку. Но ведь я ни с кем не обручался, я лишь провел сказочную ночь любви, о которой нельзя упоминать. Ты попросила меня никогда не забывать эту ночь, но и никогда не искать эту женщину.

– Да, ты никогда ничего не узнаешь. И хватит об этом. Но, согласись, в ту ночь ты попрал свои клятвы. Кем бы ни была та незнакомка, обет безбрачия ты нарушил. Разве подобное деяние не освобождает тебя и от остальных твоих зароков?

Лука замотал головой, но Изольда не сдавалась:

– А что, если я отвоюю свое наследство? Какая жизнь началась бы у нас тогда… Вдвоем. В моем замке…

Она зарделась, так открыто предлагая ему себя, кровь прилила к лицу, но она продолжала нашептывать:

– Я снова бы стала богатой леди из Лукретили, а ты, ты мог бы стать новым лордом…

– Я согрешил. Одинокий, опьяненный лунным светом и желанием обладать тобой, я нарушил обеты, но не отрекся от них, – твердо произнес Лука. – Я оступился, я плохой послушник, я неудачник, я грешник, но это не делает меня свободным человеком. Клятвам своим я остался верен. Но даже если б я изменил им, ты бы никогда не унизилась до брака со мной. Изольда, любимая, тебе нужен лорд или принц, но не такое ничтожество, как я! Я сын простого фермера, у нас даже клочка земли своего нет, мы его арендуем, но хуже всего, что я, возможно, подменыш. Непонятно чей сын, взявшийся из ниоткуда. Соседи бросали мне в лицо, в лицо моим родителям, что я дитя эльфов. Моя мать всегда уклонялась от прямого ответа, и теперь, когда оба мои родителя в рабстве, кто откроет мне правду? Кто я такой на самом деле? Даже мой отец в гневе отказался от меня, назвал меня чужаком.

– Оттоманы насильно угнали в рабство твоего отца, – воскликнула Изольда. – Он был в исступлении, когда гнал тебя прочь. Он раб, но я верю, ты освободишь его. Ты найдешь и освободишь свою мать. И они не откажутся от тебя. И никто не осмелится обозвать тебя эльфийским подменышем, если ты будешь со мной, если станешь лордом Лукретили.

Близость Изольды, ее слова об упоительной чудесной жизни завораживали его. Но он прошептал молитву и тряхнул головой.

– Негоже усаживать эльфийское отродье на трон лорда Лукретили, – жестко сказал Лука. – Ты покроешь себя позором, Изольда из Лукретили. Ты оскорбишь память своего отца, великого лорда-крестоносца. Бесчестье твое падет и на меня, ибо я стану тому причиной. Поношения и унижения ждут тебя и твой благородный род, подобного мезальянса тебе никогда не простят, да и я сам никогда его себе не прощу.

Это была правда, и возразить Изольде было нечего.

– Знаю, – понурилась Изольда. – Конечно, ты прав. Но что же нам делать? Неужели наши дороги разойдутся? Мы ведь только-только обрели друг друга. Неужели на этом все и закончится? Мы ведь созданы друг для друга. Разве это ничего не значит? Разве есть на свете что-то важнее?

– Других лошадей тоже оседлать? – раздался у них над головами задорный голос Фрейзе. – Я договорился на кухне, чтобы в наши седельные сумки положили еды и чего-нибудь попить. Одному Богу известно, где нам сегодня придется поужинать.

Ишрак, несущая тяжеленные седельные сумки, показалась на крыльце гостиницы. Услышав Фрейзе, она рассмеялась.

– По крайней мере, от голода мы точно не умрем – с таким рачительным главой нашего отряда, как ты, Фрейзе.

Лука и Изольда расступились, пропуская Ишрак к сбруйной – к складу, где хранилась конская упряжь. Ишрак сняла уздечку, перекинула ее через плечо, и вдруг кто-то маленький, как ребенок, и прыткий юркнул за кормушку.

Ишрак мгновенно приняла боевую стойку, выхватила из-за голенища кинжал и отставила вторую руку для баланса, готовясь отразить удар.

– Кто тут?

Легкая возня, звуки поспешного бегства, распахнувшаяся настежь дверь, захлопнувшаяся с громоподобным стуком, и – тишина.

– Ты чего?

Фрейзе, зашедший на склад за седлами, с тревогой уставился на распрямляющуюся Ишрак.

– Заметила что-то?

– Мне показалось, здесь кто-то есть. Прячется.

– А сейчас он тут?

– Думаю, сбежал. Пронесся в дверь, как молния.

Ишрак вложила кинжал в ножны, заткнула их за голенище, подошла к двери и выглянула наружу. Миниатюрное пастбище, фруктовый сад, парочка откормленных гусей, пощипывающих травку, и больше ни единой живой души.

– Тебе ведь что-то подобное встречалось и прежде? – спросила она, запирая дверь и возвращаясь в сбруйную.

Фрейзе кивнул:

– На протяжении всего путешествия. Мне все кажется, что я то вижу кого-то, то слышу что-то.

– Но, Фрейзе, это что-то из ряда вон выходящее. Ростом с медвежонка, но быстрое, ловкое и бесшумное, как кошка.

Фрейзе согласно закивал в ответ:

– По размеру – как ребенок.

Ишрак дернула плечами.

– Какой ребенок мог бы незаметно следовать за нами от самой Венеции? Мы проводим в седле целый день, скачем по открытой местности. Ни ребенку, ни даже взрослому мужчине не угнаться за нами, да еще так, чтобы мы его ни разу не увидели.

– Это я знаю, – неестественно твердо проговорил Фрейзе.

– И все-таки ты уверен, что некое Существо преследует нас? – сдавленно прошептала Ишрак.

Фрейзе не ответил.

– Там, в Венеции, было одно создание, – выдавила она через силу. – Алхимики сказали, что открыли эликсир жизни. Стеклянный колпак разбился, мы спасли Существо и выпустили его в канал. Фрейзе, ты думаешь это оно? Порождение алхимиков?

– Именно так я и думаю.

Ишрак обуял ужас.

– Но ведь оно было маленьким, словно ящерка, когда выскользнуло из стеклянного колпака.

Фрейзе мрачно кивнул:

– Но когда мы отпускали его в реку, оно было размером с младенца.

– Я помню.

– А теперь оно ростом с большого ребенка?

– Да.

– Оно так стремительно растет? Невероятно!

Фрейзе снова кивнул.

– А еще оно невообразимо быстрое, раз бежит наравне с лошадью.

Фрейзе страдальчески скривился.

– Мне кажется, оно плыло за мной в канале, плыло за рыбачьей лодкой в Венеции, – шепнула Ишрак.

– А теперь мчится за нашей кавалькадой, – вздохнул Фрейзе. – День за днем.

Ишрак побледнела.

– Ты сказал о нем Луке?

Фрейзе замялся.

– Нет. Я не знал, что ему говорить. Я думал, у меня разыгралось воображение и я просто болван, которому мерещится невесть что. Надеялся, что просто перетрусил от всех этих тайн и загадок и если не буду обращать на него внимания, то оно как-нибудь само собой улетучится. А теперь и ты его видела.

– По правде сказать, я его не видела. Лишь что-то слышала.

– Не важно. Оно – существует.

Ишрак взяла себя в руки.

– Но что оно такое? Ящерица, превратившаяся в ребенка?

– Поначалу я растерялся донельзя, – произнес Фрейзе, – но потом меня поразила одна мысль…

– Какая? О чем ты? Теперь ты говоришь загадками, Фрейзе?

– В общем, вопрос не в том, что оно такое. Вопрос – почему оно увязалось за нами. Если это загадочное Существо столь непостижимо и таинственно, если из малой ящерки оно превращается в человеческого детеныша, зачем ему тащиться за нами, словно бродячая собака?

Ишрак шагнула к Фрейзе и нежно приложила узкую ладонь к его богатырской груди. Почувствовала, как под холщовой рубахой часто-часто бьется испуганное сердце, наполненное теми же суеверными страхами, что и ее собственное.

– И что же ему от нас надо? – спросила она, наперед зная, что у него нет для нее ответа. – И когда же оно предстанет перед нами во всей своей красе и – заговорит?

Весь день они ехали по старой римской дороге, ведущей прямиком на север, по полям пшеницы и ржи, мимо огородов и садов. Иногда, чтобы сократить путь, они сворачивали с дороги на неприметную тропку, на которую указывал какой-нибудь селянин, и тряслись, пробираясь друг за другом, по ухабистым дорожкам, проложенным пастухами да коробейниками. Пару раз попадались им кособокие грязные лачуги: пустые глазницы окон забиты ставнями, двери на замке.

Все выше и выше взбирались они по холму, заросшему таким густым лесом, что даже ярким днем там царила глубочайшая тишина и в зеленой тени не щебетали птицы. Не встречалось там и постоялых дворов, но какова же была их радость, когда они, сделав привал под раскидистыми необъятными деревьями, раскрыли переметные сумы и утолили голод изумительной едой, припасенной Фрейзе, а жажду – легким кисловатым вином.

К вечеру второго дня пути дорога зазмеилась с холма вниз, прямиком к необозримому, словно море, вольно раскинувшемуся Дунаю, на противоположном берегу которого, перед городской стеной с воротами, суетилась, полная народу, необыкновенно красивая каменная набережная.

Не обменявшись ни словом, путники перестроились: Изольда и Ишрак отвели лошадей и теперь ехали позади мужчин, накинув капюшоны, чтобы полностью скрыть волосы, и опустив глаза, как подобает послушным и покорным юным девам. Из каморки на берегу реки вышел паромщик и призывно замахал им рукой. Они подъехали.

– Желаете в Маутхаузен?

– Да, – ответил Фрейзе, соскакивая с коня и выуживая из кошеля монетку, чтобы заплатить пошлину.

– Уверены? Болезнь у них там, танцевальная чума, – предупредил паромщик.

– Мудрец непременно повернул бы назад, – согласился Фрейзе и кивнул Луке, давая тем самым знак, что танцоров они отыскали.

Лука сошел с коня и направился к паромщику.

– И давно здесь танцоры?

– Два дня уже. Их ведь не остановить. Но на мой паром им путь закрыт – они же танцуют, как полоумные, того и гляди, ко дну его пустят. Нет уж. Раз вошли через северные ворота, пусть через них и убираются. Зря, конечно, привратник впустил их. Но да как их не пустить, они подкрадываются тихо, как мыши, уж на это у них ума хватает. Теперь вот отплясывают на площади, а кто заплатит за то, чтобы они ушли отсюда? Ясное дело, мы, горожане!

– Нам нужно на ту сторону, – коротко подтвердил Лука.

Фрейзе, держа коней под уздцы, помог всем спешиться.

Через реку был перекинут толстый крученый канат: закрепленный на корме и носу плоскодонной барки – парома, – он тянулся над водной гладью, обвивая петлей устремленные ввысь обводные шкивы на противоположных берегах. Одну за другой Фрейзе завел на борт лошадей и привязал к коновязи. Следом по сходням поднялись остальные. Паром отчалил.

Сильное течение подхватило их и потащило вниз. Лука, Фрейзе, брат Пьетро и паромщик вцепились в тянущийся поверху канат и, вперехват, вытягивали его, пока барка с глухим ударом не уперлась в стенку причала.

Рядом были пришвартованы корабли, прибывшие сверху по течению; покачивались на волнах баржи, с боем, наперекор яростному течению, прокладывавшие себе путь из Вены дальше, домой, на восток. Сновал озабоченный люд, таможенники взимали пошлины с капитанов, докеры грузили и разгружали суда, но при этом тягостное безмолвие висело над набережной, и каждый нет-нет да и поглядывал искоса на закрытые городские ворота. Люди спешили, люди боялись: не слышалось ни добродушных шуток, ни свиста. Даже разгружавшие баржу докеры, тянувшие перекинутую через блок веревку с тюками соли, не распевали песен. Не иначе как чума обосновалась в городе. Барки поспешно отплывали, таможенники впопыхах осматривали товары, и все ждали, что вот-вот грянут звуки разухабистой хмельной джиги.

Закрытые наглухо прочные дубовые городские ворота приотворились, стоило только путешественникам снять с лошадей поклажу, и привратник впустил их в город. Работа на набережной остановилась, люди недоуменно таращились на них.

– Похоже, кроме нас, никому не хочется соваться в этот город. – Фрейзе скорчил недовольную гримасу.

– Конечно, – согласился Лука. – Но ведь это наша работа.

– Да знаю, знаю.

И огорченный Фрейзе повел Руфино через открытую створку ворот, за ним последовали остальные.

На первый взгляд городок казался вполне обычным, даже процветающим. Улицы, мощенные брусчаткой из местного гранита, карабкались вверх по холму к центральной площади с каменным обелиском – верстовым столбом; величественные дома городской знати окружали площадь с трех сторон; с четвертой стороны к площади примыкала церковь со старенькой, прячущейся позади часовенкой.

– Приличная гостиница здесь найдется? – проорал Фрейзе вынырнувшему на площадь человеку – понурив голову, тот плелся за коровой. – С доброй хозяйкой, славным вином и отличным поваром?

– Сомневаюсь, – заунывно отозвался человек. – Готовит она неважно. Но можете попробовать. Называется «Морской окунь», это на рыночной площади, направо.

– Так я и думал, – буркнул Фрейзе и зашагал, увлекая за собой остальных, по булыжной мостовой прямиком к площади, где свисающий с балкона сноп пшеницы сообщил ему, что чернеющий дверной проем – это булочная, а высохшая гирлянда остролиста – что перед ним постоялый двор.

В городе явно творилось неладное. В недрах стоящего нараспашку храма седовласый старик в окружении родных, царапаясь и лягаясь, рвался прочь, а сын упорно тащил его к алтарю. На площади скрипач в живописных лохмотьях и латаном плаще крутил колки у безмолвной скрипки, а десятка два людей поблизости переминались, подпрыгивая, с ноги на ногу. Одни щеголяли в царственных нарядах, словно праздник урожая, на который они заскочили на минуточку, чересчур затянулся, другие – в порванных в лоскуты платьях, словно им пришлось продираться сквозь кусты ежевики или отчаянно сражаться с людьми, пытавшимися удержать их всеми силами.

Улица пестрела разноцветными головными уборами и развевающимися на ветру лентами – отличительными знаками сел и городов, ближних и дальних, из которых прибыли плясуны. Луку захлестнуло беспредельное отчаяние – люди эти кочевали из города в город, всюду находя себе новых последователей. Судя по виду, многие из них скитались уже не один день.

– Что здесь происходит? – спросил Фрейзе владельца коровы, который торопливо уходил прочь, таща за веревку буренку.

– Полное сумасшествие, – тоскливо ответил он. – Все случилось прошлым воскресеньем, сразу после Всенощной. Вначале в город ворвалась женщина, за ней – лесоруб. Он поволок ее было к священнику, да тут из церкви вышла какая-то прихожанка, задрала юбку до колен и пустилась в пляс, за ней еще одна, а потом десяток других набежали с севера вместе со скрипачом и устроили танцы. Затем к ним и барабанщик присоединился, так что конца-краю этому не видно.

– Эй! – заорал Фрейзе, когда пританцовывающая возле него женщина схватила его за руку, увлекая за собой.

Вцепившись в гриву Руфино и шепнув ему на ухо «Не отпускай меня!», он вежливо обратился к плясунье:

– Прошу прощения, я не танцую.

Владелец коровы осенил себя крестным знамением, дернул за веревку и был таков.

– Думаю, она тебя не слышит, – сказал Лука, завороженно глядя на женщину. Милое лицо, застывшая улыбка, широко распахнутые, но ничего не видящие глаза, руки, теребящие куртку Фрейзе: рукава, ворот, края.

Фрейзе, мягко отпихивая ее от себя, бормотал:

– Нет, госпожа. Я не могу. Честное слово, я не танцую. Прошу прощения.

Черными, как бездна, глазами, оттого что расширенные зрачки поглотили радужку, женщина смотрела на него, но его не видела. Лицо, искаженное напряженной гримасой, улыбалось, в уголках рта сверкала засохшая слюна. Приплясывая на ходу, она тянула за собой Фрейзе.

– Да не могу я, – стонал Фрейзе, обнимая за шею верного коня. – Я вообще не по танцевальной части.

Но она оставалась глуха к его причитаниям. Единственное, что доносилось до ее слуха, это отдаленный стук барабана на площади, заставлявший ее ритмично подскакивать. Вдруг, к величайшему ужасу Фрейзе, к женщине присоединились другие плясуны – извиваясь и покачиваясь, они выстроились в цепочку, взялись, словно в хороводе, за руки и двинулись – раз – нога вытянута вперед, два – шаг назад, раз – вперед, медленно, но неумолимо придвигаясь к нему все ближе и ближе. Фрейзе посмотрел на Луку.

– Воробышек, – взмолился он, – помоги. Один Господь Бог разберет, что им от меня надо. Но ты-то знаешь, я никудышный танцор. А эта леди, похоже, втюрилась в меня по уши.

Лука подвел своего коня к Руфино, встал бок о бок с Фрейзе. Обхватив друга за плечи, он сильно встряхнул его.

– Ну же. Постоялый двор совсем близко. Не обращай на них внимания. Держись за Руфино. Не позволяй им увлечь себя. Пойдем.

Обнимая Фрейзе, Лука двинулся прямо на странную женщину-плясунью. Лошади Ишрак и Изольды ступали рядом, след в след за державшимися за руки хозяйкам. Замыкающий шествие брат Пьетро, мертвенно бледный, тихо и невнятно творил слова молитвы, одной рукой держа коня, другой крепко сжимая деревянное распятие.

Женщина отшатнулась, пропуская Луку и Фрейзе к воротам, ведущим на постоялый двор, но при виде девушек лицо ее исказила судорожная усмешка.

– Идите и танцуйте! – прохрипела она страшным, надтреснутым голосом, словно ведьма, насылающая проклятье. – Идите и танцуйте, красавицы! Девушки любят танцевать!

Ишрак и Изольда отскочили назад и, спрятавшись за лошадиными крупами, погоняли коней вперед, а женщина бесновалась позади них, и другие танцоры спешили к ней, кружась и тряся лохмотьями. Кто-то колотил по бутылочной тыкве, и семена рокотали в унисон барабанному бою, кто-то, безбожно фальшивя, затянул песню:

– Танцевать! Танцевать! Давайте танцевать!

Лука, волоча за собой Фрейзе, добрался до ворот постоялого двора, которые тотчас распахнулись. Путешественники ввалились во двор, ворота с шумом захлопнулись, и хозяйка задвинула их на засов.

– Господи, помилуй, – перекрестился брат Пьетро. Взглянув на девушек, трепетавших, как в лихорадке, на закостеневшего от пережитого кошмара Фрейзе, он добавил: – Господи, помилуй нас всех.

– Сумасшедший дом, а не город, – вздохнула пожилая хозяйка, глядя на них с крыльца гостиницы. – Полагаю, вы не захотите остаться.

– Нам придется остаться, – решительно сказал Лука вопреки снедавшему его страху. – Я – расследователь, назначенный самим папой римским. Я должен понять, что здесь происходит, и по возможности вернуть эти заблудшие души к Богу и наставить их на путь истинный.

– Как по мне, так вам лучше убраться отсюда куда подальше, – нахмурилась хозяйка. – И не говорите потом, что я вас не предупреждала. Эта зараза цепкая – один подхватил, передал другому. Не хотите же вы, чтобы барышни, задрав юбки, пустились в пляс.

– Ни за что. – Изольда гордо вскинула подбородок, хотя дрожала, как осиновый лист. – С этими людьми у меня нет ничего общего. Это не танцы, а невесть что. Кажется, они валятся с ног и вот-вот упадут от изнурения.

– Все так, – мрачно кивнула хозяйка. – Сами упадут и других за собой на дно потянут.

– Сегодня мы ночуем здесь, – постановил Лука. – Нам нужны комнаты и стойла для лошадей. Я разберусь, что тут творится. И, если будет на то Господня воля, завтра мы все разузнаем и уедем отсюда.

Фрейзе встрепенулся.

– Пойду позабочусь о лошадях. Если ты справишься с расследованием в мгновение ока и завтра на заре мы отправимся в обратный путь, радости моей не будет предела. Чем быстрее мы с этим покончим, тем меньше вероятность, что кто-нибудь из нас заразится. Помнишь, как она схватила меня за руку и потащила за собой?

– Еще бы, – Лука помрачнел. – Ведь это я схватил тебя за другую руку и оттащил от нее.

Лука лично проследил, чтобы девушек разместили с комфортом в дальней части дома, в комнате, выходящей в сад и на крохотную лужайку, куда не долетали запахи из конюшни и не доносились звуки барабанной дроби с центральной площади. Когда девушки спустились вниз и присоединились к мужчинам в обеденной зале, расположенной в той части гостиницы, что выходила окнами на улицу, они приотворили ставни и увидели безостановочно кружащих по площади танцоров, шаркающих в полузабытьи одеревенелыми ногами, словно их вынуждали это делать. Только когда солнце скрылось за горизонтом, они повалились снопами на булыжную мостовую и на крылечки домов и застонали, жалуясь на боль в ногах и крайнее изнеможение. Какая-то женщина в чудесном наряде одной из горных деревень лишилась чувств, но ее кавалер не обратил на нее никакого внимания и оставил лежать бездыханной на каменистой дороге, бросил умирать, как собаку, мгновенно позабыв о ней.

Лука пробежал глазами свитки, оставленные братом Иеронимом.

– Причины болезни никому не известны, – прочел он. – На юге считают, что ее вызывает укус паука-тарантула, поэтому танцы этих несчастных называют «тарантеллой». Однако в других местах недуг этот, похоже, вспыхивает и угасает безо всяких на то причин.

– Необходимо поговорить с этими людьми, выяснить, почему они начали танцевать, – сказал брат Пьетро.

– Они присмирели. Самое время пойти поговорить с ними.

Лука обернулся к Изольде и Ишрак:

– Я прошу вас никуда не выходить из комнаты.

Изольда кивнула, и даже Ишрак не кинулась отстаивать свое право на свободу передвижения.

– Ты берешь с собой Фрейзе? Уверен, что ему ничто не грозит? – спросила она.

– Я бы хотел, чтобы он отправился со мной, – признался Лука. – Но только если он сам изъявит желание.

– Я пойду, – выступил вперед брат Пьетро. – Я могу тебе пригодиться.

Лука колебался.

– Вам троим лучше остаться здесь. Будете за нами наблюдать. И если над нами сгустятся тучи, вы вызволите нас из передряги.

Ишрак кивнула.

– Когда желание танцевать захватит тебя, подними правую руку, и мы кинемся тебе на помощь.

Брат Пьетро высунулся на улицу, там осталась всего одна пара: привалившись друг к другу, мужчина и женщина на последнем дыхании медленно топтались по площади.

– Хорошо, – согласился он. – Сейчас они отдыхают, но дорога каждая минута – в любой момент они примутся за старое. Будь начеку, расследователь. Я не спущу с тебя глаз. Не уходи с площади, не пропадай из виду, я буду наблюдать за тобой из этого окна. Они не должны завладеть тобой.

Лука и Фрейзе осторожно отодвинули засов, запиравший дверь. Позади них выросла хозяйка, готовая задвинуть его обратно, как только Лука и Фрейзе окажутся снаружи.

– Я их сюда не пущу, – шепнула она. – Я подаю все, что им нужно, через окно, а деньги они кидают в чашку с уксусом. Так уже было, когда в долину приходила чума. Но дотрагиваться до меня – дудки. Дай им только завладеть тобой, и – пропал с потрохами. Закружат в танце, и поминай как звали. Завиральные эти поветрия хуже чумы. Не попадайтесь им на крючок.

– Вы не забудете открыть дверь, как только мы постучим? – спросил Фрейзе.

– Не забуду, – заверила она. – Но лучше б вы послушали меня и не казали носа на улицу.

– Особенно ты, – она ткнула пальцем в Фрейзе. – Они чуть было не охмурили тебя разок и теперь уж не отвяжутся. Им страсть как не терпится обратить тебя. Они думают, ты один из них. Они хотят прибрать тебя к рукам.

– Я незаменимый, – вздохнул Фрейзе. – Куда мой хозяин, туда и я. Я просто незаменим.

И Фрейзе, бледный, обмирающий от страха, вслед за Лукой вышел на притихшую площадь.

Когда замерли последние звуки плясовой, танцоры, не сходя с места, рухнули как подкошенные: кто-то прикорнул на ступеньках крыльца, кто-то привалился к наглухо запертым дверям магазинов на краю площади, кто-то повалился на булыжную мостовую, кто-то прислонился к прохладному, изъеденному временем старому обелиску в самом центре города. Лука присел возле пожилой женщины, сиротливо притулившейся в стороне от всех. Туфли ее развалились, подошва отстала, подол серого шерстяного платья изодрался в лоскуты.

– Бог да благословит тебя, добрая женщина.

Старуха приподняла веки и осоловело уставилась на Луку.

– И тебя.

– Гляжу, ты умаялась.

– Я смертельно устала. Дай мне попить.

Лука кивнул Фрейзе. Молодой человек вытащил из-за ремня маленькую кожаную флягу с элем и нехотя протянул ее женщине. Старуха сделала небольшой глоток, Фрейзе забрал у нее флягу, тщательно обтер края и запечатал пробкой.

– Ты голодна?

Женщина замотала головой, сползла на землю, перекатилась на бок, подложила под щеку сложенные ладони и закрыла глаза.

– Что ты тут делаешь? – потряс ее за плечо Лука – Почему ты танцуешь?

– Мне надо поспать. Не успеешь и веки смежить, как снова пора вставать и пускаться в пляс. Сил моих больше нет. Ног под собой не чую. Дай мне поспать, юноша.

– Так брось танцевать, – разгорячился Лука. – Пойдем со мной в гостиницу, там тебя ждет мягкая постель и сытный ужин. Только представь – блаженная ночь сна.

Искоса она посмотрела на него.

– Но я не могу. Танцы – мое призвание. А ты что, не призван?

– Нет. Кто призвал тебя? Кто-то из танцоров? Они обратили тебя?

– Да. Однажды они дотронулись до меня. Но я сама, сама помчалась за ними. Я мечтала танцевать, танцевать до самой смерти. И вот, похоже, я добилась своего.

– У тебя есть дом?

Она передернула плечами.

– Если это можно назвать домом. Юный господин наподобие тебя побрезговал бы оставить в нем лошадь. Нищая халупа. Но для меня и такая годилась. Долгие годы томилась я в ней, влача жалкое существование. Голодное детство, беспросветная юность. Дети бросили меня, помощи ни от кого не дождешься, все надежды погребены и забыты.

– Но разве ты не хочешь вернуться домой? К родным, семье?

Она расхохоталась, словно никогда прежде не слышала столь остроумной шутки.

– Да лучше затанцевать себя до смерти, чем вернуться!

– А остальные? Они думают так же?

– Я почем знаю? – фыркнула она. – Да мне и дела до остальных нет. Я не спрашиваю, они не отвечают. Мы вообще не разговариваем, мы танцуем. С тебя тоже хватит болтовни на сегодня.

Она плотнее укуталась в изорванный плащ и заснула.

Лука выпрямился, посмотрел на Фрейзе. Тот пожал плечами. Они пересекли площадь и подошли к мужчине, который уговаривал свою дочь уйти с ним, пока танцоры спят. Он хватал ее за руки, он тащил ее вверх, она же, отчаянно сопротивляясь, упиралась каблуками в торчащие из мостовой камни. Отец ее, здоровенный детина, казался бессердечным чудищем, вознамерившимся с корнем выдрать хрупкий цветок.

– Я не пойду, – плакала девочка.

– Но твоя мать велела тебе ступать домой, да и братья тебя ждут.

– Я не могу остановиться! Ты сам видел. Я не могу не танцевать.

– Но сейчас же ты не танцуешь, – урезонил ее Фрейзе. – Почему бы тебе не встать и не отправиться потихоньку домой, пока никто не прыгает и не скачет, пока молчит скрипка? Твой папа здесь, он тебе поможет. Я помогу тебе. Выведу на дорогу. Мы будем крепко держать тебя и не дадим сбиться с пути.

– Мне пришлось остановиться. Я не могла более ступить и шагу. Я вынуждена была сесть посидеть. Но как только силы вернутся ко мне, я снова пущусь в пляс.

– Но разве тебе не хочется это прекратить? – не поверил ей Лука.

– Еще как хочется, сэр, – вмешался отец. – Клянусь, в глубине сердца она ничего другого и не желает. У нее не жизнь, а малина. Завидный жених – есть, работа, которой невпроворот, – есть. Да наша ферма без нее пропадет. А она вскакивает как-то утром и давай ногами дрыгать. Баклуши, значит, бьет, а дел – непочатый край. Коровы не доены, сыроварня не метена, яйца не собраны. К тому же бык охромел, и кому, как не ей, за плугом идти да боронить. А она знай себе ворон ловит. Весь день да полночи протанцевала, а затем вылезла в окошко и дала деру за этими плясунами.

– Она побежала за ними? Не они поманили ее? Она сама нашла их? Но почему?

Девчушка вскинула голову и уставилась на Луку безжизненным немигающим взглядом.

– Да потому, что я хочу танцевать, как богиня. И плевать, чем придется пожертвовать ради этого.

Отец девочки изменился в лице.

– Свихнулась, – подытожил он. – Всегда была дура-дурой, а теперь и вовсе свихнулась.

– Ты знала кого-нибудь из танцоров, прежде чем начала танцевать? – спросил девочку Лука.

– Так священник наш как раз накануне против них с проповедью выступил! – зарычал отец. – Мол, берегитесь, люди добрые, беспутный скрипач, склонивший ко греху бесшабашных парней да непутевых девиц, ведет к нам свою шайку, а потому захлопните скорее двери свои и заткните скорее уши свои. Мол, бездельники они, что только веселятся да бражничают, пока мы гнем спины, света белого не видя. Разумные люди его предупреждениям вняли, окна-двери позакрывали. Но разве дочь моя слушает, что ей говорят? Куда там! Она же лучше всех все знает! Она высовывается из окна, пялится на этих шаромыжников, а когда те уходят, выбегает во двор и – ну танцевать. А потом и вовсе поскакала за ними, постоянно пританцовывая. Ну, я – за ней, смотрю, а она уже здесь посреди деревни пляшет, как безумная, позорит и меня, и себя перед соседями. Вот приволоку ее домой, уж я ей задам, дурь-то из нее повыбиваю – живого места не останется. Ноги переломаю – авось поутихнет.

– Ты, старый болван! – возмутился Фрейзе. – Да какой ей смысл возвращаться домой, если там ее изобьют до полусмерти?

Лука опустился на колени перед девочкой и мягко спросил:

– А если бы дома тебя не обижали, если бы жизнь твоя была легче, ты бы бросила танцевать?

Она вскинула худенькое, изможденное лицо. Под глазом ее выцветал лиловый синяк, оставленный, наверно, с неделю назад чьим-то кулаком.

– Я никогда не брошу танцевать, – тихонько прошептала она. – И меня всегда будут обижать дома.

– Да как ты можешь? – негодовал Фрейзе. – Как можешь ты поднимать руку на своего ребенка, плоть от плоти твоей? Как можешь ты заставлять такую махонькую пичужку ворочать плугом?

Но слова мягкосердечного Фрейзе пропали втуне. Мужчина повел плечами.

– Ежели быка нет, кому еще пахать? А ежели она из повиновения выходит, отчего ж ее кулаком-то не приласкать, не поучить уму-разуму?

Фрейзе замешкался, ему хотелось еще немного поговорить с девочкой, но Лука тронулся с места, и он поспешил за ним. Внимание Луки привлекла группа людей, которые, судя по их истрепанным платьям и стоптанным башмакам, уже не первую неделю скитались, танцуя, по городам и весям. Один из них, совсем еще юноша, лежавший, привалившись к каменным ступеням, поднял на Луку глаза:

– Подай нам, Христа ради, добрый человек. Нам не на что купить еды.

– Почему бы вам самим не заработать себе на хлеб? – спросил Лука.

– Для работы мы непригодны, мы можем только танцевать, – вздохнул юноша. – Если облагодетельствуешь нас деньгами, мы оттанцуем в следующую деревню, а ты живи дальше с миром.

– И что, в каждой деревне вам платят, лишь бы избавиться от вас?

Молодой человек коротко рассмеялся:

– Еще как. Нас боятся. Боятся, что мы уведем с собой детей.

– Значит, танцами вы и зарабатываете себе на жизнь? Или же вы обычные попрошайки?

– Нет. Истину говорю, мы – танцоры. Я не в силах перестать танцевать. Однажды священник приволок меня в церковь и ну давай поливать святой водой, а я протанцевал по проходу к дверям, да и был таков. Понял он, что со мной каши не сваришь и лучше вытурить меня подобру-поздорову. Собрал мне в дорогу еды и вытянул из меня обещание, что я уйду и заберу с собой остальных, таких же, как я. Не сегодня-завтра здешние жители тоже нас накормят, и мы отбудем восвояси. Хотя куда нам идти? Нигде нам не рады. Но нам платят, и мы уходим. Ты принес денег, чтобы мы ушли немедленно?

– Нет. Скажи мне, почему ты начал танцевать.

Превозмогая боль в истертых в кровь ногах, юноша поднялся во весь рост.

– Если возложу я на тебя руки свои, ты тоже пустишься в пляс, – провозгласил он. – Но если дашь мне немного денег, я оставлю тебя в покое.

Собрав всю отвагу в кулак, Фрейзе шагнул к юноше.

– Это – расследователь Ордена Тьмы, назначенный самим папой римским, – размеренно проговорил он. – Ты не тронешь его, а он не даст тебе денег.

Паясничая, юноша выбросил вперед руку. Указательный палец остановился в дюйме от толстой шерстяной рясы Луки.

– Стоит мне только дотронуться до него, и он пустится в пляс и будет плясать без остановки, – ухмыльнулся он. – Так и передай Его Святейшеству, вместе с моими наилучшими пожеланиями.

Лука не дрогнул, он смотрел на юношу долгим изучающим взглядом.

– Пожалуйста, не угрожай мне, я не желаю тебе зла. Но я хочу знать, почему вы танцуете, я хочу излечить вас и вернуть к нормальной жизни. Я здесь, чтобы помочь вам, если будет на то воля Бога. Мне даны указания помогать вам по мере моих сил и умений.

Молодой человек тряхнул головой и резко сел на ступеньки крыльца.

– Никто не в силах помочь нам, ибо мы прокляты, – сказал он. – Прикоснусь к тебе, и проклятие падет и на тебя.

Ничего больше не добился от него Лука: затрещала, словно рассыпавшийся горох, барабанная дробь, и люди на площади начали шевелиться и прислушиваться.

– Вернемся на постоялый двор, – с дрожью в голосе прошептал Фрейзе. – Они вот-вот снова начнут.

– Боишься, что мы тоже к ним присоединимся? – спросил Лука. – Только потому, что кто-то бьет в барабан и терзает скрипку?

– Не знаю, – простонал Фрейзе. – И знать не хочу. Пойдем, Воробушек. Слишком велик риск, что они снова примутся за старое.

Лука согласно кивнул, и они направились к гостинице, как вдруг скрипач – маленькая тщедушная фигурка в разодранном плаще – выскочил, словно из-под земли, и преградил им дорогу. Прижав скрипку к подбородку, он широко улыбнулся, приподнял изодранную в клочья шляпу, откинул полы черного плаща, взмахнул смычком и ударил по струнам. Скрипка завыла – визгливо, предостерегающе.

– Господа, – вкрадчиво произнес музыкант. – Не желаете ли послушать премиленькую песенку?

– Пойдем! – Фрейзе вцепился в Луку и потащил его мимо скрипача к спасительным воротам постоялого двора.

Но – поздно. Загрохотал призывным стаккато настойчивый барабан, полились задорные, разухабистые звуки неунывающей скрипки, люди повскакали на ноги и бросились в омут танца.

– Быстрей! – завопил Фрейзе, до смерти напуганный тем, что ноги его принялись отбивать чечетку, а в голове все настойчивее и настойчивее зазвучали ритмы разудалой плясовой, такой знакомой и такой манящей. – Давай же!

Лука и Фрейзе, рука об руку, помчались к постоялому двору. Но закружившаяся в диком вихре толпа бросилась им наперерез. Луку схватили за руки, Фрейзе за пояс и потащили их в хоровод. Лука вырвался, ринулся к гостинице, и следом за ним, отпихнув навязчивого танцора, помчался Фрейзе.

Двери гостиницы распахнулись, и на площадь, словно воин из осажденного замка, выпрыгнула Изольда. Зажав уши и склонив низко голову, она решительно кинулась в самую гущу толпы навстречу Луке. Пояс ее крепко охватывала веревка, которую постепенно разматывала Ишрак. Плясуны, найдя новое развлечение, стервятниками налетели на нее. Они теребили и толкали ее из стороны в сторону, перебрасывая, словно мячик, но Изольда, с боем отвоевывая каждый шаг, упрямо двигалась к Луке.

А Луке и Фрейзе приходилось несладко: вездесущая улыбающаяся толпа обступила их плотным кольцом и затягивала в водоворот танца. Танцоры висели у них на руках, хватали и дергали, волочили за собой, но друзья, обнимая друг друга за плечи, пробивались вперед, к Изольде. Лука, озираясь на пустые, но сияющие глаза и хищные улыбки полонивших его мужчин и женщин, с ужасом чувствовал, как его медленно, но верно засасывает в танцевальную пучину: ноги дрожали, музыка завораживала, сердце перестукивало в ритм барабанной трели, и неодолимое желание танцевать росло и крепло в нем с каждой секундой. Ему казалось, он идет ко дну, тонет, захлестнутый яростной волной прибоя, и он, как утопающий за соломинку, мертвой хваткой впился в плечо Фрейзе.

– Фрейзе! Я больше не могу!

Фрейзе сграбастал Луку могучими ручищами, подталкивая его к Изольде, к спасительным воротам постоялого двора, и неожиданно проорал ему в лицо:

– Длина поля пятьсот футов, ширина – семьсот футов, какова площадь земельного участка в акрах?

– Чего? – захлопал глазами Лука. Даже танцоры застыли, сбитые с толку несообразным вопросом Фрейзе.

– Длина поля пятьсот футов, ширина – семьсот футов, какова площадь земельного участка в акрах? – во всю глотку завопил Фрейзе. – В арабских цифрах.

Лука задумчиво моргал, пока в голове его происходили вычисления. Ноги его перестали дрожать.

– Восемь целых три сотых, – ответил он.

– Хватай Изольду! – скомандовал Фрейзе.

Лука, очнувшись от колдовского забытья, протянул руки, Изольда стиснула их крепко-накрепко и рванула к себе. Фрейзе подтолкнул его в спину, брат Пьетро и Ишрак налегли на веревку, и они все втроем, спотыкаясь, доковыляли до гостиницы. На одно лишь мгновение распахнула хозяйка двери, и они ввалились в прихожую.

Изольда и Ишрак захлопнули двери, брат Пьетро задвинул тяжелый засов.

– Господь Всемогущий уберег меня, еще бы чуть-чуть, и мне бы несдобровать. – У Луки, бледного и растерянного, перехватило дыхание. – Господь да благословит тебя, Фрейзе. Если бы не ты, я бы сейчас танцевал да водил хороводы.

Подолом холщовой рубашки Фрейзе вытирал пот, градом катившийся по его лицу.

– Господь уберег нас обоих. Никогда прежде не испытывал я ничего подобного. Такое чувство, что ты начисто лишился воли, что ты сам не свой.

Но рокот барабана и ликующая музыка прорывались даже сквозь наглухо закрытые двери. Ноги Фрейзе начали отстукивать ритм. Юноша испуганно сжал руку Луки.

– Пойдем в заднюю комнату. Подальше от этого чертова барабана.

Изольда тоже взяла Луку за руку, и они, покачиваясь от усталости, вошли в зал таверны, выходящий окнами на конюшню. Запах навоза и прокисшего эля ударил им в нос. Два пожилых горожанина взглянули на них поверх пивных кубков, изогнутых в виде рога, и отвернулись.

– Итак, образование – ненадежный заступник? – У Изольды теснило в груди.

– И быть мужчиной недостаточно, чтобы не пуститься в пляс? – уточнила Ишрак.

Лука, хватая ртом воздух, помотал головой:

– Ни то, ни другое ничего не значат. Ты просто теряешь рассудок и самоуважение. Ноги заменяют тебе разум. И ничего с этим не поделаешь. Ты слышишь песню. И вроде бы ты не знаешь слов, но она кажется такой знакомой и сладостной. Она проникает тебе в уши, она льется из твоего горла, но в голове твоей пустота, и ты не понимаешь, что ты творишь. Ты будто одержим.

Лука обернулся к Фрейзе:

– Почему ты задал мне задачу? О площади участка? С чего вдруг тебе потребовалось его узнать?

– Я хотел вправить тебе мозги, – признался Фрейзе. – Хотел, чтобы ты взялся за ум, свой ясный, светлый ум и стал таким же, как прежде. Я не знал, слышишь ты меня или нет. Казалось, ты паришь где-то между небом и землей. Но я надеялся, что если заставить твой мозг работать…

– Ну-ка, ну-ка, – стала подзадоривать его Ишрак, – какую это задачку ты ему задал?

– Я спросил, какова площадь участка размером пятьсот на семьсот футов.

Кривая усмешка раздвинула губы Луки.

– Но почему именно эти числа?

– Такой участок у моего отца, – смутился Фрейзе. – Однажды нам пришло в голову его продать. Но мы не знали, какова его площадь. Мы прошли вдоль и поперек изгороди, замеряя шаги, и узнали длину и ширину. Но сколько акров находится между ними, мы понятия не имели.

Ишрак склонила голову набок.

– Если длину поля умножить на его ширину, то получится площадь участка в квадратных футах. Останется только перевести квадратные футы в акры.

Фрейзе вытаращился на нее с неприкрытым восхищением.

– Вот это да. Ну и мастера они учить там, в мавританских университетах. Но была еще одна вещь, которую мы не знали.

Ишрак от души рассмеялась:

– И какая же?

– Сколько – как ты их там назвала, квадратных футов? – в акре. Да исходи мы шагами все поле, мы бы все равно этого не узнали.

Лука хмыкнул, стряхивая оцепенение, вызванное пережитым недавно кошмаром.

– Сорок три тысячи пятьсот шестьдесят, – сказал он. – В одном акре сорок три тысячи пятьсот шестьдесят квадратных футов. Если площадь, полученную в квадратных футах, разделить на это число, то мы получим площадь твоего участка в акрах.

– Век живи – век учись, – восхитилась Изольда. – Меня воспитывали наследницей величайших земельных угодий. Я всегда думала, что акр равен одному дню пахотных работ. Я даже не подозревала, что его можно измерять в квадратных футах. Фрейзе прав, в мавританских университетах преподают настоящие мастера. В Лукретили мы знаем, что такое акр, но весьма приблизительно. Нам известно, что ферма занимает сотню ярдов, а виноградник двадцать, просто потому, что кто-то когда-то так сказал. Сами мы ничего не измеряем. Да и нужды в этом нет. Редко кто продает или покупает землю, ну а когда такое все же случается, никто ее не замеряет, все и так знают, что это за земли. Достаточно сказать, как называется поле или участок, и всем все сразу же становится понятно.

– Да-да, – согласился Фрейзе. – Но мы-то продавали землю чужаку. Заключи мы сделку с кем-нибудь из своих, никаких бы затруднений не возникло – все прекрасно знали, что такое Зеленое поле у ручья. Но чужаку потребовалась его площадь.

– Первыми эту формулу рассчитали греки, – сказала Ишрак. – Однако знание это было утеряно до тех пор, пока арабские философы не перевели труды греческих ученых. В мавританских университетах Испании мне все это преподавали. А где ты выучился считать площадь, Лука?

– Когда я стал послушником Ордена Тьмы, меня отправили учиться, – сухо пояснил Лука. – Образование мое длилось не один месяц, и я узнал много нового.

– Но что творилось там, на площади? – нетерпеливо прервал их брат Пьетро. – Какое мнение сложилось у тебя о танцорах, расследователь? Можно ли исцелить их, загадывая задачки наподобие той, что задал тебе Фрейзе? Можно ли отвлечь их от танцев? Что мне написать в отчете?

Брат Пьетро достал небольшой переносной письменный столик и приготовил чернильницу. Дождавшись, когда Лука, Фрейзе и дамы рассядутся по местам за обеденным, в пивных разводах, столом, он расстелил лист бумаги и обмакнул в чернила кончик гусиного пера.

– Поведай мне все, пока случившееся свежо в твоей памяти. Похоже это на одержимость бесами?

– Не знаю, – медленно произнес Лука. – Вроде похоже, но однозначно это утверждать я не могу. Все они – бедняки на грани отчаяния, никто не хочет возвращаться домой, где с ним творят ужасные вещи, но я не заметил никаких признаков отравления или укусов паука – ничего, что объяснило бы поразившее их безумие.

Лука посмотрел на Фрейзе, ища у того поддержки:

– Я ведь никаких укусов, ничего подобного ни у кого не обнаружил? Да и сами они не упоминали ни о бешеных собаках, ни о чем-то подобном.

Фрейзе согласно кивнул.

– Истории их жизней различны, – продолжал Лука, – если не считать безысходности их существования и неодолимого желания танцевать. Такое впечатление, что они готовы умереть танцуя.

– Первая женщина сказала, – добавил Фрейзе, – что мечтает танцевать до самой смерти. А другая девчушка, что хочет танцевать, как богиня.

– Они словно в трансе, – раздумчиво произнес Лука. – Мы уже такое видели, в аббатстве.

– Белладонна? – вскрикнула Изольда. – Но как такое возможно? Все они из разных деревень! Белладонна растет не везде, они не могли одурманиться одной и той же травой.

– Может, источник дурмана – река? – предположил Лука. – Если все они прибыли из деревень, расположенных вдоль берега, то… Но, с другой стороны, почему недуг поразил только избранных, а не всех жителей?

– Ты заметил какие-нибудь знаки? – спросил брат Пьетро. Не отрывая пера от бумаги, он усердно конспектировал каждое слово. – Знаки одержимости?

Ишрак изумленно приподняла брови:

– Похоже, ты не сомневаешься в том, что они одержимы демонами. Ты и вправду в это веришь?

– О, если б видела ты, что видел я, ты бы не задавала подобных вопросов, – воскликнул писарь. – Я видел людей, одержимых бесами, я видел бесов, изгнанных из людей. То, что ты чего-то не видела, еще не означает, что этого не существует.

– Я не спорю, – согласилась Ишрак. – Но с той же вероятностью это может оказаться и не одержимостью.

– Не было никаких знаков, – задумчиво отозвался Лука. – По крайней мере, я их не видел. А ты, Фрейзе?

– Ничегошеньки подобного. Я видел одно: все они валились с ног от усталости и глаза у них были, как у рыб.

Перо клирика зависло в воздухе. Брат Пьетро кротко вздохнул: порой непросто разобрать, что Фрейзе имеет в виду. Он ведь неученый, что с него взять.

– Глаза как у рыб? – переспросил Пьетро. – Что ты имеешь в виду?

– Он прав, прав, – встрепенулся Лука. – Глаза у них мертвые, замороженные: ни проблеска мысли, ни искры интереса, жизни.

Рассеянным взглядом он скользнул по сосредоточенному лицу Ишрак.

– У некоторых людей по глазам видно, о чем они думают; когда им в голову приходит светлая мысль, глаза их озаряет сияние, когда мысли их тяжелы, то темнеет и их взгляд. Но глаза танцоров бессмысленны и пусты. Фрейзе прав. У них глаза, как у рыб.

– У тебя они такие же были, Воробушек, – поежился от воспоминаний Фрейзе. – Твой взгляд не выражал ничего, пока я не задал тебе задачку и ты не вернулся в человеческий облик.

Один из стариков, сидевших в углу комнаты и прислушивавшихся к их разговору, хрипло рассмеялся.

– Все верно, парнишка, – вальяжно обратился он к Луке. – Перед тем как уйти, они стоят и пялятся на тебя стеклянными глазами. Когда заявились танцоры, я потерял и жену, и сына: они глазели на меня, словно парочка карпов, которых выловили из пруда и, проткнув жабры, повесили на леске – ни любви тебе, ни ласки.

– Он вам не парнишка, – поправил его Фрейзе. – Он расследователь, назначенный самим папой римским. Называйте его «сэром».

– Да называйте его как угодно, мне до того дела нет, – пренебрежительно ответил мужчина. – Но про рыбьи глаза он верно заметил. Так своему папе и передай. От меня лично.

Фрейзе начал закипать, столь наглое неуважение к его хозяину требовалось пресечь на корню, но Лука осадил его:

– Пусть говорит, что хочет.

– Значит, твоя жена и сын ушли вместе с танцорами? Теми, которые сейчас в городе? – уточнил брат Пьетро.

– Не с этими, с другими. То были другие. Они пришли в наши края три года назад точно так же. Дня два они у нас пробыли или даже три, а потом мы вытурили их из города. Но они забрали моего сына, такого сына больше ни у кого не было, чудесный мальчуган, любимец всего города. Я хотел, чтобы он стал клириком, хотел отдать его в церковь, он был такой умненький, такой смышленый. Потом уж мне рассказали, что он танцевал, пока не стер ноги в кровь. Пошло заражение, он занемог, с танцами было покончено. Они оставили его на пороге церкви, сказали, покойся с миром, но он метался, как в жару, и взмахивал руками, пока наконец не умер. Загубили его жизнь почем зря. Я так думаю, танцоры эти – исчадия ада. Они все одержимы дьяволом. Скажите папе римскому, чтобы он остановил их. Они крадут наших юношей и девушек, затанцовывают их до смерти. Папа римский должен положить этому конец.

– Вы знаете, почему они пускаются в пляс? – спросил Лука.

Мужчина пожал плечами.

– Похоже, они просто сходят с ума, все разом. Почему блажь лезет в голову? Почему прилетают по весне аисты, сбившись в стаю? Не потому, что об этом думают, а просто что-то толкает их друг к другу.

– Но разве лорд Варгартен не может остановить их?

– Если б он знал, что они здесь, он бы их вытолкал прочь, – ответил пожилой горожанин. – Беда в том, что никто не осмеливается выйти из дома, добраться до замка и оповестить его. Все мы боимся и нос на улицу высунуть, перебегаем из дома в дом, только когда танцоры угомонятся или заснут. Пойдите и расскажите лорду, что танцоры снова в городе, стращают народ, воруют детей. Пойдите и расскажите ему все, раз уж вы такие смелые и не боитесь пересечь площадь и проделать весь путь до замка. Если сам папа прислал вас сюда, то Господь сохранит вас в пути. Пойдите и расскажите лорду Варгартену, что танцоры вновь заявились к нам и нам нужна помощь. Пусть он выгонит их из города, как бешеных псов.

– Где замок лорда?

– В десяти милях к северу. Не заблудитесь. Выходите из северных ворот и напрямик.

– Я пойду, – сказал Лука брату Пьетро. – Подожду, когда танцоры улягутся, и тронусь в путь, пока не рассвело.

– Я с тобой, – отозвался писарь. – Доберемся до замка и узнаем, намеревается ли лорд избавиться от танцоров и каковы его планы. Да и отчет можно отправить с одним из его слуг. Я так понимаю, танцоры глухи к молитвам?

– Один из них сказал, что однажды его привели в церковь, прямо к алтарю, но никакого проку не вышло, – вспомнил Лука, и брат Пьетро схватился за перо. – Святую воду лили ему на голову, но он продолжал танцевать. Грех прочно укоренился в их душах. Это похоже на безумие, но безумие, которое передается от одного к другому. Чума, которую подхватываешь, лишь только коснешься зараженного.

– Я тоже поеду с тобой, – заявил Фрейзе. – Незаметно выберемся из конюшни и стремглав промчимся через площадь, чтобы они не успели нас поймать. Действовать необходимо сообща. Первым поеду я на Руфино. Нельзя будет терять ни минуты.

– Вы справитесь одни? – Лука обернулся к Изольде и Ишрак. – Мы отбудем на рассвете, пока не взошло солнце, и вернемся в полдень.

– Конечно, справимся, – заверила его Ишрак.

– Закройте дверь и не выходите из комнаты. Мы скоро вернемся.

– С нами все будет в порядке, – успокоила его Изольда.

Ишрак кивнула.

– Я запру дверь и буду настороже. Наша спальня выходит на огород и сад. Музыка туда не долетает.

– Если все-таки долетит, заткните уши, – посоветовал Фрейзе. – Особенно коварна барабанная дробь. Только услышишь ее, так сразу и тянет ногами дрыгать. И кажется, что ничего страшного, ты просто решил немного развеяться и повеселиться. Кажется, что ты сам этого хочешь, никто тебя не заставляет.

– Ничего веселого в этом не вижу, – возразила Изольда. – По-моему, это все чудовищно. Никакой барабан не вынудит меня танцевать. Я скорее голову под подушку засуну.

– До нашего возвращения никому не открывайте, – приказал Лука. – Мы постараемся управиться поскорее.

Он встретился взглядом с Изольдой и пообещал – ей, одной:

– Я обернусь быстрее ветра. Я не подведу тебя.

Не успела заняться заря, и луна еще проглядывала сквозь тонкую пелену дождя, когда Лука растолкал товарищей. И хотя утро было зябкое, а на душе его скребли кошки, увидев Фрейзе, Лука рассмеялся – заткнув уши двумя скрученными полосками ткани, тот обвязал голову льняной тряпицей и выглядел как человек, страдающий от зубной боли.

– Да они спят без задних ног! – Лука растворил скрипучие ставни и выглянул на улицу, где в блаженной тишине лежали в забытьи утомленные танцоры. – По-моему, ты перестраховываешься.

– Береженого Бог бережет, – заметил Фрейзе, взял седла и вышел через заднюю дверь.

Светало, в неверном свете влажно поблескивали булыжники. Фрейзе пересек двор и вошел в конюшню. Чья-то тень промелькнула в фуражной.

– Так-так-так, – пробормотал Фрейзе. – И ты здесь, в этом окаянном городе? Все никак от нас не отвяжешься? Сиди тихо. Не высовывайся. Ступай своей дорогой. На кой я тебе сдался? Зачем ты преследуешь нас, когда наша участь – колесить по всему свету от одного жуткого места к другому и искать знамения грядущего конца света?

Он вперил глаза в темноту: бледный ребенок, похоже, мальчик, шарахнулся в сторону и исчез.

– Ступай своей дорогой, и да благословит тебя Господь, – шепнул Фрейзе и тряхнул головой. – Нам и без тебя, горемыки, хлопот хватает.

Немного помолчав, но так и не дождавшись ответа, он снова обратился в черноту фуражной:

– По правде говоря, я понятия не имею, кто ты или что. Но если ты благодарен мне, потому что я спас тебя из стеклянного колпака у алхимиков, то брось. Я хочу, чтобы ты ушел. Убрался подобру-поздорову. Иди, уходи с миром. У нас и так забот полон рот, мне совершенно не до тебя. И, если уж начистоту, пожелай я завести питомца, я бы завел кого-нибудь посимпатичней.

Из фуражной не доносилось ни звука. Фрейзе завершил монолог и вывел лошадей во двор, где их оседлали Лука и брат Пьетро. Лука поднял взгляд на окно девичьей комнаты, выглядывавшее из кроны фруктовых деревьев. В окне виднелось бледное лицо Изольды. Он помахал ей, улыбнулся ободряющему кивку Ишрак, стоявшей возле подруги. Дверь их комнаты заперта, ставни они закроют позже и до его возвращения будут в полной безопасности, промелькнуло у него в голове. Он может спокойно отправляться в замок за помощью.

Лука, брат Пьетро и Фрейзе, словно на скачках, выстроили лошадей в линию у задней стены двора. Лошади горячились, закусывали удила, но всадники пока не давали им воли и крепко держали в узде. Конюший и хозяйка подошли к двустворчатым воротам, по кивку Луки распахнули их настежь, и всадники, плечом к плечу, ослабив поводья, вылетели на площадь, пустив коней в неудержимый галоп. Кто-то из танцоров вскочил, закричал, призывая их вернуться, но друзья скрылись из виду прежде, чем их успели окружить. Фрейзе, вцепившись в гриву Руфино, оглянулся назад – ворота постоялого двора захлопнулись.

– Надеюсь, мы вернемся с великим войском, – обратился он к брату Пьетро. – Надеюсь, замок лорда – это неприступная крепость.

Брат Пьетро кивнул, и все трое проскакали под сводчатыми городскими воротами, и заспанный стражник прокричал им вдогонку, чтобы они поторопились и привели, не медля, помощь. Когда небо очистилось и засияло солнце, они во весь дух мчали по петляющей извилистой дороге на север, к замку.

Караул замка мирно дремал тем ранним утром. Никто не ожидал нападения: в стране царил мир, и хотя на больших дорогах лютовали до зубов вооруженные разбойники и лиходеи, обиравшие до нитки простых путников, штурмовать замок или обижать подвластных лорду Варгартену людей никто не осмеливался. Только когда Лука, Фрейзе и брат Пьетро подъехали к самым воротам, дозорный на зубчатой стене поднял тревогу, и четверо заспанных стражей, путаясь в наспех накинутой одежде, выбежали из караульного помещения, открыли квадратное зарешеченное окошко и приказали им остановиться.

Фрейзе сказал, кто они. Солдаты тотчас подняли громадное бревно, служащее засовом, со скрипом распахнули ворота, и капитан провел всадников на крепостной двор.

Замок был великолепен. Отдельно от него возвышалась круглая башня с широким квадратным основанием, вокруг которой теснились, окруженные крепостной стеной, обычные деревенские домики. В самом центре двора, среди яблонь и груш, находился глубокий колодец. В саду копошились куры, корова с теленком щипали траву, в загоне, позади домов, рылась в навозе свинья. Когда Фрейзе, Лука и брат Пьетро спешились, из конюшни выбежал мальчик, зевая, взял коней под уздцы и увел в стойла.

Двустворчатые двери замка раскрылись, и лорд Варгартен в подбитом мехом халате величественно сошел со ступеней крыльца. Жена его, в плаще, накинутом на ночную рубашку, с выбивающимися из-под капюшона распущенными волосами, следовала за ним.

– Приветствую вас, незнакомцы, – совершенно неприветливо проговорил лорд Варгартен. – Хотя прибыли вы очень рано.

Он запнулся, уставился на Луку: никогда прежде не доводилось ему встречать в этих краях столь пригожего юноши – черноволосого, с ясным взором, идеальными чертами лица, достойными резца итальянских скульпторов.

– Спасибо, и простите нас за столь раннее вторжение, – извинился Лука. – Но смертельная опасность нависла над Маутхаузеном.

Лорд Варгартен обвел взглядом компаньонов Луки – сильного Фрейзе и молчаливого брата Пьетро.

– Что там стряслось? И кто вы, в конце концов?

Лука приблизился к подножию лестницы. Голос его зазвучал тихо, но настойчиво:

– В вашем городе объявились танцоры. С каждым днем их становится все больше, и они все больше самовольничают. Над жителями нависла беда.

– Ну а вы-то кто такие?

– Я расследователь, назначенный папой римским. Меня отправили в мир, чтобы я искал знамения конца света, истолковывал их, выявлял причины их возникновения. Это – брат Пьетро, наш писарь, а это – мой друг и слуга Фрейзе.

– Главный фактотум. – Фрейзе согнулся в поклоне перед леди Варгартен.

Лорд Варгартен спустился по лестнице, протянул руку Луке и удостоил Фрейзе и брата Пьетро легким кивком.

– Сколько танцоров в городе? – отрывисто спросил он.

– Человек тридцать, но число их постоянно растет. Они набрасываются на людей, вовлекают их в танцы и, кажется, стремятся заразить как можно больше народу. Они до невозможного назойливы. Они попрошайничают, сыплют угрозами.

– Ты видел их своими собственными глазами?

– Они пытались завладеть мной. С величайшим трудом сбросил я танцевальные путы. Если бы не мои друзья, которые вернули мне разум и вырвали меня из объятий безумия, я бы не нашел сил сопротивляться. Танцоры – настоящее бедствие и для твоего города, и для жителей, твоих арендаторов.

Лорд кивнул:

– С подобной напастью мы уже сталкивались. Что ты предлагаешь?

– Полагаю, их надобно изгнать из города. Они говорят, что уйдут, если им дадут пищи или денег. Но вначале я бы хотел попытаться отслужить мессу, побудить их души к молитве, помочь им вырваться из сетей танцевальной чумы. Но без вас мне не справиться. Вам нужно заставить их стоять смирно и тихо во время мессы. Горожане требуют избавиться от них.

– Ты желаешь излечить их? Думаешь, это в твоих силах? – гневно вскричала леди Варгартен. Она встала рядом с мужем, в темных глазах ее полыхал огонь, бледные щеки рдели жаром.

– Я попробую. Я бы хотел понять, что происходит.

Она яростно тряхнула головой.

– Они вырвутся из сетей лишь тогда, когда дьявол отпустит их души на смерть. Когда он завладевает душами людей, тогда они пускаются в пляс. Когда он увлекает их в ритме танца, ничто не в силах противостоять ему. Никто не в силах ему сопротивляться. Слабы они, и дьявол пожинает свою жатву.

– Думаете, они одержимы? – встрепенулся брат Пьетро.

– Моя жена потеряла сестру. Ее увели танцоры, – пояснил лорд Варгартен. – В прошлый раз.

– Она была совсем ребенком! – гневно выкрикнула леди Варгартен. – Но какой ребенок устоит перед флейтистом, наигрывающим чудесные мелодии? Этот чародей явился невесть откуда и увел за собой всех детей из деревни: они убежали за ним, танцуя, да так и не вернулись домой. Умчалась с ними и моя сестра. И этим людям ты сострадаешь? Над ними будешь творить молитвы? Да разорвать их на части и бросить подыхать.

– Куда он увел их? – спросил Фрейзе.

– Говорят, гора расступилась, и они протанцевали внутрь, в волшебную страну, которую пообещал им флейтист. Куда они ушли? Кто увел их и зачем? Что этому проходимцу потребовалось от десятка ребятишек? Кто знает… Как бы там ни было, а детей мы больше не видели. Нигде не смогли отыскать их следов, хотя искали по всем направлениям.

Брат Пьетро перекрестился.

– Месса, экзорцизм – все это напрасная трата времени, – с чувством проговорила она, глядя на Луку. – Есть лишь одно средство, которое может справиться с этой чумой…

Лорд Варгартен сделал предупреждающий жест, словно желая остановить ее.

– И какое же это средство, ваша милость? – спросил Лука.

– Утопить их. Если души их прибрал дьявол, то пусть он и заботится о них: течение подхватит их тела и унесет прочь, и ты избавишь город от этой заразы.

– Но если они невинны, – возразил Лука, – если это временное помешательство, тогда они умрут во грехе, и убиенные души их будут взывать к моей совести.

Леди только дернула плечами.

– Сумасшедшим не место среди живых. Кому до них какое дело? Исповедуешься, и совесть твоя снова чиста, как у палача, казнившего ведьму. Зато они будут мертвее мертвых и исчезнут из нашей жизни. Да и какие они люди? Они – моровая язва.

Большинство людей, не задумываясь, согласились бы с ней. Однако у Луки имелись собственные представления о том, что такое справедливость и сострадание, поэтому он лишь скользнул взглядом по ее суровому прекрасному лицу и ничего не ответил.

– Мерзкие твари, вот кто они, – прошипела она. – Они не такие, как мы. А не таким, как мы, незачем жить среди нас. Пусть держатся от нас подальше. Они уничтожают все, к чему прикасаются. Самое лучшее, если их просто…

– Просто что? – подхватил брат Пьетро.

– Neco, – ответила она по-латыни. Видимо, латинское neco, означавшее «замучить до смерти, умертвить», звучало благообразнее простого «убить» на ее родном языке. А может, она надеялась, что стоит ей только произнести что-то на латыни, как танцоры, словно по мановению волшебной палочки, улетучатся из Маутхаузена и владения лорда Варгартена превратятся в самое прекрасное место на свете. Как будто людей можно взять и заставить исчезнуть, превратив их в струйку дыма, как будто их можно сжечь, словно поленья, развеяв пепел по ветру, как будто их можно вымыть из города приливной волной.

– Поеду-ка я с вами, – сказал лорд. – Вышибем их из Маутхаузена. Не желаю видеть их на своих землях.

– Хотелось бы вернуть их по домам, – заметил брат Пьетро. – Как только мы вышибем их из одного города, они отправятся в другой, и число их будет только множиться.

– Другие города меня не волнуют, – отрезал лорд Варгартен.

– Зато они волнуют нас, – сказал Лука. – Мы сделаем все возможное, чтобы излечить этих несчастных от безумия. Мы в ответе за них. Они такие же люди, как мы.

– Нет, не такие же, – резко возразила леди Варгартен. – Да как же ты не понимаешь? Они как евреи, египтяне, неверные или иноземные пришельцы. Как оттоманы, мусульмане. Они живут вдали от нас и совершенно на нас не похожи. Они не такие же люди, как мы! Они – другие. И обращаться с ними надо соответствующе. Раз они чужие, значит, они – враги.

Лорд Варгартен сделал знак капитану стражи, и тот поспешил в караульную. Загудел колокол, и из башенок на крепостной стене, из хибарок возле замка и из самого замка посыпались люди: кто-то был грязный, кто-то жевал схваченный впопыхах ломоть хлеба, кто-то был статный и готовый к несению службы. Все они собрались в караульной возле конюшни и томились там в ожидании приказа. Начальник арсенала начал выдавать пики и мечи; стражники, выстроившись в ряд, принимали из его рук оружие, подпоясывали кожаные куртки.

– Пока воины готовятся, не желаете ли разделить с нами трапезу? – спросил лорд Варгартен. – Они скоро управятся, но еще надо оседлать лошадей и раздать оружие.

– Благодарю, – поклонился Лука, а Фрейзе заметно приободрился при мысли о завтраке.

– Прошу.

Трое мужчин поднялись вслед за лордом и его женой по лестнице и очутились в замке, в необъятных размеров зале, под сводами которой, на высоте примерно двух этажей, были вырезаны проемы: сквозь них влетали и вылетали птицы и носились юркие ласточки, высматривающие между черных громадин-балок подходящее место для гнезд. В центре залы, словно исполинское бивачное кострище, располагался камин, огороженный по кругу камнями; в нем до сих пор тлели не прогоревшие за ночь дрова. На полу, выложенном плитами, разлеглась свора гончих; двенадцать собак вскинули остроконечные морды и вразнобой застучали по полу хвостами, приветствуя лорда и его леди.

Лорд Варгартен отдал приказ выскочившему из кухни прислужнику, и тот кинулся к обширным стеллажам, высившимся позади длинного стола и заменявшим собой винный погребок. Обнеся всех легким пивом, он выскользнул из залы, спустился по лестнице и потрусил через лужайку к пекарне, чтобы вскоре вернуться с корзинкой, полной рогаликов.

Из двери, спрятанной в недрах холла, вынырнул поваренок, держа поднос с мясом, и гости, усевшись во главе стола, славно позавтракали вместе с хозяевами. Закончив трапезу, лорд Варгартен отправился за стеганой курткой и шлемом, а заодно решил проверить, оседлана ли его лошадь. Леди Варгартен, восседая в кресле с высокой спинкой, величественном, как трон, скользнула по Луке оценивающим взглядом.

– Избавься от них, – заговорщицки сказала она ему. – Пока у тебя есть такая возможность. Отгони их к реке и утопи, как бешеных собак. Разве бешеный пес стоит твоей жалости? Утопи их.

Внезапно пища показалась Луке до того безвкусной, что он вскочил на ноги, поклонился госпоже замка и вышел на залитый солнцем крепостной двор.

* * *

А Изольда и Ишрак тем временем осмелились сойти вниз, в таверну, из окон которой виднелась конюшня. Время от времени кто-нибудь из горожан проскальзывал внутрь, приподнимал шляпу и сообщал, что танцоры утихомирились, барабан и докучливая скрипка умолкли, и молодые дамы могут безбоязненно выйти прогуляться по площади. В минуты подобного затишья открывались магазины, священник вел службу, жизнь в городе входила в повседневное русло, и все делали вид, что город не захвачен ордой безумных танцоров.

– Я бы сходила к мессе, – мечтательно протянула Изольда. – Церковь – только площадь перейти.

– Лучше оставаться внутри, – заметила Ишрак.

– Я бы вам не советовал, – прервал ее какой-то мужчина. – Оставайтесь лучше здесь, в четырех стенах. Целее будете. Вас бы тянуло на улицу, если бы там, допустим, свирепствовала чума? Разумеется, нет, если в вас, конечно, есть хотя бы крупица здравого смысла.

Входная дверь вздрогнула от стука. Хозяйка глянула в глазок, восторженно взвизгнула и отворила тяжелый засов. В таверну, сгибаясь под тяжестью увесистого тюка, вошел бродячий торговец.

– Куда подевался рынок? – возмутился он, сбрасывая поклажу. – Прихожу я сегодня товар показать, и – ни единого лотка на обычном месте, ни единой души на набережной. Стучишь в дверь – никто не отворяет. Где все?

– Не до рынков теперь нам, – строго ответила хозяйка, – пока у нас тут плясуны хороводят. Ничего не покупают, ничего не продают, знай головы морочат честным людям. Вот и барышни эти сидят взаперти, боятся, что их заставят танцевать. А что ты продаешь? Что тебе принести выпить, поесть?

– Кружку эля и чего-нибудь перекусить.

Торговец, невысокий, ростом с Изольду, худощавый человек, очень загорелый, с серебряной круглой серьгой, по-пиратски болтающейся в ухе, темными волосами, забранными в хвостик, и морщинистым лицом, растянутым в беспрестанную улыбку, прислонил разбухший от товара куль к ножке стола и придвинул себе стул.

– Что, барышни, посадили вас под замок? – сочувственно кивнул он Изольде и Ишрак. – Такая потеха, что только ноги уноси?

– Я бы не назвала это потехой, – ответила Ишрак. – Эти люди танцуют, словно во сне, в тягучем кошмарном сне. Веселого в них мало.

– Наверное, ты права, – согласился торговец. – Однажды я такое уже видел, в Италии. Юноша схватил флейту и давай вытанцовывать. А за ним и вся его семья. И где бы он ни показывался, к нему обязательно присоединялся кто-нибудь еще.

– И что с ним случилось? – спросила Изольда.

– Танцевал, танцевал, да и умер, бедняга, – вздохнул торговец. – Рассказывали, что его укусил тарантул, оттого и танец, который он отплясывал, назвали тарантеллой. Да поможет им Бог, и да найдут они прибежище от самих себя. Знаете, иногда люди просто не могут остановиться. Услышит какая-нибудь девчонка веселую джигу и – пиши пропало.

Хозяйка поставила перед ним большую оловянную кружку с элем, а он кивнул ей на грифельную доску, чтобы она нацарапала, сколько с него причитается.

– И да поможет нам Бог. – Торговец сделал большой глоток эля. – А вы издалека пришли? Далеко идете? Вперед и – с танцами?

– Из Венеции, – ответила Изольда.

– Ах, не буду тогда и показывать вам свои безделушки, – проговорил торговец, – куда им тягаться с изысканными украшениями и кружевами Венеции. Такие повидавшие мир синьорины не удостоят мой сундучок с сокровищами даже мимолетным взглядом.

– Несомненно, в Венеции мы повидали много всего. Однако, – Изольду терзало любопытство, – что у тебя в тюке?

– Ничего, что было бы тебя достойно, – покачал головой торговец. – Такой леди, как ты, мне совершенно нечего предложить.

Хозяйка принесла ему свежеиспеченный хлеб и немного сыра. Торговец повернулся к Ишрак:

– А вот для тебя, госпожа, у меня есть сережки из черного, как ночь, сапфира. Они идеально тебе подойдут.

Ишрак улыбнулась.

– Худшего покупателя, чем я, тебе не сыскать. У меня нет денег, а если б и были, я не стала бы тратить их на серьги. Хотя… Черные, как ночь, сапфиры? Какие они?

– Черные звездчатые сапфиры, – торговец отчеканил каждое слово. – Угольно-черные.

– Никогда таких не видела, – задумалась Ишрак. – А не обсидиан ли это, часом? Может, ты решил меня облапошить, как последнюю дурочку?

Лоточник отломил кусок хлеба, отпил эля и помотал головой:

– Клянусь тебе, нет. Настоящие звездчатые сапфиры, черные, как уголь. На свету на их поверхности вспыхивают звезды. Примерь. Знаешь, как проверить, не фальшивка ли они? Подойди к окну и напиши на стекле свое имя. Настоящий сапфир режет стекло.

Он запустил руку в куль, пошарил, вытащил крошечный кожаный мешочек.

– А, вот они! Сам не верил, что подобные сапфиры существуют, пока не увидал эти серьги. Я не вру.

Зачарованная Изольда, распахнув глаза, смотрела, как Ишрак, развязав на мешочке тесьму, вытряхнула в ладонь сапфировые сережки. Дивная работа – две серебряные подвески в виде длинного стебля со склонившимися цветами и распустившимися чернильно-черными бутонами, непроглядно-черными, сверкающими, как бриллианты.

– Ох, – выдохнула Ишрак.

– Я бы сказал ох-ох-ох, – хмыкнул коробейник. – Примерь-ка их сама. Не хочу прикасаться к ним масляными руками.

Ишрак взяла одну сережку и провела ею по оконному стеклу. На стекле осталась тонкая полоса.

– Убедилась? Только настоящий самоцвет режет стекло. А это ведь черные сапфиры. Возможно, они созданы специально для тебя.

Ишрак пребывала в замешательстве, черные сапфиры приковали ее взгляд.

– Их добыли специально для тебя, создали для тебя, – вкрадчиво заговорил лоточник. – Далеко-далеко отсюда, в Западной Африке, извлекли их из алмазных копей и привезли в Аравию на верблюдах. Для тебя их резали и шлифовали, для тебя оправляли в серебро. Тебе первой показываю их, никто прежде их не надевал. Они идеально подходят под цвет твоих глаз. Они – твои. Они должны стать твоими. Никто, кроме тебя, не должен завладеть ими. Примерь, не бойся.

– Давай я тебе помогу. – Изольда вскочила, подошла к подруге, приподняла ее густые черные волосы и продела серебряный стебелек сережек вначале в одно, затем в другое ухо. Отступила на пару шагов, залюбовалась.

– Он прав. Они просто созданы для тебя.

Торговец расплылся в широкой улыбке; не скрывая восхищения, оглядывал он смуглую прелестницу с черными сапфировыми сережками. Он поднял оловянную кружку, хлебнул эля, отломил еще один кусок хлеба и пробормотал:

– Черная красавица. С первого взгляда на тебя я понял, кому все это время вез черные сапфиры.

Ишрак засияла.

– Но мы не можем позволить их себе, – вполголоса пробормотала Ишрак, обращаясь к Изольде. – Долгий путь лежит перед нами, нельзя бросать деньги на ветер. Чем мы заплатим воинам, когда доберемся до сына твоего крестного и он соберет для нас армию?

– Сколько ты за них хочешь? – вызывающе спросила у торговца Изольда. Ишрак же она прошептала: – У нас есть деньги, которые милорд дал нам взамен тех, что мы потеряли в Венеции, помнишь? Он дал нам настоящие деньги вместо тех, фальшивых.

– Но мы продали рубины твоей матери, чтобы купить обманки!

– Так давай купим сапфиры, чтобы возместить эту потерю!

Торговец назвал цену, и у девушек перехватило дыхание. Ишрак предложила снизить ее в два раза. Торговец засмеялся и откинулся на спинку стула, хозяйка же тем временем расставляла перед ним на столе блюда с сушеными яблоками и медовым печеньем.

– А ты недурно торгуешься, – он весело потер руки. – Итак, ты забираешь мои сапфиры, вешаешь их себе на уши и не собираешься мне их отдавать. Мило.

– Может, по бокалу вина? – предложил он девушкам. – Нам потребуется время. Твое предложение меня не устраивает, зато тебя вполне устраивают сапфиры. Давай-ка все-таки придем к взаимовыгодному соглашению.

Ишрак притронулась к серьгам. Качнувшись, они легонько кольнули ее в шею.

– Да, я не в силах от них отказаться, – призналась она. – Но и обвести себя вокруг пальца я не позволю.

– Да никто и не собирается обводить тебя вокруг пальца, – запротестовал торговец. – Разве я не сказал, лишь только увидев тебя, что они – твои и только твои? Забирай то, что принадлежит тебе по праву, но заплати справедливую цену. Иди и посмотрись в зеркало. И попробуй потом сказать, что тебе не подходит их форма, что они не покачиваются, лаская твою шею, что они недостаточно черны и не оттеняют блеска твоих глаз. Они – твои. Голову даю, ты ни за что в жизни их больше не снимешь.

– У меня в комнате есть зеркало, висит на гвозде, – спохватилась хозяйка. – Поднимись, и сама во всем убедишься.

Ишрак направилась к двери.

– Даже не надейся, что мы заплатим тебе столько, сколько ты просишь, – бросила она торговцу, наградив его дерзкой ухмылкой.

Торговец подмигнул ей и махнул вслед яблочной долькой, нанизанной на кончик ножа.

– Красота требует жертв! Сходи и посмотри на себя. И когда ты возвратишься, названная тобой справедливая цена придется по душе нам обоим. Ты не можешь отказаться от них. Сама понимаешь, что не можешь.

Ишрак потерянно взглянула на Изольду и вышла. Заскрипели ступеньки. Погрузившись в задумчивость, Ишрак медленно переставляла ноги, не отрывая пальцев от изящных серебряных нитей, покачивающихся в такт ее шагам, сверкающих, как ее глаза.

– А для меня у тебя совсем-совсем ничего интересного нет? – воскликнула Изольда.

Забросив в рот печенье, коробейник решительно отодвинул тарелку на край стола, показывая, что теперь он полностью к услугам Изольды.

– Есть у меня одна вещица, – протянул он. – И я надеюсь, что даже такая знатная дама, как ты, удостоит ее благосклонным взглядом. Правда, я не уверен в размере… Можно взглянуть на твои ножки?

Изольда поднялась из-за стола и вытянулась перед ним. Ногой в сапоге он подцепил табурет и привычным движением толкнул его к ней. Изольда поставила на табурет ножку, обутую в ботинок, и замерла, чтобы он рассмотрел ее во всей ее красе.

– Есть у меня пара славных башмачков, перед которыми не устоит ни одна женщина. Поэтому я ни одной женщине их до сих пор и не показывал. Чтобы зря никого не искушать. Я ж не зверь какой-нибудь. А вот твои ножки придутся им как раз впору. Согласись, было бы некрасиво выставить их перед тобой, а потом заявить, что нога у тебя чересчур большая.

– Никакая она не большая, – возмутилась Изольда.

– Или слишком широкая.

Изольда стянула сапог и поводила у него под носом обнаженной лодыжкой.

– И не широкая!

– Или слишком костлявая, плоскостопая, обмороженная, вся в натоптышах.

Изольда расхохоталась:

– Ничего такого у меня нет. Смотри!

Она вытянула носок, хвастаясь высоким подъемом, идеально ровными и гладкими пальцами, округлой розовой пяткой.

– Такими ножками только в пляс, – усмехнулся торговец, а скрипач на улице порхнул смычком по струнам, пробуждая танцоров от сна.

Изольду передернуло.

– Давай не будем о танцах. Покажи мне башмачки, и я пойду. Мне надо вернуться в комнату. Не выношу этой музыки, а они, похоже, снова затягивают свою волынку.

– Хорошо-хорошо, как скажешь. Но перед ними тебе не устоять.

– О том мне судить.

– Кожаные, – продолжал торговец, шаря и шаря в мешке, еще больше подогревая и без того пламенное любопытство Изольды. – Чудесная мягкая кожа. Из шкуры козленка. Из такой кожи только перчатки шить. Ничего прекраснее ты не видела.

– Да дай ты уж мне их померить!

– И они красные… Алые-алые. Они будут выглядывать из-под полы твоего платья, сияя от радости при каждом твоем шаге.

Изольда заколебалась.

– Красные? – с сомнением произнесла она.

– Как роза, – заверил он ее. – Как цветок мака. Ничего подобного я никогда прежде не видел. Но им требуется совершеннейшая ножка, прекраснейшая женщина. В жизни бы не показал их тебе, но, похоже, ты просто рождена для них.

Скрипач затянул медленную, ласкающую слух кьярантану, так пугающе не похожую на раздирающую уши джигу, которую он наигрывал накануне. Чудесная, навевающая сладостные воспоминания мелодия заполонила площадь. Такие мелодии неотразимо действуют на женщин – выпрямляют им спины, вскидывают головы, заставляют волнующе покачивать бедрами и ступать по земле загадочно и невесомо. Изольда затрясла головой, избавляясь от наваждения.

– Мне надо идти. Я обещала, что не выйду из комнаты, не буду слушать эту музыку…

– Конечно, если ты не собираешься танцевать, тебе следует держаться от этой музыки подальше, – поддержал ее торговец. – Но взгляни на них, прежде чем уйдешь. Думаю, перед ними тебе не устоять.

Он извлек башмачки и бережно, словно бесценное сокровище искусства, поставил их на табурет перед Изольдой. Изольда не могла отвести от них глаз. Такой бесподобной красоты она никогда еще не встречала. Изящные, подогнанные по ноге, кожаные – все так, как и обещал торговец, – мягкие, как шелк, красные, как кровь. Слегка заостренные носки, алая пряжка, маленький каблучок и ныряющие в кожаные петли пунцовые ленты-завязки, струящиеся по краям. Они добавят ей роста и грациозности. Они будут мерцать из-под платья, а она – улыбаться им. Когда же подол скроет их от глаз, она все равно будет думать только о них, спрятанных от взоров, но таких божественных. Мягкая кожа обнимет стопу, лента туго обхватит лодыжку. Она прикоснулась к ним, и шелковистая кожа – прав торговец, сто раз прав, из такой только перчатки шить! – деликатно прогнулась под ее пальцами.

– Можно я их примерю? – Изольда дрожала от вожделения.

Он коротко рассмеялся.

– Будь осторожна – наденешь их, и они сядут так крепко, что и не снять.

Она рассмеялась.

– Они пленят меня?

– Целиком и полностью.

Расхохотавшись, она уселась на стул и сбросила на пол потрепанные сапоги для верховой езды.

– Я честно предупредил тебя, – голос торговца ласкал, убаюкивал, раскачивал на волнах, словно в танце. – Тебе не устоять перед ними, тебе никогда их не снять.

Ноги Изольды скользнули в новые красные башмачки. Идеально. Нигде не жало и не терло – их явно сшили специально для нее, по ее мерке. Она крепко затянула ленты, и, повязав их изящным пурпурным бантом, поймала восхищенные взгляды посетителей таверны, глазевших на ее точеную худенькую лодыжку. Изольда поднялась, прошлась, пританцовывая. Каблучки – аккуратные, удобные, крепкие – сделали ее выше и элегантнее. Пальцы блаженствовали, подъем наслаждался нежностью прилегающей к ноге кожи. Она крутанулась, присела в глубоком реверансе и беззаботно рассмеялась.

– Они превосходны.

– Удобны для танцев?

– Я их почти не чувствую.

Она сделала несколько танцевальных па. Еще один посетитель оторвался от завтрака и эля, воскликнул:

– Поостерегись, юная леди. Еще шаг – и ты унесешься танцевать на улицу.

– Так ведь ей ничего другого и не остается, как танцевать, – ухмыльнулся торговец. – Это же бальные башмачки, ничего не поделаешь.

– Они – само совершенство.

Она закружилась на одном месте, пышная юбка взлетела, и на свет выглянули красные носки башмачков с упоительными пряжками.

– Они должны стать моими. Сколько ты за них хочешь?

Торговец управился с завтраком. Осушив кружку с элем, он припечатал монетой столешницу, взвалил на спину тюк и направился к двери.

– Погоди! – воззвала к нему Изольда. – Я должна заплатить тебе за башмачки, а Ишрак хочет сережки. Мы так и не обсудили цену. Сколько? Башмачки должны стать моими.

Невероятно, но торговец будто позабыл о ней. Он словно не слышал ее, отказываясь брать деньги за проданный товар. Беззвучно он отодвинул засов на двери и распахнул ее во всю ширь. Солнечный свет залил таверну, бравурная музыка танца, стремительная, быстрая, ворвалась внутрь вместе с настойчивым, зовущим за собой стуком барабана, эхом прокатившимся вдоль бревенчатых стен. Торговец свалял дурака, забыл закрыть дверь, и назойливая музыка все настойчивее и громче предлагала Изольде присоединиться к танцу.

– Ты не можешь вот так взять и уйти! Эти башмачки должны стать моими! – возвысила голос Изольда, пытаясь перекрыть ликующую танцевальную вакханалию. – Они принадлежат мне!

– Ошибаешься, – отозвался торговец. – Это ты принадлежишь им.

Он вышел на площадь. Сияло солнце, кружили танцоры, надсадно стучал барабан, жизнерадостно пела скрипка, способная поднять из могил мертвых, и Изольда – непостижимо, необъяснимо, безумно – приподняла подол платья, блеснула новенькими красными башмачками, выскочила на улицу и пустилась в пляс.

Лука наблюдал, как отряды воинов лорда Варгартена выстраивались в шеренги во дворе замка. Жалкое зрелище они являли собой: плохо вооруженные, расхлябанные. Слуги и желторотые мальчишки суетились возле них, совали тем, у кого не было ни мечей, ни даже кинжалов, заостренные колья вместо пик, ножи и деревянные топоры.

– Знаю, знаю, о чем ты думаешь, – прогудел лорд Варгартен, отрывая Луку от созерцания неразберихи, творившейся на крепостном дворе. – Сборище прохвостов и дуроломов. Но в наших местах уже несколько десятилетий как установился мир, и я не могу постоянно содержать армию в полной боевой готовности. Да и плясуны эти бросятся врассыпную, как только нас увидят. Думаю, до сражения дело не дойдет. Кстати, эти болваны и мошенники ребята хваткие и всегда охочи до драки.

– Никаких сражений! Надеюсь, мы все уладим мирным путем, – воскликнул Лука. – Я хочу привести их к Божьей благодати, призвать к покаянию. Обездвижьте их, пусть священник поговорит с ними. Я должен выяснить, что принуждает их танцевать. Я должен понять, как излечить их.

– Пробовал когда-нибудь, – усмехнулся лорд, – уговорить шайку танцоров спокойно постоять на месте?

– Нет, – признался Лука. – Я новоиспеченный расследователь. И никогда прежде не встречался с танцорами. Мой писарь брат Пьетро считает их одержимыми.

Властитель замка нахмурился, склонил на плечо голову и оглядел Луку с головы до ног. Таким же взглядом он обычно смотрел на резвящихся на поле жеребят-стригунков, решая, выйдет ли из них толк или они на всю жизнь останутся тощими и бестолковыми несмышленышами.

– Армию вел когда-нибудь в бой? Видел, как бьются в схватке?

Лука замотал головой:

– Рабовладельцы-оттоманы напали на мою деревню, но меня там не было, я был совсем ребенком.

– Ты бы все равно ничего не смог сделать, они непобедимы, – с горечью заметил лорд. – Но верю я, придет время, и армия христиан бросит вызов неверным. Возможно, юный граф Влад из Валахии станет первым, чьи воины выстоят под натиском оттоманов. Дай, Боже, сил ему и направь руку его разить безжалостно. Долго держался Константинополь, ибо отступать было некуда.

– Они забрали моих отца и мать, – стиснув зубы, сказал Лука. – Если бы я был там тогда, когда они налетели на деревню, я бы сражался. Бился бы с ними, защищая свою мать. Надеюсь, хоть что-нибудь, но я бы сделал, не позволил бы им уйти, не расквитавшись с ними.

Лорд Варгартер понимающе кивнул и хлопнул его плечу, выражая неуклюжее, грубоватое сочувствие.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – И все же следует признать, что вплоть до сего дня ты ни разу не обращал врагов в свою веру и не бился с ними?

– Я много чего повидал – ужасающего, странного. Я составлял отчеты.

– Но никогда не действовал напрямую?

– Нет.

– Тогда поверь мне на слово. Намного проще взять кого-нибудь за шкирку и выбросить пинком за дверь, чем договориться. Напрасный труд – молоть языком, убеждать кого-то, раскрывать перед ним душу. – Лорд Варгартен презрительно сощурился. – Моя жена не просто так считает, что их надо утопить. Она выражает мнение большинства. Чего уж проще – пустить их на корм рыбам. Быстро и гладко. Решение окончательное. А я такой же человек, как и все, я тоже предпочитаю окончательные решения.

Лука отчаянно затряс головой.

– Вы – предводитель этих людей. Ваши решения должны быть верными, а не самыми простыми и быстрыми.

Лорд усмехнулся.

– Откуда ты такой взялся? Да где же ты видел лорда, который бы поступал вопреки своим интересам и упускал бы из рук выгоду? Каждый в этом мире – и лорд, и нищий попрошайка – думает только о себе, стремясь устроиться в этой жизни как можно лучше и проще. Да ради других никто и палец о палец не ударит. С чего вдруг?

– С того, что вы – богаты, – смиренно ответил Лука. – Образованны. В ваших руках власть, и власть эта дарована вам Богом. Вы как пастырь с овцами. Вы должны заботиться об их безопасности. Вы руководите ими, они же платят вам преданностью. Вы стремитесь быть справедливым лордом, а не тем, кто лишь пользуется своей властью над людьми.

Лорд Варгартен хмыкнул:

– Да люди для меня ничего не значат, и остальные лорды думают так же. Люди эти – овцы, как ты верно заметил, я стригу их и режу на мясо, как домашний скот. Они – хлебные колосья, которые я жну, поля, которые я вспахиваю. Арендаторы-горожане – моя собственность, которую я покупаю и продаю вместе с землей. Их лачуги-сараи – те же загоны, в которых я держу остальную скотину и охотничью дичь. Когда я умру, мой сын будет повелевать ими, а затем мой внук будет властвовать над их внуками. Их наследуют вместе с пашнями, как рвы и канавы, они – такое же мое добро, как мои гончие псы.

– Вы ошибаетесь, – твердо заметил Лука. – Времена меняются. После того как пронеслась над нами Черная смерть, люди поверили, что у них есть право идти, куда вздумается, и работать там, где захочется. Люди хотят работать на себя, жить собственным умом, осуществлять свои собственные мечты.

– Безмозглые идиоты, – фыркнул лорд Варгартен. – Да кто ради них станет что-то менять? Уж точно не я.

Взмахом руки он указал на свое оборванное и кое-как экипированное войско, которое тем не менее рвалось в бой:

– Пока я в силах повести за собой хотя бы сотню человек, никаких изменений в моих владениях не будет. А сотню уж я поведу за собой всегда; всегда найдутся люди, готовые служить мне – задарма, за кусок хлеба, как служили их отцы, как их деды служили моему деду – также задарма, за кусок хлеба. И служить мне – предел мечтаний этих глупцов. Я – их владыка, ты это хоть понимаешь? Они идут за мной, потому что не желают мыслить самостоятельно. Им нужен вождь, который бы за них думал. И я уж постараюсь, чтобы такие люди, как ты, с их нелепыми идеями, никогда не мутили воду в моих владениях и не подбивали людей супротив меня.

– Вы ошибаетесь, – стоял на своем Лука. – Люди хотят думать самостоятельно. Об этом говорят новые учения, новая философия.

– Мечтатель, – лорд зашелся от хриплого смеха и смачно плюнул. – Некоторые вещи непреходящи. Хозяин и слуга, человек и собака – этого ты никогда не изменишь. Ну, а сейчас пора седлать коней и избавлять город от плясунов.

– Нет, – Лука бесстрашно выступил вперед. – Настоятельно прошу вас, властью, данной мне святым Орденом Тьмы и самим папой римским, чтобы вы, не причиняя вреда танцорам, утихомирили их и позволили мне пообщаться с ними. Прежде чем вы изгоните их из города, я попытаюсь отговорить их от танцев.

– Отче, – взмолился лорд. – Зачем ты все так усложняешь? Ты ведь сам сказал, что никогда не пробовал ничего подобного. Дай мне сделать свою работу, и мы покончим с этим к обеду, все останутся целы, и лишь горстка недоумков распрощается с жизнью. Кому они нужны?

– Я понимаю вас, – улыбнулся Лука. – Но Всевышний, который властвует надо мной, говорит, что даже если «две малые птицы продаются за ассарий, ни одна из них не упадет на землю без воли Отца нашего»[3].

– Господи Всемогущий, о чем это ты? – раздраженно вскинулся лорд. – Малые птицы? Да кого они волнуют?

– Христа Спасителя.

– Святые угодники! Клянусь тебе, вот Его-то они ни капельки не волнуют! Сегодня что, воскресенье? Я что, в церкви? Колокола звонили к заутрене, а я проспал?

Лука кротко улыбнулся.

– Лорд Варгартен, я вынужден просить вас усложнить себе жизнь и не гнать бедных танцоров к реке, пока я не попробую уговорить их вернуться по домам. Позвольте Господу Богу явить милость и вернуть этим бедолагам разум.

– По коням! – взревел лорд тем, у кого имелись кони. Луке же он бросил: – Поехали! Поглядим, что ты там сотворишь с этими шелудивыми псами, прежде чем я погоню их хлыстами до самой Вены.

Торговец вернулся. Он воровато прокрался в приоткрытую дверь гостиницы, никем не замеченный взлетел по лестнице и нырнул в безлюдную комнату Изольды и Ишрак. Не удостоив вниманием пузатые переметные сумы, он двинулся прямиком к сундуку, стоявшему у изножья кровати, растворил его и принялся копаться в девичьих платьях и плащах. Он явно что-то искал. Звяканье монет в одном из мешочков оставило его равнодушным, зато мерцание стали под ворохом одежды исторгло из его груди удовлетворенное хрюканье. Растолкав по краям предметы женского гардероба, он вытащил боевой меч отца Изольды. Ошибиться он не мог, брат Изольды описал его во всех подробностях: рукоять, инкрустированная глубоко посаженными драгоценными камнями, прикрепленное к ножнам лезвие, которое невозможно вынуть, если не вставить в замок ключ, ныне потерянный.

– Отыщи мне меч, – приказал брат Изольды, новоявленный лорд Лукретили. – Без него я не могу притязать на власть.

Торговец сунул меч в заплечный мешок, но меч в нем не поместился и остался торчать у торговца за спиной. Торговец заталкивал его глубже и глубже, пока, наконец, ножны не стукнули его по икрам. Затем он вышел из комнаты, неслышно спустился по лестнице, выскользнул в открытую дверь и затерялся в толпе танцоров.

Не успели воины лорда Варгартена приблизиться к городским воротам, как звуки музыки вскружили им головы.

– Сомкнуть ряды! – рявкнул лорд. – А ежели кто начнет петрушку валять, пускай тот, кто шествует рядом, ткнет его тупым концом пики в живот и огреет так, чтобы он потерял сознание. Ясно?

– Ясно, ясно!

Солдаты помрачнели, плотнее сдвинули ряды.

Ехавшие в арьергарде Лука, Фрейзе и брат Пьетро зябко поежились.

– Нам с тобой ничего не грозит, пока ты, да-да, ты, не пустишься в пляс, – шепнул Фрейзе на ухо Руфино, который, в знак согласия, дернул черным ухом. – Я буду сидеть на тебе как влитой, а ты покрепче упирайся всеми четырьмя ногами в землю.

Лорд Варгартен и его всадники, выстроенные по четыре в ряд, пустили лошадей в карьер, вихрем ворвались в город и, бряцая по булыжной мостовой, устремились к площади.

– Держи скрипача! – скомандовал лорд наезднику, ехавшему слева от него.

– Займись барабанщиком! – повелел он наезднику, ехавшему справа. – Заткнем этих двоих, и станет легче.

Всадники чуть-чуть замешкались, и скрипач не преминул этим воспользоваться. Первым заметив появившихся на площади солдат, он зажал скрипку под мышкой, бросился наутек и скрылся в проулке между домами. Двое верховых, пригнувшись к холкам коней, стрелой полетели за ним, но он, пропетляв по проходу, взобрался на городскую стену и исчез. До Луки донеслось, как верховые кляли и поносили скрипача на чем свет стоит.

Барабанщику повезло меньше. Один кавалерист схватил его за ворот, другой сорвал с его шеи барабан, продырявил мембрану сапогом и бросил его оземь. Барабан разлетелся в щепы. Танцовщики хоть и сбились с ритма и кружили теперь невпопад, тем не менее не переставали танцевать. Казалось, несмотря на то что барабанщик молил о пощаде, а скрипач скрылся из виду, в голове танцоров продолжала настойчиво пиликать скрипка и призывно стучать барабанная дробь.

– Окружить их! – прокричал лорд Варгартен и взмахом руки показал, как захватить площадь со всех сторон и загнать танцовщиков, словно стадо коров, в кольцо. – Живо!

Воины, как послушные собаки пастуха, вмиг опоясали площадь, сцепили руки и медленно двинулись на прыгающих и скачущих плясунов, тесня их в центр площади, все кучнее и ближе друг к другу, пока не взяли их в плотное кольцо, где осоловелые танцоры продолжили танцевать в кругу суровых ратников лорда Варгартена.

– Я дотронусь до тебя, и ты тоже станешь танцором. – Юноша простер руку к одному из солдат, которые ни на секунду не ослабляли хватки.

– Желаю удачи, – угрюмо прохрипел тот. – Спроси у моей жены. Ей известно, что я не танцую, а вот чечетку бью охотно. Тронешь меня, и отобью чечетку на твоей голове.

– Пустите нас! – заклинала женщина, зажатая в гуще толпы. – Мы должны танцевать. Отпустите нас танцевать.

Его светлость взглянул на Луку:

– Яви свое чудо, отче. Чем нас сегодня потешишь? Хлебами и рыбками? Хождением по водам? Воскрешением мертвых? Привел я к тебе паству твою и жду не дождусь колдовства твоего и фокусов. Спаси же их и отпусти нас домой с миром.

– Где священник? – Лука в смятении оглянулся на брата Пьетро.

Клирик спешился, протянул поводья подскочившему ратнику и подошел к Луке, который вихрем слетел с коня, предоставив того на попечение Фрейзе.

– Надеюсь, он появится, как только услышит, что перестала играть музыка, – предположил писарь.

– Надо расспросить их, – нервничал Лука. – Надо выяснить, почему они танцуют.

– Попробуй, – брат Пьетро вздохнул. – Но, по-моему, они не в состоянии никого слушать.

Лука схватил за плечо стоящего поблизости юношу:

– Откуда ты? Почему ты танцуешь?

Юноша сжал руку Луки в ладони, улыбнулся потерянно, словно во сне, покружил вокруг и, не произнеся ни слова, вздернул руку Луки над головой и развернулся под ней, как в парном бальном танце.

– Как тебя зовут? – настойчиво затряс парня Лука. – Как зовут твоего отца? Как называется твоя деревня? Расскажи мне хоть что-нибудь о себе!

На один краткий миг юноша остановился, молвил просто: «Я танцор», отбросил руку Луки и затанцевал прочь.

– Что делать? – Лука метнулся к брату Пьетро. – Вознести ли над ними молитвы или просить лорда Варгартена загнать их в церковь?

– Лучше объясни им, что лорд Варгартен намеревается вышибить их из города и не собирается стеснять себя в средствах. Предупреди их.

Вскочив на пьедестал обелиска, маячившего в самом центре площади, Лука обратился к столпившемуся народу.

– Добрые мои люди! – воззвал он.

– И вовсе мы не твои люди! Мы – танцоры! – послышалось в ответ.

– Остановитесь! – увещевал их Лука. – Видом своим вы оскорбляете Бога и вводите в затруднение горожан. Вы больны, вы устали. Вернитесь же домой и живите покойно и мирно, пока не затанцевали себя до смерти. Ступайте за мной в церковь, где мы вместе вознесем покаянные молитвы. Иначе лорд Варгартен вышвырнет вас из города и погонит вас прочь из своих земель, не давая вам ни минуты отдыха. Остановитесь, ступайте в церковь и молитесь о спасении душ ваших и о здравии ног ваших. С Божьей помощью снимем мы наложенное на вас заклятье. Я буду с вами.

– Вы одержимы бесами, – загремел брат Пьетро, решивший поддержать юного Луку. – О, злосчастные грешники, не ведаете вы, что творите, поглотил вас сатана. Отворотитесь же от него, прекратите танцевать, вернитесь в церковь. Двери к прощению открыты, совершите свое спасение и ступайте с миром.

Какая-то женщина – неуверенно, медленно – перестала трястись и прыгать и двинулась, шатаясь, словно разучившись ходить, прочь от танцоров.

– Пропустите ее, – скомандовал лорд Варгартен, воины расцепили руки, и женщина вышла за пределы живого круга. Фрейзе соскочил с Руфино, привязал его к стене, взял женщину за руку, подвел ее к маленькой церквушке, передал с рук на руки священнику, боязливо выглядывавшему из-за створок двери, и вернулся.

Луку охватило волнение.

– Ну же, – подбадривал он остальных. – Видите, ничего страшного. Эта женщина вернется к нормальной жизни, избавится от сумасшествия. Забудьте о танцах. Идите в церковь, покайтесь, замолите ваши грехи.

Еще одна женщина, а за ней и мужчина выбрались из окружения и побрели, спотыкаясь, как пьяные.

– Нет! – истошно закричал юноша, танцевавший вокруг Луки. – Мы не бросим танцевать. Нас ничто не остановит.

– Вырубите его, – тихо приказал лорд Варгартен.

– Нет! – вскричал Лука, но было поздно.

Закованный в латы кулак врезался юноше в висок, и тот рухнул как подкошенный. Никто не бросился ему на помощь. Никто ничего не заметил. Танцоры продолжали скакать, поднимая пыль, оседавшую на лице поверженного молодого человека.

– А теперь послушайте меня, – загрохотал лорд Варгартен. – Все вы. Довольно. Живо по домам. Или же через пару минут я выгоню вас из города, вон из моих земель, и вы больше никогда сюда не вернетесь. Бездомные попрошайки, вы будете танцевать, пока не сдохнете от голода, и собаки пожрут ваши тела, а душам вашим уготована геенна огненная на вечном балу у сатаны.

Шесть человек истово перекрестились, проскочили под воинским оцеплением и побежали в церковь. Некоторые из них подскакивали и подпрыгивали на ходу, не в силах подавить в себе неотвязное желание танцевать. Но большинство, несколько десятков человек, так и остались в центре круга, пританцовывая, стуча ногами. Кто-то поднял с земли избитого юношу и повел его в танце – голова молодого человека безвольно болталась из стороны в сторону, кровь заливала мертвенно-бледное лицо.

– In nomine Patris et Filii et Soiritus Sancti![4] – возгласил Лука и поднял руку для благословления. – Изыди, сатана!

Но они продолжали танцевать – бескровные лица, непроницаемые глаза, устрашающие бессмысленные улыбки, закинутые головы, в которых до сих пор стучал барабан и пела скрипка.

– Ну, хватит, – потерял терпение лорд Варгартен. – Ты сделал все, что мог, отче. Довольно с тебя и тех, кого ты спас. Я же более не намерен терять время. Долой их!

Ратники разомкнули цепь и навалились на танцоров, выталкивая их с площади – к городским воротам, на северную дорогу. Лука носился между ними.

– Легче, легче! – причитал он. – Неразумны они, как малые дети.

Танцоры, поскальзываясь утомленными ногами на булыжной мостовой, затрусили по дороге на север. Двое тащили раненого юношу, тряпично свесившего голову, один затянул разудалую матросскую песня. А затем они вновь бросились танцевать, закатив глаза, взмахивая изодранными в клочья платьями, стараясь не сбиться с ритма.

– Прекратите! – заклинал их Лука. – Именем Бога Вседержителя повелеваю вам – замолчите. Молитесь. Молитесь вместе со мной.

Но никто не желал молиться. Они шли и шли за белокурой растрепанной женщиной, бодро шагавшей впереди, прищелкивающей пальцами в такт льющейся в воздухе песне.

– Пошевеливайтесь! – закричал лорд Варгартен, понукая солдат поторапливать танцоров. – Вон их из города.

Ряды воинов сомкнулись, и солдаты с удвоенной энергией погнали плясунов по тесным городским улочкам. Гулкие звуки песни метались между домами, жители захлопывали ставни и сыпали проклятиями на головы танцовщиков. Кто-то швырнул в них горящую головню, кто-то – полный до краев ночной горшок. Лука с верным Фрейзе и братом Пьетро размашисто шагали за лошадью лорда Варгартена и его могучим воином-стражем. Они миновали ворота и вышли на дорогу, ведущую к узкому каменному мосту, перекинутому через ревущий бурный поток. Плясуны, теснимые вооруженными стражниками, сбились перед мостом в кучу, словно оробевшее стадо коров, которому невмоготу ступить на мост и двинуться дальше.

– Вперед! Вперед! – завопил Лука, испугавшись, как бы лорд Варгартен не внял совету бездушной своей жены и не покидал плясунов через низкий парапет в водоворот, вихрящийся под мостом. – Не останавливайтесь!

– Этого, – лорд Варгартен ткнул пальцем в юношу, который, прежде чем его свалили наземь, призывал всех продолжать танцевать. Расшвыривая людей по сторонам, к нему сквозь толпу продрались два солдата и встали у него по бокам. Он не сопротивлялся – голова его клонилась, ноги дрожали.

На исполинском вороном коне подъехал лорд.

– В воду, – приказал он.

– Нет! – закричал Лука, но юноша, полубесчувственный, уже лежал спиной на парапете, головой к потоку. Лука добрался до него, растолкав солдат, и вцепился ему в ноги. – Нет! Так нельзя. Он же ушел из города. Он больше сюда не вернется. Он уже достаточно наказан. Нет никакой необходимости…

Юноша очнулся, осознал нависшую над ним опасность, поворотился к Луке, протянул к нему руки, зарыдал:

– Спаси меня! Помоги мне…

– Кидай! – Лорд Варгартен был лаконичен. Стражи замка взяли юношу за ноги и – отпустили.

Он истошно завопил и, подняв фонтан брызг, скрылся в пучине. Вынырнул, отчаянно застучал по воде руками. Течение подхватило его и с размаху швырнуло на каменные опоры моста. Тщетно царапал он каменные глыбы, пытаясь зацепиться за них – его накрыло волной. Он снова вынырнул, глотая ртом воздух, затем вновь ушел с головой под воду, и – все. Все было кончено. Безжизненное тело его закрутила стремнина.

Лука склонился над парапетом, на миг его охватило желание броситься в воду, вытащить тело погибшего юноши, но Фрейзе поймал его за полы рясы и потащил назад, подальше от роковых перил.

Кипя от гнева, Лука рванулся к лорду Варгартену.

– Зачем? – заорал он. – Зачем ты это сделал?

Его светлость пожал плечами.

– Чтобы другим неповадно было соваться в наш город. Я говорил тебе. Убедить человека в своей правоте сложно, проще убить. Жизнь – дешевка, а мое время ценится дорого. Да и какие это люди! Псы подзаборные. С такими я дискутировать не собираюсь. Прирежу – и все.

Кивком он указал на танцоров:

– Видал, какого стрекача дали! Только пятки сверкают.

Подгоняемые солдатами, они действительно прибавили шаг. Но даже сейчас, дрожа от ужаса, они не бежали, нет, они – танцевали. Время от времени какая-нибудь пара, захваченная мелодией, звучащей у них в головах, сворачивала с дороги, бралась за руки и принималась отплясывать залихватскую джигу.

– Вперед! – взывал к ним Лука из страха, что лорд Варгартен решит умертвить кого-нибудь еще. – Не останавливайтесь!

Вина за происшедшее тяжким грузом легла на плечи Луки. Вместо того чтобы спасти этих людей, он вступил в сговор с их врагами и участвовал в их травле. Он ничем не помог им, да и сам ничему не научился, не вызнал секрета лечения, способного в будущем облегчить их трагическую участь.

Миновав мост, танцоры, тяжело дыша, запрыгали по каменистой, ведущей на север дороге. Из канавы вылез скрипач и, опасливо косясь на солдат, запиликал незамысловатую мелодию. Приложив козырьком ладонь, Лука смотрел вслед удаляющимся танцорам.

– Они так и будут идти? – воскликнул он горестно. – Все дальше и дальше? И мы ничего не можем сделать?

– Так и будут, пока не упадут замертво или не утонут в реке, куда их зашвырнет чья-нибудь рука. – Лорд Варгартен был неумолим. – Дуракам закон не писан. Не в твоей власти спасти их.

– Не в моей власти спасти кого бы то ни было, – пришел в отчаяние Лука.

– Кто этот скрипач? – спросил лорд. – Знаешь, а я, похоже, его уже видел, этот фигляр приходил в город и в прошлый раз. Ручаюсь, он тем и перебивается, что водит за собой этих побирушек. Ну попадись он мне, вздерну на ближайшей же осине.

– Хватит убийств, – попросил Лука. – Пусть себе уходят.

Лорд поднял на дыбы лошадь и окинул взглядом шатающиеся ряды бредущих по дороге танцоров.

– Не останавливайтесь! – прокричал он. – Знайте, я не спускаю с вас глаз. Уходите и никогда не возвращайтесь.

Фрейзе тряхнул Луку за рукав.

– Что-то не так, – шепнул он.

– Что?

– Что-то не так с той женщиной, которая идет первой.

– Что? – раздраженно переспросил Лука. – К чему ты клонишь?

– Башмачки на ней – с иголочки, – пояснил Фрейзе. – Таких новехоньких туфель ни у кого нет. Мы же собственными глазами видели вчера на рыночной площади – башмаки у всех дырявые и рваные, у большинства так вообще каши просят. А у некоторых и того нет, одни лишь сбитые в кровь босые ноги.

Женщина эта еле-еле виднелась вдали. Она танцевала, низко склонив голову, вперив глаза в землю; растрепанные волосы плотной вуалью закрывали ее лицо. Казалось, ноги сами несли ее все дальше и дальше, а она, не в силах сопротивляться, просто подчинялась их воле.

– Ну да, возможно, – вяло отмахнулся Лука, погрузившись в тяжкие думы о несчастном юноше, которого вначале ударили, а потом утопили на его глазах, о полнейшем крушении возложенной на него миссии, о своей вине перед этими людьми.

Он отвернулся.

– Ты ничем не мог помочь этому юноше, – сочувственно произнес брат Пьетро. – С лордом Варгартеном не поспоришь. Но ты привел нескольких танцоров в церковь, а остальных выпроводил из города. О большем и мечтать нельзя. Ты спас их.

– Никого я не спас, – отрезал Лука. – Нет у меня к этому ни способностей, ни таланта. И я – в который уж раз! – ничего не понимаю.

В мрачнейшем расположении духа он двинулся к Маутхаузену, не заботясь, следуют ли за ним брат Пьетро и Фрейзе.

Стражник, скрестив на груди руки, стоял у открытых ворот и провожал взглядом танцоров.

– Лорд Варгартен – убийца, и я натравил его на них, – изводил себя Лука. – Я сам привел его к ним. Я-то думал, что спасаю их, но вместо этого отдал их на растерзание душегубу. Я спрашивал их, но никто не давал мне ответа, и расследование мое не продвинулось ни на йоту. Я не выяснил причины заболевания, из-за меня утопили мальчика, а остальных вышвырнули вон из города.

Желчь и злоба на самого себя захлестнули Луку.

– Я позволил раскроить череп несчастному мальчугану, а потом утопить его. Его кровь на моих руках.

– Вовсе нет, – нагнал его брат Пьетро. – Человек десять мы все же спасли. Остальные ушли, зато живыми и невредимыми. Лорд Варгартен не погонит их дальше границ своих земель. Они вольны делать все, что им заблагорассудится. Давай вернемся в церковь и посмотрим, как там наши спасенные. Когда они исповедуются, многое прояснится. И мы доложим милорду, возможно ли излечить их и вернуть к обычной жизни. Девять грешников из тридцати потерянных душ. Не так уж и плохо. Мы одержали победу во славу Божию.

– Но мальчика я ведь не спас, – горько сетовал Лука. – А в Венеции я не смог выкупить из рабства отца. И мальчика утопили. И отец остался рабом. Я даже не знаю, где моя мать. Девять душ из тридцати – какая это победа?

За спинами друзей застучали копыта – войско возвращалось в город. Предводитель его, лорд Варгартен, величественно восседал на коне, солдаты похвалялись ратными подвигами.

– Если танцоры посмеют снова сюда сунуться, захлопни ворота, – наставлял стража лорд. – Городские ворота и ворота набережной должны закрываться на закате солнца. Как только увидишь танцоров, крепко запри ворота на засов и немедленно пошли за мной.

– И что вы предпримете? – дерзко спросил Лука.

– Затопчу их лошадьми и кишки на мечи намотаю, – бросил властитель Варгартен. – Второго шанса у них не будет.

Лука кивнул, передернул плечами, развернулся и побрел в город, понурив голову, переживая горечь поражения.

– Хорошее дело, – одобрил слова лорда городской страж. – Дьяволы они, дьяволы в человечьем обличье. Один Господь знает, сколько зла и печали принесли они людям. Они и хозяйку «Морского окуня» забрали. И кто теперь эль будет варить?

– Хозяйку? – переспросил Фрейзе. – Хозяйку гостиницы?

– Она все двери на засовы позакрывала, но какой-то дурень открыл их, ну они внутрь-то и зашли, затанцевали, закружили ее прочь из дома, и теперь все двери нараспашку и ключи от погреба на столе – заходи кто хочешь, бери что захочешь.

– То есть она с ними?

– Ну да, вы что, ее не заметили? И ту белокурую девчонку, что в гостинице останавливалась?

Фрейзе крутанулся на пятке и, напрягая глаза, попытался высмотреть на вершине холма последних танцоров, постепенно исчезающих в густой зелени леса на противоположном берегу реки. Не издав ни звука, он бросился – в отчаянной попытке проскочить через мост и догнать танцоров – к медленно закрывающимся воротам, мимо столпившихся солдат, мимо лорда Варгартена.

– Фрейзе! Что случилось? Куда ты? – всполошился Лука.

– Возвращайся в гостиницу! – закричал Фрейзе, не оборачиваясь. – Найди Ишрак! Это Изольда! Изольда в красных башмачках. Если они добрались до Изольды, значит, Ишрак мертва или в плену. Отыщи ее!

Лука бросился следом за Фрейзе, но, сделав два шага, осознал, насколько прав его друг. Если Изольду сманили танцоры, Ишрак наверняка попала в ужасающую беду. Она никогда бы не оставила Изольду одну, никогда бы не открыла дверь танцорам, никогда бы не отдала подругу без боя. Он развернулся и бросился к гостинице. Вылетев на площадь, он тотчас же понял, что случилось страшное: дверь гостиницы стояла распахнутой настежь, а на пороге, раскрыв рот от изумления, маячил какой-то мужчина.

– Ну дела, ну дела, – мямлил он.

– Что? – накинулся на него задохнувшийся от быстрого бега Лука. – Что ты видел?

– Хозяюшка Шмидт юбку свою до колен подняла и давай танцевать, как девчонка; порх из двери и прочь отсюда. И милашка эта, госпожа юная, с ней – обе веселые, будто на субботние танцы на гумно собрались.

– Как танцоры проникли внутрь?

– В том-то и напасть! Не проникали они внутрь, это все женщины, сами женщины двери отперли и за ними вскачь побежали.

Мужчина удивленно покачал головой.

– И это после стольких часов, что они взаперти просидели! Кто этих женщин разберет, а? Все они безумные, скажешь нет? А теперь, когда она ускакала, кто обед-то готовить будет?

– А другая девушка? – заорал Лука. – Темнокожая?

Мужчина пожал плечами.

– Тоже, поди, удрала.

Лука беззвучно выругался, кинулся в таверну. После залитой солнечным жаром улицы там было прохладно, тихо и безлюдно. Он заглянул в обеденную залу – никого, лишь чадящие в солнечных лучах свечи да пустые скамьи и стулья. Он вихрем взлетел на второй этаж, в спальню девушек – оглушительная тишина. Разбросанные там и сям накидки, разевающий пасть сундук у изножья кровати. Вне всяких сомнений, в комнате побывал грабитель – все обшарил, везде обыскал. Лука ворвался в другие комнаты, в комнату, которую он делил вместе с Фрейзе и братом Пьетро, – никого, ни единой живой души. Он бросился наверх, в мансарду, и легонько стукнул костяшками пальцев в дверь. Дверь растворилась. На полу неподвижно, как мертвая, лежала Ишрак.

* * *

Танцоры намного опередили Фрейзе, они уже перешли мост и поднимались по дороге на холм, но двигались крайне медленно, беспрестанно останавливались, чтобы потанцевать: шаг – поворот – кружение – смена партнера. Фрейзе, длинноногий и быстрый, нагнал их без труда, но решил не показываться им на глаза, а притаиться и понаблюдать за происходящим. Нащупав в кармане две скрученные полоски ткани, он заткнул ими уши и обмотал льняной тряпицей голову. Теперь назойливая песня скрипки доносилась как будто издалека: исковерканная, чуть слышная, она больше не смущала его, не заставляла притоптывать ногой в такт знакомой мелодии. Крадучись, он следовал за танцорами, скрываясь за кустами, росшими вдоль дороги, и в тени деревьев.

Изольда, свежая, румяная, задорная, вела плясунов за собой. Фрейзе видел ее как на ладони: ее и новые яркие башмачки на ногах, выбивавших дробь и заставляющих ее кружиться. Неподалеку вертелся скрипач, вынуждая башмачки все быстрее и быстрее стучать по каменистой дороге. Склонив голову к самой груди, леди из Лукретили не отрывала глаз от башмачков, словно не могла поверить, что именно они увлекают ее за собой, танцуя сами по себе. Рядом с ней скакала красная от натуги, задыхающаяся хозяйка гостиницы. Она держалась вровень с Изольдой, но было видно, как страстно ей хочется прекратить это безумство. Время от времени она застывала посреди дороги, потирая колющий бок и жадно хватая раскрытым ртом воздух. Но заводные напевы скрипки и перестук тамбурина – эти злодеи-мучители – гнали ее вперед и вперед.

Фрейзе уловил движение на противоположной стороне дороги и замер, заиндевев: там явно кто-то двигался, раскачивая молоденькие деревца: наверняка кто-нибудь из танцоров заметил его и собирается напасть. Фрейзе съежился, намереваясь поглубже нырнуть в лесную чащу, но кусты раздвинулись, и на Фрейзе уставилось восковое, луноликое лицо круглоголового мальчишки, босого, полураздетого, в одной лишь замызганной холщовой рубашонке и обтерханных штанах.

Фрейзе тотчас понял, кто это – то Существо, привязавшееся к ним в Венеции, удивительный мальчуган, привидевшийся Ишрак, кроха, которую она выпустила в канал, гомункул, преследующий их, ютящийся в конюшне. Бледное создание алхимиков в упор таращилось на Фрейзе. На большом лбу его полыхало фальшивым венецианским золотом имя, выжженное на коже, словно тавро, словно гравировка на мраморной плите, – ЭМЕТ.

У Фрейзе по спине побежали мурашки. Робкая, неуверенная улыбка медленно поползла по широкому лицу Существа – доверчивая улыбка ребенка, встретившего своего героя. Оно приподняло лопатообразную руку в несмелом приветственном жесте и помахало Фрейзе.

Танцоры тем временем скрылись за поворотом. Фрейзе выскочил на опустевшую дорогу, развел руки в стороны, показывая, что не вооружен и не замышляет ничего дурного, и сказал медленно и внятно, уставившись прямо в добрые телячьи глаза неведомого создания:

– Я не желаю тебе зла. Но не надо ходить за мной по пятам. Там, – он махнул рукой в сторону леса, откуда раздавались звуки плясовой, – люди, одержимые дьяволом. Не стоит тебе с ними связываться. Ступай своей дорогой. Уходи. И да хранит тебя Бог.

Поняло ли Существо, что сказал Фрейзе, или нет – неизвестно, оно просто скрылось в лесной чаще. Фрейзе пожалел, что был груб с ним, прогнал его, как бродячую собаку.

– Всего тебе наилучшего! – прокричал он вслед качнувшимся кустам. – Иди, куда хочешь. А мне надо за Изольдой. Я обязан спасти ее. Я поклялся служить ей, я ее верный рыцарь. И больше мне ни до кого и ни до чего нет дела.

* * *

– Брат Пьетро! – отчаянно завопил Лука. – На помощь!

Торопливые шаги монаха застучали по ступенькам, а Лука склонился над Ишрак.

– Помоги мне! Взгляни на нее! Что нам делать?

Брат Пьетро застыл на пороге, оглядывая комнату.

– Господи, помилуй, она мертва?

– Не знаю! – остервенело метался Лука. – Она холодна. Холодна, как лед. Но что с ней? Она не ранена. С чего вдруг ей взять и – умереть? Одной? Мгновенно?

Он рухнул на колени и нежно, как ребенка, прижал девушку к своей груди. Голова ее безвольно поникла, руки упали, стукнули об пол, но Ишрак не пошевелилась, не издала ни звука.

– Ишрак! – Лука потрепал ее по щеке. – Ишрак, просыпайся!

– Она дышит? – спросил брат Пьетро и перекрестился. – Бедняжка. Бедняжка.

Лука приник ухом к ее лицу, но дыхания не уловил.

– Нет! Что делать? Господи, помоги! Что же нам делать? Она холодна, как лед.

– Возможно, ей уже ничем не помочь, остается только молиться о ее душе. Конечно, она душа заблудшая, неверная. Бедняжка. Положи ее на постель.

– Она холодна, как лед.

– Брат, такова воля Всевышнего.

– Нет. Нет! Этого не может быть.

Они подняли легкую, как перышко, Ишрак и положили ее на спину на кровать. Холодная и неподвижная лежала она, как если бы смерть застала ее во сне, в день зимнего солнцестояния.

– А это что? – Лука заметил сережки. – Никогда прежде их не видел.

– Послушай, бьется ли у нее сердце.

Лука приложил ухо к ее груди. Сквозь шелковую тунику Ишрак сочился холод. Упругие холмики грудей не вздымались размеренно, юное сильное сердце не билось.

– Не слышу. Я ничего не слышу.

Брат Пьетро мягко притронулся к ее шее.

– Есть, – шепнул он. – Я чувствую. Чувствую пульс. Она жива. Пока что. Пульс слабый, дрожит, как у птички. Она между жизнью и смертью.

Лука взглянул на него:

– Мы ведь вылечим ее?

– Нужен лекарь, если таковой, конечно, имеется в этом городе. Или повивальная бабка. Возможно, у нее женское недомогание, а в этом мало кто смыслит.

– Но Ишрак полна сил и здоровья. Она ни разу не болела. Ты сам видел, как она бросилась в холодную воду с крыши дома, пролетев два этажа, видел, как она стреляла из лука. Упасть в обморок ни с того ни с сего – это на нее не похоже. Здесь, несомненно, замешаны танцоры! Она пыталась защитить от них Изольду.

– Возможно, она теперь тоже одержима, – промолвил брат Пьетро. – И душою ее завладел дьявол, как завладел он ногами Изольды. Пойду схожу за лордом Варгартеном. Он наверняка знает какого-нибудь врачевателя.

– Я отнесу Ишрак в ее спальню, – сказал Лука. – Брат Пьетро, не медли. Заклинаю тебя, отыщи врачевателя или цирюльника-брадобрея, да кого угодно. Она холодна, как лед!

* * *

Танцоры, ведомые бодрым позвякиванием колокольчиков и настойчивым перестуком тамбурина-бубна, заменившего барабан, шли вперед и вперед, вдоль канав и рытвин, на вершину холма, в лес, все дальше и дальше от города. Скрипач без устали наяривал веселые, радостные песни, и Изольда от души приплясывала в своих красных башмачках – поворот, шаг в сторону, – словно разучивала танцевальные па для праздника встречи весны с подружками в замке в Лукретили, а не кружила в толпе жалких оборванных бродяг, скачущих на последнем дыхании по пыльной дороге.

Солнце – весело полыхающий жаром желто-белый диск – стояло в самом зените, но обливающийся потом мрачный скрипач и взмахивающий бубном барабанщик не сбавляли темп и уверенно шагали лесными тропинками, петляющими в тени деревьев. Изольда плыла, как во сне, не соображая, кто она, где она, повинуясь неумолчным звукам жизнерадостной музыки и вдохновляющему бою тамбурина. Ничто не могло остановить ее, она себе больше не принадлежала. Она была зачарованной, невменяемой, безумной; пот катил с нее градом, грудь тяжело вздымалась, ноги болели, но ничего этого она не чувствовала.

Но вот звякнули в последний раз колокольчики, и музыка стихла. Впервые за время бешеной пляски Изольда подняла глаза и с изумлением увидела, что ее окружает лес и ручей. Она встала на колени, зачерпнула воды, жадно отпила, побрызгала на разгоряченное лицо и шею. Даже теперь она не понимала, где она и что тут делает. Она медленно повернулась, вглядываясь в изможденные лица растрепанных попрошаек, никого не узнавая, да и не желая узнать. Пустое лицо ее ничего не выражало, под лазоревыми глазами залегли черные тени усталости. Медленно она села на землю и вытянула ноги – распухшие, грязные, пыльные – поближе к ручью. Лишь башмачки, алые, как кровь, сияли чистотой и опрятностью. Изольда потянула за ленты, чтобы снять их и поболтать в воде босыми ногами, но лодыжки так распухли и запотели, ленты заплелись в такие тугие узлы, что Изольде не удалось их развязать. Однако она ни капли не расстроилась, лишь пожала плечами и опустила ноги в красных башмачках в ледяную воду. Кожа на башмачках стянулась и сжала ее ноги еще сильнее, но Изольда ничего не заметила.

– Отдыхай, – велел ей скрипач.

Окинув его бессмысленным взором, она заковыляла прочь от ручья и послушно прикорнула, свернувшись калачиком и подложив под голову руки, на голой земле, словно никогда не возлежала на мягких пуховых перинах в великолепных покоях.

Из своей засады Фрейзе прекрасно видел ее, лежащую, словно нищенка, среди остальных танцоров. Держась в тени и не попадаясь никому на глаза, Фрейзе выжидал, прислонясь к стволу дерева. Он не знал, как подобраться к ней поближе, не знал, сможет ли увести ее незаметно и тихо, не всполошив скрипача, не потревожив барабанщика. С другой стороны, понимал он, промедление смерти подобно. Это первый привал, который они сделали за целый день изнурительных танцев, а с каждым часом они все дальше и дальше удаляются от города, от друзей и помощи.

Куда направляются они, Фрейзе понятия не имел, однако воображение рисовало ему картины одна страшнее другой: то горную пропасть, то бездонную шахту и падающие вниз тела танцоров. Он вспоминал рассказ жены лорда Варгартена о флейтисте, заманившем детишек к горе, которая расступилась, впустила их внутрь и снова закрылась. Одна только мысль, что скрипач с барабанщиком ведут Изольду на самый край света, где всех их поглотит бездна, вгоняла его в трепет.

Надо бы привлечь ее внимание, разлучить с танцорами, пока они мирно спят. Фрейзе осторожно поднялся и осмотрелся. Казалось, все крепко спали. Скрипач, наскучив стеречь своих подопечных, распластался по земле, обняв скрипку и прижав к груди смычок. Барабанщик дремал, подпирая ствол дерева и свесив голову на грудь. Танцоры, измученные и умаянные до полусмерти, спали там, где подкосились их усталые ноги, получившие приказ отдыхать. Возможно, лучшего шанса вырвать Изольду из лап танцевальной шайки и не предвидится.

Фрейзе сложил губы трубочкой и свистнул тихо, но отчетливо – таким свистом он обычно призывал Руфино, и Изольда, конечно же, слышала его сотню раз. И сейчас она тоже услышала его. Пронзив пелену ее тяжкого сна, свист разбудил ее. Изольда приподнялась и, опершись на локоть, пристально вгляделась в тьму леса, туда, откуда раздался свист, знакомый и любимый, как трель соловья. Фрейзе выступил из-под покрова деревьев на залитую солнцем полянку, чтобы Изольда смогла хорошенько его рассмотреть. Поднял руку, помахал ей, улыбнулся.

Она оборотила к нему отрешенное лицо, и Фрейзе сковал леденящий душу страх. Она смотрела на него, как на пустое место, как на чужака, – безразлично и равнодушно. Ни один мускул не дрогнул на прекрасном, но ничего не выражающем лице ее, ни единой мысли, искорки, радости узнавания не промелькнуло в остекленевших глазах ее, глазах рыбы. Томительно долго она глядела на него своими голубыми бесстрастными глазами – так обычно глядят на незнакомца, мерзкого безродного пришельца. Затем, словно сочтя его мороком сна, она опрокинулась на палые листья и погрузилась в забытье.

Фрейзе кинулся в спасительную тьму леса к своему дереву. Он должен был присесть, почувствовать спиной теплую древесину, ноги его дрожали и подгибались. Его обуял ужас.

* * *

Лука бережно перенес находящуюся в обморочном состоянии Ишрак вниз, в солнечную комнату и положил ее на кровать. Он растер ей руки, казавшиеся ледышками, снова приложил ухо к ее груди в надежде услышать сердцебиение. И он услышал его, тихий-тихий, слабый-слабый глухой удар, ничуть не похожий на мощный, ровный перестук сердца девушки, которую он знал, ничуть не похожий на неукротимое биение жизни верной подруги – несдержанной и своевольной, как стрела носящейся по городу, предпочитающей лучше прыгнуть с крыши в темные глубокие воды, чем позволить себя арестовать. И такой девушке суждено умереть! Немыслимо! Каким твердым был ее взгляд, припомнил Лука, когда она натягивала тетиву луку, какими крепкими были ее объятия, когда она утешала его, погрузившегося в пучину отчаяния.

Он приблизил ухо к ее носу, чтобы еще раз услышать слабое дыхание, присел на краешек постели рядом с ее застывшим телом и прошептал:

– Ишрак, именем Бога заклинаю тебя, не покидай меня.

Казалось, прошли часы, прежде чем дверь отворилась, и Лука в ужасе вскочил с постели. На пороге стояла сама Смерть. Долговязая, в высокой черной остроконечной шляпе и белой маске с длинным носом, напоминающим клюв птицы, оставляющей на лице лишь узкие прорези для глаз. С головы до ног Она была закутана в широкополый плащ, черный, как соболиный мех.

– Прочь! – заорал Лука. – Не подходи!

– Это врач, – утихомирил его брат Пьетро, заходя в комнату. – Клюв маски заполнен лекарственными травами, чтобы защитить доктора от чумы.

– Снимите, – бросил Лука. – Никакой чумы у нас нет, есть только упавшая в обморок девушка, и она снова лишится сознания, если увидит вас в этом маскарадном костюме.

Медленно лекарь стянул с лица клювастую маску и выдавил из себя жалкую улыбку.

– А почему она упала в обморок?

– Мы не знаем. Возможно, здесь побывали танцоры, – пояснил брат Пьетро. – Я нащупал пульс. Она еще дышит, мы полагаем.

– Отворим ей кровь, – предложил лекарь, даже не взглянув на Ишрак.

– Нет, – решительно возразил Лука. Врач изумленно вытаращился на него, но Лука стоял на своем: – Она почти не дышит, у нее нитевидный пульс, сердце еле бьется. Она с таким трудом сражается за жизнь, а вы предлагаете обескровить ее?

– Это придаст ей сил, – произнес доктор как само собой разумеющееся. – Приведет ее в чувство. Если хотите, можем испробовать прижигание. Я приложу накаленные докрасна куски железа ей на руки и ноги.

– Мы не причиним ей боли, – нахмурился Лука.

Лекарь с сожалением посмотрел на него.

– Насколько понимаю, вы совершенно не сведущи в медицине. Она слаба, нужно разбудить ее разум. Чтобы вернуть ее к жизни, необходима встряска, потрясение.

– Не знаю. В любом случае никакого кровопускания, прижигания, никаких истязаний плоти.

Врач с надеждой посмотрел на брата Пьетро, взывая к его житейскому опыту.

– Она умрет, если мы ничего не предпримем. Я уверен, ее надо взбодрить. Только резкая и мучительная боль приведет ее в чувства.

– У брата Луки особый дар. К пониманию всего… даже тайного и неизведанного, – замялся монах. – А с этой леди всегда обращались учтиво и бережно. Невозможно причинить ей боль. Да и кто бы на подобное решился?

– Да хотя бы повивальная бабка, которая мертвецов обряжает. Прикажем ей вытащить леди из постели и отколошматить. Хотите?

– Нет! – гаркнул Лука, теряя последние крупицы терпения. – Вы глухой? Мы не будет подвергать ее пыткам. Я не позволю издеваться над ней. Я запрещаю.

Врачеватель уныло развел руками, словно он перепробовал все средства, имевшиеся в его медицинском багаже.

– Может, попробуем расходить ее?

– Это как? – спросил Лука.

– Наймем женщин, они попарно станут волочить ее по площади, пока ноги не понесут ее самостоятельно.

Лука схватился за голову.

– Неужели у вас нет никаких лечебных снадобий? Травяных отваров? Неужели у вас нет никаких мыслей о том, что с ней стряслось и как ее лечить? Неужели все, что вы можете предложить, это терзать ее и мучить? Вы не лекарь, вы коновал, вам бы бессловесных тварей пользовать своими живодерскими методами.

В комнате наступила тишина. Лука был недалек от истины: врач и понятия не имел, как лечить болезни, и почти ничего не смыслил в медицине. Одни лишь мавры, читавшие и переводившие труды величайших греческих эскулапов – труды, которые не осмеливались читать христианские лекари, так как церковь полагала подобные книги еретическими, – являлись сведущими докторами. Долговязый же знахарь из захолустного городишки наследовал звание врача от своего отца, лечившего в основном домашний скот. Все, что он умел, это рвать зубы да пускать кровь, ставя пиявок, которых он вылавливал в реке и держал в чулане в банках, где они отчаянно извивались. Порой, в надежде излечить пациентов от лихорадки, он отворял им кровь, разрезая вену, или, желая исцелить их от озноба, заставлял глотать обжигающие специи. Только самые стойкие из его больных выживали после такого лечения.

– Ей нужны забота и ласка, – произнес Лука, сознавая всю пропасть своего невежества. – С нами Бог. И Бог – с нею. Мы будем заботиться о ней, и она вернется к нам. Она любит жизнь, она любит Изольду. Как только вернется Изольда, Ишрак сразу же пойдет на поправку. Я не дам истязать Ишрак. Я верю в нее. Верю, что она придет в себя. А мы будем заботиться о ней, пока она не проснется.

– На это могут уйти годы, – предупредил его лекарь. – Я слышал об одной женщине, которая точно так же погрузилась в нескончаемо глубокий, подобный смерти сон. Она не ела, не пила, не старела. Вы будете стареть, стареть будут ваши друзья, лишь она, прекрасная и невинная, будет спать так же, как сейчас, и когда она, эта нераспустившаяся роза, наконец-то пробудится и увидит, как вы, дряхлые старики и старухи, умираете у нее на глазах, она поймет, что осталась одна-одинешенька в этом мире и вы предали ее, вы ее не спасли.

– Мы останемся здесь ради нее, – пылко поклялся Лука. – Пусть старые и больные, но мы будем здесь, чтобы приветствовать ее выздоровление со всей силой нашей невинной любви. И что с того, если нам суждено умереть, как только она, эта нераспустившаяся роза, восстанет ото сна.

Взгляд брата Пьетро, брошенный на лекаря, красноречиво свидетельствовал, что пожилому клирику подобная идея не показалась особо удачной. Двое мужчин развернулись к двери и вышли из комнаты.

– Он влюблен в нее? – тихо спросил знахарь. – Из ваших слов я понял, что он послушник. Но из-за любви к ней он совсем потерял рассудок.

Брат Пьетро, понизив голос, чтобы Лука ничего не услышал, произнес:

– Я ничего не понимаю. Более того, я уверен, что и он сам ничего не понимает. Все четверо из них очень близки, неразлейвода, но я и предположить не мог, что дело зашло настолько далеко и он воспылал к ней страстью. По правде говоря, я полагал, ему больше нравится другая. Но что я смыслю в молодых людях и их увлечениях? Вы сами все слышали, его слова выдают в нем влюбленного. Хуже ничего и придумать нельзя! Ему запрещено в кого бы то ни было влюбляться! К тому же она мусульманка, неверная. И все же я думаю, он любит ее. Да, боюсь, он действительно безумно в нее влюблен.

Заканчивался трудный день, солнце садилось, но танцоры, уже несколько долгих часов после кратковременного отдыха бежавшие вприпрыжку по дороге, и не думали замедлять шаг. Пронзительной джигой визжала скрипка, доносившаяся из-под нависавших ветвей, неумолчной скороговоркой бренчал бубен, и плясуны, словно на аркане, тащились за призывными звуками. Изольда, бледная, но суровая, решительно отбивала такт и кружила впереди всех, прямо за скрипачом. Никто в этой беснующейся кривляющейся толпе не видел, что в темно-голубых глазах ее стояли слезы, а щеки ее полыхали красными пятнами. А если кто и видел, то ему было совершенно все равно. Далеко позади них, по дороге, постепенно погружавшейся во мрак, крался, стараясь оставаться незамеченным, Фрейзе. Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, он не сводил напряженных глаз с Изольды, уповая на то, что она споткнется, присядет на дорогу и танцоры пойдут дальше, но уже без нее. Он видел, что она устала, но ноги ее, похоже, жили собственной жизнью и увлекали ее вперед и вперед, не давая ей остановиться.

Лес поредел, и узенькая тропинка вывела их на поляну, над которой поднимался изогнутый тонкий серп луны. Последний перезвон бубенцов тамбурина, последний аккорд скрипки. Танцоры застыли, покачиваясь, словно у них подламывались ноги, а многие рухнули на землю прямо там, где стояли. Кто-то достал фляжку с элем, кто-то еду. Никто ни с кем не делился. Все настолько погрузились в свои страдания, что не имели ни сил, ни желания сочувствовать и помогать товарищам по несчастью. Вряд ли они вообще догадывались о существовании еще кого-то возле себя.

Владельцы плащей закутались в них и улеглись на землю, примостив головы на кочки, как на подушки. Неимущие оборванцы снопами повалились на траву, прижавшись друг к другу из одного лишь инстинкта самосохранения, чтобы хоть как-то согреться. Никто не принес валежника, никто не развел костра; они встретили ночь и погрузились в сон, как дикие звери, которые не способны разжечь огонь, смастерить шалаш, выказать доброту или сопереживание, поддержать окружающих, позаботиться о них.

Затаившись в самом темном уголке леса, Фрейзе заметил, что Изольде не спалось. Она не съела ни крошки – уносимая с постоялого двора красными башмачками, она не успела захватить ничего съестного, – да и укрыться ей тоже было совсем нечем. Между тем хозяйка гостиницы все ближе и ближе подбиралась к теплому плащу скрипача. Изольда вышла, переступая с ноги на ногу, на дорогу, словно до сих пор внимала звукам музыки, словно готовилась броситься в танец, несмотря на кружащуюся от усталости голову и слезы, градом катящиеся по лицу, скрытому под копной спутанных волос.

И пока Фрейзе, боясь поверить, что в Изольде пробуждается тоска по дому и друзьям, не отрывал от нее глаз, она повернулась спиной к танцорам и пошла прямо на него, ничего не ведая об этом. Двигалась она будто на ощупь, еле-еле переставляла ноги, словно переходила вброд невидимую реку, чьи невидимые волны толкали ее в спину, на юг, к городу.

– Давай, – нашептывал Фрейзе. – Иди ко мне, ко мне. И как только ты окажешься рядом, я утащу тебя в лес и спрячу так, что они тебя не найдут.

Изольда, с отрешенным лицом и неподвижным взглядом, вперенным в непроницаемую тьму лесной чащи, шажок за шажком уверенно петляла между разбросанными телами спящих на дороге и на полянке танцоров, медленно, но верно, на израненных ногах, приближаясь к Фрейзе.

Скрывшийся во мраке Фрейзе ждал, когда она подойдет поближе, чтобы взять ее за руку и убежать вместе с ней, унестись во весь опор, назад, в город, под надежное крыло лорда Варгартена. Но скрипач учуял, что одна из его овец отбилась от стада: он приподнялся на локте, огляделся. Заметив осторожно ступающую Изольду, он выпрямился и провел смычком по струнам. Скрипка запела – призывно, маняще. Вскинулась дюжина голов, кто-то рассмеялся, когда Изольда, круто развернувшись на зов, затанцевала обратно по дороге туда, где на плаще скрипача лежали его владелец и хозяйка гостиницы. И она прилегла рядом с ними, словно только они и являлись ее закадычными друзьями и приятелями.

Фрейзе терпеливо ждал, пока танцоры, один за одним, устраивались поудобнее на земле, ворочались и, наконец, отходили ко сну. Спали они беспокойно: дергали ногами, перекатывались с боку на бок, кричали. Но стоило молодой луне замерцать высоко над чернеющими кронами деревьев, как они утихомирились, и мертвенный бледный свет залил утратившую всю свою живописность полянку. Фрейзе поспешно перекрестился. Спящие танцоры напоминали бедняков, внезапно сраженных чумой, или армию павших воинов, которых бросили гнить на поле сражения. Мысль о том, что леди из Лукретили сейчас брыкается во сне под плащом скрипача, была как острый нож в сердце Фрейзе. А еще он никак не мог поверить в то, что он, всей душой ненавидевший приключения и причиняемые ими неудобства, корчится сейчас на холодной земле, чтобы, как и положено верному рыцарю, спасти свою даму сердца от злых чар.

* * *

Притулившись на низеньком табурете возле постели Ишрак, Лука наспех съел ужин, не сводя глаз с девушки – вдруг она шевельнется. Поваренок пожарил свинину и сбегал за хлебом к булочнику, исчерпав тем самым все свои кулинарные познания, и молчаливые пьянчуги, оставшиеся без хозяйки, варившей и обеды, и пиво, горько скорбели о своей утрате.

Грохнула входная дверь, жалобно заскрипела лестница под тяжелыми шагами. Лука поднялся, заслоняя лежавшую без сознания на кровати Ишрак. В комнату, настежь распахнув дверь, ввалился лорд Варгартен.

– Мне доложили, зазноба твоя валяется, словно мертвая, а вторая девушка пропала?

– Они не зазнобы, – вскинулся Лука. – Пропавшая девушка – леди из Лукретили, а эта молодая особа – ее компаньонка Ишрак. Они путешествуют с нами ради их же собственной безопасности.

– Допутешествовались, – ухмыльнулся лорд Варгартен.

– Нет нужды напоминать мне о том, что я потерпел полнейшую неудачу и не смог защитить их, – Лука заскрежетал зубами. – А здешний доктор понятия не имеет, что делать.

Лорд Варгартен взглянул на погруженную в сон девушку, и брови его удивленно поползли вверх.

– Красавица, – поразился он. – Невероятно. Мавританка?

– Да, но она будет жить?

Лорд наклонился к Ишрак, прислушался.

– Почти не дышит.

Приложил ладонь к ее щеке.

– Холодная.

– Но что нам делать, как вы думаете?

– Думаю, самое время послать за священником, причастить ее и соборовать. Она не протянет и ночь. Холод сковывает ее все больше, пока она лежит здесь. Она на краю могилы, не видишь, что ли? Какая жалость. Но как это случилось?

– Мужчина в таверне рассказал, что хозяйка впустила коробейника, а когда тот ушел, то забыл закрыть дверь, и внутрь проникли танцоры.

– Так это танцоры убили ее?

– Мы не знаем. Никто не видел, как они вошли.

– Какое злодейство. Вот зарубили б их мечами, и дело с концом. Я предупреждал тебя, отче. Лучше сразу убить, чтобы потом не мучиться. Где этот коробейник?

– Никто не видел, куда он ушел.

Лорд затряс головой.

– Темные времена… Что ты напишешь в отчете? Что поведаешь Его Святейшеству?

Лука дернул плечами.

– Что поведаю? Что танцоры пришли и ушли, что леди из Лукретили пропала, а ее подруга лежит как мертвая. Что я ничего не понимаю и беспомощен, как младенец.

Лорд понимающе кивнул.

– Темные времена, – повторил он. – Поехали-ка со мной в замок. Там ты будешь в безопасности.

– Нет, я не могу оставить Ишрак, – печально промолвил Лука. – Я не покину ее. Может, мы перенесем ее в ваш замок?

– Этой девушке нечего делать в моем замке. Она умирает, а мы даже не знаем почему. Какой толк бдеть у ее изголовья! Пусть упокоится с миром, и да помилует ее Бог. Ну а что там с другой девушкой?

– Надеюсь, мой соратник Фрейзе спасет леди из Лукретили. Как только Ишрак… – Лука поперхнулся, слово «умрет» комом застряло у него в горле. – Как только я смогу покинуть ваш город, я отправляюсь вслед за Изольдой. Ее милость находится под моей защитой. Боже, как я мог оставить их одних!

– Откуда тебе было знать, что какой-то тупица откроет дверь? Я оставлю двух стражей на рыночной площади. Если потребуется, пошли их за мной. Воины мои охраняют городские ворота, так что танцоры сюда не сунутся. Если увидишь коробейника, зашвырни его в погреб и дай мне знать. Я приду и повешу его.

Лука, не отводя остекленелого взгляда от бледного лица Ишрак, кивнул.

Его светлость потрепал Луку по плечу.

– Я ничего не пожалею, чтобы помочь тебе. Эх, если б только мы затравили их, как бешеных собак. Но ты так мягкосердечен, расследователь! Однако ж если ты рыскаешь по миру в поисках знамений конца света, тебе придется столкнуться с самыми чудовищными кошмарами. В конечном счете они – твоя цель, они тебе желанны. Ты сам лезешь в пасть льву. Чем ужаснее положение вещей, тем ты ближе к успеху.

– Но я не предполагал, что мне выпадет бодрствовать у смертного ложа Ишрак. Столь чудовищный кошмар я не пожелал бы увидеть и врагу.

– Конечно, – согласился лорд. – Девушка невероятно хороша.

Внезапно Лука оживился и поднял глаза на лорда.

– Если бы вы только знали ее. Она была не просто хороша собой. Она была решительна, отчаянно храбра, ей никогда не сиделось на месте, она любила леди из Лукретили и положила бы за нее свою жизнь. Она была верным товарищем, настоящим братом по оружию. Она никогда не уклонялась от опасности, побеждала во всем и всегда.

У него перехватило дыхание, он вспомнил ту ночь на залитой мраком набережной, когда беспросветная тоска захлестнула его душу, но возникшая из тьмы Ишрак приказала ему быть мужчиной и не предаваться отчаянию. Многие тогда пытались ободрить его, но слова их пропали втуне, а ее он послушался.

– Она владела мечом, – продолжал он. – Стреляла из лука. Говорила на нескольких языках. Она была ученым, трезвомыслящим философом, но однажды полезла в полночь на крышу, чтобы спасти застрявшего там котенка.

Он замолчал и вдруг произнес – тихо, недоверчиво – слова, которые давно хотел произнести, слова, которые оглушили его, как удар грома:

– Я люблю ее. Все это время я любил ее и даже не подозревал об этом.

– Поздновато спохватился.

Признания юного послушника не тронули черствое сердце лорда Варгартена.

– Да, – понурился Лука. – И в этом я тоже не преуспел.

Тишина, гнетущая и огромная, как и признание Луки, заполнила комнату.

– Пока первую любовь не потеряешь, ее и не распознаешь, – выказал сочувствие лорд, никогда никого в жизни не любивший. – В общем, да будет Господь к ней милосерден. Уверен, что не хочешь отправиться со мной в замок? Там безопасно.

Лука упрямо затряс головой.

– Как скажешь. – Лорду было безразлично. – Доброй ночи.

Он вышел из комнаты. Послышались жалобные стенания лестницы, прогибавшейся под тяжелой поступью лорда, грохот хлопнувшей двери, и – тишина. Нигде не раздавалось ни звука – ни в комнате, ни в таверне, ни в городе. Лишь вдалеке ухала сова.

Лука погладил Ишрак по щеке. Обжигающий холод пронзил его ладонь – казалось, сердце ее прекращает биться и тепло жизни покидает ее юное тело. На цыпочках в комнату проскользнул брат Пьетро, ведя за собой священника с кувшинчиком елея для последнего помазания – таинства, совершаемого только над умирающими.

– Пора? – спросил брат Пьетро, не отрывая глаз от юной красавицы, такой холодной, такой недвижимой.

– Пора, – ответил Лука, у которого сердце так и разрывалось от горя. – Но думаю, не надо ее соборовать. Вряд ли бы она этого хотела.

Брат Пьетро в ужасе отшатнулся.

– Но как же отпущение грехов?

Лука вскинул голову.

– Брат, я не знаю, какую веру она исповедовала. Ни разу не видел я, чтобы она молилась или взывала к какому-либо Богу. Я хочу воздать ей должное и проявить уважение перед ликом смерти вне зависимости от того, во что она верила. Думаю, нельзя творить над ней обряд последнего помазания, не спросив на то ее разрешения. Давайте просто помолимся о ней.

– Она была еретичкой? – всполошился священник. – Она и одета как магометанка.

– Она вела жизнь, достойную христианки, – выступил в защиту Ишрак брат Пьетро, словно никогда в прошлом не порицал он ее за многие ее поступки. – Шаровары же и тунику она надевала из скромности, только когда садилась на лошадь. Но воспитывалась она в христианском доме, да и отец ее, как она говорила, тоже был христианином, хотя она не упоминала его имени. Она заслуживает совершения подобающего христианского обряда.

– А я думаю, она искала истину, – вмешался Лука. – Она много читала. Философствовала. Я не уверен, что она вообще верила в Бога.

– Тогда мы просто обязаны помолиться о ее душе, – решительно ответил священник. – Нет никаких сомнений, что она отправится прямиком в ад. Из ваших слов я понял, что она рождена во грехе и глубоко во грехе погрязла.

– Она постоянно задавала вопросы, – мимолетно улыбнулся брат Пьетро.

– Недопустимо, – возмутился священнослужитель. – Особенно для женщины. Это грех.

Лука давился от смеха, представляя, что бы ответила на это озорная и неукротимая Ишрак.

– Да, – только и сказал он. Разве объяснишь им, что Ишрак не грешила, лишь упорно прокладывала свой собственный путь в мире, который был не очень-то расположен к молоденьким девушкам. Они преклонили колени у изголовья кровати и погрузились в молитву; комнату объяла кромешная тьма, и ночь пала на присмиревший город.

– А теперь я вас оставлю. – Священник перекрестился. – Да помилует Господь ее душу. Похороним ее завтра. Придется закопать ее за церковной оградой, на неосвященной земле. Но мы прочтем над ее могилой молитвы.

Боясь не сдержаться и наговорить лишнего, Лука коротко кивнул.

– Пойду помолюсь в церковь, – тихо произнес брат Пьетро. – Ты голоден? Пойдешь со мной?

– Я подожду здесь. Должна быть какая-то причина, какое-то объяснение. Посижу рядом с ней. Может, я разгадаю, что тут произошло. Если бы мы только знали… Если бы так много не было скрыто от нас. Мы кучка идиотов, блуждающих во мраке. И теперь мы потеряли Ишрак. Эту ночь я проведу с нею. Не хочу я, чтобы она… чтобы…

Он осекся.

Брат Пьетро понял, что у Луки язык не поворачивался выговорить «умерла в одиночестве».

– Останься с ней до конца, – согласился он. – Я буду молиться за нее и за спасение ее души.

И он бесшумно покинул комнату.

* * *

В освещенном юной луной пятнистом лесу Фрейзе ждал, пока все танцоры крепко уснут. Несколько раз он уже пытался прокрасться к ним, но безуспешно – кто-то вертелся и кричал во сне, кто-то вскакивал, дрожа от холода, пробиравшего сыростью до самых костей, и пускался в пляс, чтобы немного согреться. И Фрейзе, застывшему на месте, как истукану, оставалось лишь одно – ждать.

Но время поджимало, и Фрейзе совсем уж было решился приблизиться к Изольде и разбудить ее, невзирая на риск быть замеченным лежавшими рядом с ней скрипачом и хозяйкой, как вдруг движение на другой стороне полянки насторожило его. Мелькнула среди деревьев чья-то тень, колыхнулись кусты, и странное, непостижимое Существо растянулось на земле и, извиваясь как червяк, по-пластунски бесшумно поползло через лужайку.

Фрейзе затаил дыхание. Что бы ни задумало это невероятное создание, оно может сыграть ему на руку, и если вдруг оно перебудит всех танцоров и устроит здесь небольшой переполох, Фрейзе своего не упустит – подскочит к Изольде, поднимет ее на ноги и под шумок убежит с ней куда подальше. Но чем ближе подбиралось Существо к танцорам, тем глубже душа Фрейзе уходила в пятки, ибо цель таинственных манипуляций гомункула стала ему предельно ясна – Изольда. Существо скользило по мягкой траве именно к ней, прикрытой полой плаща, дремавшей рядом с неохватной тушей хозяйки гостиницы.

Не в силах унять волнение, Фрейзе вскочил, кинулся было на защиту Изольды от нависшей над ней новой опасности, но остановился: а что, если это спасательная операция, что, если стоит немного подождать и посмотреть, как будут развиваться события? Существо же тем временем благополучно пересекло полянку и теперь подкрадывалось к спящей троице.

Добравшись до Изольды, оно встало на колени. В неверном свете луны оно казалось выше, чем несколько часов назад. Фрейзе видел, как оно просунуло руки под плечи и колени Изольды. Гомункул стащил ее с плаща и поднял на руки, словно пушинку. Несомненно, он обладал недюжинной силой: легко поднявшись на ноги, будто на руках его не покоилась спящая девушка, он двинулся широкой размашистой походкой обратно через полянку, не сводя внимательных глаз со скрипача и танцоров.

Изольда не вздрогнула, не вскрикнула, и Существо скрылось с ней в сумраке леса. Фрейзе возликовал, не веря своей удаче, когда Существо понесло спящую леди из Лукретили к тропинке, петляющий через чащу.

– Ему удалось! – восхищенно шептал он себе под нос, тихонько пробираясь через бурелом вслед за гомункулом. – Господи, благослови его. Она спасена. Существо подхватило ее на руки и утащило без единого звука! Я б так не смог. Но ему удалось.

Существо выбралось на дорогу, ведущую к деревне, развернулось и, не выпуская из объятий мирно дремлющую Изольду, заспешило, но не к Фрейзе и надежному прибежищу, а на север, долой от Маутхаузена.

– Нет, нет, не туда! – задыхаясь, бормотал Фрейзе. – Это не та дорога, дружище!

Фрейзе поостерегся кричать и показываться на освещенной луной дороге, на которой он был бы как на ладони, поэтому, не сводя глаз с Существа и покоящейся на его руках девушки, Фрейзе очертя голову кинулся окольным путем сквозь чащу; огибая кусты, перепрыгивая через валежник, ныряя под низко висящие ветки, он гнался за Существом, чтобы перехватить его, отнять у него Изольду.

Отчаянно работая ногами, Фрейзе ломал голову над вопросом: а что, если Существо откажется отдать ему Изольду? Гомункул рос не по дням, а по часам, набирал вес, наливался силой. Для чего ему Изольда? Друг ли он, спасающий ее, или же враг, пленивший ее и влекущий к еще более страшной опасности?

– Эх, был бы здесь молодой господин, – сетовал Фрейзе. – Это создание, это невиданное и жуткое Существо – как раз то, что он любит, достойный экземпляр для его расследования. К тому же мы вот-вот с ним подружимся. Хотя, надо признать, оно немного навязчиво. Схватило мою даму сердца, а ведь они даже не представлены друг другу! Что за фамильярность!

Фрейзе пробирался через чащу, спотыкаясь о поваленные деревья, поскальзываясь в кромешной тьме, когда луна заходила за тучи. Если бы гомункул не замедлял шаг и не останавливался ради одной лишь своей прихоти, Фрейзе ни за что бы не догнал и уж точно никогда не перегнал бы его. Фрейзе тяжело дышал и еле волочил ноги, с трудом поспевая за Существом, которое беспечно и непринужденно легко шагало по темной дороге.

– Эй! – просипел Фрейзе. Он хотел закричать, но дыхание сперло и вырвался лишь невнятный хрип. Повесив голову, мучась одышкой, он торопливо следовал за Существом и Изольдой.

А Существо двигалось с удивительной скоростью и, похоже, не чувствовало ни острых камней, впивавшихся в его огромные голые ступни, ни веса Изольды у себя на руках. Гнетущая паника охватила Фрейзе, он понял, что Существо не собиралось спасать Изольду, оно полонило ее и теперь тащит свою добычу в потаенное место, в логово, а он, Фрейзе, с каждым шагом, с каждым футом, с каждым ярдом все больше отстает от них. И совсем скоро Чудовище и Спящая красавица так далеко унесутся по лунной дорожке, что скроются из вида.

– Эй! – засопел Фрейзе. – Подожди. Ну погоди ты!

Существо обернулось и, к своему ужасу, Фрейзе заметил, как широкое лицо его медленно расползается в приветственной улыбке. Оно узнало Фрейзе, ободряюще кивнуло ему, явно приглашая продолжить гонку, и ускорило шаг.

* * *

Ночь тянулась изнуряюще долго. Стоя на коленях, Лука наблюдал, как полоска лунного света, просочившаяся сквозь плотно закрытые ставни, неторопливо скользит с половицы на половицу, следуя за путешествующей по небу луной. Порой он брал Ишрак за руку и щупал пульс – робкий, прерывистый, трепетный. Колокольный благовест, призывающий к литургии монахов из соседнего монастыря, проплыл в ночной тишине. Лука вспомнил, как он, совсем еще мальчишка, вскакивал каждые четыре часа ночью с постели и участвовал в богослужении. Наверное, подумал он, стоило бы рассказать Ишрак о студеных зимних ночах в обители, о Фрейзе, который на спевках украдкой совал в его окоченевшие ладони кусок жаркого хлеба, пекшегося только для старших послушников… Но нет, внезапно осознал он, никогда больше ничего он Ишрак не расскажет.

Раз или два он вставал, прохаживался по комнате, смотрел в окно, сделанное из пластинок коровьих рогов, на сад, вдаль, на конюшню, вверх, в хаос теснящихся друг на друге крыш, в высокое небо над головой. Страх за Изольду сжимал его сердце: где она сейчас, все ли с ней хорошо, нашел ли ее Фрейзе, торопятся ли они вдвоем домой? Но какой трагический финал ее похождений, какой страшный удар ждет ее здесь: похороны нежно любимой подруги, верной и преданной спутницы жизни. Как поведать Изольде, что Ишрак скончалась в ее отсутствие, какие подобрать слова, чтобы страстная любовь его к Ишрак не выплыла вдруг наружу. Он умудрился влюбиться в обеих, и одной из них, полный дурак, признаться в любви. Для него, послушника, монаха, это не просто безумие, это грех, тягчайший грех.

Он рухнул на колени у изголовья постели Ишрак и принялся молиться, испрашивая прощения за себялюбие и греховные помыслы. Но как бы истово ни каялся он, его не покидала мысль, что ни один молодой человек, выпади ему ближе узнать Ишрак и Изольду, путешествовать бок о бок с ними, смеяться вместе с ними, поражаться их острому уму и беспредельной отваге, ни за что не устоял бы перед ними. Ни перед Изольдой – прекрасной леди из замка Лукретили, настоящей героиней рыцарского романа, ни перед Ишрак – цельной, решительной и волевой, такой живой и страстной.

Рассветный холод добрался до Ишрак: выстудил ее лицо, шею и двинулся ниже, к самому средоточию ее жизненной силы. Ногти ее посинели. И как ни старался Лука, он больше не мог нащупать ее пульс. Скоро все будет кончено, он это знал. Ткнувшись лбом в ее ледяные руки, он начал молиться за девушку, которую любил, и за ее бессмертную душу.

* * *

То и дело оступаясь и оскальзываясь на темной дороге, Фрейзе тащился вслед за диковинным созданием и Изольдой. Медленно занималась заря, и Фрейзе, к своему удивлению, понял, что ночь миновала, а Существо больше не качает Изольду на руках, а, напротив, теперь они шествуют рядом: одна необъятная лапища Существа сжимает руку Изольды, другая – обнимает ее за талию, подталкивая вперед. Изольда сопротивляется, отбивающие чечетку ноги уносят ее прочь, но Существо настойчиво тянет ее за собой.

Фрейзе, потрясенный до глубины души видом Изольды, влекомой против воли неким Существом, высящимся над нею, будто скала, что есть сил несся за ними, но догнать их никак не мог. Вдруг позади раздался пронзительный звук. Существо замешкалось, остановилось и осторожно повернуло свою огромную голову. Фрейзе очумело нырнул в ближайшие растущие у дороги кусты, прежде чем остановились на нем черные изучающие глаза, прежде чем Существо поняло, что его до сих пор преследуют, и опасливо оглянулся.

Скрипач, свежий как огурчик, приплясывая, бежал по дороге, тускло освещенной догорающим осколком луны, тающей на предрассветном небе, а за ним, вкривь и вкось, растянувшись на добрые полмили, волочились, спотыкаясь в обманчивом холодном сумраке зари, танцоры, силком ведомые неотвязной мелодией скрипки.

Вне всяких сомнений, скрипач пришел за Изольдой, чтобы вновь ее увлечь, чтобы вернуть ее в ряды танцоров. Фрейзе взглянул на нее: она извивалась и выгибалась в медвежьей хватке Существа, будто хотела вырваться на волю, будто – от одной только мысли об этом волосы у Фрейзе встали дыбом – понуждая его присоединиться к танцу, потанцевать вместе с ней. Закусив кулак, чтобы не заорать от ужаса, Фрейзе видел, как она, изящная и прелестная, как и положено леди, приглашенной на бал, покружилась под рукой чудо-юда туда и обратно и присела в глубоком реверансе. Существо взяло ее за руки, будто согласившись пуститься вскачь вместе с ней в деревенской пляске, однако танцевать не стало, а быстро потащило ее за собой, подальше от скрипача и его свиты.

Фрейзе, оказавшись в ловушке между Существом, чьи намерения и желания оставались для него темны, и танцорами, гонимыми вперед безжалостным скрипачом, бросился в спасительную чащу, чтобы там, не видимый чужому глазу, сквозь кусты и дебри прокладывать путь к Изольде. Однако музыка, рыщущая, неотвязная, настигла его и там. Ноги его предательски дрогнули. Он засунул в уши полоски ткани, но впустую. Волнующая разудалая джига накрыла его с головой – он уже не шел, он летел по земле, отбивая такт. Еще немного, чувствовал Фрейзе, и он пустится в пляс, и тогда некому будет спасти Изольду, некому будет спасти его самого, так как никто никогда не узнает, что душою его завладел танец.

Туго-туго затянул он под подбородком тряпицу, плотнее прижимая тканевые полоски к ушам, но напрасно – он прекрасно слышал, как заходилась от радости скрипка, как присоединился к ней бубен и затараторил взахлеб о мире танца, о счастье кружения в паре, о легкой руке, лежащей на плече юноши, о нежном прикосновении мужской ладони к девичьей талии, о невыразимом восторге, когда двое становятся одним целым. Ноги Фрейзе запутались, он покачнулся, ловя ритм, и, сломленный, презирающий самого себя, пустился в пляс.

* * *

Около пяти утра, когда рассветное небо подернулось серебряной дымкой, дыхание Ишрак остановилось. Лука дремал в кресле возле ее постели, и хотя легкие, прерывистые, еле слышные вздохи всего-навсего сменились полной тишиной, он подскочил, как ужаленный.

– Ишрак! – Колени его подогнулись, он ползком добрался до ее постели. – Ишрак, не уходи! Не покидай меня!

Он приложил ухо к ее лицу – ни малейшего намека на самый кроткий, тихий вздох. Он припал к ее груди – ни единого удара сердца. На какое-то мгновение видение Смерти сковало Луку январским морозом. Несмотря на молодость, Лука уже много раз лицезрел лик Смерти, но никогда прежде не терял он верного друга в образе изумительной девушки в самом расцвете сил и молодости, девушки, которая – он в этом не сомневался – была рождена для славных побед над любыми опасностями, для славных свершений. Он видел, как она плыла в кипящем водяном потоке, как стреляла из лука, как искренне смеялась от радости, как смотрела в глаза оттомана-рабовладельца. Он видел, как бесстрашно она улыбалась головорезу с мушкетом. Но как она умирала, он не видел еще никогда.

Лука зарычал – от нестерпимой боли, от ярости.

– Не уходи! – заклинал он ее, хотя знал, что она его больше не слышит. – Не уходи! Только не уходи!

Он вскарабкался на кровать, обнял ее так, как обнимают влюбленные, так, как никого и никогда не обнимал в своей жизни. Он прижимался щекой к ее стылой щеке, шептал на ухо нечленораздельные слова, крепко-крепко обвивал ее плечи, любовно укутывал ее собой, заслоняя от лика немилосердного небытия.

– Ишрак! – стонал он. – Не покидай меня.

Робкое дуновение коснулось его щеки, словно Ишрак пыталась ему что-то ответить. Но ему наверняка померещилось, это был жар от его собственного дыхания, жар от пылких слов и страстных объятий, в которых он сжимал Ишрак, словно в тисках.

Она шевельнулась: слабо, едва-едва вздрогнула и сразу же замерла ее грудь. Лука дернулся, испугался, что своим телом он перекрыл ей доступ к воздуху и она испустила последний вздох, но затем волна светлой и чистой радости накатила на него, и он почувствовал, что она – дышит. Он уложил ее на спину, надавил на диафрагму, вырывая из ее груди вздох – один, другой, третий.

– Ишрак? – горячо шептал он. – Ты дышишь, возлюбленная моя? Ты можешь дышать?

Согретая Лукой, Ишрак постепенно оттаивала, щекам ее возвращалось тепло. Он отстранился, вглядываясь в неподвижное лицо. Не румянец ли это нежно окрашивает ее щеки, не тоненькая ли жилка бьется на шее? Но разве могло тепло его тела вернуть к жизни ее обледеневшую плоть?

По наитию, по чудесному, невесть откуда взявшемуся вдохновению Лука струной вытянулся рядом с ней, вжался в нее всем своим телом, накинул поверх одеяло и завернул в него, словно в теплый шерстяной кокон, себя и Ишрак. Он был так близок к ней, так поглощен ею одной, что начал дышать вровень с ней, один в один, заставляя ее умирающее тело бороться за жизнь; он так неистово жаждал ее воскресения, что стиснул ее плечи, припал губами к ее губам и принялся вдыхать воздух ей в рот, осторожно покачивая ее из стороны в сторону. Он чувствовал, как при каждом полученном от него вдохе тихонько вздымается и опадает ее грудь.

– Не уходи, – нашептывал он ей в холодное ухо. – Не уходи от меня. Я люблю тебя.

Тело ее взволновалось, и тихая дрожь пробежала по всем ее членам. Лука отпрянул. Черные ресницы ее затрепетали, словно она пыталась открыть глаза, сомкнутые путами сна.

– Люблю, – твердил Лука. – Я люблю тебя. Долго пребывал я в неведении, но все решилось этой ночью. Я люблю тебя, всей душой своею, всем своим сердцем. Ты – моя, ты – моя возлюбленная. А я, я – твой.

Рот Ишрак распахнулся, как у захлебывающегося в воде купальщика, и она прохрипела:

– Вытащи их.

– Что?

– Вытащи их, – произнесла Ишрак чуть слышно.

Внезапно его осенило, что она говорит о сережках, и Лука осторожно расстегнул замочки и вытащил серьги у нее из ушей. Ему пришло в голову, что дужки сережек пропитаны ядом, и он, проведя носом по ее шее, добрался до мочки ее правого уха и пососал его. Почувствовав горький привкус, он сплюнул слюну на пол, покрепче обхватил девушку и точно так же отсосал яд из мочки левого уха. Лишь одного жаждал он тогда – вырвать Ишрак из лап смерти, но интимная близость их тел всколыхнула в нем горячее желание. Пока он вытирал рот о простыню, Ишрак, избавленная от яда, наконец-то вздохнула полной грудью. Темные глаза ее распахнулись, лицо озарилось улыбкой.

– Поцелуй меня.

Пламенная страсть захлестнула Луку – и не важно, что он уже испробовал ее губы на вкус, что уже лежал вместе с ней в одной постели.

– Ишрак…

– Поцелуй меня.

Лука смахнул последние капли яда со своих губ, притянул мавританку к себе и поцеловал, ощущая, как пламенное, головокружительное томление охватывает его с головы до ног. Ишрак задрожала; волна восторга и наслаждения, радости жизни и желания обладать Лукой поглотила ее целиком.

– Я люблю тебя, – застонал Лука. – Господи Боже мой, как я тебя люблю.

Ишрак, которая даже на пороге смерти не утратила непреклонность и решительность, улыбнулась ему темными, помутившимися от жгучего вожделения глазами.

– Никогда больше не смей говорить мне об этом. Никогда.

Ноги Фрейзе вышли из повиновения. Обутые в изношенные коричневые сапоги для верховой езды, они весело, словно Фрейзе было чему радоваться, отплясывали джигу. Против воли вытащили они его из лесистого укрытия и оттанцевали на середину дороги, где в ярком свете набирающего силу утра он предстал перед плясунами.

Увидев, что он танцует, танцует вместе со всеми, нелепо подскакивая и неуклюже подпрыгивая всякий раз, когда скрипач рвет струны, а барабанщик колошматит в бубен, заставляя держать такт и танцевать до упаду, они приветствовали его улюлюканьем и колкими насмешками.

Странное представляли они собой зрелище, безумное: Фрейзе, скачущий по дороге, скрипач и барабанщик, а за ними – хозяйка гостиницы и остальные выгнанные из города танцовщики. Еще чуть-чуть, понимал Фрейзе, и они схватят его, он станет частью их и никогда не вырвется на волю. Он позабудет Изольду, превратится в одного из них – обреченного танцевать страдальца, презревшего и любовь, и верную дружбу. Подпрыгивая и кружась, поплетется он за ними из какого-нибудь охваченного ужасом городка в какую-нибудь напуганную до смерти деревушку, где правит очередной лорд-душегуб, и будет бродить неприкаянно, пока не сбросят его головой вниз с парапета, или не прибьют железным кулаком в доспехах, или пока не рухнет он замертво, обезвоженный и истощенный, на окраине незнакомого города. И протанцует мимо него Изольда, но его не узнает.

Однако что-то в торжествующем визге скрипки, празднующей победу над Фрейзе, насторожило леди из Лукретили. До сей поры она разрывалась между танцорами и Существом, которое волокло ее, подталкивая в спину широченной ладонью – вперед, быстрее, быстрее, прочь от беснующейся в танце толпы. Но сейчас она остановилась, развернулась и увидела Фрейзе.

Обернулось и круглолицое Существо. Фрейзе заметил, как Изольда произнесла его имя и что-то еще. Существо и Изольда застыли, явно собираясь броситься ему навстречу.

Фрейзе тем временем выписывал кренделя в задорной плясовой – шаг в сторону, остановка, поворот.

– Нет! Нет! Уходите! – закричал он, поняв, что не в силах перестать танцевать. – Бегите что есть сил. Торопитесь! Спасайся, Изольда! Не подходи ко мне! Уходи! Уходи!

Но они не ушли. Изольда, белая как мел, пританцовывающая в злокозненных красных башмачках, потянула Существо за руку, и они двинулись к Фрейзе.

– Уходите! Уходите! – завопил Фрейзе.

Все это напоминало бег наперегонки – с одной стороны белокурая девушка с диковинным компаньоном-гигантом, мчащаяся назад, к Фрейзе, с другой – спешащая, неумолимо приближающаяся вереница танцоров, скалящих зубы. Удалая плясовая Фрейзе сменилась танцем увязшего в болоте путника, с трудом бредущего по вязкой трясине к Изольде, подальше от танцоров.

Изольда успела первой.

– Фрейзе! Ты все-таки танцуешь!

Протянув руки, она крепко схватила его.

– Ничего не могу с собой поделать. Я пытался вызволить тебя. А теперь уходи, спасайся от них.

– Оно уводит меня от них, – она кивнула на высокое, словно башня, Существо, которое взяло их обоих за руки. – Оно и тебе поможет.

Фрейзе, ноги которого продолжали ритмично бить по земле, содрогнулся, когда влажная, холодная, как вода в венецианском канале, ладонь Существа сжала его руку. Фрейзе поморщился от боли – хватка у Существа была невероятная.

– Куда оно ведет нас? – прокричал Фрейзе, когда Существо потащило его за собой.

– Какая разница? Подальше от них! – задыхаясь, ответила ему Изольда.

Существо тянуло их, словно баржа. Фрейзе старался изо всех сил, но неуемные ноги его никак не желали идти прямо вперед и подпрыгивали через каждые три шага.

– Ну ты и вымахал, – выпалил Фрейзе, глядя снизу вверх на Существо.

Существо с невероятною силою молча буксировало их вперед и вперед.

– Думаю, если придется, оно нас обоих и понести сможет, – шепнул Фрейзе, спрятавшись за громадной спиной гомункула. – Но все-таки, куда мы направляемся?

– Да кому какое дело, главное, чтобы подальше отсюда! – тяжело выдохнула Изольда.

– Я знаю, ты не можешь не танцевать, но постарайся танцевать вперед, – напутствовала она Фрейзе, в то время как ее своенравные ноги отбивали чечетку, не желая сдвинуться с места. – Надо поторапливаться, надо убираться отсюда.

В тревоге она оглянулась через плечо. Скрипач, барабанщик и основная группа танцоров подобрались к ним совсем близко.

– Ну же, Фрейзе, поднажми.

Но как ни старался Фрейзе, ноги его своевольничали по-прежнему.

Изольда вновь обернулась.

– Они останавливаются. Что-то стряслось с барабанщиком.

Фрейзе пару раз подпрыгнул, и рука Существа черпаком обхватила его за плечи и погнала вперед. Ноги Фрейзе подогнулись под тяжестью хватки: такое ощущение, что трое могучих воинов разом навалились за него, что на него наехал конь-битюг.

Изольда задорно рассмеялась.

– Это хозяйка гостиницы! Ну разве она не прелесть? Гляди! Она схватила барабанщика, и он перестал играть.

– Вперед! – воскликнул Фрейзе. – Это наш шанс.

Освободившись от чар докучливого перестука бубна, ноги Фрейзе перестали отплясывать на одном месте и понесли его вперед быстрее ветра. Ножки Изольды в красных башмачках пошли ровнее, и Существо ободряюще хрюкнуло.

Позади протяжно и призывно зарыдала скрипка, но они уже мчались во весь дух, с каждым мгновением увеличивая расстояние между собой и танцорами. За изгибом дороги, там, где дорога завивалась петлями, запутывая саму себя, их поджидал крутой спуск, ведущий к крохотной, огороженной стеной деревушке. Деревню окружала река, через которую, упираясь в приветливо распахнутые ворота, был переброшен мост.

– Там нам помогут… – задыхаясь, проговорила Изольда.

– Вперед, – скомандовал Фрейзе.

Они спешно бросились к деревне – вниз, с почти отвесного склона, подпрыгивая, спотыкаясь, скользя, срезая путь на резких поворотах. Изольда оступилась, когда острый камень почти насквозь прошил ее тоненькую подошву на бальном башмачке, и непременно упала бы, если б Существо вовремя не подхватило ее.

– Они снова идут за нами, – тяжело дыша, сообщила Изольда, поглядев вверх.

Высоко-высоко над их головами раздались протяжные звуки скрипки и настойчивое бренчание бубна.

– Они увидели деревню. Они знают, что мы попытаемся укрыться в ней. Надо попасть туда раньше, чем они нас настигнут.

– Тогда быстрее, – сказал Фрейзе, и все трое стремительно понеслись через мост к воротам, которые медленно, но неуклонно закрывались прямо перед ними.

– Не закрывайте! – закричал Фрейзе. – Ради всего святого!

– Помогите нам! – взывала Изольда. – Позвольте нам войти!

Но тот, кто стоял позади ворот, не ведал жалости и упорно толкал тяжелые створки, которые с грохотом затворились, как только троица беглецов, валясь с ног от усталости, перебежала через мост. Лязг задвигаемых изнутри засовов прозвучал в их ушах, как смертельный выстрел.

На Луку, изнывающего от желания в крохотной каморке гостиницы, слова Ишрак подействовали, как ушат холодной воды.

Она же, с усмешкой, притаившейся в уголках ее черных-пречерных глаз, опахнула ресницами и повторила:

– Никогда больше не смей говорить мне об этом. Никогда.

Лука дернулся.

– Ты жива?

Девушка заморгала.

– По всей видимости, да.

– Что тут произошло?

Он перекатился на бок, но не отстранился от нее, а, опершись рукой на голову, смотрел, как она дышит, как вздымается его рука, лежащая на ее груди. Она не оттолкнула его, но, закрыв глаза, повернулась к нему лицом, наслаждаясь его близостью, вдыхая его запах, словно кислород, так необходимый для жизни.

– Я почти ничего не помню, все теперь как во сне. Мы с Изольдой спустились в таверну, пришел торговец… – Она оборвала себя на полуслове, сделала попытку приподняться. – Где Изольда?

– Вместе с Фрейзе, – успокоил ее Лука, пока что не в силах открыть ей правду. – Лежи спокойно. Отдыхай. Рассказывай.

– Торговец сказал, у него есть невероятной красоты сережки с черными сапфирами, и Изольда настояла, чтобы я их посмотрела. Я отказывалась, но когда я увидела их… – Она издала глубокий, томительный вздох, и Лука, не отдавая себе отчет в том, что он делает, погладил ее по теплому мягкому животу, по торчащим бугоркам ребер. – Они были так прекрасны.

Он потянулся к прикроватному столику, где в неглубокой миске, стоявшей по соседству с догоревшей свечой и четками брата Пьетро, лежали сережки. Поднес миску к ее глазам.

– Эти?

Глаза ее распахнулись, но к сережкам она не притронулась.

– Да. Эти. Они настаивали, чтобы я примерила их, и Изольда продела их мне в уши. Хозяйка сказала, чтобы я посмотрелась в зеркало, и я поднялась в ее спальню… – Ишрак замолчала, задумалась. – И больше я ничего не помню. Думаю, я потеряла сознание. Вплоть до сего момента я ничего не помню.

Безотчетно она крепко обняла сильное тело Луки. В глазах ее застыла мольба о поцелуе.

– Не помню ничего до момента моего пробуждения… С тобой.

– Думаю, их пропитали каким-то ядом, – предположил Лука. – Он не убил тебя, ты словно погрузилась в ледяной сон. Но как только, по твоей просьбе, я вытащил серьги и отсосал горький яд из мочек ушей, ты мгновенно пошла на поправку.

Она провела ладонью по его лицу.

– Ты сделал это ради меня?

– Ради тебя я бы выпил чашу с ядом. Ради тебя я готов на все.

Ишрак кивнула. На сей раз Лука удержался от любовных клятв.

– Яды бывают разные, – размышляла Ишрак. – Арабские лекари владеют тайнами ядов, которые полностью обездвиживают человека, превращают его в камень. Выглядело так, словно меня всю сковало?

– Я думал, ты мертва. Ты вся похолодела. Пульса не было. Ты не дышала. Мы молились за твою душу. Явился священник, чтобы соборовать тебя. Брат Пьетро совершает сейчас над тобой ночное бдение в часовне.

– Но почему я не умерла? Как ты вернул меня к жизни?

– Думаю, яд постепенно умерщвлял твои члены – заледенил руки и ноги, добрался до дыхания. Он уже подкрадывался к твоему сердцу, когда я лег рядом с тобой, и согрел тебя своим телом, и дышал за тебя.

Почти бессознательно они подвинулись друг к другу и лежали рядом, лицом к лицу.

– Как же ты дышал за меня? – прошептала она.

– Я сам не знал, что я делал, – извинился Лука тихим голосом. – Прости, возможно, мне не следовало касаться тебя. Но даже сама мысль о том, что я могу потерять тебя, была для меня невыносима. Я лег на тебя, прижался губами к твоим губам и начал выдыхать в тебя воздух. И я почувствовал, что на каждый мой выдох твое тело откликается вдохом, и я продолжал, не останавливаясь.

Ресницы ее дрогнули.

– Мы были как единое целое.

– Да, – честно признался он.

– Дышали вместе. Одним дыханием на двоих.

– Да.

– Как любовники, – уточнила она.

Лука не осмелился ей ответить.

Она замолчала, и он пошевелился, освобождая ее от своего тела, своих прикосновений. Он разрывался между страстным желанием стиснуть ее в объятьях и никуда не отпускать и страхом, что он ей противен. Но чуть только он отклонился от нее, ее жадные пальцы вцепились ему в спину.

– Не уходи, – попросила она без тени смущения. – Я чувствую, как ты согреваешь меня. Как возвращаешь мне жизнь. Останься.

– Почти рассвело, – отозвался он. – Поверить не могу, что ты встретишь сегодняшний день.

– Ты спас меня, – сказала Ишрак. – Высосал яд, согрел меня, дышал за меня. Ты вернул меня к жизни, когда остальные решили, что я мертва.

Он зарделся, словно мальчишка.

– Думаю, да.

– Тогда я – твоя, – объявила Ишрак без всякого кокетства. – Я у тебя в долгу. Ты спас мне жизнь.

– Я хочу тебя, – выпалил он, не соображая, что говорит. – Я – твой, если ты того пожелаешь.

– Оставайся до утра, – предложила она неожиданно, решительно, смело – а в ней все было решительным и смелым, – ничуть не стыдясь и ничуть не робея. – Оставайся со мной до рассвета, все утро, Лука. Пусть эта ночь станет нашей ночью. Мы будем вместе с тобою всю ночь – одну-единственную ночь, вырванную нами из лап смерти.

Лицо ее пламенело – побывав на самом краю между жизнью и смертью, она похоронила в глубокой могиле все представления о том, как подобает вести себя молодой девушке. Она впилась в его губы, развязала тунику, приложила его лицо к своей холодной груди, чтобы он согрел ее – всю, целиком. Они сбросили одежду, они ласкали и познавали друг друга упоительно, наобум, хаотично, словно беззаботно резвящиеся звереныши, предающиеся чарующей и восхитительной любви. Лука, обнаженный, мускулистый, аркой навис над ней, и она притянула его к себе, обхватила его, и он сжал ее в объятиях, и почувствовал, как трепещет ее тело в волне невыразимого восторга; он поцеловал ее – глубоко, словно снова хотел вдохнуть в нее воздух, и тела их сплелись в единое, нерасторжимое целое. Но даже сейчас, когда он твердо и несомненно знал, что любит ее, любит так, как никогда еще никого не любил, он крепился изо всех сил, чтобы не признаться ей в этом.

Затем они укутались в теплое одеяло и заснули.

* * *

Фрейзе колошматил ладонью в дубовую дверь, пока ноги его отбивали отчаянную плясовую.

– Впустите нас, ради Христа! – вопил он. – Мы удираем от танцоров! Мы поможем вам защитить от них деревню. Но и вы помогите нам. Мы пропали, если вы нас не впустите!

Изольда оглянулась – плясуны под предводительством скрипача и барабанщика миновали последний изгиб петляющей с обрыва дороги и приближались к мосту.

– Они на подходе, – выдохнула она и подпрыгнула, пританцовывая. – Они почти на мосту.

– Вы христиане, – послышалось из-за ворот. – Вы пытаетесь обманом проникнуть в нашу деревню!

Фрейзе посмотрел на Изольду расширенными от ужаса глазами.

– Разумеется, мы христиане, – ошарашенно закричал он. – Во имя Иисуса Христа, откройте ворота!

– И что потом? – горько посетовал голос по ту сторону ворот. – Вы надругаетесь над нашими женщинами и вырвете детей из их рук?

– Господи Боже мой! – завопил Фрейзе. – По-вашему, я похож на изувера? Или все-таки на околдованного злыми чарами горемыку, которому требуется укрытие и помощь?

– А откуда нам знать, кто за вами гонится?

– Так разуйте глаза и посмотрите! – взревел Фрейзе, вне себя от обиды и злости. – На свору одержимых бесами танцоров, распространяющих заразу, куда бы они ни пришли. Они вот-вот схватят меня и эту леди и заставят танцевать, пока мы не умрем. Если есть в вас хоть капля сострадания, впустите нас.

– Нет во мне никакого сострадания. И ворота я вам не открою, – буркнул голос, но не очень уверенно.

Фрейзе повалился на каменные ступени.

– Ну хоть приотворите их и впустите леди, – взмолился он. – Бросьте меня здесь. У страха глаза велики, мне ли этого не знать. Так тому и быть – пусть они заберут меня. Но спасите даму! Это Изольда, леди из Лукретили, а я ее самый верный и самый преданный рыцарь. Я умру ради нее. Прошу вас. Впустите ее, и я уведу танцоров за собой, прочь от вашей деревни, но, ради Бога, защитите ее.

Наступила тишина. Существо, все то время, пока Фрейзе то бранился, то слезно взывал к милосердию, пребывавшее в молчании, обратило к Фрейзе круглое громадное лицо и взглянуло на него ясными глазами. Оно задумчиво кивнуло, словно осмысляя полученные только что важные знания.

– Чего тебе? – набросился на него Фрейзе, разъяренный из-за страха за Изольду. – О чем ты там думаешь? Чего молчишь?

Отступив на шаг от ворот, Существо вздохнуло полной грудью и – заговорило. Фрейзе впервые услышал его голос – звучный, проникновенный, сочный, как мерно гудящий колокол. И заговорило оно на языке, совершенно неизвестном Фрейзе:

– .

Оглушающая тишина пала по ту сторону ворот. Танцоры ступили на мост и, вертясь и кривляясь, приближались все ближе и ближе. Скрипач понимающе ухмылялся, танцоры кружили, тамбурин отстукивал магический завораживающий ритм. Фрейзе и Изольда попались в ловушку: впереди – танцоры, позади – закрытые на засов ворота, бежать некуда, еще немного, и их схватят, беспомощных, как детей.

– , – густым басом пропело Существо нечто, похоже на стародавний псалом.

В ответ ему часто-часто и торжествующе громко отозвался бубен, а скрипач взмахнул смычком над струнами скрипки. Цепляясь ногтями за дубовую стойку ворот, Фрейзе вернул себе вертикальное положение и тотчас же начал пританцовывать. Изольда вся обратилась в слух, приподнялась на цыпочках в своих чудесных красных башмачках и медленно двинулась к плясунам.

– Молю вас! – зарыдал Фрейзе.

Первым шел скрипач. Наставив смычок на Изольду, он расплылся в триумфальной улыбке всемогущего победителя. Он поманил ее к себе, но в этот самый миг ворота неожиданно распахнулись, троица юркнула внутрь, и ворота, лязгнув, захлопнулись.

* * *

В маленькой выбеленной комнатке с крохотным окошком, смотрящим в сад и во двор, лежала, наслаждаясь трелями соловья, льющимися с кроны яблони, проснувшаяся, невероятно счастливая Ишрак. Голова Луки покоилась у нее на плече, и, обернувшись, она почувствовала тепло его черных шелковистых волос и легкое покалывание на шее, там, где он касался ее щетинистым подбородком. Как бы ей хотелось, чтобы миг этого невыразимого блаженства длился вечно, – закрыв глаза, она предалась мечтам, что это лишь первая их ночь из бесконечной череды подобных ночей, что он всегда будет рядом, в ее объятиях, до конца своей жизни, и они никогда не расстанутся. Она вдыхала его запах и чувствовала, как каждую частичку ее тела, соприкасающуюся с телом Луки, вновь охватывает жар утоленной было страсти.

Лука шевельнулся, приподнял голову и так широко и радостно улыбнулся, что она улыбнулась в ответ.

– Ты жива.

Ишрак кивнула.

– Ты меня спас.

– Я рад, рад до безумия.

Он откатился на край постели, сел, подоткнул под Ишрак оделяло, словно боясь, что она замерзнет, натянул штаны, накинул холщовую рубашку и сунул в сапоги ноги. И еще он подумал, что, как ни парадоксально, но уже давно – с тех пор, как вырос, – не чувствовал он себя так близко к Богу, как сейчас, в момент величайшего грехопадения. Он посвятил себя Богу и – нарушил все свои пламенные клятвы. Он посвятил себя Ордену, обязался служить милорду и – все помыслы его лишь о ней, об Ишрак. Он признался в любви Изольде, задушевной подруге Ишрак, думая, что она его первая и единственная любовь, и вот уже уверяет Ишрак, что она одна – любовь всей его жизни. И, вместо того чтобы раскаиваться и мучиться угрызениями совести, он высоко парит на крыльях безоблачного счастья.

Повернувшись, он улыбнулся Ишрак, вновь плененный ее красотой, тем, как непринужденно сидела она на кровати, обхватив колени, как смоляные волосы небрежно покоились на ее нежных смуглых плечах. Такое умиротворение и чувственное бесстыдство исходили от нее, что проведенная вместе ночь казалась теперь вполне закономерным и естественным исходом поглотившей их страсти. О каком раскаянии может идти речь, когда она так беспечно прекрасна!

– Господи, Ишрак, ты изумительна.

– Я родилась заново. Ты подарил мне жизнь, и каждый глоток воздуха для меня бесценен. Сегодня – первый рассвет в моей жизни. Сегодня я вступаю в новый мир.

– Все изменилось, – согласился он. – Все заиграло новыми красками.

– Так уж и все? – Она одарила его улыбкой.

– Пойду обрадую брата Пьетро, он так скорбел о тебе, – сказал Лука и вздохнул – от стремительности происходивших событий у него голова шла кругом. – А потом отправимся на поиски Изольды и Фрейзе.

В мгновение ока спали с нее путы неги и сладострастия.

– Изольда? – задохнулась от волнения Ишрак. – О чем ты? Где она? Я думала, она в безопасности, здесь, в гостинице. Где она? Что с ней?

Лука замотал головой.

– Похоже, она ушла из города. Коробейник не закрыл дверь. Она вместе с хозяйкой убежала с танцорами.

Ишрак побледнела от ужаса.

– Почему ты не поспешил за ней?

– Фрейзе меня опередил. А я понял, что, раз она покинула гостиницу, значит, ты попала в беду. И я вернулся за тобой.

Образ Луки, бодрствующего у изголовья ее кровати, их совместно проведенная ночь промелькнули перед глазами Ишрак.

– Конечно, я понимаю. Понимаю. Но – нет! Неужели ты позволил ей уйти?

– Я не мог пойти за ней, я не мог оставить тебя.

Отбросив одеяло, она соскочила с кровати и выпрямилась перед ним. Он пожирал ее глазами – обнаженную, дивную, с бархатистой кожей цвета красного золота, восхитительную, как статуя, изваянная греческим скульптором – скульптором, раздобывшим нежный, как шелк, и темный, как гречишный мед, мрамор.

Он страстно желал ее, но все ее мысли сейчас занимала подруга.

– Немедленно отправляемся за ними. Почему мы не тронулись в путь, как только я ожила!

Он не совладал с собой: шагнул, обнял ее, и она затихла в его руках, как маленькая птичка, которая перестает трепыхаться и успокаивается в ладонях птицелова. Они постояли, обнявшись, несколько мгновений, он прижался к ее нагому телу, чувствуя, как все его нутро сжигает безудержная страсть.

– Думаешь, ты достаточно окрепла, чтобы ехать верхом? – Он зарылся лицом в ее волосы. – Хватит ли тебе сил? Может, лучше я поеду один и вернусь сразу же, как разыщу их?

Она затрясла головой, хотя тоже изнемогала от истомы.

– Мне нужно увидеться с ней. Поехали, поехали за Изольдой. Подумай только, возможно, она всю ночь провела с ними!

– Надеюсь, Фрейзе нагнал их и теперь Изольда в безопасности. – Он неохотно выпустил ее из объятий. – Возможно, они уже ночью вернулись сюда, в город.

Ишрак оторвала себя от Луки.

– Пойдем, посмотрим, – сказала она, надела шаровары, запахнула тунику. – Но если надо отправиться в путь, я готова. Не будем терять время зря.

* * *

Фрейзе и Изольда прислонились к воротам, надсадно дыша, ноги их тихонечко притоптывали, замедляясь с каждой секундой.

– Благодарю вас, – пробормотал привратнику Фрейзе. – Благодарю.

Привратник несказанно удивился. Лицо его избороздили смятение и испуг. Он отступил на шаг.

– Кто из вас говорит на идише?

За воротами послышались визгливые звуки скрипки и гулкие удары тамбурина. Как ни силилась Изольда, ноги ее снова принялись отстукивать ритм.

– Идише? – переспросил Фрейзе. Пытаясь остановить Изольду, он обнял ее за плечи и прижал к себе.

Страж ворот кивнул.

– А, те непонятные слова! Так это не мы, это говорил великан, – догадалась Изольда и повернулась к Существу. Но Существо исчезло.

– Разве оно не последовало за нами? – спросила она у Фрейзе.

– Нельзя оставлять его снаружи! – воскликнул Фрейзе, оглядываясь в беспокойстве. – Вы не видели… – Он осекся: сложно было подобрать слова, чтобы описать Существо, которое на его глазах из крохотного, похожего на ящерку человечка вымахало в высоченного и дюжего детину. – Вы не видели его, того, кто вошел вместе с нами?

– Вошли вы двое, – ответил привратник. – Некогда мне было по сторонам глазеть, надо было ворота запирать, чтобы не ворвались те, от кого вы спасаетесь. Кто они?

– Танцоры. – Фрейзе пришлось возвысить голос, так как музыка за воротами становилась все громче. – Заткните уши, предупредите жителей, чтобы они затворили окна и не покидали своих домов. Иначе они пустятся в пляс, сами того не желая, и примкнут к плясунам.

Ноги Фрейзе снова пришли в движение, а Изольда – так прямо и рвалась из его рук.

– Не могу, не могу, – задыхалась она. – Держи меня, Фрейзе, держи меня крепче. Я не могу стоять спокойно.

– А, так вы сами танцоры! – вскричал страж ворот и обжег их полным ненависти взглядом. – Такие же, как и те. А я поверил вам и открыл ворота. И теперь танцевальная чума падет и на наши головы.

– Мы не танцоры, – увещевала его Изольда, хотя ноги ее, беспокойно елозящие по земле, утверждали обратное. – Клянусь вам, мы – не они. Мы не желаем быть ими. Вчера они пленили меня, а мой друг Фрейзе отправился мне на выручку. Мы не хотим танцевать. Мы хотим прекратить это.

– Ну так и прекратите, – отрубил привратник. – Немедленно. Иначе я вытолкаю вас за ворота, и танцуйте там с вашими приятелями до упаду.

Барабанщик заиграл марш. Страж вытянулся в струнку, как старый бывалый служака, и попытался чеканить шаг.

– Глядите, – завопил он. – Глядите на меня! Я становлюсь таким же, как вы. Гибель принесли вы нашему дому. И без того у нас достаточно проблем, не хватало еще танцевального безумия. Там, среди плясунов, вам самое место. Вы такие же, как и они.

– Клянусь, я не причиню вам зла, – быстро и настойчиво зачастила Изольда. – Я танцую только потому, что на мне эти башмачки. Но мне они не нужны. Не желаю я никаких бальных туфель. И сниму их прямо сейчас.

Фрейзе, как клещ, впился в поперечины ворот, прилагая немыслимые усилия, чтобы утихомирить свои ноги, Изольда же, с размаху усевшись на булыжную мостовую, схватилась за ленты, перетянувшие ее щиколотки.

– Слишком туго, – прохрипела она в тщетной попытке развязать их. – Помоги мне, Фрейзе.

А за тяжелыми дубовыми воротами все настойчивее бухал тамбурин и все призывнее звучала скрипка. Фрейзе присел перед Изольдой, положил ее ноги себе на колени и набросился на стянувшиеся узлами атласные ленты. Оба они – и Изольда, и Фрейзе, безостановочно покачивались в такт раздающейся музыке.

– Я бью в набат, – объявил привратник. – И когда придет караул, мы вышвырнем вас вон.

– Быстрее, – шепнула Изольда.

Фрейзе, еще ниже склонив голову, вцепился ногтями в затейливо скрученные узлы.

– Я их перережу, – выдохнул он.

Страж ворот раскачал язык колокола, и тот загудел призывно и гулко, перекрывая собой звяканье бубна и стоны скрипки. Тотчас распахнулись ставни, и в окнах замелькали встревоженные, обращенные к воротам лица. На улицу высыпали мужчины, натягивающие на бегу сапоги и куртки, утирающие усы с застрявшими в них остатками завтрака. Позади них вышагивала чья-то высокая величественная фигура.

– Режь их! Режь! – взывала к Фрейзе Изольда, ноги ее дрожали в его руках. – Ненавижу их. Какая же я была дура, что обула их.

Фрейзе потянулся к поясу, на котором висел спрятанный в ножнах острый кинжал, вытащил его и поднес к лентам.

– Не шевелись, – приказал он.

– Не могу. – Она обернула к нему бледное, покрытое испариной лицо. – Не могу не двигаться. Меня так и подмывает вскочить и броситься танцевать.

– Знаю, – мрачно заверил ее Фрейзе. – У меня самого ноги так и рвутся пуститься в пляс. Держись, Изольда. Позволь мне избавить тебя от этих башмачков. Думай о чем-нибудь другом. Расскажи мне о замке в Лукретили, зал в нем был очень большой? А сколько людей обычно сидели за столами во время обеда? А сколько блюд подавалось к столу, когда в замке правил твой отец?

– Что стряслось? – раздался позади толпы властный голос. Толпа расступилась, пропуская вперед раввина, одетого в черный хитон и черную шапочку с вышитой на ней желтой звездой.

Фрейзе поднял глаза, увидел отличительный знак – звезду, увидел черные хитоны и всех этих людей в черных кипах с желтыми звездами, и взвыл от ужаса. Бледный, белее снега, он вскочил на ноги, заслонил собой Изольду, выставил вперед кинжал и закричал в лицо жителям деревни:

– Назад! Все назад! Мы пришли к вам за приютом и защитой от зла. Наш покровитель – сам лорд Варгартен. Вы не смеете причинить нам вреда.

– Что с тобой? – Изумленная Изольда поймала рукав куртки Фрейзе и затрясла его. – Спрячь кинжал, Фрейзе. С ума ты сошел угрожать этим людям? Нам ведь требуется их помощь.

– Это евреи! – Фрейзе оборотил к ней перекошенное от страха лицо. – Изольда, мы в поселении евреев! Господи Всемогущий, мы попали из огня да в полымя, прямо в лапы евреев. Надо бежать отсюда. С умалишенными плясунами мы будем в большей безопасности, чем здесь. Они перережут нам горло – это как пить дать.

* * *

В конюшне Ишрак, одетая по-дорожному в темно-синие шаровары, тунику и длинный шарф, туго обвязанный вокруг шеи и скрывающий ее черные волосы, торопливо затягивала постромки седла у лошади, пока Лука путался у нее под ногами.

– Ты еще недостаточно окрепла, – лепетал он. – Ты не можешь путешествовать в одиночку.

– Я должна вернуть боевой меч. А ты ступай за Изольдой и Фрейзе. Спаси их. Я же пущусь по следу торговца, отберу у него меч и сразу вернусь.

– Но с чего ты взяла, что вас обокрал именно торговец?

– Обычный вор взял бы деньги. Это человек Джорджо. Отправить вдогонку сестре бандита, чтобы украсть у нее отцовский меч, – в этом весь Джорджо. Само собой, это дело рук торговца, и в эту минуту он мчится в замок Лукретили за вознаграждением.

– Но ты не можешь пуститься за ним в погоню одна.

Привалившись к шее коня, Ишрак обернулась.

– Лука, твой долг – отправиться вслед за танцорами и найти причину, бросившую их в омут безумия, а мой долг – вернуть меч. Сам лорд Лукретили приказал мне оберегать Изольду. Я научилась боевым искусствам лишь для того, чтобы охранять нас обеих. Изольде необходимо передать боевой меч сыну своего крестного. Когда рыцари возвратились из крестовых походов, отец Изольды и ее крестный обменялись боевыми мечами, но прежде выгравировали на их лезвиях послание. Они намертво, символизируя мирные свои намерения, прикрепили лезвия к ножнам мечей и передали друг другу ключи, без которых лезвия невозможно вынуть из ножен. Лорд Лукретили сказал Изольде, что после его смерти она должна соединить мечи, открыть замки и прочесть послание. Как я могу позволить пропасть этому мечу или – что еще хуже! – оставить его в руках ее брата. Необходимо вернуть его. И я это сделаю.

– Может, брат Пьетро составит тебе компанию?

– Нет, одна я смогу ехать быстрее.

– Я не позволю тебе уехать так – навстречу опасности! – вскричал Лука.

Она смерила его суровым взглядом.

– Кто ты такой, чтобы мной командовать? – спросила она. – Не тебе решать, ехать мне или оставаться. Ни ты, ни какой-либо иной мужчина не вправе распоряжаться мной по своему произволу.

– Но ты моя, ты моя… – Он вовремя остановился, и запретное слово «возлюбленная» не успело сорваться с его уст.

Во взгляде Ишрак сквозила непоколебимая твердость.

– Ты обещан своему Богу, – напомнила она. – Ты возлюбленный моей самой дорогой подруги, которая мне как сестра. Я не притязаю на тебя, как на свою собственность. Да и сама я никогда не буду никому принадлежать. Ни один мужчина не будет властвовать надо мною.

Он кивнул, уступая.

– Я знаю… Я знаю… И все же…

– В добрый путь, Лука. Найди Изольду и убереги ее.

Он подчинился ее воле, созвучной его собственному желанию вызволить Изольду из плена танцоров.

– Что ж, решено. Я отправлюсь за ней. Я верну ее, и мы все снова встретимся здесь.

Она кивнула и вскочила в седло – без кровинки в лице, белая, как молоко.

– Не упади в обморок, – отдал он ей свой последний приказ, вызвав у Ишрак дерзкую улыбку. – Уж это-то мне можно, надеюсь, сказать?

– Можно.

– Ты ведь знаешь, о чем я думаю, но не осмеливаюсь говорить?

– И не осмеливайся. Никогда, – мгновенно одернула его Ишрак. – Сейчас вообще не время об этом думать.

Он понимающе кивнул: преданность Изольде ценилась Ишрак превыше всего.

– С Богом, – выдохнул он и отступил на шаг. Конь Ишрак молнией выскочил из конюшни.

* * *

– Там, за воротами, танцоры, – поспешно доложил раввину привратник. – А эти двое, – он указал на Изольду, сидящую на камнях и сжимающую кровоточащие ноги, и Фрейзе, мертвенно-бледного от страха, заслонившего собою леди из Лукретили, – сумели пробраться внутрь. Они взывали на идише и молили об убежище именем Бога, поэтому я их впустил. Но теперь я вижу, что они плясуны и идолопоклонники. Прости меня. Я услышал нашу речь и подумал, что они – одни из нас, что они – Избранные.

– Вы христиане? – спросил раввин.

– Да, – ответил Фрейзе. – Наш покровитель – лорд Варгартен, мы путешествуем с благословения Его Святейшества папы римского.

– Нам не остается ничего иного, как выдворить вас за ворота, – решительно заявил раввин.

Призывный гул набата затих, и звуки бубна и скрипки вновь ворвались в деревню. Ноги Изольды вопреки ее желанию судорожно дернулись, и она наклонилась и сжала что есть мочи носки башмачков, чтобы обездвижить их.

Фрейзе, извиваясь всем телом, отдавшись во власть музыки, угрожающе вращал глазами, глядя то на раввина, то на стража ворот.

– Вы не смеете причинить нам вреда. Вы не посмеете даже прикоснуться к ней! Назад, а не то пожалеете.

– Мы не хотим танцевать. – Изольда просяще заглядывала в глаза раввина. – Меня заставляют танцевать эти вот башмачки. Мой друг пытается помочь мне, если он перережет ленты, я сброшу башмачки с ног и снова стану собой. Молю вас, не отдавайте меня танцорам.

Раввин обратился к толпе.

– Никто на нас не напал, – успокоил он сельчан. – Слава Богу, это не налет и не штурм. Сегодня Бог милостив к нам. Ступайте по домам и затворите двери и окна, чтобы не проникли в дома звуки музыки. Если же кто-нибудь примется танцевать, немедленно ведите его в синагогу. Дозорные, вы останетесь со мной. Это танцевальная чума. Если мы вернем этих людей их соратникам и дадим им еды, они оставят нас в покое. Однако всем и каждому запрещаю я слушать музыку.

Тотчас жители деревни прижали руки к ушам и поспешили обратно в дома. Только шестеро стражей остались с раввином, ожидая дальнейших приказаний.

– Прошу, не гоните нас, – попросил Фрейзе. – Разрешите мне снять с ее ног эти туфли, и как только танцоры уйдут, уйдем и мы. Мы не желаем иметь с вами никаких дел. И знайте – наши друзья обязательно явятся сюда за этой дамой. Она – леди из Лукретили, крестница графа Влада Тепеша II.

С нескрываемым ужасом прошептали дозорные имя великого крестоносца. Фрейзе рассчитывал, что имя знаменитого графа вызовет благоговейный трепет, но, похоже, он ошибся и только усугубил их с Изольдой положение. Он кидал быстрые взгляды от одного дозорного к другому, определяя, насколько они опасны для леди из Лукретили.

– Эта прекрасная молодая леди – истинная христианка, – предупредил он их. – Страшные кары обрушатся на вас, если вы выгоните ее прочь. Вас уничтожат, если вы не поможете ей, вашу деревню сотрут с лица земли, если вы причините ей боль или постараетесь обратить в свою веру. Говорю вам – только троньте ее, и не миновать вам беды.

– Нам ее и так не миновать, что бы мы ни делали, – горько молвил раввин. – Мы всегда балансируем на грани. Если эта леди танцует, ее место среди танцоров, и тут уж мы бессильны. Если же ее друзья придут и обнаружат ее здесь, беды, грозящие нам, будут просто неисчислимы.

Стоявшие позади него стражи кивнули.

– Они скажут, что мы похитили ее, – осмелился подать голос один из них.

– Я не позволю им, – пообещала Изольда. – Я расскажу им, как вы спасли меня от танцоров. Я награжу вас. Я прошу вас о помощи. Заклинаю, не отдавайте нас плясунам.

Фрейзе яростно затряс головой.

– Молчи, – зашипел он, – не говори с ними. Не обещай им никаких наград, они оберут тебя до нитки. Одному Богу известно, что они сотворят с тобой, как только ты окажешься в их власти. Надо убираться отсюда.

– Но помнишь того еврея-менялу в Венеции? Он ведь по-честному обошелся с нами.

– Ясное дело, в Венеции! Там он был под неусыпным оком закона, под колпаком у агентов дожа. Но здесь? В еврейской деревушке? Где у них развязаны руки и они могут творить все, что им вздумается? Как ты считаешь, почему христианам запрещено даже приближаться к поселениям евреев? Да потому что лишь одному Господу Богу известно, чем они там занимаются. Мы в огромной опасности.

– Вы ненавидите нас и страшитесь нас, – пожал плечами раввин. – Так зачем же вы тогда просите нас о помощи?

– Затем, что плясунов я ненавижу и боюсь больше вас, – признался Фрейзе. – Я взываю о помощи ради этой леди.

Раввин задумался.

– Вы можете остаться только до тех пор, пока не уйдут танцоры. Мы не допустим, чтобы вы принесли в нашу деревню танцевальную заразу.

– О большем мы и не просим, – ответил Фрейзе. – Лишь разрешите нам переждать здесь, у городских ворот, пока они не уйдут. И не приближайтесь к даме. Мы просто подождем здесь. А сейчас я перережу ленты на ее башмачках. И сниму их с нее.

Фрейзе, сжав щиколотку Изольды одной рукой, просунул лезвие кинжала под завязанные узлом ленты на ее башмачках. Но внезапное бряцание бубна заставило ее ногу дернуться, и лезвие ножа полоснуло по бледной тонкой коже. Изольда вскрикнула, из ранки брызнула кровь, и все вокруг задрожали от ужаса при виде ярко-алых пятен, расползающихся на ярко-алых башмачках.

– Изольда! Прости меня! – возопил Фрейзе.

– Не смейте пускать здесь кровь! – закричал ошарашенный, до смерти напуганный раввин.

– Я знаю, ты не хотел! – Из глаз Изольды брызнули слезы. – Он не хотел этого! Это все я! Это я, я виновата! Я не могу усидеть спокойно!

Фрейзе с безумно горящим взором схватил ее ногу, сорвал с себя куртку и обмотал щиколотку Изольды, чтобы унять кровавый поток.

– Нечего им глазеть на твою кровь! – прохрипел он. – Бог знает, что они творят с кровью христиан!

Мертвенно-бледная Изольда вскинула глаза на раввина.

– Он не хотел этого, это моя вина, я не смогла усидеть спокойно.

– Мы не позволим осквернять порог нашего дома христианской кровью! – твердо произнес раввин. – Они не простят нам этого, они доберутся до каждого из нас, если узнают, что наши ворота оросила кровь христианки. Мне очень, очень жаль, но вы должны уйти. У меня нет иного выхода. Из-за того, что здесь пролилась ваша кровь, нас сотрут с лица земли.

– Нет! – закричала Изольда страшным голосом и сдавила носки своих башмачков. – Помилосердствуйте! Я умру, если протанцую хотя бы еще один день. Я попала в беду, вы же сами это видите. Вы и только вы можете мне помочь! Пусть ваши люди возьмут меня крепко-крепко, так, чтобы мне не вырваться, и перережут ленты на моих башмачках! Разрежьте эти башмачки, освободите мои ноги!

Раввин посмотрел на ее перепуганное лицо, перевел взгляд на Фрейзе, подумал и, приняв решение, махнул одному из стражей.

– Тобиас, поручаю это тебе, – приказал он. – Сожми ее ноги, а ты, Захария, перережь эти ленты. Но заклинаю тебя именем Бога – не порань ее.

– Нет! – завопил, не помня себя от страха, Фрейзе. – Не смейте прикасаться к ней! Я запрещаю.

Но Фрейзе не смог поколебать веры Изольды в раввина.

– Вы не причините мне боль? – ласково спросила его она. – Ведь все, что болтают о вашем народе, это неправда?

– Само собой, правда. – Фрейзе в отчаянии всплеснул руками. – Всем и каждому известно, что они делают с христианскими детишками! Всем и каждому известно, что они распинают младенцев так же, как распяли Господа нашего Иисуса! Они обведут нас вокруг пальца, сдерут с нас живьем кожу и наделают из нее пергамента.

– Они все это творят с нами? – потрясенно прошептала Изольда.

Лицо раввина заволокла туча с трудом сдерживаемого гнева.

– Конечно же нет, все, что говорят о нас, – ложь, – холодно ответил он. – Только несмышленый ребенок или глупец может верить подобным наговорам. Мы не причиним вам вреда. С тех пор как был распят Иисус, мы никому не причинили вреда. Да и Его распяли не мы, а римляне. Но вы здесь нежеланные гости. Нам запрещено впускать вас в свои деревни. Ваше появление здесь противоречит закону, вашему христианскому закону. Лучше я открою ворота и отпущу вас к вашим танцующим собратьям, чем разрешу своим людям прикоснуться к вам.

– Никакие они нам не собратья, – живо откликнулась Изольда. – Прошу вас, не отдавайте меня им.

– Вы хотите, чтобы мои стражи разрезали ваши башмачки? И затем вы уйдете отсюда? – спросил раввин. – Если мы разрежем ваши башмачки и снимем их с ваших ног, вы перестанете танцевать и, когда плясуны скроются вдалеке, тотчас покинете нас? Вы этого желаете, леди из Лукретили?

– Да, – сказала Изольда. – Да.

– И вы поклянетесь на вашей Библии, что никогда не будете лжесвидетельствовать против нас и никогда не заявите, что мы похитили вас, чтобы терзать вас и мучить?

– Клянусь. – Изольда подняла запятнанную кровью руку. – Клянусь, я всем расскажу, что вы приютили меня и спасли мне жизнь.

Фрейзе, яростно топчась на месте под грохочущие звуки танца, разрывался на части – трепетал от страха перед иудеями и рвался стянуть башмачки с кровоточащих ног Изольды.

– Осторожней! – взвыл он, когда один из дозорных присел перед Изольдой, взял ее ногу обеими руками, зажал ее между колен и сдавил так крепко, что никакое движение стало немыслимо. Второй страж обнажил кинжал. Фрейзе, не сомневающийся, что евреи истязают христиан, как только те попадают им в руки, покрылся холодной испариной и беспомощно переминался с ноги на ногу, понимая, что ничем не может помочь леди из Лукретили.

Изольда, изможденная, покачивающаяся в ритме льющейся музыке, прислонилась к стене. Вооруженный кинжалом страж разрезал красные шелковые ленты на одном башмачке, сорвал их одним рывком и швырнул наземь. Затем, с величайшей предусмотрительностью, бережно разрезал ленты на другом башмачке и спрятал кинжал в ножны.

Раввин, забывший как дышать от испуга, что его люди ненароком поранят юную даму и тем самым навлекут на себя гнев двух могущественных лордов, вздохнул с невыразимым облегчением.

– Ну а теперь башмачки долой, леди. Взамен мы дадим вам пару подходящей обуви, и вы покинете нас.

– Невероятно признателен вам, – пролепетал Фрейзе заплетающимся языком. – Примите мою благодарность. Как только мы благополучно доберемся до дома, мы достойно вознаградим вас, я обещаю.

Изольда согласно кивнула, наклонилась и потянула за каблук башмачка, пытаясь снять его с правой ноги.

Потянула вновь.

Обернулась к Фрейзе с глазами, полными слез.

– Я не могу их снять, – всхлипнула она. – Что-то с ногами, наверное, они распухли. Ленты развязаны, но я никак не могу снять башмачки.

* * *

Ишрак крепко держала под уздцы лошадь, пока качающийся на волнах паром переправлял ее на другой берег реки.

– Значит, вчера ты перевозил коробейника? – спросила Ишрак у паромщика.

– Перевозил, около полудня, – согласился тот. – Танцоры как раз убрались из города. Я ему и говорю – чего б тебе не прогуляться по городу, раз плясуны ушли восвояси? Зачем уезжать сейчас, когда город чист от заразы? Так вот ему и выложил. У него из заплечного мешка большущий такой меч выпирал. Сказал, мол, сторговал его за пару башмачков. Ну, а я ему – хороши ж должны быть те башмачки.

– Вот, значит, как! – пробормотала Ишрак себе под нос. – А не сказал он, куда направляется?

– Не сказал, – лодочник затряс головой. – Но пошел он на юг, по той старой дороге.

Они причалили к южному берегу реки. И прежде чем паромщик успел протянуть Ишрак руку, чтобы помочь, она уже вела по мосткам упирающуюся лошадь, понукая ее сойти на твердую землю.

– Давай помогу тебе взобраться на лошадь, слишком уж она большая для такой юной девушки, – начал было лодочник, но осекся, увидев, как Ишрак вскочила на валявшийся у причала чурбан, взлетела на лошадь и натянула поводья.

– Благодарю, – кивнула она, пришпорила коня и, не дождавшись ответа, ускакала прочь.

Сидя глубоко в седле, она пустила лошадь легким широким галопом по прямой, как стрела, юго-западной дороге, проложенной еще римлянами. Она направлялась в город Энс. Ишрак не сомневалась, что торговец выбрал именно эту проторенную римскую дорогу, по сторонам которой стояли обветшавшие верстовые столбы, поросшие изумрудным мхом и лишайником, с изъеденными временем, но все еще различимыми римскими цифрами.

Он наверняка остановился в городе на ночлег и снова тронулся в путь лишь сегодняшним утром, думала Ишрак. Куда ему торопиться, он ведь уверен, что избавился от них с Изольдой.

По прибытии в город юная мавританка справилась в двух главных постоялых дворах о бродячем торговце и во втором из них нашла конюшего, который вспомнил, что накануне какой-то утомленный странник с мечом в заплечном мешке провел в их гостинице ночь, а поутру нанял лошадь.

Ишрак досадливо поморщилась – ее недруг обзавелся конем, однако узнав, что торговец неспешно и основательно позавтракал и не поскупился на чаевые, она приободрилась. Итак, он возвращается домой, уверенный в своей победе. Он не ожидает погони и обогнал ее всего лишь на пару часов. Заворожив Изольду, так что она убежала с танцорами, он переправился через Дунай, не торопясь добрел до города и сытно пообедал. При одной только мысли об этом Ишрак вскипела гневом.

Она опорожнила кружку светлого эля и заставила себя проглотить кусок мяса, хотя желудок ее выворачивало от одного только его запаха, да и нестерпимо раскалывалась голова – сказывалась ночь, проведенная между жизнью и смертью. Ишрак заскрежетала зубами: хранить Изольду от бед, оберегать ее честь и достоинство – вот смысл ее жизни. Чтобы исполнить волю своего отца, Изольде нужен боевой меч. Без меча Влад Тепеш III на Изольду даже не глянет.

– Устали с дороги? – Паренек-конюший участливо оглядывал изнуренную девушку и разгоряченного коня. – Издалека прибыли?

– Устала, – призналась Ишрак. – Но этот странник, торговец, – грабитель, и я должна вернуть то, что он у меня украл. Если он снова здесь появится, задержи его и перед лицом своего лорда объяви его вором.

Широко распахнув глаза, конюший кивнул.

– Отдохнете у нас? – спросил он.

Ишрак протянула ему кружку, занесла ногу в стремя и закачалась в седле.

– Нет, до тех пор пока не найду его.

Ее мрачная решимость испугала паренька.

– А что вы с ним сделаете? – прошептал он в благоговейном ужасе.

– Думаю, я его убью, – равнодушно произнесла Ишрак.

* * *

Лука и брат Пьетро ехали верхом бок о бок по лесу, вперед, на север, мимо замка лорда Варгартена, по петляющей меж гигантских деревьев лесной дороге, на которой накануне ночью танцевали Изольда и Фрейзе. Каждый вел в поводу лошадь, предназначенную для пропавших друзей. Брат Пьетро не проронил ни слова, однако его не покидало беспокойство по поводу того, что, даже если Фрейзе и освободил Изольду, вряд ли утонченная юная леди выдержит тряску на лошади, и им, вероятнее всего, придется послать за паланкином.

– Я не уверен, что они выбрали эту дорогу, – задумчиво произнес Лука. – Что, если они свернули в самую чащу леса?

– Это невозможно, – заверил его брат Пьетро. – Без еды, без оружия они ни за что не пошли бы в лес, где их поджидает опасность, где волки, медведи, вепри. Танцоры, как и все бродяги, трусливы, они бродят из города в город, просят милостыню, нигде не останавливаются надолго.

– Ты уверен, что мы их не обогнали?

– Уверен. По этой дороге они ушли из города, и пока мы не встретили на ней ни единой развилки. Они впереди и наверняка не очень далеко от нас. Мы движемся гораздо быстрее их.

– Когда увидим их, лучше не показываться им сразу на глаза, а какое-то время понаблюдать за ними, – предложил Лука. – Нам следует держаться подальше от музыки. А если мы заметим среди них Изольду и Фрейзе, возможно, нам удастся с наскока врезаться в эту толпу и отбить у них наших друзей.

– Мы решим, что нам следует предпринять, когда увидим их, – постановил брат Пьетро. – Но рисковать мы не будем, мы не можем потерять еще и тебя, Лука. Иначе все полетит в тартарары.

– Все и так уже полетело в тартарары, – сухо отозвался Лука. – Изольда обезумела и пропала. Ишрак чуть не умерла, а теперь с каждой минутой удаляется от нас все дальше и дальше. Хуже не придумаешь.

– Придумаешь и хуже, если мы потеряем тебя, расследователя, вдалеке от Рима, в самом начале твоего долгого пути. Если не выясним, что означает это танцевальное безумие, – мягко урезонил его брат Пьетро. – Над нашими друзьями нависла беда, но расследование должно продолжаться. Мы должны выяснить, что тут за чертовщина творится. Возможно, происходящее здесь намного ужаснее, чем бедствие, постигшее двух молодых особ, горячо нами любимых. Возможно, танцевальная чума – это знамение конца света. И наша обязанность – распознать это знамение.

Лука промолчал. Дерзкий ответ о том, что молодые особы в сто раз важнее любых расследований, так и не сорвался с его губ, и вероломная мысль, что его ничто, кроме этих двух девушек, не волнует в этом мире, так и осталась невысказанной.

– В какую бы бездну отчаяния не погружались мы, наша работа – превыше всего, – кротко увещевал Луку брат Пьетро, догадываясь, что творится в душе молодого послушника. – Я знаю, как дороги они твоему сердцу, но, похоже, грядет конец света, смерть христианского мира, гибель всех, а не только Изольды и Ишрак.

– Да, они неимоверно дороги моему сердцу, – не таясь поведал Лука. – Обе. Как бы я хотел рассказать тебе…

– Не надо мне ничего рассказывать. – Брат Пьетро испуганно съежился, боясь услышать, что Лука любит одну из них или даже обеих. – Как только окажемся рядом с церковью, непременно исповедайся. И поговори с милордом. Он обязательно даст тебе дельный совет. Теперь же сосредоточься на расследовании, выясни, что это за танцевальная чума. Возможно, сейчас в твоих руках судьба нашего мира.

Лука открыл было рот, чтобы ответить, но лес расступился, и они оказались на дороге, змейкой скользящей с холма в долину, прямо к мосту, перекинутому через реку. Возле запертых ворот слонялись вразнобой около двадцати танцоров; остальные бездыханными телами валялись на дороге, истомленные долгим странствием, или полоскали в воде, сидя на берегу, сбитые в кровь ноги.

– Вот они! – сдавленно вскрикнул Лука. – Устроили привал у ворот той деревушки.

– Ты видишь среди них Изольду? – спросил брат Пьетро. – Она там?

Они заставили коней попятиться назад, в спасительную полутьму леса, спешились, привязали лошадей к кустам и нижним ветвям и незаметно, под прикрытием разлапистых деревьев, прокрались к холму.

– Я их не вижу, – покачал головой брат Пьетро, приставив руку козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от яркого утреннего солнца. – Ни Фрейзе, ни леди Изольды. Вижу только барабанщика, как мне кажется, но больше никого не узнаю.

– Я тоже не вижу Изольды, – голос Луки дрожал от радостного возбуждения. – И Фрейзе. Думаю, им удалось сбежать.

– Тогда бы мы их встретили на полпути на дороге, – остудил его пыл старый монах. – Должно быть, они опередили танцоров, скрылись в этой вот маленькой деревушке и нашли благословенный приют в деревенской церкви.

– Возможно, однако я что-то не вижу церковного шпиля, – задумчиво протянул Лука. – Странно.

И тут в сторожевой башенке, расположенной прямо возле ворот, они заметили привратника, который ругался с танцорами: бродяги требовали выдать им двух сбежавших от них сотоварищей, привратник же не хотел их даже и слушать.

– Это наверняка они! – Глаза Луки полыхнули нетерпеливым огнем. – Смотри, брат Пьетро! Смотри!

Рядом с привратником появился раввин; он вскарабкался по ступенькам на зубчатую стену, чтобы самому переговорить со скрипачом. От взглядов Луки и брата Пьетро не укрылись ни его черная одежда, ни желтая звезда – обязательное к ношению каждым иудеем клеймо, знак позора, обличающий сынов Авраама перед всем белым светом.

– Звезда Давида! – вскричал потрясенный клирик и истово перекрестился. – А это – раввин! Неужели они в еврейском поселении? Господи, помоги им.

Лука обескураженно повернулся к брату Пьетро:

– Надо немедленно вызволить их оттуда.

– Даже говорить с евреями противозаконно, а уж заходить в их города и вовсе запрещено, – угрюмо отозвался писарь.

– Но если у них Изольда и Фрейзе, нам придется с ними заговорить.

Брат Пьетро задумчиво покачал головой.

– Навряд ли они оказались в этой деревне по собственному желанию. Евреи славятся тем, что похищают христианских младенцев, по крайней мере сообщения об этом поступают беспрестанно. Дважды я лично участвовал в расследованиях преступлений, совершенных иудеями, дважды лицезрел я каинову печать на лицах людей этих, этих окаянных злодеев, распявших Господа Иисуса нашего.

– Возможно, Изольда попросила их об убежище. В Венеции мы вели дела с менялой-евреем, и он ни разу не обманул нас. Да и тебе ли не знать, брат Пьетро, что без иудеев вся торговля в христианском мире пошла бы прахом.

– И это тоже их вина, – убежденно отозвался монах. – Христианину запрещено давать деньги под проценты, поэтому тот, кому требуются деньги – много, много денег, – вынужден обращаться к евреям. Господи, прости им прегрешения их. Но я верю, что вскоре наши правители одумаются, запретят ростовщичество и выметут их всех прочь поганой метлой – вон, немедля.

– И куда же они пойдут? – горько заметил Лука. – Эти изгнанники, не имеющие родины?

Брат Пьетро передернул плечами.

– Они убили Иисуса Христа. До конца дней своих предначертано им скитаться, быть отовсюду гонимыми и вечно страдать.

– Нет смысла сейчас рассуждать об этом, – нетерпеливо прервал его Лука. – Кто знает, где истина? Давай сделаем так, брат Пьетро, – ты останешься здесь наблюдать, а я поскачу за лордом Варгартеном. Изольда и Фрейзе в безопасности, пока ворота деревни на замке. А потом прибудет лорд Варгартен, погонит этих плясунов отсюда, и мы вызволим наших товарищей. Изольде ничего не грозит, если иудеи не выдадут ее танцорам.

Выражение лица брата Пьетро было угрюмым.

– О, теперь-то, когда эти евреи ее заполучили, они ее не выдадут. В этом я ни капли не сомневаюсь. Они принудят ее выйти замуж за одного из них, обратят в иудаизм и заставят родить ребенка. Им нужен мальчик, сын леди из Лукретили. Он унаследует ее земли, ее титул. Понимаешь, что это значит? Замок Лукретили захватят потомки колена Израилева!

Брат Пьетро вложил в свое пророчество столько ничем не прикрытой злобы, что Лука содрогнулся. Он птицей взмыл в седло.

– Оставляю лошадей тебе. Нельзя терять ни минуты. Не важно, на чьей стороне правда, не важно, кто наши враги – евреи или танцоры, важно одно – Изольда в беде, и мы должны спасти ее.

Все ставни, все двери в еврейской деревушке были закрыты. Привратник в сторожевой башне, заткнув уши руками, прокричал столпившимся внизу танцорам:

– Прекратите играть, и мы вас накормим.

Как по команде, тихонечко звякнул бубенцами тамбурин, замолкая, и скрипка пропела последний заливистый аккорд. Внутри, за воротами, Фрейзе тяжело, будто подкошенный, повалился на землю рядом с Изольдой. Ноги Изольды в красных башмачках, заляпанных алыми пятнами крови, внезапно перестали дрожать и замерли посреди разбросанных вокруг рубиновых, напоминающих струйки крови лент. Изольда наклонилась, схватилась за лодыжки, сведенные невыносимой судорогой.

Наступила чудовищная, противоестественная тишина. Усталые танцоры попадали на землю. Самые запасливые из них, пожираемые голодными взглядами менее предусмотрительных товарищей, развернули немудреную снедь – хлеб да сыр. Иные же, поскальзываясь на склизком крутом берегу, спустились к реке и принялись жадно лакать воду. Кто-то умывал лицо, кто-то – мало нашлось таких смельчаков – скинул рубаху и полоскал ее в холодной воде. Барабанщик уверенно, словно у себя дома, привалился спиной к воротам, вытянул, блаженствуя, ноги и задремал, положив бубен на грудь. Скрипач облюбовал поросший мягкой травой пятачок земли и растянулся на нем, подставив лицо солнцу. Плясуны отдыхали, ожидая кормежки, но явно давали понять, что как только они получат обещанное, то снова примутся за старое. И тишина эта – не более чем временная передышка.

В деревушке, у ворот, Фрейзе, стоя на коленях перед Изольдой, лихорадочно стягивал с нее башмачки. Но они сидели так крепко, что он ничего не мог с ними поделать.

– Как вообще ты умудрилась их надеть? – пропыхтел он, таща их изо всех сил, вертя ногу Изольды и так и сяк.

– Мои ноги просто скользнули в них, – промолвила с отчаянием Изольда. – Мгновенно, безо всякого труда. Они должны сниматься так же легко.

Но как ни старался Фрейзе, руки его беспомощно скользили по гладкой коже. Один башмачок так и вовсе насквозь промок от крови, сочившейся из раненой лодыжки, и стал скользкий, как угорь. Фрейзе страшно нервничал, пальцы его увлажнились от пота. И башмачки, и ноги Изольды – все было перемазано кровью, и сколько ни бился над башмачками Фрейзе, он не мог снять их с Изольдиных ног.

– Я боюсь причинить тебе боль, – признался он.

– Сними их! – Голос Изольды взвился вверх, звеня от нараставшей в ней паники. – Боли я не страшусь. Мне будет стократ больнее, когда они снова заиграют и башмачки пустятся в пляс. Фрейзе, я не выдержу этого, я умру.

Фрейзе яростно царапал задник башмачков, стараясь просунуть палец между задней частью туфли и Изольдиной пяткой, но – все напрасно, лишь красные полосы, оставленные его ногтями, взбухали на нежной девичьей коже.

– Сними их! – вновь взмолилась леди из Лукретили.

– Похоже, придется их разрезать, – заметил раввин. – Пока она сидит спокойно.

– Верно! – вскричала Изольда. – Режь их!

– Я не могу, – замотал головой Фрейзе, глядя то на свой кинжал, то на красные башмачки. – Я обязательно тебя пораню. У меня рука не поднимется. Мой кинжал недостаточно острый, мне придется пилить кожу, а не резать ее, и тогда я непременно пораню тебя.

Изольда обомлела от ужаса. Открытая рана не сулила ничего хорошего, а уж глубокий порез и вовсе частенько приводил к смерти. Не спасали ни припарки знахарок, ни отвары лекарей. От них становилось только хуже. Укол пики, крохотный порез – и человек умирал в страшных корчах: рана воспалялась, гноилась, и мученик испускал дух в неимоверных терзаниях.

– Я не могу, не могу, – повторял Фрейзе. – Изольда, у меня рука не поднимается. Я ведь могу отрезать тебе пятку! Я не осмелюсь.

Один из дозорных положил руку на рукоять своего кинжала, но раввин отрицательно покачал головой.

– Мы тоже не можем этого сделать. Кинжал соскользнет, поранит ее, и лорд Варгартен сразу же обвинит нас в том, что мы ее пытали.

– Я скажу ему, что вы хотели мне помочь! – пылко заверила его Изольда – Даю вам слово.

Жалость промелькнула на сумрачном лице раввина.

– А если ты умрешь? – без обиняков спросил он. – Если порез окажется глубоким и нам не удастся унять кровотечение, ты умрешь. И лорд Варгартен не оставит от нашей деревни камня на камня, он убьет нас всех. Никто не поверит, что мы непричастны к твоей гибели. Христиане считают, мы проливаем кровь их детей ради собственного удовольствия. Кто в целом свете поверит, что мы пытались помочь тебе?

– Изольда, всем известно, что эти люди приносят христиан в жертву своим богам, – заклокотал Фрейзе. – И похищают христианских младенцев. Правда-правда. Они ничем не похожи на венецианских иудеев, на того менялу, живущего среди христиан по христианским законам. Они живут здесь по собственным правилам и молятся собственным богам. Они ненавидят нас, а мы платим им той же монетой.

– Пустив вас сюда, мы навлекли на себя беду, – проговорил раввин. – Нам полагается жить здесь и избегать христиан, кроме случаев, когда христиане желают взять нас в услужение или просят у нас взаймы. Издана дюжина указов, предписывающих, когда нам можно, а когда нельзя общаться с вами. Одним своим присутствием в нашей деревне вы попираете все указы, мы же попрали их, когда распахнули перед вами ворота. Но если вас тут обнаружат, то наказаны будем мы, лишь мы одни.

Фрейзе схватился за голову.

– Так что же нам делать? Что?

– Допустим, нам удастся выпроводить танцоров, и они уйдут, – размышлял раввин, кивая на запертые ворота. – Когда они уйдут, вы покинете нашу деревню, даже если не получится снять башмачки с ног юной леди, найдете ваших друзей и дождетесь от них помощи.

– Но если мы не в силах бросить танцевать, не отправимся ли мы снова вслед за танцорами? – спросила Изольда.

– Все может быть. Это мне неизвестно.

Изольда сжала руку Фрейзе в страстной мольбе.

– Я должна снять эти башмачки во что бы то ни стало. Я больше не выдержу. Они снова вынудят меня танцевать, и я снова примкну к танцорам, я знаю, примкну. Надо избавиться от них.

Там, на дороге, за воротами, барабанщик дрогнул во сне, и тамбурин тихонечко звякнул. Изольда застонала.

– В вашей деревне есть сапожник? – обратилась она к раввину. – Он ведь может распороть верх башмачков, разрезать их на части и снять их с меня?

– Вначале пусть он на них посмотрит, – предложил раввин. – Но мы не сделаем ничего, что может поранить вас.

– А ну отвечайте, приносите вы христиан в жертву или нет? – вскипел Фрейзе, обезумевший от страха за Изольду. – Правда, что хлеб на вашу иудейскую Пасху вы готовите на христианской крови?

Раввин резко обернулся. Лицо его сморщилось от отвращения и боли. Не удостоив Фрейзе взглядом, он обратился к Изольде:

– Вы слышали тамбурин? Неужели этот еле слышный звук, это легкое позвякивание бубенцов пробудило в вас желание танцевать.

Изольда стыдливо опустила голову.

– Но молю вас, не отдавайте меня танцорам. Мне так много еще надо успеть сделать. Встретиться с друзьями. Вернуться на родину и отвоевать у брата свои владения. Таково желание моего отца, чтобы я, урожденная леди из Лукретили, владычествовала над людьми в наших краях. Я должна вернуться в отчий дом. Я не могу умереть здесь, на дороге, только потому, что по глупости поддалась мимолетному искушению и, не удержавшись от соблазна, примерила пару башмачков.

Раввин кивнул одному из дозорных, и тот побежал по главной улице. Только сейчас, провожая его глазами, Изольда обратила внимание на покосившиеся деревенские домишки, привалившиеся друг к другу, словно старые верные товарищи; такие странные, такие необычные. Одно здание особенно выделялось среди остальных: похожее на постоялый двор, оно глухими, причудливо разрисованными стенами выходило на улицу. Окон у здания не было, зато двери стояли открытыми, приглашая войти всех желающих.

Деревушка была маленькая, как и все подобные ей деревушки: главная, вымощенная булыжниками улица вела к центральной площади, к домам зажиточных торговцев с широченными и высоченными двустворчатыми воротами, в которые свободно въезжали подводы, катившие прямиком к складам на первых этажах. А к этим великолепным домам лепились домишки попроще, помельче. Если бы не отсутствие церкви и звонящего к молебну колокола, если бы не удивительная чистота вокруг, Изольда и не догадалась бы, что находится в еврейском поселке. Ров, пересекавший маленькую центральную улочку, был полон кристально чистой воды, бродячие животные не рыскали по площади, свиньи не рылись в мусорных кучах, сваленных в переулках, цепные псы не лаяли на задворках. Изольда снова перевела взгляд на здание без окон – должно быть, это их церковь, подумала она, синагога, где они исполняют свои магические варварские обряды. Изольда содрогнулась.

На дороге появились сапожник и булочник. Булочник тащил корзинку, наполненную всякой снедью: вчерашними лепешками, парой головок сыра и копченой рыбой. Чья-то щедрая рука добавила к этому две бутылки вина и кувшинчик с пивом. Раввин поглядел на корзинку.

– Спусти ее по веревке вниз со стены, – попросил он привратника. – И скажи им, пусть берут ее и уходят подобру-поздорову, иначе мы прогоним их прочь.

– Для них не секрет, что у нас нет оружия, – тихо промолвил страж ворот. – Они прекрасно осведомлены, что в случае налета нам нечем защитить себя, что нам запрещено сражаться даже ради собственных жизней. Они прекрасно знают, что на нас всегда нападают, а мы всегда безоружны.

– Скажи им, пусть продолжают свой путь, нам больше нечего им предложить. Это все, что у нас есть.

Привратник кивнул, забрал у булочника корзинку, вскарабкался по каменным ступеням на стену и что-то прокричал танцорам.

Сапожник присел перед Изольдой, взял в руки ее беспокойно подрагивающую ногу.

– Какие необычные башмачки, – поразился он. – Ни единого шва, который можно было бы распустить. Созданы из целого куска кожи, который словно прирос к вам. Ничего подобного я никогда раньше не видел. Ни рубчика, ни стежка – мне нечего здесь пороть. Их шили прямо на вас? А как еще их могли такими сделать – они очень плотно сидят на вас. Ума не приложу, как их снимать.

– Никто не шил их на мне, – сдавленно произнесла Изольда. – Я бы не позволила этого, ни за что на свете.

Она заплакала, и слезы заструились по ее лицу.

– Я просто примерила их, потому что не могла оторвать от них глаз – они были такие красивые, такие мягкие.

Сапожник затряс головой.

– Не понимаю, почему они не протерлись. Тогда бы мы содрали их с вас. А вот распороть их не выйдет. Они – будто ваша вторая кожа. Попробуй я разрезать их, и непременно задену ваши ноги. И вы останетесь хромой на всю жизнь. И никогда больше не сможете танцевать.

Сапожник с сомнением поглядел на раввина.

– Нам бы пришлось удерживать ее силой. Или привязать ее к моему верстаку, чтобы не дергалась. Но и тогда бы я не поручился, что все прошло бы гладко и я не задел бы ее ножом. Простите, но я не осмелюсь этого сделать. Очень сожалею, но я ничем не смогу вам помочь.

* * *

Ишрак – через леса, через равнину – ехала по прямой римской дороге на юго-запад. Горячее солнце припекало ей спину, и Ишрак подумала, что день будет знойным. Она представляла: вот коробейник, спокойный и уверенный, что вышел сухим из воды и никто не гонится за ним по пятам, делает привал в прохладной тени деревьев, и вот она неслышно подкрадывается к нему и, пока он безмятежно спит, забирает у него меч и лошадь и исчезает.

Подъехав к реке, она остановилась под пологом леса и предалась размышлениям. Задумчиво спешилась, подвела коня напиться и почувствовала, как клокочущая в ней ярость уступает место непреклонной решимости. Нет, она не станет красть меч и убегать. Обжигающая ее ненависть требовала отплатить врагу той же монетой. Пусть боль и ужас, на которые он обрек Изольду, лиходей испытает на собственной шкуре. Пусть, возвратившись к Джорджо, он сообщит ему, что девушки способны постоять за себя. Ишрак позволила гневу возгореться в ней неутолимым пламенем, вспыхнуть и – погаснуть. Только хладнокровный воин, знала Ишрак по собственному опыту, разит метко и беспощадно.

Она огляделась: лес поредел, впереди открывалась безжизненная равнина. Когда она покинет спасительную тень леса и выедет на дорогу, она будет видна как на ладони. И стоит только торговцу обернуться назад, как он заметит ее. Она нащупала кинжал, как обычно спрятанный в сапоге, проверила обвязанный на шароварах пояс – шелковый узловатый шнур, годный, чтобы придушить мужчину. Другого оружия у нее не было.

Она дождалась, когда конь утолит жажду, потрепала его по гриве, вывела из воды на берег и привязала за уздечку к дереву. Затем размотала головной платок, хиджаб, скрывающий голову и шею, и оторвала от него небольшой квадратный лоскут. Вытащив из-за голенища кинжал, она продырявила лоскут по углам. Вытянула притороченную к седлу веревку, на которой обычно выпасала лошадь, отхватила от ее конца узел и разрезала его на две бечевки длиной с ее вытянутую руку. На одной бечевке она скрутила петлю и накинула себе на средний палец, на другой завязала маленький узелок. Продев бечевки в отверстия на лоскуте от платка, она крепко затянула получившуюся таким образом пращу с узлами по бокам.

Оставив лошадь в лесу, она спустилась к реке. Берег был усеян круглыми гладкими камешками. Подобрав горсть голышей, Ишрак сунула их за пояс, в складки шаровар. Подняла еще один камешек, положила его в пращу, покачала мешочек в руке, примеряясь к весу, и принялась неспешно вращать его, выписывая в воздухе восьмерку. Затем она отпустила бечеву с завязанным узлом, праща раскрылась, выпущенный камень полетел через реку и стукнулся о ствол дерева. Прищурившись, Ишрак оценила дальность и точность броска и улыбнулась. Так мог улыбаться только убийца – безжалостный и беспощадный.

* * *

– Прошу вас! – Изольда, стеная, вытянула перед сапожником ноги. – Я не шевельнусь, покуда танцоры обедают. Я буду спокойно сидеть, пока вы разрезаете башмачки. Если вы случайно пораните меня, я не затаю на вас обиды. Я никому не позволю вас и пальцем тронуть за то, что вы помогли мне. Даю вам слово.

Раввин живо повернулся к ней.

– Как можете вы что-то обещать? Вы, которые с легкостью берете свои слова назад. Вы слышали, какие обвинения бросил мне в лицо ваш слуга – будто мы похищаем христианских младенцев и распинаем их на Пасху для собственного развлечения. Он спросил меня: правда ли, что мы выпекаем праздничную мацу на христианской крови? Неужели, по-вашему, это мы отравляем колодцы и насылаем мор? Какая вера может быть вашим словам, когда мы знаем, что и вы, и все христиане гнушаются нами? Что слово нееврея значит для еврея? Вы обещаете нам неприкосновенность, но с чего вдруг мы поверим вам?

Фрейзе хватал ртом воздух.

– Мне просто так говорили, – сконфуженно оправдывался он. – Все об этом толкуют. А я обязан защищать эту леди.

– А кто защитит наших женщин? Наших детей? Каждый церковный праздник сюда прибывают всадники, в щепы разбивают ворота, штурмуют стены, вваливаются в наши дома и в синагогу. Уничтожают всякую диковину, которая выше их понимания. Врываются на склады и забирают еду, обворовывают наши дома, тащат все – вещи, мебель. На провонявших потом конях вламываются в синагогу и заливаются смехом, когда их кони мочатся в нашей молельне. Наших жен и дочерей… – Голос его прервался. – Если находят, то насилуют, – жестко произнес он, – у нас есть тайные места, где женщины и девушки прячутся, когда слышат набатный звон. Наших мужчин избивают до полусмерти, а некоторых – до смерти. Наших мальчиков похищают и крестят, а затем, навеки опозоренных, возвращают нам обратно.

Как часто такое происходит, спросите вы? А я вам отвечу. Каждую Пасху, когда они ярятся и беснуются, обвиняя нас в смерти Иисуса. Каждое Рождество, когда, напившись, они сжигают дотла еврейскую хибарку, дабы почтить день рождения своего Бога. После сенокоса, когда им хочется размяться, после сбора урожая, когда они полагают, что наши амбары ломятся от сжатого хлеба. И так – каждый год, несколько раз в год, как по часам. И так – в каждой еврейской деревушке во всем христианском мире! И вы до сих пор полагаете, что мы готовы пожертвовать ради вас своими жизнями?

Изольда онемела от ужаса.

– Но почему? – прохрипела она. – Почему люди ополчились на вас?

– Потому что мы – евреи, – просто ответил раввин. – Потому что на нас возвели все грехи этого мира. Потому что они – пьяные кровожадные мужики. Потому что им так хочется.

– Но ведь лорд Варгартен…

– Мы находимся под защитой лорда Варгартена! – закричал раввин. – Неужели вам это не ясно? Все, что происходит, происходит с заботливого участия его светлости. Это его ратники нападают на нас, его дельцы обсчитывают нас. Это он им все разрешает. Каждый год мы платим ему налоги и особую дань, которую он взимает с нас за свое заступничество и попечение. Однако же, говорит он, мы распяли Христа, и нам определено вечное страдание, да и воякам его надо время от времени выпустить пар. Он позволяет нападать на нас, хотя следит, чтобы налеты продолжались не более пары дней и происходили не более нескольких раз в год. Но он ничего не имеет против них. Таким образом завоевывает он любовь своих головорезов, таким образом не дает нам выбраться из нищеты и непрекращающегося кошмара. Мы словно медведи, посаженные на цепь посреди ярмарочной площади, – любой собаке лорда Варгартена дозволено рвать нас на части.

– Но почему вы не строите укреплений? Почему не сопротивляетесь? – поразился Фрейзе.

– Сопротивляться? Но во имя чего? Кто придет нам на помощь, кто нас спасет? – раздраженно повернулся к нему раввин. – Мы как бельмо в глазу, и тебе это доподлинно известно. Ближайшие наши соотечественники живут в сотнях миль отсюда и страдают не меньше нашего. Нигде нет для нас благодати – ни в Германии, ни в России; везде, во всем христианском мире все одно и то же. Крошечные еврейские поселения, порой – пара-тройка домов, порой – огражденный стеной городской квартал, и везде – страх, опасность, гибель. А несколько веков назад нас почитали за мудрость и знания, и сам император покровительствовал нам. Но все изменилось. Нам запрещено иметь оружие. Нам дозволяется переступать порог дома христианина только в качестве слуги, а сами мы не имеем права закрывать двери перед иноверцами. Мы можем лишь прятать наше добро и наших детей, когда в деревню врываются христиане, молиться о том, чтобы год прошел спокойно, и надеяться, что когда-нибудь все это кончится.

Жалость, переполнившая сердце Фрейзе, оказалась сильнее страха.

– Ужасно, – произнес он. – Ваших мальчиков действительно похищают?

– Они хватают первых встречных. Забирают мальчиков, крестят, продают в услужение горожанам и похваляются, что даровали нашим детям вечную жизнь. Увозят девушек, насилуют их, и те рожают христианских ублюдков.

– Мне жаль. – Фрейзе стыдливо ковырял ботинком землю. – Мне безумно жаль.

– Но будет ли этому конец? – спросила Изольда.

Раввин улыбнулся – горько, вымученно.

– У нас есть присказка: «ла-шана хаба бе-Иерушалаим» – «в следующем году в Иерусалиме».

Сверху вниз посмотрел он на мертвенно-бледное, мокрое от слез лицо Изольды.

– Наконец-то вы поняли, что такое страх, но еврейские женщины каждый день трепещут от ужаса. Так же как вы сейчас, женщины в нашей деревне постоянно чувствуют горький привкус страха на губах. Так же как вы сейчас, женщины в нашей деревне рвут на себе волосы, стеная. Поэтому, как мне ни жаль вас, но мы не возьмем в руки нож, чтобы вам помочь. Мы не осмелимся, поверьте. Все, на что мы способны, это вывести вас за ворота, когда танцоры уйдут своей дорогой.

– Но я же поклялась, что не буду свидетельствовать против вас! – вновь попыталась умилостивить его Изольда.

– А они заявят, что мы вас изнасиловали, – резко оборвал ее раввин, не обращая внимания на вскрикнувшего от негодования Фрейзе. – И что вы из-за этого сошли с ума. Когда все вокруг ненавидят вас, ваши правдивые слова пропадают втуне. Все остаются глухи к ним. Только так и можно поддерживать в себе огонь негасимой злобы – верить наветам и отворачивать слух от правды.

Изольда беспомощно развела руками.

– Мне так жаль. Мне так жаль вас и ваш народ. Но ведь я ничего не знала. Я не понимала ничего.

Томительно долго он рассматривал ее, прищурив черные глаза.

– Да неужели? Ничего не знали? Уверены? А вот друг ваш знал. О, он отлично осведомлен о том, в чем нас обвиняют люди, не так ли?

Фрейзе понуро кивнул.

– И ведь батюшка ваш был лордом, не так ли? Наверняка он покровительствовал ростовщикам-иудеям и евреям-торгашам, проживавшим на его земле. Несомненно, вы их видели. И ваш отец, вне всякого сомнения, взимал с них дань. А время от времени выпускал своих воинов поразвлечься в еврейские деревушки, так сказать, напомнить о том, кто здесь хозяин.

Изольда вспыхнула от нестерпимого стыда.

– Он был крестоносец, рыцарь без страха и упрека. В его деревне царил мир, – с достоинством ответила она. – Он сражался в Святой земле.

– Что ж, значит, он убивал мавров и не щадил евреев. И вы все это знали. Вы и все христиане, ваши братья по вере. Вам известно все. Вы все всегда знаете. Просто не желаете об этом думать. Вы предпочитаете затыкать уши, когда мы взываем о помощи. И когда кто-нибудь спрашивает, куда подевалась еврейская семья, жившая рядом с вами, куда пропал еврейский писатель, книги которого изъяты из продажи, куда запропастился еврей-продавец из своего магазинчика, у вас всегда наготове ответ: мы не знаем, мы не имеем понятия, мы и сами в растерянности. Говорите, вы добрые соседи? Но вы равнодушны и предпочитаете на все закрывать глаза. Вы покупаете наши украшения по бросовой цене, переезжаете в наши опустевшие дома. Вы не удосуживаетесь узнать, почему съехали их бывшие владельцы. Все по закону, не о чем волноваться! Вам жаль, утверждаете вы, но что вы сделали, чтобы не испытывать сожаления? Вы открещиваетесь от злодеяний, совершаемых от вашего имени, во славу вашего Бога. Вы заявляете: мы тут ни при чем, мы не знали. Но незнание – ваш осознанный выбор, ваша неизгладимая вина.

– Там, где я живу… – начал было Фрейзе.

– Где бы вы ни жили, везде все одинаково, – раввин даже слушать его не пожелал. – Весь мир ополчился против еврейского народа по самым нелепейшим причинам. Вам нужны какие-то основания для ненависти, но какие бы основания вы ни выдумали, все они гроша ломаного не стоят. И когда над евреями творятся бесчинства, вы мямлите: мы не знаем, возможно, они это заслужили.

– Мне жаль, – стенала обезоруженная его правотой Изольда. – Мне в самом деле ужасно жаль. Я не знала. Я предпочитала не знать.

– Мы терпим, – смело заявил раввин. – Мы молимся, чтобы не стало хуже. Мы молимся, чтобы не наступил тот день, когда явится новый безумец, который возведет напраслину на наш народ, а люди ему поверят, что-то сделают, а потом все скажут, что ничего не знали. Вы пришли к нам и подвергли нас серьезной опасности. И чем дольше вы здесь остаетесь, тем больше усугубляете наше положение. И если милосердие и впрямь постучалось в ваши сердца – уходите.

Изольда – дрожащая, с окровавленными ногами, с глазами, полными слез, – обернулась к Фрейзе:

– Он прав. Мы должны уйти. Обратно к танцорам. Здесь мы оставаться не можем.

* * *

Лука как мог понукал коня, плутавшего по извилистой тропинке в дремучей чаще леса. Он торопился к замку лорда Варгартена. Добравшись до замка, он остановил коня возле ворот и закричал:

– У меня послание к его светлости. Танцоры окружили еврейское поселение. Нужна его помощь.

– С чего вдруг он станет помогать евреям? – заорал в ответ один из стражников. – Пусть танцуют дальше с новыми безумцами.

Его товарищ по караулу добавил смачное ругательство, и оба расхохотались.

– Я сам поговорю с ним, – гаркнул Лука, поняв, что от стражников нет никакого толку. – Откройте ворота.

Он въехал на крепостной двор, и лорд Варгартен вышел из замковых покоев и поспешил ему навстречу. Его жена не спустилась, осталась стоять наверху лестницы, сверля Луку холодным взглядом.

– Снова ты, – процедила она вместо приветствия.

– Я прибыл за помощью. – Лука соскочил с коня и согнулся в поклоне перед хозяином замка. – Танцоры похитили леди из Лукретили, но ее, вместе с моим товарищем Фрейзе, приютили в еврейской деревушке. Плясуны эту деревушку взяли в осаду. Придется снова прогнать их прочь.

– Если бы ты внял моему совету и разделался бы с ними в первый свой приход сюда, тебе не о чем было бы теперь беспокоиться, – надменно бросила с верхней ступени лестницы ее светлость.

– Да уж, – согласился ее муж.

– Я не мог этого допустить, – ответил Лука. – Моя вера не дозволяет ничего подобного. Но дела приняли скверный оборот, теперь они хуже некуда. Ваша светлость, мы обязаны вызволить из беды леди из Лукретили!

– Она нарушила закон, если посмела преступить порог еврейского поселения, – промолвил лорд Варгартен. – Я обвиню их в похищении юной дамы. Они дорого за это заплатят.

– Она бежала от танцоров, – в отчаянии пробормотал Лука. – У нее не было выбора. Возможно, они спасли ей жизнь.

Но лорд Варгартен был непреклонен.

– Лучше остаться с танцорами, чем искать пристанища у евреев. Танцоры – умалишенные, а евреи – враги рода человеческого, они прокляты Богом.

– Сжальтесь, прошу вас, – молил Лука. – Я послушник Ордена Тьмы. В моем расследовании знамений конца света мне велено искать поддержки духовных и мирских лиц. А властителям и лордам велено оказывать мне всяческую помощь.

– Но сейчас ты ничего не расследуешь, – заявила ее светлость. – Твоя попутчица попала в щекотливую ситуацию, и теперь ты стараешься выручить ее. С какой стати нам помогать тебе? С какой стати его светлости рисковать своей жизнью и жизнью своих людей ради женщины, потерявшей голову от танцев и дотанцевавшей до еврейского поселения? Вначале она пускается во все тяжкие с людьми, ничем не лучше животных, а затем и вовсе оказывается среди мерзейшего сброда, настоящих ползучих гадов.

Сжав кулаки, чтобы сдержать вскипевшую в нем ярость, Лука посмотрел ей прямо в глаза:

– Лорд Варгартен рассказал мне, что вашу сестру сманили танцоры. Неужели в вас нет ни капли сострадания к леди Изольде? Если бы подобное произошло с вами, а Изольда была бы владелицей замка, она бы немедленно бросилась вам на выручку.

– Я бы никогда не пришла к евреям, – с отвращением произнесла леди Варгартен. – Никакие танцоры не принудили бы меня к этому. Я праведная женщина, я блюду честь и достоинство своего рода и своей семьи.

Она повернулась к мужу:

– Но решать, конечно же, тебе. Делай, как пожелаешь. Если ты считаешь, что снова надо седлать лошадей, снова проявлять милость к этим сумасшедшим, то ступай, спасай эту женщину, сбежавшую от своих друзей к евреям.

– На этот раз я не намерен проявлять к ним милость, – мрачно изрек лорд Варгартен.

– Прошу вас. – Голос Луки прерывался, он уже начал терять всякую надежду.

Вместо ответа его светлость что-то прорычал караульным, и замок наполнился тревожными звуками колокола, призывающего к сбору.

– Возьмем только всадников. Этого достаточно, – на ходу пояснил лорд Варгартен. – Чтобы не мешкать в пути.

Перепрыгивая через ступеньки, к лорду несся оруженосец со стеганым кафтаном и шлемом. Грум выводил из стойла коня.

– Ты не вооружен? – спросил лорд Луку.

– Я расследователь Святой нашей Матери-Церкви, – воскликнул Лука. – Конечно, я не вооружен!

– Ну и получишь камнем по башке, – весело заявил лорд Варгартен. – Езжай позади меня. Не отставай. Займи у кого-нибудь кожаную куртку. Может, хотя бы меч возьмешь? Или булаву?

Лука помотал головой.

– Ну, тогда молись о новом чуде, – хмыкнул владыка замка. – Хотя Бог свидетель, в прошлый раз мы и без Него управились.

* * *

Ишрак не отрывала глаз от бегущей под ее ногами дороги и внимательно изучала горизонт – не покажется ли кто-нибудь вдали. Где-то через час или около того усилия ее были вознаграждены, и в миле или двух впереди себя она заметила торговца. Ошибки быть не могло: хоть он спрятал свой тюк в седельную сумку на боку лошади, привязанный на его спине боевой меч с инкрустированной рукоятью столь явственно возвышался над его головой, что придавал темной в облаке дорожной пыли фигуре коробейника согбенный вид.

Торговец, трясясь, как куль с мукой, на неторопливом иноходце парил в облаках, мечтая о сытном обеде, поджидающем его в следующем городе, и о награде, которой наверняка облагодетельствует его Джорджо, лорд из Лукретили. Довольный собой, он мурлыкал под нос народную, знакомую ему с детства, песню, и оттого не сразу услышал быстро настигающий его конский топот. Когда же земля позади него содрогнулась от ударов копыт и он в беспокойстве обернулся, было уже поздно. На него, в облаке пыли, вихрем неслась Ишрак: пустив коня в галоп и пригнувшись, она с такой быстротой размахивала пращой, что та казалось размытым темным пятном.

Камень вылетел и ударил торговца по затылку. Его лошадь застыла на месте как вкопанная. Торговец привалился к ее шее. Подлетевший конь Ишрак встал на дыбы, но она обуздала его, кружа возле врага, сматывая пращу и заправляя ее очередным камнем. С трудом восстановив равновесие, оглушенный торговец поднял глаза на Ишрак, и она, привстав в стременах, раскрутила пращу и выпустила камень прямо в его одеревеневшее от ужаса лицо. Торговец кубарем скатился на землю и остался лежать там, где упал, лицом в пыли, недвижимый. Ишрак подъехала к нему, спрыгнула с коня, выхватила из-за голенища кинжал и припечатала спину мошенника сапогом. Он не шелохнулся.

Подумав, что камень размозжил ему череп и он мертв, Ишрак аккуратно развязала тесьмы на его спине и забрала бесценный меч. Только после этого она носком сапога перевернула оцепенелое тело на спину, не отрывая от него настороженных глаз и держа наготове кинжал. Присмотрелась: одутловатое тело, посеревшее лицо, кровоточащая рана на шее, под ухом, отвратительный, расплывающийся на скуле синяк. Она внимательно вгляделась в его лицо и поняла, что он жив. Приставив к его горлу кинжал, Ишрак наклонилась послушать, дышит ли он. Коробейник дышал – часто, тяжело, прерывисто. Ишрак подошла к коню и закрепила меч под седлом. Узлом скрутила поводья обеих лошадок на ветвях разросшегося у дороги куста, достала из тюка торговца бутыль с водой и вылила тому на голову.

Захлебнувшийся торговец принялся кашлять и корчиться на земле, прижимая рукой нестерпимо ноющую рану на лице и глядя на Ишрак.

– Мертвая мусульманка, – пролепетал он, словно увидел перед собой бестелесный призрак, пришедший по его душу.

– Мертвая мусульманка, – согласилась Ишрак.

* * *

Барабанщик, расположившийся у ворот еврейской деревушки, расправился с едой, спрятал про запас в карман шутовской куртки краюху хлеба и ласково погладил грязным пальцем кожаную мембрану бубна. Потряс тамбурин, прислушиваясь к его звучанию, щелкнул ногтем по колокольчикам.

Изольда поманила Фрейзе, и он помог ей подняться на израненные ноги. Они крепко сжимали друг друга в объятиях и пританцовывали – легонько, безотчетно – под нежное позвякивание бубна.

– Откройте ворота, – приказала Изольда плотно сжатыми в тонкую полоску губами. – Я не желаю навлекать на вас невзгоды. Я ухожу.

Изольда склонила голову, ее била дрожь.

– Она этого не вынесет, она умрет, – пробормотал Фрейзе, глядя на раввина поверх ее понурой головы. – Не пускайте ее. К ним пойду я.

Леди из Лукретили яростно затрясла головой, вперила решительный взор в привратника.

– Откройте ворота! Откройте, пока я не передумала!

– Погодите. – Раввин властно поднял руку. – У нас в деревне гостит человек, которому, возможно, под силу срезать башмачки с ваших ног.

– Кто он? – мгновенно ощерился Фрейзе, вновь полный дурных предчувствий и подозрений.

Шатаясь как пьяный, он свирепо навис над раввином.

– Кто он такой, что осмелится сделать то, на что у вас рука не поднимается?

Раввин смутился.

– Он не еврей. Он даже не из наших земель. Он не служит лорду Варгартену. Он принадлежит… другим мирам. У него меч, он искусный воин. Опасности не пугают его. Он у нас ненадолго. Сегодня уезжает.

– Кто он? – Фрейзе буравил раввина настороженным взглядом.

– Оттоман, – выдохнул раввин. – Торговец, я полагаю.

Сдавленный вопль ярости вырвался из груди Фрейзе.

– Мой Бог! – взорвался он. – Супостат! Еретик! Ничуть не лучше еврея! Что он тут делает, враг этой страны?

– Путешествует, – уклончиво ответил раввин.

– Бродячий торговец? – Изольда побледнела как смерть.

– Нет, нет, достойный человек, богатый. Его сопровождают слуга и воины. У него шестерка лошадей и огромный меч. Возможно, он не откажет в вашей просьбе, возможно, он обладает достаточным мастерством, чтобы избавить вас от башмачков. И если вы сдержите слово и скажете всем, что мы даже не притронулись к вам… И если вы даже не упомянете его…

– Прошу вас, – Изольда молитвенно сложила руки, – пошлите за ним, спросите его.

– Изольда, – Фрейзе встал перед ней на колени, притянул ее к себе, крепко сжал ее ладони. И Изольда, с подвернутыми под себя ногами, и коленопреклоненный Фрейзе продолжали танцевать: Изольда покачивалась, Фрейзе перекатывался с одного колена на другое.

– Изольда! Одумайся! Ты понятия не имеешь, кто этот человек. Этот еретик, покинутый Богом. Вполне вероятно, он не умеет обращаться с оружием. Он враг, враг нашей религии и нашего народа. Твой отец отправился в крестовый поход, чтобы сражаться с такими, как он. Мы не позволим ему обнажить перед тобою меч.

Лицо девушки исказилось от боли.

– Я знаю, знаю. Но давай хотя бы поглядим на него, давай хотя бы спросим, возможно ли срезать с меня эти башмачки.

Привратник снова вскарабкался в сторожевую башню и закричал оттуда танцорам:

– Вы набили свои животы. Теперь уходите.

Скрипач поднялся, зажал скрипку под мышкой. Взвел глаза к небу и нагло усмехнулся.

– Двое наших танцоров сейчас в вашем городе. Одна из них – леди, стоящая кучу денег. Мы собираемся взять за нее щедрый выкуп. Отпустите их, а не то мы сыграем вам прелестную мелодию, все ваши детки выбегут за ворота, и мы вволю с ними попляшем.

– Нет! – мгновенно откликнулся страж ворот. – Эти двое больше вам не принадлежат. Они бросили танцевать. Они приходят в себя, они не прыгают и не скачут, они прогуливаются пешком. Вы потеряли их. Так что проваливайте.

– А давайте-ка мы на них посмотрим, – ухмыльнулся скрипач. Он провел смычком по струнам, и ввысь понеслось длинное певучее глиссандо. – Пусть они выйдут, и мы убедимся, что они не скачут, не прыгают, а прогуливаются пешим шагом и приходят в себя.

– Говорю же вам, они более не танцуют, – раздраженно повторил привратник и скосил глаза на раввина. Тот кивнул – продолжай, мол, заговаривать плясунам зубы.

– Уходите. Уходите, или же мы отправим гонца к лорду Варгартену и пожалуемся на вас, смутьянов, и лорд Варгартен приведет сюда свою конницу.

– Мы-то как раз не смутьяны, – к скрипачу присоединился барабанщик. – Разве на нас наложена каинова печать, разве мы распяли незабвенного Сына Божьего? Так что держите-ка лучше язык за зубами. Кто, как не вы, смутьяны испокон веков! Посылайте за лордом Варгартеном, и поглядим, как его солдаты расправятся с вами! Ух и крепко же вам достанется, не то что нам. Кто мы? Просто танцоры, которые немного спятили на короткое время, а вы, вы – навечно прокляты.

Раввин медленно поднялся по ступеням, встал рядом с привратником на стене и окинул взором танцоров: все они были уже на ногах, кто-то конвульсивно дергался, кто-то бесцельно кружил, ожидая команды двигаться дальше.

– Верно, – согласился раввин, – такой уж мы народ. И у нас есть кошель серебра – это все, что у нас есть, и мы отдадим вам его, если только вы уйдете. Согласны ли вы на это или нам послать за лордом Варгартеном и молить его защитить нас, презренных иудеев, от возмутителей спокойствия, танцоров? А вам не приходило в голову, что лорд вовсе не прочь держать нас на своей земле? Кто, как не мы снабжаем его деньгами, торгуем, налаживаем сбыт для ремесленников, трудимся не покладая рук по всей Священной Римской империи? Кому, как не нам можно довериться даже тогда, когда доверять нельзя никому? Не приходило ли вам в голову, что лорду нужны люди, чье слово крепко и нерушимо, люди, которые платят по долгам, когда Церковь и его семья только и делают, что обманывают и обдирают всех подряд как липку? Да, он придет к нам на выручку, хотя бы потому, что жаждет получить с нас в этом году налоги. Не приходило ли вам в голову, что мы – его овцы, а он единственный, кто облечен правом стричь нас, и что любые пришлые волки, покусившиеся на его отару, заслуженно получат по зубам?

Барабанщик оробел.

– Отпустите тех двоих танцоров, которых вы похитили, давайте кошель с деньгами, и мы уйдем, – промямлил он.

– А ну, поклянись! – заорал скрипач, мерзко ухмыляясь. – Докажи мне, что тебе можно верить. Поклянись именем Бога, или на ваших священных свитках, или своей бородой – да любой богопротивной вещью, что найдется у тебя под рукой, и покажи мне тех двоих, и мы пойдем своей дорогой.

Раввин кинул взгляд вниз, на Изольду, стоящую на коленях на булыжной мостовой. Ни слова не говоря, смотрела она на него, сжимая окровавленными руками свои кровоточащие ноги. Ноги ее пританцовывали, хотя музыка молчала, и лишь изредка слышался нежный вздох случайно потревоженного тамбурина. Раввин понимал, что как только распахнутся ворота и прозвучат первые мелодичные напевы, Изольда пустится в пляс и – умрет.

– Как только вы получите кошель серебра – мне надо время, чтобы собрать монеты с жителей деревни, – я принесу требуемую клятву, – пообещал раввин, чтобы выиграть время. Он видел, как бежал к воротам от центральной площади страж, показывая дорогу оттоманскому торговцу.

Иноземец, одетый в черное, торжественно, словно король, вышагивал по вымощенной камнями улице. На венчающем его голову тюрбане колыхалось блестящее черное перо, пришпиленное бриллиантом черного цвета. На черном камзоле ослепительно горели черные бриллианты. Черный плащ покрывал его плечи, черные сапоги облегали ноги. В руке его, в ножнах, украшенных россыпью блестящих брильянтов, покоился скимитар, изгибающийся, как месяц. На его загорелом лице сияла улыбка.

* * *

Ишрак, не отводя острия кинжала от горла оглушенного торговца, чувствовала, как он дрожит под ее ногой.

– Даруй мне время для молитвы! Хоть ты и неверная, но наверняка ты тоже обращаешься в молитве к своему Богу. Мне нужно покаяться, замолить свои грехи.

Ишрак не торопилась с ответом, впитывая едкий, исходящий от поверженного врага запах страха.

– Я дарую тебе больше, – наконец произнесла она. – Я дарую тебе жизнь, но только если ты ответишь на мои вопросы.

На какую-то долю секунду он сузил карие глаза и стрельнул в нее хитрым взглядом.

– И тогда ты отпустишь меня на все четыре стороны?

– Если ответишь, ничего не скрывая. И помни, я знаю и Лукретили, и Джорджо, возможно, лучше тебя. Одно слово лжи, и, клянусь, рука моя не дрогнет, и я тотчас перережу тебе глотку.

Он судорожно глотнул.

– Я умираю от жажды и адской боли.

– Не сомневаюсь, – не выказала ни малейшего сочувствия Ишрак. – Скажи спасибо, что ты чувствуешь боль. Промахнись я хотя бы на дюйм, и я бы вышибла тебе глаз камнем, и ты бы умер. Итак, отвечай, кто тебя послал?

– Брат леди из Лукретили, Джорджо. Он приказал убить ее или извести каким-либо способом и забрать боевой меч.

– Зачем ему меч?

– Без меча ему не упрочить своего положения. Это меч его отца, почивший лорд всегда клялся на нем, прежде чем приступить к вынесению приговоров, когда ему приходилось выполнять роль судьи. Без меча такого болвана, как Джорджо, никто всерьез воспринимать не будет. Где уж ему повелевать и властвовать!

– Джорждо упоминал о послании, содержащемся на мече?

– Нет, – торговец замотал головой и тут же пожалел об этом, застонав от боли.

– Ты знаешь, почему лезвие этого меча прикручено к ножнам?

– Клянусь, я понятия не имею. Мне просто приказали добыть его.

– Зачем ты пытался отравить меня?

– Всем известно, что ты жизни не пощадишь ради Изольды. Все знают, какова ты в деле – неумолимая, сильная, опасная. Он повелел мне сперва уничтожить тебя, а потом избавиться и от его сестры.

Ишрак молча кивнула, ее душила ярость. Она глубоко вздохнула, чтобы унять вновь всколыхнувшуюся в ней ненависть.

– Где ты достал яд для сережек?

– Джорджо дал его мне. Я пропитал ядом серьги и заодно ожерелье.

Ишрак снова глубоко вздохнула, отвращение к коробейнику и его господину сдавило ей горло.

– Но почему ты отослал Изольду с танцорами? Разве не легче было отравить ее? Какую цель ты преследовал? И как ты сумел провернуть это?

Он самодовольно ухмыльнулся, как человек, которому вознесли хвалу за содеянное им нелегкое великое дело. Мягко надавливая на кинжал, Ишрак провела лезвием по лицу мошенника, заметила пульсирующую на шее жилку и подумала, с какой легкость могла бы сейчас ее проткнуть.

– Я полагал, что, если она убежит с танцорами, обо мне никто и не вспомнит, – оправдывался торговец. – Я не предполагал, что ты выживешь. Удивительно, как тебе это удалось. Это ведь сильнодействующий яд.

Ишрак кивнула.

– Но как тебе удалось все это провернуть?

– О, у меня дар, – внезапно заурчал коробейник напевно, ласково. – Мой голос, убаюкивающий и нежный, любого заставит плясать под мою дудку. Любого заставит сделать то, что я ему прикажу, моя юная госпожа. Я порабощаю разум людей, мои мысли становятся их мыслями. Тебе ведь тоже нравится слушать меня, я так обходителен, так участлив. А ты страсть как истосковалась по доброму слову. Ты едва держишься на ногах, веки твои тяжелы, ты хочешь спать. Сейчас я начну считать от пяти до одного, и когда я скажу «два», ты погрузишься в сон. Такой вот у меня талант, и он тебе придется по душе.

Не отрывая пронзительного взгляда от Ишрак, он погладил вздувшуюся багровую рану на скуле.

– Ты устала, ты долго скакала на лошади, ты еще не оправилась от тяжелой болезни, – прошептал он. – Ты нестерпимо хочешь спать. Я начинаю отчет: пять… четыре… три… два…

Однако Ишрак все так же мрачно и неотрывно глядела на него: веки ее не дрогнули, рука с ножом не ослабла.

– Произнесешь «один», и ты – покойник, – нежно, в тон ему, проворковала она.

* * *

Пошатываясь, покачиваясь и пританцовывая, Изольда с трудом поднялась на ноги. Фрейзе взял ее за руку и они вместе уставились на приближающегося оттомана, который, пристально глядя на Изольду, крепко сжимал рукоять своего невероятного скимитара.

– Погоди, – ахнул Фрейзе. – А не тот ли это оттоманский работорговец, заклятый враг милорда? Рассказавший Луке, как найти и выкупить из рабства отца?

– Раду-бей? – выдохнул Изольда. Как ни силилась она, но ноги ее, даже сейчас, когда музыка больше не играла, продолжали тихонечко подрагивать.

– Ну, точно он, – сухо заключил Фрейзе. – А Ишрак еще с ним секретничала, хотя он – непримиримый недруг магистра Ордена Тьмы.

– Я с ним не встречалась, – ответила Изольда, с интересом рассматривая мужчину в черных сапогах для верховой езды, который приближался к ним пружинящим шагом. – Я видела его мельком из окна гостиницы. Ты уверен, что это он?

– Ну, если это не он, то таких, как он, развелось слишком много, – буркнул Фрейзе. – Готов присягнуть, что это Раду-бей. Христианин по рождению, командующий элитными частями Оттоманской империи, правая рука султана. И что же он забыл здесь, в этой деревушке?

Молодой человек приблизился, отвесил им легкий поклон – скорее небрежно кивнул, повернулся к раввину и, почтительно приложив руку к сердцу, склонился почти до самой земли.

– Раду-бей? – резко спросил его Фрейзе. – Полагаю, мы с тобой уже встречались.

Оттоман обернулся и смерил долгим придирчивым взглядом насупленную фигуру крепко сбитого, но изможденного юноши в грязной одежде.

– Да, встречались, – коротко ответил он. – В более благоприятные для тебя времена.

– Ах, – воскликнул Фрейзе, – каких только времен я с тех пор не повидал! Расскажу – не поверишь. Но, похоже, и с тобой приключилось немало. В нашу первую встречу ты был работорговцем и приплыл на огромном корабле, нос которого был оборудован страшным штырем, у тебя имелись карты, и ты читал по звездам. Ты отобедал с Лукой, моим хозяином, и, я подозреваю, в полночь незаметно прокрался в наш дом и приколол к сердцу милорда нашивку, черную метку, предупреждая, что ты мог бы убить его во сне. Все верно?

Усмехнувшись, Раду-бей кивнул.

– Угроза, – многозначительно процедил Фрейзе. – Повелителю Луки.

– Скажем, просто шалость, дружеская выходка.

– И кто же ты теперь, а? – грозно надвинулся на него Фрейзе.

– Все тот же торговец. – В качестве искупления за столь явную ложь Раду-бей адресовал Изольде обаятельную улыбку. – И работорговлей я никогда не занимался. Когда мы с тобой встретились, я не торговал рабами, я путешествовал на своей личной галере.

– Но хотелось бы тебе заметить, что управлялась она отнюдь не свободными людьми, – бросил ему в лицо Фрейзе.

– Именно так, – ничуть не смутившись, ответил заезжий мавританин. – Разумеется, гребцы на ней были рабы. У меня нет никакого желания отпускать на волю неверных.

– А теперь что, ты стал евреем? – грубо оборвал его Фрейзе.

– Фрейзе! – возмутилась Изольда.

– Я был крещен в детстве, но потом обратился в мусульманство, и теперь я мусульманин. К иудаизму я, как и любой человек, почитающий знания, отношусь с глубочайшим уважением. Все мы – люди Писания.

– Прости нас, – вступилась за Фрейзе Изольда. – Мы сами не в себе из-за того, что нам пришлось пережить. Страх разъедает нам души. Над нами нависла смертельная опасность. И я осмеливаюсь просить тебя о великой милости.

Раду-бей учтиво склонил голову.

– Если дама просит меня о помощи, я не могу отказать ей. Что я должен сделать? – спросил он, словно не замечая ее слабо взбрыкивающих ног и красных башмачков, сочащихся кровью.

– Разрежь мои башмачки. Никто не может снять их с меня, никто не осмеливается. А мне надо от них избавиться. Они заставляют меня танцевать. По силам ли тебе разрезать их и освободить меня?

– Так, чтобы ее не поранить, – предостерег Фрейзе.

– Меч мой остер, он волос на лету разрежет. – Раду-бей нахмурился. – Но вспороть башмачки и не поранить тебя? Хм… Проще уж отрубить тебе ноги по щиколотки, и дело с концом. На культяпках, моя госпожа, не потанцуешь! Готова ли ты пойти на такой риск?

Изольда глубоко вздохнула, села на булыжную мостовую, прислонившись спиной к воротам, и вытянула свои беспокойно подрагивающие ноги.

– Разрежь башмачки, – попросила она. – Хотя бы попытайся. А если не получится – отрежь мне ноги.

Ее слова до глубины души потрясли Раду-бея.

– Ты на самом деле хочешь, чтобы я отрубил тебе ноги? По-моему, это неудачная шутка.

– Разрежь башмачки, – повторила она. – Если получится. Если нет – отрежь мои ноги по щиколотки.

– Боль будет невыносимой, – сказал он, изумленный ее непреклонной решительностью.

– Я знаю.

– Ты истечешь кровью и, возможно, умрешь.

– Я готова рискнуть. А ты должен будешь засвидетельствовать, что жители деревушки, иудеи, всячески отговаривали меня от этой затеи. Если я умру, вынеси меня за ворота, чтобы никто не посмел обвинить их в моей смерти.

Такого мужества он от нее не ожидал.

– Ты превратишься в калеку, – растерянно проговорил он. – Лишишься красоты и грации. Никто не захочет взять тебя в жены.

– Что ж, значит, такова моя злосчастная доля.

Раду-бей перевел взгляд на окостеневшего раввина.

– Да ни одна женщина в мире не согласится лишиться ног!

– Согласится, – угрюмо поправила его Изольда, – чтобы доковылять до дома, свергнуть предателя-брата и отвоевать назад свой замок. Восстановление в правах – вот что мне нужно, а не ноги для танцев.

Раду-бей поглядел на нее с нескрываемым уважением.

– Ты готова остаться безногой, лишь бы одержать победу над братом?

– Да.

Он ухмыльнулся.

– А знаешь, пожалуй, я соглашусь, ибо мой брат тоже мой враг, и я бы, не задумываясь, отдал свои ноги, лишь бы взять над ним верх. Но учти – я могу убить тебя, если нечаянно промахнусь хотя бы на толщину волоска.

– Я умру, если не прекращу танцевать, – отозвалась она. – Лучше умереть, чем бегать за танцорами и, затанцевав себя до смерти, помереть с голоду, как собака.

– Не слишком ли ты высокого о себе мнения? Не слишком ли щепетильна в вопросах чести?

Она не склонила голову, как сделала бы на ее месте скромная благовоспитанная девушка, но открыто, как равная равному, посмотрела ему в глаза:

– Нет, не слишком.

Он обдумал услышанное и улыбнулся.

– Ты мужественная, гордая женщина, – торжественно проговорил он. – Я восхищаюсь тобой. И потому я сделаю то, о чем ты просишь.

– Эй, – вмешался в разговор Фрейзе. – Повремени-ка. Помни, что ты не можешь причинить ей вреда.

Раду-бей насмешливо оглядел его и беспечно ухмыльнулся.

– Ты все слышал. Слышал, что сказала эта юная леди, последовательница Христа. Она попросила срезать с ее ног башмачки, а если это не удастся – отрубить ей ноги. Желание дамы – закон.

Он обернулся к раввину:

– Мне потребуется пара бревен, чтобы приподнять ей ноги. Чтобы я мог как следует размахнуться. И пусть кузнец вскипятит смолу. Если я промахнусь и отрежу ей ноги, надо будет окунуть обрубки в кипящую смолу, чтобы скрепить края раны.

Фрейзе задохнулся от ужаса.

– Клянусь, ты и пальцем не прикоснешься к ней. Ты не причинишь ей боль.

– О, боль будет жуткая, – уверил его Раду-бей. – Думаешь, ей хватит стойкости перетерпеть ее?

Фрейзе перевел взгляд на Изольду, чье посеревшее лицо сливалось с серыми балками ворот.

– Ни у кого в мире не найти такой отваги и стойкости, как у нее, – взорвался Фрейзе, – но калекой она не станет! Даже не думай отхватить ей ноги по щиколотки! Не уверен, что сможешь разрезать башмачки, – лучше и не начинай.

– Я сделаю все, что в моих силах. Верь мне.

От сумрачной улыбки Раду-бея Фрейзе передернуло. Он бросился на колени перед Изольдой.

– Ради всего святого, позволь мне связать тебе ноги и отнести тебя далеко-далеко отсюда. Не дозволяй этому иноземцу дотрагиваться до тебя. Не позволяй ему обнажить свой меч. Неужели ты не понимаешь, что он смеется над нами? Неужели ты не понимаешь, что они – он и эти ужасные люди – сговорились превратить тебя в калеку? А потом – что? Их нельзя будет обвинить: они заявят, что ты сама их об этом попросила.

Белыми губами на мертвенно-бледном лице она прошептала:

– Но ведь я сама их об этом попросила.

Она задрожала, словно внезапный мороз пробрал ее до самых костей.

– Я сама их об этом попросила.

* * *

Ишрак повалила торговца на колени, связала ему руки за спиной веревкой, что была приторочена к седлу ее лошади, и прикрутила их к лодыжкам. Торговец замычал от боли. Рана на его скуле продолжала кровоточить и мучительно ныть.

– Итак, ты отравил меня и отправил Изольду на верную смерть. Теперь объясни, с какой стати мне оставлять тебя в живых?

Ишрак смерила его задумчивым взглядом.

– Прошу тебя, – взмолился он. – Я не замышлял ничего дурного, просто хотел усыпить тебя и выпроводить ее светлость на полдня прогуляться. Возможно, она уже вернулась.

Ишрак не поверила ему ни на йоту.

– Куда ты отправишься без меча? К Джорджо?

– А куда ж мне еще податься? Он мой повелитель. Поверь, я не желал вам зла, но он приказал мне.

– Тогда передай ему: если он будет и дальше вставлять нам палки в колеса, мы развернемся и придем по его душу. Напомни ему, что его сестра и я сильнее и храбрее, чем он, и что нам ничего не стоит пролить родную кровь. Скажи ему, мы отправились на восток, чтобы начать новую жизнь. Лукретили забыт. Пусть Джорджо владеет замком, пусть распоряжается землями. Нам ничего не надо, мы хотим жить тихо и мирно.

Торговец нахмурился, не зная, можно ли верить ее словам. Ишрак совсем не походила на женщину, которая с легкостью смиряется с поражением.

– Я передам ему, – согласился он. – Но он ни за что не поверит мне. Отправь ему меч в знак того, что признаешь его власть и право владения Лукретили.

– Отправлю, – пообещала Ишрак. – Но вначале мы извлечем из ножен лезвие и соединим его с боевым мечом графа Влада. Затем мы вернем меч в Лукретили. Клянусь тебе, меч возвратится в замок. Именно поэтому мы и направляемся сейчас на восток. Чтобы найти в Валахии преемника графа и соединить лезвия мечей.

– Так я ему и передам, – сказал липовый торговец. – Слово в слово, обещаю.

– Постарайся убедить его. Ты ведь не жаждешь встретиться со мной вновь, а? Я тебя никогда не забуду, сколько бы лет ни прошло, я буду тебя помнить.

– Само собой, само собой. Я больше не желаю иметь с тобой дела, я уговорю Джорджо оставить вас обеих в покое.

Она кивнула.

– Значит, договорились? – уточнил он. – Ты меня отпускаешь, я рассказываю Джорджо, что вы отправились в добровольное изгнание, и ты отсылаешь меч обратно.

Ишрак улыбнулась про себя.

– Возможно, я верну его лично.

Столь беспечным казался ее голос, что торговец не уловил скрытой в нем угрозы.

Она поднялась на ноги, подошла к его коню, расстегнула застежки на седельных сумах и заглянула в них: кошелечки с украшениями, кружева, ленты, игрушечные фигурки из слоновой кости, сапоги Изольды для верховой езды.

– Ты их украл? – Она затрясла сапогами. – Украл ее сапоги?

– Это для Джорджо, доказать ему, что она переобулась в танцевальные башмачки, – пролепетал мошенник.

Затем Ишрак на глаза попалась парочка красных башмачков.

– А эти-то тебе зачем?

– Я предложил бы их Изольде, если бы первые ей не подошли.

– Ты внушил Изольде, что башмачки заставляют ее танцевать, – осенило Ишрак. – Я как-то видела змею: зачарованная звуками флейты, она выползла из корзины и покачивалась под музыку. То же самое ты проделал и с моей подругой.

Он кивнул и застонал от резкой боли, молотком тюкнувшей его в затылок.

– Что ж, тогда ты понимаешь, что этот трюк сработает с любым, кто готов довериться первому встречному.

– Но почему ты не опробовал этот фокус и на мне?

– На тебе, как же, – надулся он, словно она обидела его. – Меня предупредили, что тебя на мякине не проведешь.

Она коротко рассмеялась.

– Но что погнало в путь других танцоров? Тех, которые повинуются скрипачу? Кто-то, такой же, как ты, сыграл с ними злую шутку?

– Нет, они все сделали сами: сами уверили себя в том, что они танцоры. Истории про танцующих бродяг, которые достигали их слуха, всколыхнули в их сердцах желание сбежать из опостылевшего дома, изменить свою жизнь к лучшему. Наверняка тебе доводилось слышать рассказы про каких-нибудь несчастных влюбленных, которые ложились и умирали. Просто умирали, безо всяких на то причин. Почему? Да потому что им так захотелось. Единственное, что я сделал с леди из Лукретили, – всколыхнул в ней желание танцевать. Дальше она все делала по собственной воле.

– То есть их собственный разум диктует им, что делать? – спросила Ишрак, размышляя, что Луке, возможно, будет небезынтересно об этом узнать.

– Стоит только захотеть, и перед тобой откроется мир волшебства и чудес, – пренебрежительно скривился торговец. – Начнешь ангелов видеть и всякое такое. А можешь просто напиться – и тогда черти на каждом углу мерещиться будут.

Не внимая воплям возмущенного коробейника, Ишрак вывалила на землю все его пожитки и расшвыряла их носком сапога в разные стороны. Засунув сапоги Изольды обратно в переметную суму, она выудила кошель торговца и зашвырнула его как можно дальше. Дугой пролетев в воздухе, он рассыпался по земле звонким каскадом монет.

– Басурманка! Госпожа! На мне места живого нет. Зачем меня вдобавок нищим делать?

– Затем. Если кто-нибудь придет тебе на помощь, он не тронется с места, пока не соберет все деньги. Да и ты сам, как только освободишься, бросишься их подбирать, валяясь в пыли. Это отвлечет тебя: мне бы не хотелось, чтобы ты кинулся за мной в погоню.

– Да я и не собираюсь, – заверил он ее. – Надеюсь больше никогда с тобой не встречаться.

– Надейся, – согласилась она. – Старайся изо всех сил. Ибо если пути наши снова пересекутся, милости от меня не жди, второго шанса у тебя не будет, и новое поручение Джорджо станет последним в твоей жизни.

– Понял, понял. Мы же договорились. А теперь ты меня развяжешь?

– Нет, – отрезала она. – Оставайся как есть. Сам, думаю, освободишься через час или около того. Или кто-нибудь наткнется на тебя вечером или завтрашним утром. Так что прощай. И помни – никогда, ни за какие блага этого мира, не смей переходить нам дорогу – ни мне, ни Изольде.

– Не покидай меня одного! Я же ранен! Связан!

Она улыбнулась – жестко, бесстрастно. Сверкнула холодными, как лед, глазами.

– Как пожелаешь. Предпочитаешь, чтобы я тебя убила прямо сейчас?

– Нет! Нет! Милостивая госпожа! Но ослабь хотя бы веревки!

Вместо ответа она вспорхнула на спину его коня и взяла под уздцы свою лошадь.

– Мой конь! – заныл торговец.

– Почему бы тебе не пожелать освободиться, а? – предложила она. – Пять, четыре, три, два, один!

Она рассмеялась в его перекошенное от гнева лицо.

– Прощай, отравитель!

Фрейзе и Изольда, потрясенные, онемевшие, глядели на кузнеца, несущего дымящуюся бадью с клокочущей смолой, распространявшей адское зловоние. Оттоманский воин стоял рядом с ними и задумчиво кивал, словно ведя внутренний монолог с самим собою. Принесли табурет для Изольды и два крепких чурбана. Один из стражей помог ей усесться на табурет, другие стражи подкатили чурбаны прямо под ее икры, так чтобы лодыжки ее хорошо просматривались и у Раду-бея было меньше возможностей промахнуться. Фрейзе в смятении стоял позади нее.

– Прошу тебя, прикажи ему остановиться, – бормотал он.

Изольда затрясла головой. Бледная, как полотно, она стиснула зубы, прикусив нижнюю губу.

– Держи ее за плечи, она может упасть в обморок, – приказал ему Раду-бей.

Фрейзе положил ладони на плечи Изольды. Он чувствовал, как она дрожит мелкой дрожью, словно испуганный, попавший в ловушку зверек.

– Нет, – сморщился Раду-бей. – Не так. Сдави ее в объятьях, чтобы она не могла даже вздохнуть. Опустись на колени. Обхвати ее.

Взглянув на Фрейзе – сурового, но такого несчастного, Раду-бей чуть не расхохотался.

– Обвейся вокруг нее, как лоза, вцепись в нее мертвой хваткой, как любовник. Ты ведь не хочешь, чтобы она дернулась и я промахнулся, верно?

Фрейзе повиновался. Изольда, трепещущая, привалилась к нему. Одной рукой он обхватил ее за плечи, сдавив грудную клетку, другой обнял за талию. Тело ее содрогалось от страха, из груди вырывалось тяжкое дыхание.

– Ты и ты, – зачехленным скимитаром оттоман указал на двух стражей. – Держите ее за ноги. Чтобы ей было не пошевельнуться.

Раввин остекленевшим взором смотрел на трех мужчин, взявших Изольду в тиски.

– Ну что, режу? – спросил Раду-бей. – Готова рискнуть? Согласна, чтобы эти трое держали тебя, покуда я обнажаю свой меч?

– Согласна, – беззвучно прошептала Изольда.

– А если я покажу тебе мой меч в действии?

Раду-бей вытащил наводящий ужас кривой клинок, выдернул с головы Изольды волос, подбросил его в воздух и на глазах у всех разрубил пополам. Клинок разрезал волос, как бритва.

– Согласна, – прохрипела Изольда.

Раввин кивнул стражникам; разом навалились они на Изольдины ноги, стиснули ей икры, схватили колени, сомкнули свои ручища на ее лодыжках, не давая ей возможности даже шелохнуться. Втянув головы в плечи, они крепко зажмурились, чтобы не видеть великого оттоманского воина и его беспощадно разящего клинка. Все застыли, все закрыли глаза.

– Если я промахнусь и отрублю ей ногу – любую часть ее ноги, отшвырните пинком бревно и немедленно погрузите обрубок в бадью со смолой, – поучал стражей Раду-бей. – Не медлите ни секунды. Если вы замешкаетесь, она изойдет кровью и умрет от столь страшного потрясения.

Стражи мрачно кивнули. Изольда почувствовала их мертвую хватку на своих лодыжках – они впились в нее, как клещи.

Она прижалась макушкой к шее Фрейзе, а он обнял ее, сжал в объятиях. Происходящее казалось ему сном, невыносимым, непрекращающимся кошмаром. Голова его кружилась, руки что есть мочи стискивали стан Изольды.

– Прикажи ему остановиться, – причитал он. – Ради Бога, прикажи ему остановиться!

Она отрицательно покачала головой. Он поднял глаза и увидел, как Раду-бей вознес скимитар высоко над своей головой.

Фрейзе готов был заорать оттоману – нет! – но Раду-бей разил быстро, как молния, не тратя время на предупреждения. Что-то свистнуло звонко – не иначе, как кто-то разрезал шелковое полотно, и черный человек, еле различимый в тумане, вихрем закружился на одном месте, вздымая в воздухе яростный меч; вжж-жж – меч ринулся вниз, и человек вновь закрутился в танце вращающегося дервиша; снова – свист меча, щелканье кнута и неуловимое глазу движение. Изольда закричала – не таясь, во все горло – и полуобморочно обмякла в руках Фрейзе. Он сжал ее, не в силах открыть глаза и взглянуть вниз, на ее изувеченные ноги, отрубленные лодыжки, валяющиеся на булыжной мостовой, на хлещущие кровью культяпки, окунаемые стражами в кипящую смолу.

Когда он все-таки распахнул глаза, то увидел двух стражей: отпустив Изольду, они с благоговением таращились на оттомана. А еще он увидел обнаженные, испачканные кровью, ноги леди из Лукретили, волнообразную подошву башмачков и чисто разрезанные кожаные полоски-ленты, валяющиеся на камнях мостовой. Он увидел Изольду: растерянно моргая, она боязливо разглядывала свои ноги, наконец-то освобожденные от проклятых красных туфель.

Фрейзе, успокоившись, шмыгнул носом и зарылся лицом в ее волосы, ниспадавшие на холодную, как снег, шею. Изольда молчала. Протянув руку, она ощупывала и ощупывала стопы, словно не веря, что они не освежеваны до кости смертоносным клинком. Она пересчитала каждый пальчик на ноге и подняла глаза на Раду-бея. Слезы застилали ей глаза, она почти не видела его, различая в солнечном мареве лишь смутные очертания фигуры грозного воина.

– Подними меня, – обратилась она к Фрейзе.

Не отводя глаз от великого оттомана, Изольда с трудом поднялась на ноги и робко застыла, босая.

– Я в неоплатном долгу перед тобой. Ты спас мне жизнь.

Раду-бей обтер лезвие меча куском черного шелка, посмотрел на нее и кивнул.

– Ты не ранена? Ни царапины? – уточнил он.

– Как тебе удалось это сделать? – задыхаясь от изумления, произнесла она.

– Ты держалась молодцом, даже не шевельнулась. Невероятно для женщины.

Лицо ее залилось краской.

– Я – леди из Лукретили, – гордо вскинула она голову. – Я не какая-нибудь трусливая рабыня.

Он снова кивнул.

– Я много слышал о твоем отце. Ты вся в него. Он был бесстрашный воин.

– Ты знаешь, что он был крестоносец? – бросила она пробный камешек в надежде разузнать, не сходились ли отец Раду-бея и лорд Лукретили в битве. – И сражался против твоего народа?

– Мой отец был христианин. Наши отцы бились бок о бок, – ответил Раду-бей. – Мой отец любил твоего отца, как брата. Он рассказал мне, как твой отец отправился в крестовый поход, горя желанием разрушать все на своем пути, однако, в отличие от большинства крестоносцев, у него оказались глаза, которые умели видеть, и уши, которые могли слышать, поэтому он женился на арабской принцессе и привез ее домой, в свой замок в Италии, чтобы жить с ней в любви и согласии и растить сыновей, его наследников.

Изольда до боли сдавила руку Фрейзе.

– Нет. Это ложь. Ничего подобного не было. У него уже была жена – моя мать.

Оттоманский вельможа вложил скимитар в горящие рубинами ножны.

– Да, – продолжил он как ни в чем ни бывало. – Но он принял ислам и взял жену-мусульманку. Спроси кого хочешь. Она стала его второй женой. Она знала о первой, но ее это не смущало. Ислам дозволяет мужчине иметь несколько жен. Они вступили в брак в соответствии с нашими законами.

– Ложь! – Изольда задыхалась от гнева. – Эта арабка была гостьей в нашем доме, и у нее не было сына. Единственный ее ребенок – это дочь, моя подруга и компаньонка. Ты лжешь, утверждая, что эта женщина была женой моего отца. Ты лжешь! Возьми свои слова обратно.

– Леди Изольда, – раввин встал между ними, – этот человек только что спас вам жизнь. Он наш почетный гость.

Темно-голубые глаза Изольды грозно пожирали Раду-бея.

– Это не дает ему права возводить напраслину на моего отца. Мой отец был крестоносцем! Он отправился в поход по зову Его Святейшества, чтобы освободить священный город Иерусалим от неверных! Он ни за что не обратился бы в другую веру. Он ни за что не продал бы свою душу. Он ни за что не привел бы жену-мусульманку в свой дом, в наш родовой замок. Он ни за что не сделал бы араба-полукровку своим наследником.

Голос ее срывался, Фрейзе казалось, она вот-вот разрыдается. Раду-бей приподнял бровь.

– Недолго же ты изливала на меня свою благодарность, – заметил он. – Неуемная гордыня сквернит и пятнает твою честь.

– Я просто хочу сказать, что мой отец никогда бы не обманул мою мать. Честь нашей семьи превыше всего.

– Думаю, он отправился в поход истинным крестоносцем, а когда вернулся домой, никто не заметил, что он немного изменился, – рассуждал оттоман. – Вероятнее всего, он утаил от тебя, как все произошло. Ведь, когда он уезжал, ты была всего-навсего младенцем в утробе матери.

– Он не мог предать Бога. Он был честен с моей матерью!

Раду-бей кивнул.

– Как знаешь, – равнодушно пожал он плечами. – Но что есть истина? Что есть верность? Нам, детям великих отцов, неимоверно трудно ответить на эти вопросы. Да и кто знает, какому Богу человек служит?

Поняв, что еще чуть-чуть, и Изольда ударится в слезы, он отвернулся от нее и сказал, обращаясь к раввину:

– Пора ехать. Мне больше нельзя здесь оставаться, слишком велика опасность навлечь на вас беду.

– Благодарю тебя. – Раввин указал на ошметки заляпанных кровью и пылью башмачков. – Мы все благодарим тебя, и я возношу хвалу Богу, который прислал тебя к нам. Мы в долгу перед тобой, и этот долг мы никогда не забудем.

Вельможа кивнул; лицо его озарилось улыбкой, когда к нему подвели коня. За конем по узкой улочке следовала кавалькада – конюх оттомана и его слуги.

– Уезжаешь? – взволновалась Изольда. – Сейчас?

Раду-бей отвесил ей поклон и повернулся к лошади. Этого было довольно, чтобы лошадь подогнула передние ноги, и Раду-бей, схватившись за луку богато расшитого черного седла, легко вскочил в него. Лошадь поднялась на ноги. Высоко восседая в седле, оттоманский воин снова поклонился Изольде и перевел взгляд на Фрейзе.

– Кто был с вами, когда вы пришли в эту деревню? – требовательно спросил он.

Фрейзе от неожиданности подпрыгнул.

– Когда мы пришли в эту деревню?

– Не строй из себя дурака, – оборвал его оттоман. – Кем бы он ни был, он говорил на идише. Вы двое, ясное дело, не сведущи в этом языке.

– Я не знаю, – честно ответил Фрейзе. – Я не знаю, кто он. Он помог нам сбежать от танцоров, он воззвал к привратнику, и тот открыл ворота. А затем он исчез.

– А откуда он взялся?

– Возможно, из Венеции, – уклончиво ответил Фрейзе. – Но я и представления не имею, кто он такой или что он такое. Я его не звал. Я не желал иметь с ним ничего общего. Дважды я просил его оставить нас. Но, полагаю, он все равно следовал за нами.

Насупившись, Раду-бей погрузился в думы. Через некоторое время он кивнул раввину, а сопровождавшие его воины приветственно вскинули руки.

– Мне кажется, у вас появился заступник. Каким-то случайным образом эти недотепы-христиане привели с собой вашего спасителя. Надеюсь, он защитит вас… Пока я не вернусь… Пока мы не вернемся, непобедимые и сильные.

– Раду-бей, – запинаясь, обратилась к нему Изольда.

Он натянул поводья, и исполинский конь его загарцевал боком, закусив удила.

– Да, моя госпожа?

Изольда, припадая на еще не окрепшие ноги, приблизилась к коню.

– Я несказанно благодарю тебя. Я обязана тебе жизнью. Я в долгу перед тобой, и этот долг я никогда не забуду. Прости меня, прости за обидные слова, вырвавшиеся из моей груди. То, что ты сказал о моем отце, потрясло меня и на мгновение лишило рассудка.

Теплая улыбка пробежала по его смуглому лицу.

– Потрясло? – засмеялся он. – Тебя? Готовую пожертвовать своими кровоточащими ногами, лишь бы уничтожить своего брата? Я не встречал женщин отважнее тебя, не встречал женщин, смотревших в лицо потрясениям с такой отвагой.

Он низко поклонился ей.

– Поверь в себя: столь мужественной леди не нужна ничья помощь. На твоем месте я бы прямо сейчас отправился домой и стер бы твоего братца с лица земли. Один, без помощи. Господи, да тебе войсками командовать впору. Ты рождена, чтобы побеждать.

– Одна я не справлюсь, – вздохнула Изольда. – Мне нужна помощь для битвы с братом.

– И где ты собираешься ее искать?

– У графа Валахского.

Раду-бей задумчиво кивнул: известие явно заинтересовало его.

– Надо же, у доброго графа Влада. А ты с ним знакома?

– Я совсем не знаю его. Он сын моего крестного. Наши отцы обменялись мечами в знак нерушимой дружбы, поэтому у меня меч его отца, а у графа Влада – меч моего отца. И если мне потребуется помощь, граф несомненно придет мне на выручку.

Брови Раду-бея сошлись на переносице.

– Твой выбор союзника я не одобряю. Не доверяй ему. Мы враждуем с ним не первый год. Я иду своим путем, он – своей дорогой, но его дорога, уверен я, ведет его в кромешную тьму.

– Но мне больше не к кому обратиться. – В глазах Изольды, неотрывно смотрящих на Раду-бея, застыл вопрос, не снизойдет ли он до нее снова, не встанет ли он на ее защиту.

Но оттоман лишь хладнокровно пожал плечами.

– Да благословит тебя твой Бог, как мой Бог благословляет меня.

Не отводя глаз от величественного магометанского вельможи, Изольда придвинулась поближе и положила руку на шелковую гриву коня.

– Ты благословил меня. Ты спас мне жизнь. Я не забуду этого вовек.

– Надеюсь, мне не придется сожалеть о содеянном, – усмехнулся он.

Она вскинула голову.

– А ты уже сожалеешь?

С явною неохотой, словно не в силах превозмочь колдовство ее взгляда, он нагнулся и поправил спутанную прядь волос, упавшую на ее пылающую алым огнем щеку.

– Нет, не сожалею. Я радуюсь, что такая женщина, как ты, прочно стоит на своих ногах.

Она залилась краской, когда он притронулся к ней, но не отшатнулась.

– Когда я отвоюю замок, обязательно приезжай, – прошептала она. – И я сполна отплачу за то, что ты для меня сделал.

Лицо его стянулось в непроницаемую жесткую маску.

– Мы придем, не сомневайся, – ответил он. – И дойдем до самого Рима. Но вряд ли тогда меня ждет теплый прием в твоем родовом замке.

Жестом он приказал стражу открыть ворота. Конь его горячился, он сдерживал его могучей дланью, пока ворота не распахнулись настежь. Галопом пронесся он на восток мимо не успевших сообразить, что к чему, танцоров. Стремя в стремя с ним промчались и его люди. Ворота захлопнулись, привратник опустил тяжелый засов.

В деревушке все замерли, прислушиваясь к громоподобному топоту удаляющихся копыт. Но грохот постепенно затих, и Раду-бей исчез из вида.

* * *

Брат Пьетро, прячась в тени деревьев от полуденного солнца, медленно взбирающегося на небосклон, увидел, как из ворот еврейской деревушки стремительно вылетела кавалькада и галопом поскакала прочь. Но всадники были слишком далеко и двигались слишком быстро, чтобы он сумел разглядеть черный шелковый штандарт с павлиньим пером.

Немного погодя снова послышалось цоканье копыт, но теперь всадники легким галопом неслись с юга прямиком к еврейскому поселению: выскочив из леса на вершину холма, они, с трудом удерживая лошадей, полетели вниз по дороге к узенькому каменному мосту, где на перилах сидели несколько танцоров. Их товарищи тем временем болтали ногами в холодной воде, неторопливо приканчивали еду или в дремотной истоме поджидали кошель с серебром.

Танцоры у ворот тоже услышали стук копыт, и барабанщик затряс тамбурином, предупреждая о надвигающейся опасности. Никто не успел и глазом моргнуть, как скрипач вскочил на ноги, бросился сломя голову вдоль внешней стены и мгновенно скрылся из виду.

Барабанщик, перемахнув через парапет, приземлился на берегу и кинулся наутек вниз по течению реки. Взбудораженные плясуны повскакивали на ноги: покинутые скрипачом и барабанщиком, они не понимали, что им делать. Двое из них принялись истошно колошматить в ворота, умоляя впустить их, двое других сиганули в реку, оставив на песке продранные ботинки, поплыли, отчаянно бултыхаясь, вверх по течению, вскарабкались на откос, припустили, как угорелые, спотыкаясь, падая и царапая землю, наверх в долину, пропетляли между камнями и чахлыми кустарниками – там, где конница, вздумай она погнаться за ними, неминуемо бы застряла – и юркнули в лес. Оставшиеся же – и среди них хозяйка гостиницы – вжались в стену и, дрожа от страха, не сводили глаз с приближающейся кавалерии. Впереди – обнажив меч, опустив забрало и свирепо сверкая очами сквозь чернеющие глазницы шлема – ехал лорд Варгартен.

– Вы готовы прекратить ваши разнузданные пляски и отправиться по домам? – холодно поинтересовался он. – Ибо иначе я разделаюсь с вами безо всякого сожаления.

Хозяйка гостиницы, припадая на сбитые в кровь ноги, выступила вперед.

– Я готова идти домой, ваша светлость, – сказала она. – Быстро, как смогу. Ноги мои немилосердно болят, но с плясками покончено навсегда.

– Тогда ступай, – брезгливо бросил он.

Она умоляюще посмотрела на Луку, который не отрывал глаз от ее изорванных в клочья туфель, от ее голеней в синяках и кровоподтеках.

– Пусть кто-нибудь из солдат посадит ее позади себя на коня, – вполголоса предложил он лорду Варгартену. – Какая радость, если она скончается по дороге?

– А такая, что одной дурой на свете станет меньше, – отрезал лорд.

– Ну, пошла, – приказал он женщине, возвысив голос. – И вы все, убирайтесь по домам и молитесь, чтобы при следующей нашей встрече я не припомнил вам, какие глупости вы здесь творили.

Танцоры, склонив головы, тронулись в долгий обратный путь, лишь один человек не двинулся с места и притоптывал под одному ему слышимую мелодию. Даже нависшая над ним смертельная угроза не могла отрешить его от танцев. Немедля один из всадников хлестнул коня и, не дожидаясь приказа, взмахнул огромным топором. Свист, вскрик, кровь – и танцор сел на дорогу с развороченным надвое черепом и вывалившимися в пыль мозгами.

Всадники одобрительно загоготали, посыпались непристойные шутки, ругательства. Ноздри вояк затрепетали, как у гончих, отведавших кровь и почуявших добычу, руки потянулись к мечам и топорам, кони под ними забили копытами в землю.

Лука впился зубами в кулак, чтобы сдержать приступ тошноты.

– Ну, кто еще хочет потанцевать со мной? – заорал лорд Варгартен. – Зададим сегодня знатный бал! Выбирайте партнеров для плясок со смертью! А с моим мечом никто не хочет покружиться, а? Не желает подрыгать ногами перед обнаженным лезвием?

Танцоры застыли, уставившись на лорда остекленевшими от ужаса глазами. Затем развернулись и заковыляли беспорядочной толпой по дороге к холму, назад в Маутхаузен. Некоторые, памятуя о жестокосердии лорда Варгартена, пробовали бежать – несчастные, они спотыкались на каждом шагу и боязливо оглядывались, не мчатся ли за ними всадники, чтобы порубить их. Лорд Варгартен, придерживая лошадь, откинул забрало и с бесстрастным, как камень, лицом наблюдал за ними.

Лука сплюнул подкатившую к горлу желчь.

Лорд покосился на него.

– Что, отче, не доводилось прежде видеть, как человеку отрубают голову?

Лука мотнул головой.

Его милость засмеялся.

– Ну, с боевым крещением тебя. Может, тебе доведется и спаленную дотла деревню сегодня лицезреть.

– Деревню? Но ведь они не сделали ничего дурного! Они спасли леди Изольду. Она наверняка там! Лорд Варгартен, мы не можем…

Лорд Варгартен моргнул.

– Народ на своих землях я держу в ежовых рукавицах, – размеренно пояснил он. – Поэтому я всегда вовремя взимаю с них пени, штрафы, аренду. Поэтому жители в этой деревне каждый год платят мне налоги и любую другую дань, которую я потребую. Я ничего не хочу знать об их религии – пусть верят, во что хотят. Я ничего не хочу знать о них самих – пусть думают, что хотят, и живут, как хотят. Но я знаю, во что верю я и что я думаю об этих людях. Справедливость, правда – все это пустые слова. Главное, что они знают одно – стоит мне только захотеть, и я сровняю их деревушку с землей, и никто мне в этом не помешает.

– А император? Разве он лично не покровительствует иудеям?

– Все происходит с его ведома. Он доверил мне эту страну, и ему все равно, какой ценой я добиваюсь в ней спокойствия и мира. Без евреев никуда – они ссужают деньги, пересылают их в далекие города, ведут торговлю. Вот послушай, как-то моей сестре, что в Париже, потребовались деньги, и я через эту вот самую деревушку переслал их ей! Невероятно, но они сделали это. Раввин написал какую-то записку, я переправил эту записку сестре, она пришла с ней к одному парижскому еврею, и он выдал ей деньги. Золотом, монета к монете. Не верится, правда? За тысячу миль отсюда – тысяча ноблей, просто так, за одно лишь имя, накарябанное на листке бумаги, запечатанном их знаком, шестиконечной звездой. Что это, если не черная магия? Разве такое возможно без содействия дьявола? Только евреи владеют секретом, как пересылать деньги за тысячи миль, только евреи никогда не обманут с их выплатой. Какое счастье, что Бог поставил нас над ними. Какое счастье, что Бог приказал нам держать их в узде.

– Неправда, – воскликнул Лука. – Не такова воля Божья. Церковь говорит прямо и ясно: не троньте евреев. Не спорю, они люди грешные, торговля и ростовщичество – занятия омерзительные, но не нам судить их. Пусть Бог решает, что уготовить им за это.

– Я помогу Богу, – трубно расхохотался лорд Варгартен и посмотрел на привратника, который испуганно таращился на него сверху, из сторожевой башни.

– Добро пожаловать в наше скромное селение, ваша милость, – приветствовал он своего покровителя срывающимся голосом. – Несказанно рады вам. Чем можем служить?

– Откройте ворота! – прорычал лорд.

– А ваши люди?..

– Пока останутся здесь.

Кавалеристы зашушукались – похоже, они надеялись ворваться в деревушку и прогалопировать по центральной улице, но лорд Варгартен и головы не повернул в их сторону.

– Сейчас открою, – пообещал страж ворот и скрылся за стеной. Послышался стук отпираемого засова, затем одна из створок раздвинулась достаточно широко, чтобы пропустить одинокого всадника. Привратник явно вознамерился захлопнуть ее, как только въедет его светлость.

– Дубина, – произнес сквозь зубы лорд и тронул коня. Лука последовал за ним.

* * *

Подождав, когда мимо, по направлению к Маутхаузену, пройдут хромающие и шатающиеся танцоры, брат Пьетро взобрался на коня. Напустив на себя беззаботный вид, хотя внутри у него все сжималось от буравящих взглядов всадников лорда Варгартена, он не спеша, ведя в поводу двух лошадей, ехал по дороге. Солдаты, признав в нем старого монаха, не сумевшего вразумить танцоров на городской площади, откровенно пялились на него.

– Дорогу, – потребовал у первого встречного всадника брат Пьетро. – Мне нужно видеть лорда Варгартена. С ним мой брат во Христе, брат Лука, расследователь Святого ордена.

Кавалеристы выстроились в ряд и пропустили клирика.

– Передай ему, пусть пришлет нам еды, – вполголоса попросил один из них. – Передай ему, у нас пересохло в глотках.

Капитан задубасил в ворота и закричал что есть мочи:

– Привратник!

Мгновенно отворилось смотровое решетчатое окошко, и появился страж ворот.

– Монах к его сиятельству, – пояснил капитан.

Привратник смерил брата Пьетро сердитым взглядом, но, удостоверившись, что тот не намерен отступать, открыл ворота. Отшатнувшись от него, как от прокаженного, брат Пьетро приблизился к лорду Варгартену и Луке.

* * *

Ишрак галопом скакала по гладкой дороге, замедляя ход коня, лишь когда приходилось объезжать ямы и рытвины. В полдень она переправилась на другой берег Дуная и остановилась перед закрытыми городскими воротам на набережной Маутхаузена.

– Почему закрыли ворота? – спросила она у стража.

– По приказу лорда Варгартена. Он опасается, что танцоры вернутся.

– А могут?

– Утром он собрал всадников и отправился за плясунами. Теперь они примкнули к евреям. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Его милость прикончит их всех – разворошит их, словно осиное гнездо, или спалит, как выводок крыс.

– Но ведь леди из Лукретили нет среди танцоров? – с надеждой вопросила Ишрак. – Она ведь вернулась со своими друзьями?

– Куда там, – ответил страж. – Она среди них, с евреями. Не видать вам ее больше никогда.

– Открывай ворота! – приказала она и поехала прямо на постоялый двор, в гостиницу. Там без дела слонялся конюший.

Ишрак протянула ему поводья:

– Держи мою лошадь и проследи, чтобы ее обтерли досуха и выпустили попастись.

– Хозяйка сегодня вернулась, на ногах держалась еле-еле, теперь спать пошла. Дотанцевалась до полусмерти, – сообщил он.

– А юная госпожа?

– Все еще танцует, а может, уже и к евреям подалась, – он плотоядно ухмыльнулся, смакую скандальную новость. – Но уж его милость церемониться с ними не будет – сживет со свету всех до единого.

Он принял поводья, но продолжал молоть языком.

– Они друг друга стоят: и танцоры, и евреи. Чудные, буйные, странные. Неизвестно, как насылают они на нас чуму и прочие горести. Неверные, – он усмехнулся в смуглое лицо Ишрак. – Чужие.

Пропустив мимо ушей оскорбление, Ишрак вскочила на коня, которого увела у торговца, выехала через северные ворота и стремительно помчалась по дороге. Тропа, ведущая к замку лорда Варгартена, была вся истоптана лошадьми, а когда дорога извернулась и вывела мавританку из леса к холму, глазам ее открылся крутой склон, петляющий к реке, мост и деревня, перед закрытыми воротами которой сгрудились конники.

Одолев кручу, она, уперев глаза в землю, миновала всадников лорда, которые не скупясь отпускали грубые шутки по поводу ее арабского одеяния и боевого меча, притороченного к седлу.

– Пропусти меня, – властно повелела она привратнику, и тот без колебаний распахнул перед ней ворота.

Она сразу же увидела Луку и брата Пьетро, спешившихся, что-то горячо доказывающих лорду Варгартену, который возвышался над ними, развалившись в седле.

– С тобой все в порядке? – воскликнул Лука.

– Да, – отмахнулась она, словно это было само собой разумеющимся. – Где Изольда?

– С ней тоже все благополучно. Господь смилостивился над ней, и эти люди предоставили ей убежище.

Лука обернулся к раввину:

– Это Ишрак, подруга леди из Лукретили, мы путешествуем вместе.

– Хотите увидеться с ней? – угадал раввин. – Она в моем доме. С ней все хорошо. Она проявила невиданную настойчивость, чтобы попасть в нашу деревню, но пообещала, что мы не понесем наказания за данный ей приют. Идите прямо туда.

Он указал на домик в центре площади, примыкающий к синагоге, окнами выходящий на городские ворота.

– Мы и пальцем ее не тронули, – обернулся он к лорду Варгартену. – Спросите ее сами. Мы спасли ее от танцоров, мы пылинки с нее сдували. Она сама пришла в нашу деревню. Она молила нас впустить ее.

– Евреям и христианам положено жить раздельно, – зычно проговорил лорд. – Таков закон. И вы его преступили. Я наложу на вас штраф.

Раввин покорно склонил голову.

– Как известно вашей милости, христиане ходят всюду, куда им заблагорассудится. Как мы можем запретить им посещать нашу деревню? Нам запрещено захлопывать двери перед ними.

– Я пойду к ней, – сказала Ишрак. Соскочив с коня, она бросила поводья брату Пьетро, скользнула улыбкой по Луке и зашагала к домику. Двери стояли открытыми, она постучала и вошла.

Полутьма комнаты на миг ослепила ее. Приглядевшись, она поняла, что попала не в христианское жилище. Однако Ишрак, привыкшую к богатым внутренним убранствам мавританских домов в Испании, это совсем не напугало. На стенах не висели иконы, перед распятьем не горела свеча, зато на полках кухонного шкафа мерцали серебряные чаши и серебряная, изукрашенная по краям невиданными символами, тарелка, и чудесный ветвистый канделябр с белоснежно-белыми незажженными восковыми свечами.

Изольда сидела перед потухшим камином, окунув ноги в таз с водой, а коленопреклоненная женщина смачивала губкой ее избитые, исцарапанные лодыжки. Услышав, что кто-то вошел, Изольда подняла глаза и засветилась от счастья, увидев Ишрак.

– Ишрак! – закричала она. – Любовь моя! Слава Богу, это ты.

– Сестра моя, – отозвалась ее подруга. Двумя быстрыми шагами она пересекла комнату, обняла Изольду, поцеловала ее в лоб и потрепала по белокурой шевелюре.

– Я боялась, что никогда больше тебя не увижу.

Изольда нетерпеливой рукой притянула ее к себе, их головы – черная, как ночь, и белая, как снег, оказались рядом.

– Как ты? С тобой все хорошо? Лука сказал, торговец усыпил тебя, но потом ты очнулась и погналась за ним.

Ишрак помолчала, собираясь с мыслями: вспомнила ночь в забытьи и распростертые крылья смерти; вспомнила пробуждение в объятиях Луки и страстное желание любить его вечно и никуда не отпускать; вспомнила головокружительную погоню за торговцем, камень, летящий в его лицо, распростертое на земле тело и ее сапог на его спине.

– Мне так много надо тебе рассказать! Сережки оказались отравленными, и я потеряла сознание, когда примеряла их в комнате хозяйки. Только утром пришла я в себя и узнала, что ты пропала. Я чуть с ума не сошла. Торговец похитил твой меч, поэтому Лука отправился за тобой, а я за вором. Теперь меч у меня. Как ты себя чувствуешь? Тебе очень больно?

– Ерунда, синяки да царапины. Я как будто впала в помешательство, но теперь снова пришла в себя.

– Но что с тобой приключилось?

– Это все башмачки…

Стоящая на коленях женщина отодвинула таз и принялась обтирать Изольдины ноги.

– Эта женщина настояла какие-то травы и пропарила мне ноги. Она несказанно добра.

– Я захватила твои сапоги, они в переметных сумах, – сказала Ишрак. – Сейчас принесу.

Она вышла на освещенную ярким солнцем улицу и сразу почувствовала – что-то не так. Улица опустела, окна закрылись ставнями, двери – на засов. Только дверь дома раввина оставалась открытой, но пока Ишрак тревожно оглядывалась по сторонам, она услышала, как и эту дверь тихонько прикрыли и заперли на запор.

Вернувшись к лошадям, она встретила поджидавшего ее Фрейзе.

– Фрейзе! – Голос ее наполнился теплотой. – Как я рада видеть тебя живым и здоровым. Как я рада, что ты отправился вслед за Изольдой. Как я рада, что ты был с ней. Я знала – с тобой ей ничего не грозит.

С любовью посмотрел на нее Фрейзе, но вскоре лицо его приняло озабоченное выражение.

– Вот уж не уверен, что сейчас нам ничего не грозит, – шепнул он. – Слишком уж тихо тут стало, да и его светлость твердит без устали, что жителей деревни следует наказать за то, что они спасли нас. Меня никто и слушать не желает. Как она, может ехать верхом? Пора уносить ноги.

– Но что произошло? – Ишрак расстегнула кожаные ремешки на сумке и достала Изольдины сапоги.

– Лорд Варгартен прогуливается по улице и общается с раввином. Выспрашивает про нас и про танцоров. Но что бы ни ответил ему раввин, лорд Варгартен утверждает одно – деревня нарушила закон и должна за это поплатиться. Я мозоль на языке натер, объясняя, что нас здесь приютили, что, если бы не они, мы бы приняли неминуемую смерть, но он словно оглох. Он даже Луку не слушает. А только что он приказал накрыть на площади стол, подать ему обед и принести денег. Лука что-то ему доказывает, но он не слышит аргументов.

– Я прекрасно понимаю, что они евреи, – кипел от возмущения и досады Фрейзе. – Я знаю, что к ним должно быть отношение не как к христианам. Но они спасли нас. Спасли нас от танцоров и помогли Изольде освободиться от башмачков. Нельзя наказывать их за это. Это неправильно.

– Поэтому они позакрывались в домах?

Фрейзе кивнул.

– Все девушки и женщины моментально исчезли, как только лорд Варгартен показался в воротах. Они слишком хорошо знают, что может последовать за приездом лорда, и словно растворились в воздухе. Кажется, они не верят, что лорд и его всадники удовольствуются обедом и деньгами. Похоже, они готовятся к худшему.

– Тогда надо ехать отсюда, – согласилась Ишрак, думая только об Изольде.

– Да, – Фрейзе досадливо скривился. – Кто мы такие, чтобы стать на дороге лорда Варгартена и его солдат и помешать им сотворить с этими бедолагами все, что им только в головы взбредет. Остается только одно – умыть руки. Лука увещевает его, пытается сбить сумму штрафа, но его светлость уже послал за вином и пьет в три горла. Кажется мне, он не прислушается к голосу разума.

На душе у Фрейзе явно скребли кошки.

– Что? – подтолкнула его к откровению Ишрак. – Что еще?

– Помнишь то Существо? – спросил он. – Ту маленькую смешную ящерку? Которая выскочила из колбы алхимиков? Некое создание, которое тенью мелькало перед нами то там, то сям?

– Помню, – кивнула Ишрак, не осмеливаясь назвать его. – Хотя я уловила лишь смутное движение, когда оно шло за нами по дороге. Ты снова его видел?

– Оно шло за мной по пятам, как я шел по пятам Изольды, – быстро-быстро зашептал молодой человек, сам пугаясь своих слов. – Вначале оно было ростом с мальчишку. Но все то время, пока я следовал за танцорами, а оно за мной, оно росло и росло и в конце концов вымахало даже выше меня на целую голову. Оно стало сильным, могучим, как бык.

Ишрак тряхнула головой.

– Быть такого не может, Фрейзе.

– Знаю, что не может, но все происходило у меня на глазах. Я наблюдал за Изольдой – она, словно побирушка, спала на голой земле среди танцоров, как вдруг к ней подкралось Существо и подхватило ее на руки, словно пушинку. Оно унесло Изольду, не я. Я был беспомощен, как младенец, тоже начал танцевать, и от меня не было никакого толку. И сейчас я бы бежал вместе с танцорами, если бы Существо не схватило меня. Одной рукой оно держало Изольду, другой меня. Оно спасло нас обоих. Поверь мне, Ишрак.

– Вас вызволило Существо? – Ишрак недоверчиво поджала губы. – Но как?

– Ишрак, оно вымахало таким крепким и здоровым – больше меня. Уже не мальчишка. Какая там ящерка, Господи Боже мой! Оно тащило нас обоих. Держа Изольду за талию и схватив меня за руку, оно приволокло нас сюда, в единственное место, где могли нам помочь. Ворота были закрыты, нас ни за что бы не впустили, но тут Существо произнесло какие-то диковинные слова.

– Какие слова?

– Не знаю, – пожал плечами Фрейзе. – Неведомые. Волшебные. Тайные. На их языке, на еврейском, так они сказали. Как только они услышали их, ворота отворились, мы ввалились внутрь, а Существо пропало.

– Пропало?

– Скрылось из глаз. Нам было очень плохо: я вытанцовывал, Изольда вообще не держалась на ногах, и я не видел, куда оно делось. – Фрейзе задумался. – Я не видел, чтобы оно входило в деревню, но был уверен в этом. Когда мы отдышались и огляделись, его и след простыл, да и привратник заявил, что никого с нами не было.

Ишрак побледнела.

– И где же оно сейчас?

Сдавленно, словно ему перехватило горло, Фрейзе прохрипел, махнув рукой в сторону домика раввина:

– Это-то меня и беспокоит. Мне кажется, я только что его видел. В окне верхнего этажа. Мне показалось, оно закрывало ставни. Полагаю, оно на чердаке.

Ишрак испуганно ахнула, развернулась и уставилась на чудесный, раскрашенный яркими красками домик с плотно закрытыми ставнями.

– Изольда там, внизу, – сипло проговорила она. – А то создание, значит, наверху?

– Пора выбираться отсюда, – закивал Фрейзе. – Надо сходить за Изольдой.

– Думаешь, не к добру увязалось за нами это Существо? Предупредить жителей? Лорда Варгартена?

Фрейзе растерянно заморгал.

– Не знаю… Я больше вообще ничего не знаю. Спасло ли оно нас или намеренно привело к ним? Заманило в ловушку? Так же оно порочно, как, если верить людской молве, порочны эти люди? Держат ли они нас в заложниках? Попросить ли лорда Варгартена увезти нас отсюда, прежде чем Существо придумает новое коварство?

– Надо немедленно убираться из этой деревни. Я приведу Изольду. – Ишрак спешно направилась к домику раввина, сжимая в руках сапоги подруги.

Забарабанив в дверь, она крикнула:

– Это я, впустите!

Дверь открылась. Как только Ишрак зашла, жена раввина захлопнула ее и навесила засов.

– Вы боитесь лорда Варгартена и его всадников? – спросила Ишрак.

Женщина кивнула.

– Они мерзавцы, – прошептала она.

– Вам надо спрятаться?

– Я не могу вас спрятать. Простите, но вам с нами нельзя. Они скажут, что мы вас похитили, и, чтобы вызволить вас, спалят деревню дотла.

– Я знаю, знаю, – успокоила ее Изольда. – Мы уже уходим. Немедленно.

Она обернулась к Ишрак:

– Мы накличем беду на этот дом, если не покинем его. Пойдем отсюда. Что там происходит?

– Лорд Варгартен опивается вином в ожидании обеда, – коротко оповестила ее о происходящем снаружи Ишрак. – Фрейзе опасается, что все это добром не кончится. Ну, и самое худшее…

– Что?

– Даже не знаю, как сказать. Лучше немедленно уедем отсюда.

Изольда скорбно покачала головой.

– Они говорят, такое с ними творят постоянно. На Рождество, на Пасху. Уму непостижимо, Ишрак. Если бы я только знала…

– А то ты не знала! – возразила подруга. – Не притворяйся. Даже в Лукретили евреев ненавидят и боятся, мне это доподлинно известно.

Изольда стыдливо потупилась.

– Мой отец облагал данью проходивших через его земли евреев, и порой с ними обращались довольно грубо: их обворовывали, и никто не вставал на их защиту, и нигде не могли они добиться справедливости. Это я знала. Но откуда мне было знать, что на их деревни совершают налеты, что их детей похищают. Сара, жена раввина, рассказала мне про немыслимые злодеяния!

– Надо уходить, – прервала ее Ишрак. – Этой женщине необходимо скрыться.

Она встала на колени и помогла Изольде натянуть сапоги. Изольда вскрикнула от боли, когда ее искалеченные дальними скитаниями ноги сжали голенища сапог, но умудрилась подняться.

– Все хорошо, – заверила она Ишрак. – Ходить я не в состоянии, но на лошади ехать смогу.

Она взяла руки Сары в свои.

– Простите меня. Надеюсь, ничего дурного с вами не случится. Я буду молиться за вас.

Поклонившись, Сара отворила дверь. Они вышли на улицу и услышали, как затворилась дверь, загремел засов и заскрипел по полу придвигаемый к двери стол.

Ишрак поддерживала Изольду, пока та медленно переваливалась по булыжной мостовой на ослабевших ногах. Фрейзе поджидал их, держа наготове коней. Он просиял, увидев их, и метнул быстрый взгляд на лорда Варгартена, который теперь сидел за столом – дубовыми досками, водруженными на козлы. Перед ним стоял кувшин вина и суетились, расставляя угощение, люди. Ворота стояли распахнутыми настежь, и девушки видели, как пировали солдаты: жадно давились пищей, алчно хлебали праздничный эль, который жители деревни берегли для особых случаев. Эль был сладкий, дурманящий, и всадники, надсаживая глотки, требовали еще и еще. Они ломали лепешки, набрасывались на сыр, мычали, что им нужно жареное мясо, грозя в противном случае изжарить и съесть еврейских младенцев. Поведение воинов лорда Варгартена было грубым и агрессивным: они смеялись, сыпали оскорблениями, изрыгали брань, а жители деревушки лишь безропотно подливали им эль да подносили хлеб.

Лука и брат Пьетро, окружив лорда Варгартена в надежде, что их присутствие его утихомирит, вели с ним тихую беседу. К элю они даже не притронулись.

– Скажи Луке, мы выезжаем, – попросила Фрейзе Изольда, прищурившись на изрядно охмелевших солдат. – Если эти забубенные головы распояшутся, нам с Ишрак может не поздоровиться.

Фрейзе передал поводья Ишрак, подошел к Луке, шепнул ему что-то на ухо, дождался ответа.

Когда он воротился, на нем лица не было.

– Он говорит, чтобы мы уезжали. Я должен сопроводить вас, а потом вернуться за ним. Он останется здесь, пока солдаты не уберутся.

– Неужели он надеется остановить их? Переубедить лорда Варгартена?

– Говорит, что попробует.

– Куда едем? – спросила Изольда. – Обратно в гостиницу?

– Да, я поеду с вами, удостоверюсь, что вы в безопасности, и поскачу обратно за Лукой и братом Пьетро.

Ишрак глядела на всадников, оглушительно приветствующих жареных цыплят, миску с маслом и подливой, выставляемых перед ними на столе.

– Что б вы подавились, – прошипела она им и поторопила своих спутников: – Поехали.

– Боюсь, все это неспроста, – заметила Изольда.

Ишрак помогла ей взобраться на коня, вскочила в седло и с удивлением посмотрела на Фрейзе, протянувшего ей поводья Руфино.

– Ты что, Фрейзе? – тревожно воскликнула она. – Пора ехать!

– Одну минуточку, – попросил он и устремился к дому раввина. Зная, что двери заперты, он легонько стукнул по ставням. Ставни приоткрылись, и в щелочку выглянула жена раввина Сара.

– Простите великодушно. – Фрейзе неловко затоптался на месте. – Извините, но мне очень тревожно, тревожно за вас. Боюсь, мы не одни пришли в вашу деревню, а привели с собой некое Существо, которое сейчас находится в вашем доме, на чердаке.

Сара непонимающе уставилась на него черными испуганными глазами.

– Существо, – заикался Фрейзе, чувствуя себя круглым дураком. – Большущий такой здоровенный парень.

Она молчала, слушая его неуклюжие объяснения.

– Он говорил на идише с привратником. И у него на лбу написано ЭМЕТ.

Искра узнавания промелькнула у нее в глазах. Так же молча она широко распахнула ставни, открыла окно и кивнула, приглашая его внутрь. Он вскарабкался на подоконник и очутился в комнате. Сара, застывшая в потемках, жестами указала ему на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Пригнув голову, чтобы не стукнуться о нависающие балки, он поднялся наверх.

Первая комната, которую он увидел, оказалась спальней: в ней стояла широкая кровать, скрытая под горой набитых пухом матрасов и застеленная свежими белоснежными льняными простынями. На внешнем косяке двери висела мезуза[5]. Фрейзе недоверчиво покосился на нее – уж не отравлена ли эта несомненно языческая икона? – но пересилил себя, ссутулился и, ощущая колючие иголочки страха, пощипывающие шею, вошел в каморку. Кровать да сундук у ее изножья – вот и вся мебель. Гигантскому Существу здесь попросту негде было бы развернуться.

Жена раввина подошла к нему и указала на «льняные складки» – ажурный причудливый орнамент, украшавший стену. Фрейзе легонько потарабанил по ним костяшками пальцев: звук вышел глухой, плотный – за стенами явно не было никаких пустот. Он вопросительно вскинул бровь, и Сара, усмехнувшись, шагнула в сторону и нажала ногой на половицу. Что-то еле слышно клацнуло, и в настенной панели распахнулась потайная дверь.

Тайник на первый взгляд походил на шкаф. И любой, самый пытливый сыщик заключил бы, что это или укромное место для одного человека, или секретное хранилище для драгоценностей – и это все, что он обнаружил бы. Сара прошмыгнула в тайник и что-то нажала у себя над головой – в потолке откинулся люк, и на пол опустилась складная лестница. Сара жестом пригласила Фрейзе воспользоваться ею.

Медленно он взобрался на чердак, который примыкал к чердаку синагоги, образуя с ним единое целое. На чердаке, в кромешной тьме и тишине, сидели, прижавшись друг к другу, женщины и дети. Молча взирали они на Фрейзе, постепенно возникающего перед ними из распахнутого люка. Фрейзе огляделся: дюжина смуглых черноглазых детишек, инкрустированная золотом и серебром шкатулка со свитками Торы, бесподобный бархатный чехол, серебряный яд[6], пергаменты со священными текстами, золотой семисвечный светильник менора и, на страже, заслоняя всех, касаясь макушкой стропил скатной крыши, – сосредоточенное Существо.

Те же самые буквы, что Фрейзе заметил на голове крохотной ящерки, выскользнувшей из стеклянного колпака в доме алхимиков, золотом сияли на лбу диковинного создания – ЭМЕТ.

Чуткое сердце Фрейзе защемило от жалости, былые страхи вмиг улетучились.

– Я заметил тебя у окна, – затараторил он. – Ты нас спас прошлой ночью. Спасибо тебе. И я пришел сказать, что надвигается беда. Здесь вам находиться небезопасно.

Он оглянулся: детишки подняли черные головки, и в немигающих глазах их, уставленных на него, засветилась надежда.

– Я вернусь, – горло у Фрейзе сжалось, каждое слово выходило с трудом. – Я вернусь за вами.

Он протянул руки к двум малышам, сидящим у самых его ног.

– А вас я заберу прямо сейчас.

Не проронив ни слова, словно дав обет молчания, они позволили поднять себя, и Фрейзе, зажав их под мышками, осторожно спустился по лестнице, миновал тайник, пересек спальню и сошел на первый этаж. Жена раввина наблюдала, как он поставил детишек на подоконник, протиснулся между ними и спрыгнул вниз. В молчании не сводила она с него глаз, пока он сажал одного ребенка позади Изольды, другого – позади Ишрак и накрывал их полами плащей. И только когда Фрейзе взгромоздился на Руфино, она гулко захлопнула ставни.

Ворота стояли распахнуты настежь: от кого защищать деревню, если в ней гостит сам лорд Варгартен? Стоило ему только пожелать, и деревню сровняют с землей. Ни о какой защите и речи идти не могло. Ишрак и Изольда ехали вместе, позади них, на Руфино, скакал Фрейзе. Солдаты проводили их равнодушным взглядом. Ишрак, почувствовав, как вцепились в нее крохотные детские ручки, пришпорила коня. Фрейзе обернулся. Все ставни захлопнуты, все двери на засове. И тишина. Кричи – не докричишься, подумал он, град обреченный, пораженный чумой.

Проскакав через ворота, они взобрались на холм, проехали по каменистой тропе через лес и, выбравшись на ровную дорогу, пустили коней в галоп.

– Только бы на скрипача не наткнуться, – пожаловалась Изольда.

– Думаю, теперь он над тобой не властен, – успокоила ее Ишрак. – На самом деле это торговец внушил тебе, что башмачки заставляют тебя танцевать.

– Но я чувствовала, как они отбивают такт под музыку.

– Игра воображения, козни торговца. Его нанял Джорджо: он приказал убить меня, избавиться от тебя и украсть меч.

– Он тебя отравил? – возмутилась Изольда. – По приказанию моего брата?

Лицо ее потемнело от гнева.

– Этого я ему никогда не прощу. Конечно, мы с ним враги, я поклялась отнять у него мои земли, но опуститься до того, чтобы одурманить тебя! Ты ведь могла умереть! Мы обе могли умереть. Он поплатится за это головой.

Ишрак поведала подруге, как лишилась сознания и погрузилась в глубокий сон, похожий на смерть, поведала, как Лука вывел ее из забытья. Она не уточнила, как он это сделал, не упомянула о ночи их безумной страсти, ночи наслаждения друг другом. Никому и никогда, подумала Ишрак, не расскажет она об этом; она наложит печать на уста Луки, она запретит самой себе вспоминать об этом. Это сон, убеждала она себя, видение, наподобие тех, что случаются у находящихся между жизнью и смертью, – слишком удивительное, слишком заповедное, чтобы делиться им с кем бы то ни было.

– Он тебя обнимал? – спросила Изольда.

Ишрак искоса взглянула на подругу – уж не ревнует ли она? Но Изольда не ревновала. Слишком близко обе они соприкоснулись со смертью, чтобы вынашивать подобные мелочные обиды.

– Он отогрел меня, – ответила Ишрак. – Вдохнул в меня жизнь. Да-да, именно так – он дышал за меня.

– Слава Богу, что Лука оказался рядом и знал, что делать! – воскликнула Изольда. – Представить страшно, что произошло бы, не переверни он вверх дном гостиницу в поисках тебя.

– Лука и Фрейзе спасли нас. Мы обязаны им своими жизнями.

– А еще я обязана жизнью Раду-бею, – смущенно призналась Изольда.

– Не может быть! – опешила Ишрак. – Ему-то что здесь понадобилось?

Не таясь, рассказала Изольда, как Раду-бей появился в деревне, как избавил ее от красных башмачков, как взмахнул своим скимитаром и, кружа, опустил его на башмачки, как разрезавший воздух меч обдал ее стальным дыханием, и как пробежал по ее лодыжкам прохладный ветерок, когда башмачки упали с ее ног.

– Он просто перерезал их и ушел? – растерялась Ишрак. – Не объяснил, что он тут делает? Не завел разговоров ни о фальшивом золоте, ни об отце Луки, пребывающем в рабстве?

– Нет… Наверное, надо было самой его расспросить. Но разум мой помутился, мне было не по себе. Он был такой… – Изольда запнулась.

– Какой такой?

– Величественный, – оробела Изольда, не в силах подобрать слова, чтобы описать исходившее от Раду-бея могущество. О том, что Раду-бей сказал о ее отце – о его переходе в мусульманскую веру и женитьбе на матери Ишрак, она умолчала. Умолчала она и о своей гневной отповеди оттоману. Ум ее заходил за разум – отец знал, что они с Ишрак сводные сестры, но никому об этом не сказал. И как тогда признаться Ишрак? И кем она, Изольда, в таком случае была своему отцу, а он – ей, если даже ей он не раскрыл этой тайны? И как теперь быть, когда отец умер и ни словом не обмолвился, что у него есть еще одна дочь? Ни слова не сказал, намеревался ли он сделать ее сонаследницей? Естественно, если Ишрак – законная преемница лорда Лукретили, Изольда не может самолично претендовать на замок. Ни при каких обстоятельствах не обездолит она Ишрак. С другой стороны, она ясно понимала, что никому не сможет отдать Лукретили, даже Ишрак.

– Но что он тут делал? – недоумевала Ишрак. – Как думаешь, не гнался ли он за нами? Может, он выслеживает Луку в надежде отбить его у милорда и Ордена Тьмы?

– В деревне сказали, он торговец, – поравнялся с ними Фрейзе.

– Слабо верится, – криво ухмыльнулась Ишрак. – Когда мы впервые повстречали его, на этой его великолепной галере, он нисколько не походил на купца. Он заявил, что изучает границы Оттоманской империи по старинным картам. Возможно, он занимается тем же, только теперь перебрался на сушу.

– Шпионит? – предположила Изольда. – Очевидно, оттоманы собираются двинуться с востока и захватить все эти города и деревни. Они надеются полонить весь христианский мир. Он так и сказал. Их армия совсем скоро будет здесь, если мы их не остановим. Возможно, Раду-бей вынюхивал, как обстоят дела. Он рассказывал, что вскоре они двинутся на Рим.

Ишрак кивнула:

– Естественно, они спят и видят себя в Риме. Теперь, когда Константинополь в их руках, им не терпится покорить Рим. Что это, как не знамение конца света!

– Он знает графа Влада, – понизила голос Изольда.

– Разумеется! Граф – почти единственный, у кого есть армия, способная противостоять оттоманскому нашествию.

– Он с такой ненавистью произнес его имя…

– Неужели? Раду-бей предупреждал меня в Пикколо, чтобы я остерегалась человека, похожего на него как две капли воды, как брат-близнец.

– Предлагаю ускориться, – встрял в их беседу Фрейзе. Мысли о Луке, оставшемся в деревне, не давали ему покоя, ему хотелось поскорее вернуться и забрать его оттуда.

Попросив детишек держаться покрепче, девушки погнали коней по пыльной дороге. Вскоре, к невыразимой радости Фрейзе, показались громоздящиеся друг на друге крыши Маутхаузена и городские ворота.

– Прибыли, – выдохнул он. – Никогда бы не подумал, что снова буду рад видеть эту жалкую гостиницу. Господи, прошу Тебя, когда я вернусь, пусть меня поджидает здесь сытный обед.

Хозяйка гостиницы, лишь немногим ранее вернувшаяся домой на еле-еле передвигающихся ногах, отправилась отдыхать, и бразды правления перешли к ее дочери, которая прибыла в город с расположенной неподалеку фермы.

Девушки, утомленные дорогой, подъехали к конюшне и спустились с коней.

– Я за Лукой и братом Пьетро. До встречи! – сказал Фрейзе, разворачивая своего скакуна.

– До встречи! – улыбнулась ему Ишрак. – Пока все мы не окажемся под одной крышей, у меня душа будет не на месте.

– А у меня душе покоя не будет, пока мы не уедем отсюда куда подальше, – вздохнула Изольда.

– И у меня душу так и тянет, – вздохнул Фрейзе. – Было бы гораздо лучше, если бы мы отправились домой и дожидались бы конца света в неге и довольстве в своих собственных постелях.

Изольда рассмеялась.

– С Богом! – напутствовала она Фрейзе, протянула руки к ребенку и ссадила его с седла.

Конюх, заметив детей, подпрыгнул как ошпаренный.

– Сомневаюсь, чтоб хозяйка разрешила им зайти в дом, – буркнул он, беря коней под уздцы. – Пойду доложу ей.

Он постучал в дверь кухни и перекинулся парой слов с молодой женщиной, раскрасневшейся от стряпни, с аккуратно уложенными волосами, заколотыми шпильками.

– Кто это такие? – Хозяйская дочь вышла во двор и, подбоченясь, разглядывала лица детей. Младший мальчик втянул голову в плечи и схватил за руку Ишрак.

– Деревенские ребятишки, – объяснила Изольда. – Мы взяли их под опеку. Пока лорд Варгартен и его люди осаждают деревню, детишкам лучше побыть с нами.

Женщина скорчила презрительную гримасу:

– Евреи.

Ишрак откинула капюшон, развязала тугой платок, и хозяйкина дочь увидели ее смуглое, цвета зрелых оливок лицо и черные, как ночное небо, волосы, водопадом хлынувшие на плечи.

– Моя мать была арабкой, – сказала Ишрак с вызовом. – И что с того?

Женщина конфузливо потопталась на месте и уныло промямлила:

– Моя мать приняла вас и вашу попутчицу с распростертыми объятиями. Но эти дети… Они наверняка заразные… Эти люди – они все покрыты скверными болячками.

– Никакие они не заразные, – возразила Изольда. – Я – леди из Лукретили, и я беру этих детей под свое покровительство. Я дам им кров и пищу. Когда в деревне все поутихнет, они смогут вернуться к своим семьям. Надеюсь, ты приготовишь нам вкусный обед – и моим друзьям, когда они вернутся, и этим детям. Мы щедро заплатим тебе за беспокойство, а утром я переговорю с твоей матерью. Мы с ней прошли и огонь, и воду. Уверена, она меня поймет.

– Но вы-то, вы ничего не понимаете! – уперлась молодая женщина. – Нам запрещено помогать им, даже если нам этого хочется. Запрещено пускать их в наши жилища. Ради их же блага. Мы должны жить порознь.

– Ваша мать наглухо закрылась в доме, чтобы спастись от танцевальной чумы, но это ей нисколько не помогло, – вмешалась Ишрак. – Она оказалась ничем не лучше плясунов. Недужных надо лечить, за душевнобольными – присматривать, а о детях – не важно, чьих они родителей, – заботиться. Это прописные истины для любого, кто считает себя человеком.

– На кухню я их не пущу.

Изольда величественно вскинула брови.

– Само собой, нет. Они же не слуги, выпрашивающие у стола подачки. Они – мои гости. Им нечего делать на кухне. И если я, леди из Лукретили, поручусь за них, уверена, им не откажут в радушии.

– Хорошо, – скрепя сердце согласилась молодая хозяйка. – Но если б вы пожили бок о бок с этими евреями – богатыми, процветающими, распявшими Господа нашего Иисуса Христа, – вы бы так не говорили.

– Они же просто дети! – возмутилась Ишрак. – Дети ни в чем не повинных людей! Как можно попрекать людей за содеянное их предками тысячу лет назад!

– Быть такого не может! – встрепенулся конюший. – Что значит – тысячу лет назад? А послушай нашего священника, так это чуть ли не вчера произошло.

Ишрак задумчиво оглядела его с головы до ног.

– С тех пор прошло более тысячи лет, и более тысячи лет евреи подвергаются гонениям. И произошло это за тысячи миль отсюда. Ты не знаешь об этом?

– В Святой земле! – взорвался конюший. – Да все я прекрасно знаю. Не я ли отправился в крестовый поход, как только лорд Варгартен призвал нас? Не я ли устремился в Иерусалим вместе со своими друзьями?

– А добрались вы всего лишь до Амштеттена, – насмешливо поддела его хозяйская дочь. – Напали на синагогу, перерезали всех евреев и украли их богатства.

– Крестовый поход – это война с неверными, – горделиво выпятил подбородок конюх. – И не важно, где она происходит, здесь или в Святой земле. Она везде угодна Богу. И все грехи мои в этой войне прощены. Амштеттен или Иерусалим – для Отца Небесного все едино. Благословенная работа – убивать евреев или арабов, всех, кто не исповедует истинную веру.

– Нет, Ему не все едино, – яростно опровергла его слова Изольда, дочь рыцаря-крестоносца. – Огромная разница, где все происходит.

– И с чего ты решил, что именно твоя вера – истинная? – сверкнула глазами Ишрак. – Библия и у евреев, и у христиан одна, а Иисус Христос упоминается и в Коране.

Конюший и молодая женщина застыли, не зная, что сказать.

– Так говорит священник, – подала наконец голос молодая хозяйка. – Йозеф просто повторяет за ним.

* * *

А в еврейской деревушке лорд Варгартен завершил трапезу, выхлебал кувшин вина и поманил к себе раввина.

– Отведу-ка я своих парней домой, пока они совсем не распоясались, – милостиво предложил он. – Так что вылезайте из своих подполов и не тряситесь, как овечий хвост. Однако, как ты понимаешь, надо бы их чем-нибудь улестить.

Раввин понурился.

– Что с нас, несчастных земледельцев, взять?

– Не прибедняйся. Вы же торгуете. Где-то у вас наверняка припрятано целое состояние.

– Торгуем потихоньку, но долговых расписок сейчас больше, чем золота, которое мы можем ссудить. Нам вернут деньги, но после сбора урожая. Поэтому-то мы и сами платим вам налоги, когда кончается жатва. Да вы и сами это знаете.

– Конечно, знаю! – раздраженно вскричал лорд. – Но кое в чем ты можешь меня просветить. Что у тебя в кладовой, а?

Раввин опешил.

– Мука, немного сахара, специи, сушеные фрукты…

– Да не в этой! – громыхнул нетерпеливо лорд Варгартен, и воины его, сидящие за столом за воротами, мгновенно насторожились, словно свора охотничьих псов, услышавших рог. – Что у тебя в сокровищнице, в золотой кладовой?

Раввин всплеснул руками. Лука заметил, что они слегка подрагивают.

– Нет у меня никакой сокровищницы. Я бы многое отдал, чтобы она у меня была. Я одалживаю лишь незначительные суммы, как доподлинно известно вашему сиятельству. Когда же ваша милость нуждается в крупной ссуде, я беру ее у своих братьев по вере.

Слова его неожиданно возбудили злость в лорде Варгартене.

– И сколько я тебе должен? Тащи свою долговую книгу, если никакой сокровищницы у тебя нет и в помине.

– Тащи свою долговую книгу! – взревел один из всадников, вскочил, отпихнул попавший ему под ноги стул, прошел через ворота и застыл рядом с лордом Варгартеном. Раввин поднялся, направился к своему дому, зашел в него через черный ход.

– Лорд Варгартен, люди этой деревни ни в чем перед вами не провинились, – увещевал его вполголоса Лука. – Вы вырвали леди Изольду из лап танцоров, и никто не сделал бы этого лучше вас. Вы были великолепны. А сейчас – давайте покончим с обедом и уедем.

– Ты заблуждаешься, – горящим взором лорд Варгартен впился в глаза Луки. – Ты слишком юн, отче, откуда тебе знать, как живет этот мир. Я задолжал им целое состояние, может, даже несколько состояний. Так что пусть вознаградят меня за то, что я очистил порог их дома от танцевальной заразы. Ведь не подоспей я вовремя, что с ними бы стало?

Лука промолчал.

– Сам император и Святая наша Церковь, – размеренно, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил брат Пьетро, – наделили еврейский народ правом давать взаймы. Добровольно взвалили они на себя грех корыстолюбия. Сам император покровительствует им, и вам, ваша светлость, следует оказывать им всяческую поддержку. Косо посмотрит на вас император, да и Церковь осудит вас, если вы будете их притеснять.

– Ради бога, монах! – выругался лорд Варгартен. – Кто их притесняет! Я всего-навсего хочу знать, сколько я им должен. Может, мне удастся уменьшить эту сумму. Что в том дурного? Я честно наношу визит своему кредитору, чтобы договориться о списании части долга. Только и всего.

Повисло молчание. Дверь черного хода приоткрылась, пропуская раввина, и снова закрылась: чуткое ухо уловило тихое бряцанье запираемой изнутри задвижки.

– Вот объясни мне, чего вдруг они запираются, а? Зачем, если никаких ценностей у них нет? – возмутился лорд. – Значит, они все-таки что-то прячут!

– Я ничего не прячу, – тихо молвил раввин. – Но моя жена слишком чувствительная. Она до смерти боится ваших солдат.

– Чего их бояться? Люди как люди.

Раввин разложил на столе перед лордом долговую книгу.

– Вот сумма вашего долга, – он спокойно водил пальцем по записям в толстой тетради. – Три месяца назад, а вот чуть ранее, в прошлом году. Это – в возмещение понесенных вами убытков, это – цена изумрудов ее светлости, которые вы просили купить для нее.

– Вранье! – завопил лорд Варгартен, круглыми глазами уставившись на конечную сумму. – Какие проценты ты с меня взыскиваешь? Это грабеж!

Последнее слово послужило сигналом – парочка юнцов из свиты лорда выбрались из-за стола и подтянули поясные ремни, на которых висели мечи. Один или двое отвязали лошадей и запрыгнули в седла в ожидании приказа пуститься вскачь или ринуться в бой.

– Нет, нет, что вы, – всплеснул руками раввин. – Я взимаю с вас три процента, как мы и договорились, но если мой повелитель настаивает, мы можем пересмотреть данное соглашение. Тем более что вы уже здесь и эти три процента вас так удручают. Как насчет двух с половиной?

Брат Пьетро поднял голову.

– Вам дают деньги под три процента?

– Меня надувают, верно? – заискивающе спросил лорд Варгартен. – Разве это не преступление?

– Никто вас не надувает, – осадил его брат Пьетро. – Я удивился, что процентная ставка такая низкая. Тамплиеры с благословения самого папы римского дают взаймы под двадцать процентов. Вам несказанно повезло, ваша милость. В Вене с вас бы содрали семь шкур.

– Что? Что ты сказал?

Луку озарило: лорд Варгартен не в состоянии не то что сосчитать свой долг или рассчитать проценты, но даже сложить два плюс два.

– Брат Пьетро объясняет, что никакой это не грабеж, – растолковал он лорду, – а честная сделка.

– А что все эти закорючки значат? – Лорд в ярости накинулся на раввина. – Царапаешь невесть что, как безбожник! Неужели нельзя писать по-человечески? Одна черточка – один, две черточки – два, птичка – пять. И всем все понятно.

– Большинство людей в мире сейчас перешли на арабские цифры, – спокойно возразил ему Лука. – С ними намного проще выполнять различные математические действия, чем со старыми. Таким образом, мой повелитель, если раввин ссужает вам деньги всего лишь под два с половиной процента, то вы задолжали ему девятьсот сорок три нобля.

– Где я возьму столько денег? – вне себя от ужаса взвыл лорд. – Ты выжил из ума, раввин? Совсем с ума сошел являться ко мне и требовать такую кучу денег? Я не могу заплатить их!

– Так не платите! – заметил ему раввин. – Я не требую их у вас. Я никогда не попрошу их у вас. Это просто запись в книге, и я…

Но лорд Варгартен вышел из себя.

– Я тебе покажу запись в книге! – Ослепленный яростью, он вырвал листок из пухлого гроссбуха. Всадники довольно загоготали. Брат Пьетро обменялся с Лукой предостерегающими взглядами. Раввин ссутулился, но ничего не возразил, когда его светлость скомкал вырванный лист и швырнул его под ноги еврейского богослова.

– Ну, сколько я теперь должен? – Лорд с силой толкнул долговую тетрадь Луке.

Лука посмотрел на следующую страницу.

– Около шести сотен.

– Сущие гроши! – развеселился лорд и с корнем выдрал из книги и это лист. – Ну, как тебе?

Раввин со страхом глядел на воинов лорда Варгартена. Большинство из них уже покачивались в седлах, одной рукой держа поводья, другой – рукояти мечей, и ждали только отмашки ринуться через широко распахнутые ворота в город. Остальные нетерпеливо застыли возле стола, готовые броситься вперед по первому зову.

– Мы всегда можем договориться, – пообещал раввин. – Я все перепишу, как вы того пожелаете. Мы так благодарны вашей светлости, так рады, что он не побрезговал нашим угощением. Я спишу вам долг, как только вы уедете… когда вы уедете…

Голос раввина затих.

Лорд Варгартен взял в руки долговую книгу, разорвал ее пополам и расхохотался. Обернулся к своим воякам.

– Разрешаю вам взять только одну вещь! – закричал он. – Только одну. Не больше. Берите и – по домам. Мы договорились.

Сочтя последнюю фразу остроумной шуткой, он вновь рассмеялся.

– Мы всегда можем договориться, как сказал мой друг – ростовщик-грабитель.

– Стойте! – схватил его за руку Лука. – Вы не можете допустить безумной вакханалии!

Но воины лорда Варгартена уже сорвались с цепи. Пешие перемахивали через обеденный стол и бежали по главной улице, конные пришпоривали лошадей и летели за ними, застревая в тесных переулках. Лорд Варгартен улюлюкал, заходясь от восторга.

– Поглядим, что они нам притащат! – возбужденно завопил он Луке. – Это ж такая бестолочь! Посмотрим, чем они разживутся. Держу пари, каким-нибудь горшком или тряпьем.

– Остановите их! – заклинал его Лука.

На их глазах ратник одним рывком сорвал ставни на ближайшем доме и локтем, под звон осколков, высадил витражное стекло. Он занырнул в дом и выскочил наружу с изумительным по красоте канделябром.

Другой поскакал к широкому дверному проему и поднял коня на дыбы. Бешено лягаясь, конь высадил копытами дверь, и всадник, наклонив голову, заехал внутрь. Послышался крик.

Лука метнул на брата Пьетро отчаянный взгляд.

– Что нам делать? Как их остановить?

– Никак, – мрачно признался старый монах. – Не в нашей власти что-либо запретить им. Люди в этой деревне – евреи, они несут свой крест. Нам лучше уехать.

– Мы никуда не уедем! – закричал Лука, приходя в исступление от бранных криков, разносящихся по всей деревне, от грохота срываемых с петель дверей, звона разбивающихся вдрызг оконных стекол и душераздирающих криков протестующих жителей. – Мы привели сюда волков! Мы не бросим людей на растерзание!

Брат Пьетро схватил Луку за плечо.

– Они нападали и прежде. Они будут нападать и впредь. Да, сегодня мы привели этих волков в стадо, но волки эти ходят сюда, когда только им вздумается. Иудеям это прекрасно известно – это их терновый венец. Они стойко претерпевают страдания, возрождаются к жизни, залечивают раны и – все начинается заново. Все делается с дозволения Церкви, с нашего, христиан, потворства. Единственное, что мы в состоянии сделать, – убедить лорда Варгартена удовольствоваться малым, как можно быстрее отозвать своих воинов и увести их.

– Но почему жители деревни не сопротивляются?

Брат Пьетро указал на бежавшего по улице человека, за которым гнались два всадника. Они играючи настигли его. Он повалился под копыта лошадей, свернулся калачиком и несколько раз перекатился по земле, обхватив руками голову, тщетно пытаясь защитить себя.

– О каком сопротивлении можно говорить, – горько посетовал брат Пьетро, – если еврея, поднявшего оружие на христианина, немедленно вздернут на первом же дереве, дом его разорят, детей крестят и продадут в рабство, а деревню, возможно, сожгут дотла.

– Тогда пусть уходят отсюда!

– И куда им податься? Везде и всюду к евреям относятся одинаково; бездомные, уже более тысячи лет скитаются они по миру.

– Но почему мы творим с ними такое? – не успокаивался Лука. – Почему позволяем случаться подобным изуверствам? Почему Церковь не запретит своим прихожанам мучить евреев и издеваться над ними?

Среди воцарившегося смятения и хаоса брат Пьетро сохранял спокойствие и выдержку.

– Наверное, все дело именно в этом, – задумчиво ответил он. – Не в том, что они, не имея иного выбора, безропотно страдают, а в том, что мы, имея выбор, продолжаем творить то, что творим.

Накинув на глаза капюшон, словно не желая более видеть, что происходит на улицах деревушки, монах подошел к лорду Варгартену, который, уперев руки в бока, покатывался со смеха, глядя, как его солдаты сеют разрушение и панику. Раввин как сквозь землю провалился – лишь носимые ветром страницы, выдранные из разорванной пополам долговой книги, напоминали о нем.

– Может, достаточно, ваша светлость? – Брат Пьетро твердо посмотрел в глаза лорда. – Вы списали все свои долги, ваши солдаты получили заслуженную награду. Отзовите их, пока не поздно, пока они не обобрали этих людей как липку. Зачем резать курицу, несущую золотые яйца?

– А? Что? – встряхнулся лорд, словно очнувшись от сладостного наваждения. – Да, да, достаточно. Полагаю, на сегодня хватит.

Приложив сложенные ладони ко рту, он загремел на всю округу:

– Хватит! Прекратить! Все – ко мне!

Но солдаты вошли в раж. Лишь двое из них неохотно вышли из ближайшего жилища: один – волоча свернутый в рулон ковер, другой – с вываливающейся из-за пазухи серебряной чашей. Остальные, опьяненные жаждой наживы, остались глухи к призывам своего лорда и продолжали метаться по улицам и вышибать окна.

– Ну-ка, засучим рукава, – ухмыльнулся лорд Варгартен. – Приведем этих остолопов в чувство, пока они все здесь не разнесли.

Лорд влез на лошадь, вытащил из ножен меч и кивнул двум вернувшимся воинам:

– За мной.

Он поскакал по улице и, орудуя мечом, словно дубиной, принялся колошматить солдат, опуская меч плашмя им на головы и плечи. Двое стражей летели за ним по бокам, раздавая своим товарищам удары пополам с площадной бранью до тех пор, пока вояки лорда Варгартена не пришли в себя, не прекратили грабеж и не встали в некое подобие строя.

– Тут не все, – крикнул запыхавшийся Лука брату Пьетро, когда они подбежали к собравшемуся эскадрону.

Раздался истошный крик, и из переулка выбежала перепуганная женщина, по пятам которой гнался, расстегивая на ходу пояс, какой-то воин.

– Оставь ее в покое! – завопил Лука, бросаясь им наперерез.

Пропустив женщину, которая нырнула в ближайшую открытую дверь, Лука преградил путь насильнику. Наскочив на Луку, тот, не раздумывая, заехал ему кулаком по скуле. Лука отлетел к стене, сполз на землю и услышал рев лорда Варгартена, похоже, изрядно утомившегося происходящим.

– Оставь в покое женщину и не смей бить священника! Совсем с ума сошел, пьяная скотина? А ну, седлай свою чертову лошадь!

Солдат втянул голову в плечи и рысцой поспешил за ворота, к коню. Брат Пьетро потянул Луку вверх. Сквозь навалившийся туман Лука заметил Фрейзе – соскочив с коня, тот бросился к нему на помощь.

– Как ты? – спросил Фрейзе. – Я примчался, как только смог.

– Все в порядке, – заверил его Лука. – Рад тебя видеть. Мы пытаемся остановить этот произвол. Лорд Варгартен уводит солдат.

Фрейзе огляделся: двери домов заперты, стражи лорда, нетрезво пошатываясь, нога за ногу возвращаются к своему повелителю, безбожно ругаясь и хвастаясь награбленным добром.

– Мне надо в синагогу, – шепнул на ухо Луке Фрейзе. – Там, на чердаке, спрятались дети. Попробуй уговорить лорда немедленно уехать отсюда.

– А где остальных черти носят? – заскрежетал зубами лорд Варгартен на одного из своих подчиненных, угрюмо переминающегося с ноги на ногу.

– Кто-то сказал, что нашел сокровищницу. Что все ценности эти безбожники хранят в церкви. Ну, ребята туда и отправились.

Сорванная с петель дверь еврейского храма являла взору полдюжины солдат, которые, распихивая друг друга, лезли напролом по лестнице, ведущей в женскую галерею. Не спешиваясь, лорд Варгартен влетел прямиком в священный храм, в синагогу, и завертел головой, рассматривая тончайшую резьбу на скамьях для молящихся и помещенный в центре стол для чтения свитков Торы. Все поражало чистотой и опрятностью и в то же время неестественной пустотой – ни единой свечи, ни даже подсвечника на стенах. Все унесено, спрятано при первых же звуках набата, предупредившего о нашествии танцоров. Все святыни – свитки Торы, канделябры – укрыты вместе с детьми от посторонних глаз на чердаке над женской галереей. Долгие годы тайник исправно нес свою службу, но сегодня солдаты лорда, шныряя по галерее, различили над своими головами детский плач.

Подъехав к своим бойцам, столпившимся на лестнице, лорд Варгартен заметил, как один из них со всей силы колотит боевым топором по выбеленному известью потолку. Образовалась дыра, посыпалась штукатурка, и воин завопил, вне себя от возбуждения:

– Там, наверху, кто-то есть! Я слышу их. Подсадите меня!

– Тащите лестницу! – послышался крик. Но вместо этого дюжина мужчин оторвала от пола тяжелую резную скамью и, используя ее как таран, принялась бить ей в потолок, подзадоривая себя криками – один! два! три! – пока скамья не уперлась в стропила чердака и не застряла между чердаком и полом галереи – этакий примитивный трап, перекинутый с потолка на пол, по витиевато украшенным опорам которого и вскарабкался, подталкиваемый сотоварищами, первый, весь взмокший от усилий воин. Он всунул голову в пробитую дыру и закрутил ею из стороны в сторону. Испустив восторженный вопль, он пригнулся, словно утка, обратив соратникам румяное лицо, и заорал:

– Здесь наверху сокровища! И дети! И девки!

– О Господи! – вновь устало вздохнул лорд Варгартен. – Ты сломаешь себе шею. Хватит уж с вас. На кой тебе эти дети и юбки?

– Мы их окрестим! – завопил тот, разгоряченный сделанным открытием, и снова полез в брешь на потолке. – Крестим детей, покувыркаемся с женщинами! Вот будет потеха!

– Заделаем новых христиан! – раззявил рот его сотоварищ и, провожаемый одобрительными воплями, полез следом. – Заделаем христианских ублюдков еврейским блудницам!

Первый солдат уже наполовину исчез в зияющей пробоине потолка, второй подгонял его под гиканье сообщников, когда опередивший его товарищ вдруг издал потрясенный вопль.

Раздался грохот, дыра внезапно расширилась, словно проломленная гигантской рукой, и чья-то колоссальная, невероятно огромная фигура выглянула из нее. Фигура – в два, в три раза больше, чем любой из воинов лорда Варгартена, встала на четвереньки, высунула наружу гигантскую голову и свирепо, в истинно животной ярости, уставилась на теснившихся на галерее солдат. Лицо этого невиданного создания хранило неподвижность маски, на лбу его пылали огненные буквы. Оно протянуло руки, схватило первого стража и понесло его, брыкающегося, подальше от пролома. Вынесло за пределы галереи, хладнокровно разжало руки, и мужчина полетел вниз, прямо на каменный пол. Затем этот монстр выглянул из пролома и грубо толкнул второго воина в грудь. Стражи лорда Варгартена заверещали от ужаса; скамья зашаталась – удирая от чудовища, они посыпались с нее, словно виноградные гроздья. Но те, кто находился внизу, на галерее и у подножия лестницы, и ничего не знали о происшедшем, продолжали напирать, надрывая глотки, давя и пихая друг друга.

– Пустите! Пустите! – рвался вниз второй страж. На губах его пузырилась кровь, он держался за ребра, словно они были сломаны. – Там чудовище! Чудовище! Исполинский монстр!

Толкущиеся на лестнице солдаты, предвкушающие лакомую добычу и женщин, уставились на его лицо – белее белого, перекошенное от страха, и на его окровавленный рот, разинутый в жутком крике. А затем они увидели Существо – громадное, спокойное, устрашающее. Оно согнулось, подхватило скамью, словно легкую дощечку, выпрямилось в полный рост, раскрутило ее и швырнуло вниз на два пролета, на каменные плиты синагоги.

Вместе с ней грянулись оземь и повисшие на ней человек шесть солдат и разлетелись по полу, переломав руки, ноги и головы. Один из них сломал спину и, страшно хрипя, бился в агонии.

– Господи Боже мой! – просипел лорд Варгартен, трясясь, как желе. – Что это? Ты это видел?

Расширенными от ужаса глазами Лука смотрел на бледное лицо Существа и перепуганные личики ребятишек, глядящих из дыры в потолке, как извиваются от боли поверженные на пол солдаты. А меж ними сновал, широко раскинув руки, оттаскивал их от прорехи в обвалившемся потолке не кто иной, как Фрейзе. Встретившись взглядом с Лукой, Фрейзе ободряюще кивнул ему и потащил детей в глубь погруженного во тьму чердака. А еще он легонько дотронулся до спины Существа, и оно тоже скрылось под крышей синагоги, и когда лорд Варгартен снова взглянул в ту сторону, он увидел лишь чернеющую дыру и осыпающуюся, как снег, штукатурку.

– Отче, что это за великан? Что за чудище?

– Я ничего не видел, – ответил Лука, еле переводя дыхание от потрясения. – Скамья рухнула под тяжестью ваших солдат. Господи, да у этого человека спина сломана!

– Он мертв, – сказал брат Пьетро, вставая на колени рядом со стражем, которого Существо первым сбросило на пол. – Бедняга, он сломал себе шею при падении.

И монах торопливо забормотал заупокойную молитву.

– Мне привиделось… Привиделось… – заикался лорд Варгартен.

– Да, ужасное зрелище, – согласился Лука.

Упавшие воины с оханьем и стонами поднимались на ноги. Кто-то тащил раненых товарищей на свежий воздух, мимо лорда Варгартена. Кто-то получил столь тяжкие увечья, что не мог шевелиться.

– Что ты видел? – потребовал у Луки ответа лорд Варгартен.

– Руку Божию, – молниеносно нашелся Лука. – Первый воин, – он указал на распростертое тело и на брата Пьетро, закрывающего глаза погибшему, – прикоснулся к священной Библии, когда влез на чердак. Иудеи, как и мы, хранят ее в сокровенном месте. А этот страж, с богохульством на устах своих, схватил священную нашу Библию своей дерзновенной рукой. И я увидел Ангела, вершащего суд Божий: карающим мечом поразил он святотатца, покусившегося на Слово Божье.

– Верно! – вскричал лорд Варгартен. – Я видел его! Ангела! Нечеловечески огромного, с горящим взором.

– Нам пора уходить, – сказал Лука. – Осквернение святыни отмщается Господом. Вы ведь не хотите, чтобы гнев Его пал и на вашу голову?

– Но с каких это пор нападение на неверных считается святотатством? – возмутился лорд Варгартен.

– Их Библия – это наша Библия. Это одна и та же книга, – просветил его Лука.

– Не может быть! Да если б я только знал!

Лорд Варгартен развернул коня и, пришпорив его, проскакал вон из синагоги.

– Пожалуй, не следовало въезжать сюда на коне, – посетовал он.

На улице всадники лорда Варгартена, причитая и сетуя, карабкались на крупы лошадей. Пара солдат впопыхах рассовывала украденные трофеи, но большинство, словно громом пораженные, сжимали сломанные руки или пытались унять сочащуюся из носа кровь. Двое солдат, рыча и скуля от боли, смогли взобраться в седла лишь с помощью своих товарищей.

– Богомерзкие хари! – заорал на них рассвирепевший лорд Варгартен, оправившись от испуга. – Насильники и воры! Вам все мало? Ну, конечно! Вам подавай еврейскую Библию! А то, что их Библия такая же, как и наша, в ваши дурные головы не приходило? Вот и получайте теперь по заслугам! Как вернемся в замок – марш исповедоваться! Все как один!

– Иоганн мертв! – закричал кто-то из задних рядов.

– Сам виноват! – огрызнулся лорд. – Загребущими своими руками притронулся к Священному Писанию, и Ангел Божий предал его смерти. Наглядный урок всем вам. Когда я разрешаю вам возблагодарить себя за работу, я предполагаю, что вы возьмете самую малость, а не кинетесь осквернять нашу христианскую Библию! Идиоты безмозглые! За мной! По домам!

– Поедешь с нами? – глянул он сверху вниз на Луку.

Лука покачал головой:

– Мы немного повременим. Премного обязан вам за оказанную помощь. Я отправлю отчет папе римскому, где укажу, что благодаря вам два города были избавлены от танцевальной чумы.

– Только про осквернение Библии не упоминай, хорошо? Помни, я тут ни при чем, это все тот дурак, и он сполна за это поплатился. Я бы не хотел, чтобы папе римскому донесли на меня.

– Никто не донесет.

– За мной! – зарычал лорд и галопом повел эскадрон по узкой улице прямо к воротам.

Лука и брат Пьетро, озаренные закатным солнцем, безмолвно провожали взглядом удалявшихся всадников: с грохотом запахнулись за ними ворота, затих постепенно вдали цокот копыт, и затем ударил набатный колокол, возвещая, что лорд Варгартен увел своих солдат домой и беда – хотя бы на этот раз – миновала.

Жители открывали ставни и осторожно выглядывали на обезлюдевшие улицы. Самые храбрые выходили из домов, чтобы оценить нанесенный деревне урон.

Вскоре послышалось шарканье метел, сгребающих осколки драгоценных витражей, стук молотков, вбивающих на место петли для вырванных с корнем ставен. Заголосила какая-то женщина, оплакивая унесенную солдатами реликвию – бесценное наследие, которое, передаваясь из поколения в поколение, перенесло тысячу налетов, но этот налет стал для него последним.

Девушка, спасшаяся от преследовавшего ее пьяного солдата, понурив голову, шла к своему жилищу, стискивая у шеи разорванный в лоскуты ворот платья, чтобы прикрыть наготу.

– Благодарю вас, – шепнула она Луке.

И таким достоинством и гордостью веяло от ее худенькой фигурки, что Лука, преисполненный изумления, не нашелся, что ей ответить, но склонился перед ней низко, до самой земли, словно она была высокородной дамой-христианкой, а не презираемой еврейкой. Затем он развернулся и задержался на пороге синагоги.

Фрейзе спустился вниз с чердака и, балансируя на ручках тяжелых дубовых скамей для молящихся, тянул руки вверх, туда, где выглядывали из дыры в потолке ребятишки. Один из них, осмелев, нырнул в объятия Фрейзе и был благополучно спущен на пол.

Мужчины и женщины спешили к синагоге, окликая детей и жадно ловя их ответные крики. Кто-то сразу направился к дому раввина и уже выводил своих чад из потайной двери. Матери, выбравшись из других потайных убежищ, кидались навстречу сыновьям и дочерям, пылко целовали их, взъерошивали им волосы, торопливо ощупывали, проверяя, не поранились ли они, целы ли.

Ребятишки, сорвав печать молчания, наложенную на них родителями, трещали без умолку, расписывая подвиги Фрейзе: как он напугал их, неожиданно проникнув через потайную дверь в доме раввина, как приказал им сидеть тише воды ниже травы, как спрятался в глубине чердака, а затем грудью встал на их защиту, когда солдаты, топая сапогами, лезли на галерею в синагоге.

– Он швырнул скамью! – захлебывалась от восторга девчушка, прижимаясь к своему отцу. – Когда к нам залез плохой человек. Он разбил пол и всех их покидал вниз!

Раввин и его жена тоже пришли в синагогу.

– Это действительно сделали вы? – спросил раввин.

Фрейзе умоляюще посмотрел на Луку.

– Расскажи ему все, – попросил Лука друга. – Скажи ему правду обо всем, что тут произошло. Потому что я видел то, что объяснить не в силах.

– Это сделало Существо, – начал Фрейзе. – Считайте меня полоумным, но впервые я увидел его в Венеции. Оно было размером с ящерку и жило в стеклянном колпаке в доме алхимиков. Понимаю, звучит безумно, но так оно все и было. Мы отпустили его в канал, и оно поплыло, как рыба, как саламандра. И когда мы покинули Венецию, мне все время казалось, что оно следовало за нами – пока мы путешествовали, я всегда краем глаза замечал кого-то, похожего на мальчишку, конюшего.

Вы, конечно, решите, что я умом тронулся, – замялся Фрейзе, беспомощно глядя на всех троих – Луку, брата Пьетро и раввина, – или пьян и мне черти мерещатся.

– Почему ты ничего мне не сказал? – удивился Лука. – Даже не намекнул, что видел нечто подобное!

– Потому что не был уверен, что действительно что-то видел! – воскликнул Фрейзе. – Это же чистое безумие!

– Продолжай, – остановил их перепалку раввин. – Для меня это никакое не безумие.

– Вы слышали о подобных созданиях прежде? – спросил брат Пьетро.

– Да, – кивнул раввин. – А вы?

– Да.

– Ишрак видела Существо, когда оно было не больше ящерицы, – приободрился Фрейзе. – А затем наткнулась на него, когда оно уже вымахало в мальчугана. Я признался ей, что, как по-моему, так это та самая кроха, которую мы спасли в Венеции, и с тех пор мы глаз с него не спускали. И когда танцоры увели с собой Изольду, я снова столкнулся с ним – оно шло за мной по пятам.

– Зачем? – изумился Лука. – Зачем ему это?

Фрейзе огорченно развел руками.

– Я не знаю. И никогда не знал. Оно все время молчало. Никогда не отвечало, когда я гнал его прочь. И росло как на дрожжах. В этом-то и была загадка, не дававшая мне покоя. В общем, когда я пытался спасти Изольду, у меня ровным счетом ничего бы не вышло, если бы не Существо. Оно прокралось между танцорами, оно утащило Изольду, а когда я сам стал бить чечетку, то схватило меня за руку и поволокло за собой. Наши с Изольдой ноги упрямились, влекли нас в обратную сторону, но Существо, словно мудрый отец непослушных ребятишек, привело нас вначале к холму, затем – к деревне. Это оно прокричало таинственные слова, чтобы привратник открыл ворота.

– Слова прозвучали на идише, – объяснил Луке раввин. – Оно произнесло: «Во имя Бога одного и единого, откройте ворота!»

– На идише? – озадаченно переспросил Лука.

Раввин кивнул:

– Это язык нашей веры. Поэтому привратник повиновался беспрекословно.

– Но когда мы вошли в ворота и они захлопнулись за нами, когда мы почувствовали себя в безопасности, Существо исчезло. Ускользнуло.

– Исчезло? – переспросил брат Пьетро.

– Не знаю, – вздохнул Фрейзе. – Я держал Изольду, заклинал привратника не прогонять нас, затем подошел этот джентльмен, и мы решали, как снять с Изольды башмачки. Существа я не видел, да и не особо за него переживал. А еще эти оттоманы со скимитарами, пропавшая Ишрак, мы в этой еврейской деревушке, как в западне, ты, Воробушек, неизвестно где и как – в общем, я и думать забыл о Существе.

– Так я его и не увидел, – с сожалением покачал головой раввин. – Ни когда оно пришло, ни когда ушло. А как бы я хотел повидаться с ним.

Фрейзе передернуло.

– Я заметил его в окне и испугался, что не к добру оно пробралось к вам в дом, сэр, – Фрейзе повернулся к раввину. – Вот я и подумал, пойду предупрежу госпожу, то есть жену вашу, уж очень она была добра к нам. А она, оказывается, вовсе и не испугалась. Она сразу поняла, о ком я говорю, и провела меня к нему, на чердак, туда, где скрывались детишки.

– Это над синагогой, – пояснил раввин брату Пьетро. – Мы прячем там Тору и свитки со священными текстами.

– А затем, пока я провожал девушек и возвращался за тобой, Воробушек, я никак не мог выкинуть из головы ребятишек на чердаке, женщин, Существо – душа за всех ныла. Ну а когда я понял, что с тобой все в порядке и ты пытаешься убедить вояк лорда Варгартена покинуть деревню, я подумал – пойду проверю, как там ребятня. И оказалось, что солдаты выломали дверь в доме раввина и искали чем поживиться, оставив дверь открытой. Я вошел, прокрался по лестнице, открыл секретную дверь, ведущую в тайник, и поднялся на чердак. Существо словно в воду кануло. Остались только женщины да детишки – сидели, молчаливые, точно ангелы, и глядели на меня, как на своего спасителя.

Шмыгнув носом от переполнявших его чувств, Фрейзе обратился к раввину:

– Так нельзя! Лорд Варгартен не прав, дозволяя подобное. Может, ваш народ в чем и виноват, но ведь все это в далеком библейском прошлом. Так нельзя, это недопустимо. А детишки! Им каково: глаза распахнули, как блюдца, и слушают, как разрушают их деревню. У людей просто нет сердца! Как такое возможно?

– Что было дальше? – прервал его Лука.

– Я подумал, что мы здесь в безопасности, переждем, пересидим спокойно, но вдруг один малыш пискнул – слабо, еле-еле, но этого хватило, чтобы солдаты внизу совсем взбесились. И мы услышали, как они ломают потолок синагоги – бам! бам! – затем под нашими ногами провалился пол, и они полезли наверх. Я подскочил к проему, решил, что без боя не сдамся, хотя и понимал – у меня нет ни единого шанса, их ведь было человек двенадцать. Но, будь что будет, по крайней мере задержу их, и ребятишки успеют скрыться через другие лестницы, через дом раввина. Я такие передряги не люблю, я ведь не боец, ты знаешь, да и махать кулаками меня никогда не тянет, но я прокричал детишкам, чтобы они бежали вниз, и толкнул первого солдата, чья голова просунулась в дыру, но они продолжали лезть, и я уж подумал, нам с ребятней несдобровать, как Существо оттеснило меня в сторону своей могучей лапой, – Фрейзе снова передернуло. – Ручища у него – мощная, здоровенная, немыслимая; и оттеснило оно меня одним взмахом, словно котенка со стола смахнуло. Заняв мое место, оно выглянуло из дыры в полу, и – я глазам своим не поверил! – швырнуло того, первого солдата, оземь. Просто взметнуло его в воздух и – бумс! – вниз, пихнуло в грудь второго воина, затем схватило скамью, которую с трудом установила дюжина солдат, подняло ее, повернуло и кинуло вниз, на пол, словно это какая-то дощечка для нарезки овощей.

– Я тоже это видел, – кивнул Лука и обратился к раввину: – Я видел, как Существо это сделало.

– А потом? – нетерпеливо спросил раввин. – Куда оно потом делось?

– Не знаю, – признался Фрейзе.

– И я не знаю, – сказал Лука. – Я беседовал с лордом Варгартеном и не мог отвести глаз от упавших солдат.

– А я читал отходную молитву над усопшим, – пробормотал брат Пьетро.

– Оно просто ушло, – предположил Фрейзе. – Солдаты умчались, и оно ушло.

– Я сказал им, что Существо – это Ангел, вершащий Божий суд, покаравший их за то, что они коснулись Священного Писания, – улыбнулся Лука. – Не думаю, что они вернутся свести с ним счеты. Лорд Варгартен уверен, что видел христианского Ангела, я в этом не сомневаюсь.

– Я спрыгнул на галерею и помог выбраться детишкам, – закончил Фрейзе. – И Существа я больше не видел. Все, что здесь происходило, было ужасно. Шум, гам, драка – я думал, живым не выберусь. Повезло же нам, что оно было с нами.

– Вы ведь слышали о нем и прежде, оба? – Лука вопросительно взглянул на раввина и брата Пьетро.

– Да, – тихо произнес раввин.

– Я слышал, – ответил брат Пьетро. – Думаю, это был Голем.

Раввин с шумом втянул в себя воздух и благоговейно склонился в сторону ковчега – хранилища священных свитков Торы.

– Что такое Голем? – переспросил Лука.

– Среди нашего народа бытует легенда, что из глины и праха земного можно создать некое Существо, – тихо сказал раввин. – И вдохнуть в него жизнь.

Брат Пьетро кивнул.

– Наподобие того, как Бог сотворил Адама.

– Вот-вот, – пробормотал Фрейзе на ухо Луке. – Точно так же заявляли и те алхимики в Венеции. Они говорили, что хотят создать саму жизнь. Что владеют секретом изготовления золота – из грязи, а жизни – из пыли. А про то, как они творили золото, мы знаем не понаслышке.

И Фрейзе нащупал в кармане рубашки грошик, свою счастливую золотую монетку.

– Голем растет и набирается сил, – продолжал раввин. – На лбу его написано слово ЭМЕТ, что на нашем языке значит «истина».

– Точно! – завопил Фрейзе. – ЭМЕТ – я видел это собственными глазами. Эти буквы были у него с самого начала.

– Голем – слуга еврейского народа, призванный защищать нас в трудные времена.

– Что он сегодня и сделал, – заключил Лука.

– А еще он спас Изольду и меня, – вклинился Фрейзе.

– Он спас детей, – добавил брат Пьетро. – И святыни.

– Но куда же он подевался? – поразился Лука.

Раввин пожал плечами.

– Легенда гласит, что он может исчезать. Легенда гласит, он рассыпается в прах, исполнив предназначение, и воссоздается вновь, когда в нем возникает нужда.

– Появление подобного Существа – это знак конца света? – осведомился Лука. – В вашей легенде говорится что-нибудь о конце света?

– В этой легенде – нет, – покачал головой раввин и страдальчески улыбнулся. – Но, подобно вам, мы тоже ожидаем заката нашего мира. Иногда нам кажется, что конец света уже наступает. Иногда – в такие дни, как сегодня, – нам кажется, он уже наступил. Но дни сменяются днями – худшие идут на смену плохим – а конца света все нет и нет. А мы все ждем его и ждем.

– Мы напишем об этом в отчете милорду, – пообещал брат Пьетро.

– На каждом шагу караулили нас явления странные, необъяснимые… – Он взглянул на бездыханное тело воина на полу синагоги, на его сломанную шею, раскроенный надвое череп, и добавил: – И опасные…

Покинув еврейскую деревушку, Фрейзе, Лука и брат Пьетро направили коней в город, в Маутхаузен. Впереди Фрейзе сидела мать тех двоих ребятишек, которых Фрейзе забрал с собой в город.

На город опустились сумерки. В гостиничных окнах теплился огонек, и сама гостиница выглядела теперь вполне заурядно. Детишки выскочили навстречу матери и тотчас же вскарабкались на одолженную у добрых людей лошадь, чтобы ехать домой.

– Вы доберетесь одни до дома? – взволнованно спрашивал женщину Фрейзе. – Может, я поеду с вами?

Она покачала головой.

– С нами все будет хорошо. Солдаты ушли, на какое-то время они оставят нас в покое. Поживем пока, а там – посмотрим.

– Знаете, – Фрейзе оглянулся, убедился, что их никто не подслушивает, и тихо добавил: – На вашем месте я бы, наверное, сказал, что я христианин, и поселился бы в Вене. Может, там будет безопаснее? Жили бы среди христиан тихо, как мышки…

Она долго смотрела на него, и казалось, что она видит будущее, а потом сказала:

– Не знаю… Не думаю, что евреи могут чувствовать себя хоть где-нибудь в безопасности, даже в Вене.

Фрейзе занялся лошадьми: насухо вытер их и выгнал на ночь попастись на лугу, на свежей траве. Лука и брат Пьетро достали из переметной сумы письменные принадлежности и отнесли их в обеденную залу, где их поджидали Ишрак и Изольда, чтобы приступить к сочинению отчета для милорда, главы Ордена Тьмы.

– Даже не знаю, с чего начать, – тяжело вздохнул брат Пьетро, очиняя кончик гусиного пера карманным ножом. – Никогда еще не доводилось мне участвовать в подобном расследовании. Не расследование, а буйство какое-то. От нас ждут доклада о танцорах, но что нам о них написать, если они разбежались кто куда.

– Коробейник сказал мне, танцоры сами внушили себе, что должны танцевать, – подсказала ему Ишрак. – Он усыпил Изольду, ввел ее в транс, чтобы она присоединилась к плясунам, но остальные, уверял он меня, сами укоренились в подобном желании.

– Значит, – уточнил Лука, – это не болезнь тела, но – игра воображения, болезнь ума?

Ишрак кивнула.

– Такая же, как и ненависть к евреям, – заметила она. – Людям, прозябающим в нищете, влачащим жалкое существование, ничего другого не остается, как погрузиться в мечты, чтобы хоть как-то сбежать от жестокой реальности. Иногда их бросает в омут танца, иногда – в пучину ненависти. Но и то, и другое суть одно – сумасшествие и исступление.

– Да и для лорда Варгартена все одно: что плясуны, что иудеи, – согласился Лука.

Брат Пьетро замер с очиненным пером в руке.

– Приступим?

– Страх и боязнь танцоров имеют те же корни, что страх и боязнь евреев. Точно так же люди питают отвращение к цыганам и гонят прочь бродячих актеров. Точно так же они ненавидят тех, кто думает или выглядит иначе. Порой люди не выносят тех, кто чем-то отличается от них. Их страшит неизвестное, страшат чужаки.

– Чужаки, – записал клирик.

– Такие, как я, – скорбно поджал губы Лука, – эльфийский подменыш. Такие, как Ишрак, арабка-полукровка.

Изольда вскинула голову: она вспомнила слова Раду-бея о происхождении Ишрак, слова, которые она восприняла с такой яростью, слова, которые никому не в силах была повторить, – и густо покраснела.

– Но как их за это винить? – пожал плечами брат Пьетро. – Всем нам хорошо с теми, кто похож на нас. Я бы тоже предпочел жить в монастыре, чем путешествовать по миру.

– Да, я понимаю. – Лука погрузился в размышления. – Однако надо держать себя в руках: если мы чего-то не знаем или не понимаем – это не повод для ненависти. Леди Варгартен ненавидит танцоров, хотя ее сестра убежала вместе с ними. Лорд Варгартен ненавидит евреев, потому что задолжал им деньги и не собирается отдавать. И лорд, и леди Варгартен ненавидят иудеев, потому что они «не такие», потому что живут слишком близко, по соседству, и с ними приходится как-то считаться.

– Ты хочешь отразить в отчете, что людям полагается жить в любви и мире? – улыбнулся брат Пьетро.

– Нет! – тряхнул головой Лука. – Милорд приказал мне быть точным и беспристрастным. Мягкосердечие, не подкрепленное фактами, – пустая трата времени. Однако напиши, что хотя танцевальная чума и обернулась ужасающими бедствиями, но она ни в коей мере не является признаком конца света. Танцоры рассеялись по миру: кто-то даже излечился и вернулся домой. Но если бы меня спросили, что я думаю об увиденном, я бы ответил, что наше отношение к еврейскому народу – одно из самых страшных знамений грядущего конца.

– Полагаешь, их положение может усугубиться? – взволновалась Изольда.

– Думаю, если люди считают своих соседей источником вселенского зла или опасными сумасшедшими, то достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя. Когда мы относимся к сынам человеческим как к собакам и даже хуже, что это, если не начало конца? А теперь представь, что следующий лорд Варгартен обвинит евреев в грабительских процентах и вместо того, чтобы расквитаться с долгами, расквитается с кредиторами. А теперь представь, что такая, как леди Варгартен, придет к власти. А теперь представь, что горожане, устав жаловаться на соседство с евреями, решатся прогнать их прочь да еще начнут убивать.

Старый клирик посмотрел в лицо Луки.

– Подобного никогда не случится. Да, люди кровожадны и глупы, некоторые, наподобие лорда Варгартена, попросту звери. Но никому не под силу уничтожить целый народ. Это невозможно. Невообразимо.

Дочка хозяйки гостиницы стукнула в дверь и сказала, что готова подавать на стол, если они уберут письменные принадлежности.

– Входи! – радостно завопил Фрейзе. – Я помогу тебе расставить тарелки.

Фрейзе так поспешно смел со стола бумаги, что Лука рассмеялся.

– Прости, Воробушек, но ежели наша госпожа-хозяйка хочет угостить нас ужином с пылу с жару, мы обязаны ей поддаться. И без того мы ей достаточно хлопот сегодня доставили. Хватит уж чинить ей препоны.

Молодая женщина внесла жареное и холодное мясо, свежий хлеб, сыр и сладкий пенистый силлабаб с горой пышных сливок. Фрейзе пододвинул стул, еле дождался, пока брат Пьетро прочтет до конца длинную благодарственную молитву на латыни, и набросился на принесенную еду: низко склонив голову к тарелке, он принялся жадно есть, ни на что не отвлекаясь, почти не дыша.

Долгий день подошел к концу, все валились с ног от усталости. Лука поцеловал руки девушкам, и они, кое-как пожелав своим товарищам доброй ночи, отправились спать. Ишрак улыбнулась Луке, прежде чем покинуть обеденную залу, но ничего не сказала.

Очутившись в своей комнате, девушки, как у них было заведено, расчесали друг другу волосы, заплели их в косы, переоделись в ночные сорочки.

– Тебе не страшно здесь спать? – спросила Ишрак.

– Нет. Танцоров больше нет, чего мне бояться? А тебе – не страшно?

– Нет. Торгаша опасаться нечего, я уверена, сейчас он на пути к Джорджо. Плясунов я тоже не боюсь. Все прошло, сгорело дотла. Но мне кажется, Лука прав и худшее еще впереди. Не для нас, нет, но для евреев.

Изольда, преклонив колени у изножья кровати, погрузилась в молитву, а Ишрак легла на кровать и с блаженным вздохом натянула одеяло до самого подбородка.

– Как я устала, – выдохнула она.

Изольда забралась под одеяло рядом с ней.

– А теперь поведай мне все без утайки, – потребовала она. – Про коробейника, про то, как ты гналась за ним.

– И с чего мне начать?

Изольда широко зевнула.

– Начни с того, как ты примерила сережки и поднялась в комнату хозяйки, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.

Медленно-медленно, чуть слышно Ишрак завела свой рассказ:

– Поднимаюсь я наверх, чтобы полюбоваться в зеркале на сережки…

Но Изольда ее больше не слушала, она спала, дыша глубоко и размеренно. Опустив голову на подушку, Ишрак несколько минут глядела на побеленный потолок, прислушиваясь к покряхтыванию старого деревянного дома, готовящегося отойти ко сну. Затем она закрыла глаза и – уснула.

Глубокой ночью, уже перед самым рассветом, когда луна медленно опускалась за горизонт, Изольде приснился сон. Странный сон – не греза о желаемом, не видение произошедших недавно событий, но – кошмар, чужой, даже не ее собственный, невесть как прорвавшийся сквозь пелену ее дремы. Изольду подбросило в постели, и она закричала – душераздирающе, истошно, словно желая докричаться до будущих, не рожденных еще поколений.

Во сне она шла по дороге, той самой, по которой совсем недавно танцевала в своих красных башмачках, но теперь она направлялась к Маутхаузену, а дорога превратилась в две странные, блестящие в лунном свете параллельные линии – узкие металлические бороздки, сверкающие серебром. Дорога змеилась по долине, вдоль берега реки, летела, будто отравленная стрела, пущенная в трепещущее сердце города.

А по дороге, изрыгая клубы дыма из огромной трубы и ревя, как дракон, неслось на неимоверной скорости механическое чудовище, выбивая железными колесами искры из серебристых бороздок, сея вокруг себя страх и трепет.

Изольда перевернулась на другой бок и застонала. Впервые сталкивалась она с подобным монстром, который мчался, как ураган, быстрее, чем самый чистокровный скакун в мире, стремительнее, чем самый бурный поток. Куда бежит он столь зловеще и неумолимо, зачем – она не имела понятия. Она металась из стороны в сторону, пытаясь сбросить путы сновидения, но тщетно.

Из трубы над головой чудища повалил черный дым, заскрежетали тормоза, и Изольда увидела вереницу закрытых наглухо вагонов, скользящих по серебристым бороздкам. Подкатив к высокому каменному помосту, который, если бы плескались о него безмятежные волны, напоминал бы собою причал, вагоны дрогнули и остановились. Повисла гнетущая тишина. На платформе стояли мужчины, похожие на лорда Варгартена – с такими же, как у него, жесткими, непреклонными лицами. У ног их сидели свирепые волкодавы, высунувшие языки в предвкушении свежей крови.

Двери первого вагона разъехались в стороны, и несколько десятков, а может, и сотня изнуренных от голода, напуганных людей – людей, которых засунули в эти закрытые вагоны так, что им было не пошевелиться, которые задыхались, словно вытащенные из воды рыбы, которые слизывали ночную росу со стен вагона от жажды, – нехотя выбрались на озаренную лунным светом платформу. Кто-то не удержался, повалился на холодный камень. С ужасом озирались они, не ведая, куда их привезли и что их ждет дальше, но смутно подозревая, что живыми им отсюда не выбраться.

Изольда подскочила в кровати, и вопль ужаса вырвался у нее из груди. Ишрак тотчас же пробудилась, обняла ее, погладила по спине.

– Проснись! Проснись! Все хорошо. Это сон, просто сон. С тобой все в порядке, Изольда. Что тебе привиделось?

– Кошмар, – медленно разлепила губы Изольда. – Невероятный, жуткий кошмар.

– Неудивительно, что тебе мерещатся кошмары. Что ты видела?

– Не знаю, что это было. Не знаю, где это было. – Голос Изольды предательски задрожал. – Это… Это не описать. Это так ужасно, что не подобрать слов. Я не знаю, что я видела, но даже если бы смогла тебе рассказать об этом, ты бы мне не поверила. И они, люди из моего кошмарного видения, знали – никто не будет слушать, когда они станут рассказывать о том, что пережили, а те, кто их все-таки выслушает, им не поверит. Мне снились евреи: бестелесные, в полосатых штанах и рубашках, они шли, обреченные на смерть. А вокруг них бесновались мужчины и женщины – беспощадные, бессердечные нелюди. Ни я, ни они ничего не можем поведать тебе – это не описать словами.

Сполохи пережитого ужаса в темно-синих глазах подруги потрясли Ишрак до глубины души.

– Это просто сон! Мираж!

– Это происходило здесь! – исступленно закричала Изольда. – Здесь! В этом самом городе, в Маутхаузене!

– Тише, тише. Это всего лишь сон. Пустое. Все хорошо, Изольда. Нам ничего не грозит. Мы с тобой в безопасности.

– О, да, – прошептала Изольда. Она пришла в себя, посмотрела на выбеленные известью стены, на окно, в которое робко пробирался рассвет. – Мы в безопасности. Но они, они – как же?

Примечание автора

Танцевальная чума, которую исследовал Лука, свирепствовала не только в Средневековье, вспышки ее отмечались и в наши дни. Какие только теории не выдвигались, чтобы объяснить ее. Большинство современных исследователей сходятся во мнении, что в основе танцевальной мании лежит психическая эпидемия, известная как массовый психоз. В рамки теории подобное предположение укладывается как нельзя лучше, однако на причины массового танцевального помешательства оно проливает свет не более чем средневековое клеймо «одержимость бесами».

Голем, защитник еврейского народа, – персонаж еврейской мифологии, герой легенд. Гонения на иудеев, насильственное насаждение гетто – деревень, куда сгоняли всех евреев и где христианам было запрещено жить, бесчеловечные указы, антисемитизм, антиеврейские восстания, буйства обезумевшей толпы, убийства – черной полосой проходят через всю историю христианства, насчитывающую более двух тысяч лет.

Именно средневековая дикость, невежество и варварство проложили дорогу к Холокосту: узкое и ограниченное сознание, как те две бороздки из сна Изольды – прямой путь к Маутхаузену, нацистскому концентрационному лагерю, существовавшему с 1938 по 1945 год. Заключенные там люди работали на каменоломнях. Когда они становились слишком слабы, их убивали. До сих пор доподлинно неизвестно, сколько человек было истреблено и уничтожено в этом лагере смерти, цифры колеблются от 122 766 до 320 000 человек.

Во время Холокоста было убито и казнено около 6 миллионов евреев, 5,7 миллиона советских граждан, 2,5 миллиона советских военнопленных, около 1,9 миллиона поляков, 312 000 сербов, около 275 000 нетрудоспособных граждан, 196 000–220 000 цыган, 1900 свидетелей Иеговы, 70 000 так называемых преступников, а также неизвестное количество противников политической власти Германии того времени и солдат Движения Сопротивления в странах оси, сотни, а возможно, тысячи гомосексуалистов. Все эти люди погибли не в пожарище войны, не в сражениях. Нет, всех их – миллионы и миллионы ни в чем не повинных людей – уничтожили в Холокосте, операции по планомерному и массовому уничтожению людей. Холокост – больная тема для нашей истории. Как его описать? Понять? Объяснить? Мне кажется, у художественной литературы нет ответов на эти вопросы. Сочинитель вырывает какой-нибудь эпизод из контекста и рассказывает читателю ошеломляющую, трагическую, пронзительную повесть о судьбе одного человека, нескольких человек, попавших в жернова Холокоста, но рассказать о Холокосте целиком и полностью он не в состоянии, потому что Холокост – это немыслимо, это – невообразимо.

Сон Изольды я позаимствовала из воспоминаний Примо Леви, итальянского писателя, пережившего все ужасы заключения в Аушвице. Ему снился один и тот же сон, будто он входит в комнату, где его ждут друзья, и хочет рассказать обо всем, что он видел, что выпало на его долю, и – не может. Ему казалось, пережитое им настолько нереально, что описать его словами невозможно, более того – ему никто не поверит.

Вы, те, кто до сих пор заражен варварским средневековым сознанием, крепко-накрепко вбейте себе в головы, что ненависть, вражда и страх не приводят ни к чему, кроме геноцида и смерти. Ксенофобия и злоба, закостенелость и невежество – кривые дорожки, заманивающие человечество в зияющую бездну Тьмы. Дай Бог никогда больше нам не ступать по ним. И всякий раз, когда ослепляет нас ненависть к другому человеку, всякий раз, когда обуревает нас праведный гнев, давайте помнить, на какую дорогу нас это может завести.

1

Плясовое помешательство (фр.).

2

Midons (лат.) – госпожа, леди (средневековый титул).

3

Евангелие от Матфея 10:29; ассарий – мелкая монета.

4

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! (лат.)

5

Мезу́за – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента духсустуса из кожи ритуально чистого животного, содержащий часть текста молитвы Шма (молитвы, провозглашающей главную идею иудаизма – единство Всевышнего и нерасторжимость союза еврейского народа с Творцом).

6

Яд (буквально «рука») – специальная указка (в виде стержня, конуса или какой-либо декоративной фигуры) с наконечником в форме кисти руки с вытянутым указательным пальцем, отсюда и название, обычно изготовляемая из кости, дерева или серебра. Используется, чтобы при чтении свитка Торы не касаться его рукой.

Content

Филиппа Грегори
Дорогами тьмы

Неподалеку от Линца, Австрия, март 1461 г.

Примечание автора

1