Саба Тахир

Жнец у ворот

Sabaa Tahir

A reaper at the gates

Copyright © 2018 Sabaa Tahir

© А. Дубинина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Посвящается

Ренэ, которая знает мое сердце.

Александре, которая воплощает мои надежды.

И Бену, который разделяет со мной мечты.

Часть I

Безымянный король

1: Князь Тьмы

«Ты слишком сильно любишь, о мой король».

Моя королева повторяла эти слова долгими веками, которые мы провели вместе. Сначала с улыбкой. А в последние годы – хмурясь. Взгляд ее задерживался на наших детях, которые носились по дворцу, то обращаясь в пламя, то обретая плоть – маленькие вихри невероятной красоты.

«Я боюсь за тебя, Мехерья, – ее голос трепетал. – Боюсь того, на что ты станешь способен, если кто-то причинит вред тем, кого ты любишь».

«Никто никогда не причинит вам вреда. Клянусь».

Я говорил с пылом и безумством юности, хотя, разумеется, уже тогда не был юн. Даже в тот день, когда ветры с реки откинули назад темные, как ночь, волосы королевы, а по лицу ее струился солнечный свет, подобный жидкому золоту. Он озарял и наших детей, чей смех звенел, наполняя собой наш каменный дворец.

Она была узницей своего страха. Я взял ее за руки.

– Клянусь, я уничтожу любого, кто попытается навредить вам.

– Нет, Мехерья! – В последующие годы я не раз задавался вопросом: неужели она уже тогда знала, во что я могу превратиться? – Поклянись, что никогда так не поступишь. Ты – наш возлюбленный Мехерья. Твое сердце создано для любви. Ты существуешь, чтобы давать, а не брать. Поэтому ты и король народа джиннов. Поклянись.

В тот день я принес ей две клятвы: вечной защиты и вечной любви.

Всего через год я нарушил обе.

На стене пещеры, скрытой от глаз людей, висит Звезда. У нее четыре луча, на вершине зияет узкая трещина. По всей поверхности Звезды бегут тонкие шрамы – память о тех днях, когда Книжники разбили ее и пленили мой народ. Металл нетерпеливо блестит, словно глаза хищного животного, следящего за добычей. В этом оружии заключена великая сила: ее хватит, чтобы уничтожить древний город. Чтобы уничтожить древний народ. Чтобы пленить джиннов на тысячу лет.

И снова освободить их.

Словно чувствуя вибрации браслета у меня на руке, Звезда тихо отзывается, пытаясь притянуть к себе недостающую часть. По моему телу идет судорога, когда я поднимаю браслет вверх, и он взмывает к Звезде по воздуху, как серебряный угорь. Выщербленное место стягивается, словно заживающая рана.

Четыре луча Звезды вспыхивают, освещая самые дальние углы гранитной пещеры, и собравшиеся вокруг меня создания злобно шипят. Но тут сияние угасает, остается лишь бледный лунный свет. У моих ног копошатся оборотни-гули.

«Господин… Господин…»

За ними в ожидании приказа застыл Повелитель рэйфов, рядом с королями и королевами ифритов, моря и ветра, песка и камня, воздуха и снега.

Они смотрят на меня, молчаливые и напряженные, и я разворачиваю пергамент, который держу в руках. Он неприметен, как песок. Но не таковы слова, что в нем содержатся.

Я призываю повелителя рэйфов, и он приближается. Он повинуется неохотно, принуждаемый магией. Постоянно борется, желая освободиться от меня. Но пока что он мне нужен. Рэйфы – обрывки погибших душ, соединенные древним волшебством. Если нужно, они могут становиться совершенно невидимыми. Даже знаменитые Маски Империи их не увидят.

Я протягиваю ему пергамент и слышу ее голос. Голос моей королевы. Едва слышный шепот колеблется, как огонек свечи холодной ночью. «Мехерья, если ты это сделаешь, обратного пути не будет. Надежда вернуть тебя будет утрачена. Обдумай все еще раз».

Я делаю, как она просит. Обдумываю еще раз.

И вспоминаю, что она мертва, что ее уже тысячу лет как нет. Ее присутствие – лишь иллюзия. Ее голос – это голос моей слабости. Я протягиваю свиток повелителю рэйфов.

– Сделай так, чтобы это попало в руки Кровавого Сорокопута, Элен Аквиллы, – говорю я ему. – И больше ни в чьи.

Он кланяется мне, и вперед выходят ифриты. Я велю им отойти: для них у меня другая задача. Остальные преклоняют колени.

– Давным-давно вы дали Книжникам знание, которое привело к поражению моего народа и всего мира духов. – По рядам ифритов пробегает печальный ропот, они тоже это помнят. – Предлагаю вам искупить вину. Отправляйтесь к нашим новым союзникам на юг. Дайте им понять, что за силу они могут вызвать из тьмы. Луна Урожая встанет через шесть месяцев. Я хочу, чтобы вы справились с заданием раньше этого срока. А вы… – обращаюсь я к гулям-упырям, – ступайте, ешьте вдоволь. Не подведите меня.

Когда они все уходят, я созерцаю Звезду и думаю о предательнице-джиннше, которая помогла создать это оружие. Наверное, для человека Звезда сияет надеждой.

Я же чувствую к ней лишь ненависть.

Перед моим внутренним взором всплывает женское лицо. Лайя из Серры. Мои руки помнят ее кожу, ее прикосновения. Я чувствую, как ее руки обнимают меня за шею. Помню, как она закрывает глаза. Ощущаю вкус ее губ. С ней мне показалось, что я стою на пороге своего прежнего дома, проветренного и чисто прибранного. С ней мне казалось, что я в безопасности.

«Ты любил ее, – говорит моя королева. – А потом предал».

То, что я предал какую-то девчонку из Книжников, ничего не значит. Я предавал сотни людей.

Но все же что-то глубоко беспокоит меня. Что-то необъяснимое произошло, когда Лайя из Серры отдала мне свой браслет. После того, как она поняла, что юноша, которого она называла Кинаном, – лишь маска, за которой скрывается кто-то другой. Как и все остальные, она увидела в моих глазах самые черные моменты своей жизни. Но когда я заглянул в ее душу, что-то – вернее, кто-то – посмотрел на меня оттуда: и это была моя королева, смотревшая мне в глаза через столетия.

Я увидел ее ужас. Ее скорбь о том, кем я теперь стал. Ее боль из-за страданий, причиненных Книжниками нашим детям и всему нашему народу.

Я думаю о моей королеве каждый раз, когда совершаю новое предательство. С каждым новым человеком, которого за тысячу лет я успел отыскать, обмануть, заставить полюбить себя и забрать еще одну частицу Звезды. Снова и снова.

Но никогда еще Королева не смотрела на меня из глаз другого. Никогда в мое сердце не вонзался острый меч ее разочарования.

Это всего лишь еще одно предательство. Еще одно.

Но королева говорит со мной: «Не делай этого. Прошу тебя».

Я заставляю ее замолчать. Изгоняю из своей памяти. Думаю, больше я никогда не услышу ее.

2: Лайя

В этом набеге все сразу пошло не так. Мы с Дарином оба это знаем, но молчим.

Хотя мой брат в эти дни вообще почти ничего не говорит.

Призрачные фургоны, которые нам удалось наконец догнать, остановились возле деревни Меченосцев. Я поднимаюсь из-за тяжелых от снега кустов, за которыми мы прятались, и киваю Дарину. Он хватает меня за руку и крепко сжимает. «Береги себя».

Я использую невидимость – способность, появившуюся у меня совсем недавно. Я еще не очень хорошо умею ею управлять. Пар от дыхания срывается с моих губ белыми облачками, тает, извивается в воздухе, как змея, которую заклинают неведомой песней. Повсюду в Империи распускаются весенние цветы, но здесь, совсем близко к столице, Антиуму, зима еще не отступила и хлещет нас по щекам ледяными руками.

Полночь прошла, несколько фонарей в деревне мигают, ветер крепчает. Добравшись до каравана с узниками, я низким голосом издаю крик полярной совы, которую нередко можно услышать в этой части Империи.

Я крадусь к призрачному фургону, и мою кожу начинает покалывать. Инстинкт заставляет меня резко обернуться. Но вокруг все тихо, ближайший патруль меченосцев даже не смотрит в мою сторону. Все вроде бы в порядке.

«Ты просто слишком нервничаешь, Лайя. Как всегда». От нашего лагеря до границ Земель Ожидания – двадцать миль. Мы с Дарином спланировали и совершили уже шесть набегов на караваны, перевозящие имперских узников. Мой брат не выковал ни одного меча из серрийской стали. Я не ответила ни на одно письмо Араджа, предводителя Книжников, который вместе с нами бежал из тюрьмы Кауф. Но мы с братом, Афией Ара-Нур и ее людьми за последние два месяца освободили уже больше четырехсот Книжников и кочевников.

Но это, конечно, не гарантирует, что нам снова повезет. Этот караван не такой, как другие.

По его периметру – от деревьев и по направлению к лагерю – движутся знакомые фигуры в черном. Это Афия и ее люди готовятся к атаке, следуя моему сигналу. Их присутствие придает мне отваги. Кочевница, которая помогла освободить Дарина из Кауфа, – тот самый человек, благодаря которому мы вообще узнали о призрачных фургонах и узнике, которого они сейчас перевозят.

Отмычки в моей руке колют ладонь, как ледяные иглы. Шесть кибиток стоят полукругом, посредине – две повозки с провиантом. Большинство солдат занято лошадьми и кострами. Снег вьется вихрями, обжигая лицо. Я подкрадываюсь к первому фургону и начинаю возиться с замком. Отмычки в замерзших руках работают плохо. Поторопись, Лайя!

В фургоне так тихо, как будто он пустой. Но я-то знаю… Тишину нарушает тихий плач ребенка, но его быстро заставляют замолчать. Узники уже усвоили урок, что единственный способ избежать страданий – это не издавать ни звука.

– Где все, черт бы их побрал? – слышу я грубый голос совсем рядом и едва не роняю отмычку в снег. Вблизи от меня проходит легионер, и по спине у меня пробегает холодок. Я не решаюсь дышать. «Что, если он меня увидит? Вдруг моя невидимость не сработает?» Такое уже случалось, когда на меня неожиданно нападали или я оказывалась посреди толпы.

– Разбудите хозяина трактира! – легионер поворачивается к солдату-ополченцу, который бежит к нему со всех ног. – Велите ему пошевеливаться и приготовить нам комнаты.

– Трактир пуст, господин. Похоже, жители оставили деревню.

Меченосцы обычно не покидают свои дома, особенно посреди зимы. Единственное исключение – если в поселение начался мор. Но если бы это произошло, Афия бы знала.

«Лайя, это не твое дело. Твое дело – открыть замки».

Солдат-ополченец и легионер устремляются к трактиру. Когда они наконец исчезли, я смогла вставить отмычку в замок. Но металл сопротивляется, он замерз и покрыт инеем.

Ну же! Сейчас, когда со мной нет Элиаса Витуриаса, чтобы открыть половину замков, мне приходится трудиться вдвое больше. Нет времени, чтобы думать о моем друге, и все же я не могу побороть тревогу. Его участие в набегах всегда помогало нам не попадаться. И в конце концов, он же сказал, что остается с нами.

О небо, что могло случиться с Элиасом? Он никогда меня не подводил! По крайней мере, в набегах. Неужели Шэва узнала, что он помог мне и Дарину и провел меня из дома в Свободных Землях через Земли Ожидания? Неужели сейчас она наказывает его за это?

Я почти ничего не знаю о Ловце Душ. Мне известно, что она замкнутая, и предполагаю, что она меня не любит. Иногда, когда Элиас приходит из Земель Ожидания навестить меня и Дарина, я чувствую, что джиннша следит за нами, но в ее взгляде нет ненависти. Только печаль. Но небеса знают, что я не умею чувствовать скрытую злобу.

Будь это любой другой караван, любой другой узник, я бы никогда не стала рисковать жизнью Дарина и кочевников… И своей собственной.

Но мы стольким обязаны Маме Риле и остальным узникам клана Саиф, что просто не можем не освободить их. Кочевница, приемная мать Элиаса, рискнула и своей жизнью и свободой, и жизнями своих родных, чтобы я смогла спасти Дарина. Я не имею права ее подвести.

Элиаса нет. Ты тут одна. Шевелись!

Наконец замок поддается, и я бегу к следующему фургону. Скрывшись среди деревьев всего в нескольких футах отсюда, Афия, должно быть, уже проклинает меня за нерасторопность. Чем дольше я вожусь, тем больше шансов, что меченосцы схватят нас.

Когда замок открывается, я подаю сигнал. «Вжик. Вжик. Вжик». Темноту со свистом рассекает несколько дротиков. Меченосцы по периметру беззвучно падают, мгновенно лишаясь чувств от редкого южного яда, которым смазаны концы дротиков. Над солдатами тут же тенями встают полдюжины кочевников, перерезают им горло.

Я отвожу глаза от этого зрелища, но слух отключить не могу и слышу предсмертные хрипы. Этого было не избежать, я знаю. Без серрийской стали людям Афии не одолеть меченосцев в открытом бою, оружие кочевников просто сломается. Но когда я вижу такое тайное и молниеносное убийство, кровь всякий раз стынет в жилах. Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этому.

От теней отделяется одна, у нее в руках блестит оружие. Сложные татуировки на руках, означающие, что она «залдара», глава племени кочевников, сейчас скрыты длинными темными рукавами. Я издаю тихий свист, чтобы Афия Ара-Нур поняла, где именно я нахожусь.

– Ты слишком долго возилась, – Афия резко оглядывается вокруг, черные и красные косы на ее голове взлетают. – Где, ад его возьми, этот Элиас? Он что, теперь тоже умеет становиться невидимым?

Элиас наконец рассказал Афии о Землях Ожидания. О том, что умер в тюрьме Кауф, о том, как воскрес, о своем договоре с Шэвой. В тот день кочевница прилюдно назвала его дураком, а потом нашла меня и сказала: «Забудь его, Лайя. Что может быть глупее, чем любить мертвого проводника призраков? Плевать, насколько он привлекателен, это не приведет ни к чему».

– Элиас не пришел.

Афия, выругавшись по-садски, разворачивается к фургонам. И тихо объясняет узникам, что им нужно следовать за ее людьми, стараясь при этом не шуметь.

Из деревни доносятся крики и свист стрел. Это в пятидесяти ярдах от нас. Оставив Афию, я бегу туда, к этим домам, к темной улице, на которой стоит трактир. Бойцы Афии в прячутся от полудюжины имперских солдат. В воздухе свистят стрелы и дротики – слабая защита от разящих клинков меченосцев. Я бросаюсь в гущу боя и изо всей силы бью солдата рукоятью кинжала в висок. Этих ополченцев всегда нетрудно вырубить.

Даже слишком легко.

Где-то поблизости должны быть еще войска, скрытый отряд. Или даже Маска, который следит за всеми, оставаясь невидимым.

– Лайя! – я вздрагиваю от неожиданности. Золотистая кожа Дарина темна от грязи – он вымазался ею для маскировки. Капюшон скрывает копну непослушных медово-золотых волос. Наконец-то они отросли до прежней длины! Глядя на него, никто бы сейчас не поверил, что он полгода провел в тюрьме Кауф. Но в глубине души мой брат все еще борется с демонами. Из-за них он пока не может ковать серрийскую сталь.

«Главное, что он здесь, – говорю я себе. – Он помогает мне. Он сражается. А оружие подождет, когда он будет готов».

– Мамы Рилы здесь нет, – говорит Дарин и оборачивается, когда я беру его за плечо. Голос у него хриплый, потому что он чаще молчит. – Но я нашел ее приемного сына, Шана. И он сказал, что солдаты забрали ее из фургона и увели, когда караван встал на ночевку.

– Значит, она в деревне, – отвечаю я. – Выводи узников, а я пойду ее искать.

– Деревня не должна быть пустой, – предостерегает меня Дарин. – Тут что-то не так. Ступай с узниками ты, а я разузнаю про Маму.

– Что я знаю наверняка – так это что за ней должен пойти один из вас, – рядом со мной появляется Афия. – Потому что я не собираюсь этим заниматься. У нас тут полно узников, и о них нужно позаботиться.

– Если что-то пойдет не так, я могу использовать невидимость. – говорю я. – Так что пойду я. Встретимся в лагере.

Брат сердито поднимает брови, безмолвно возражая. Он может быть таким же упрямым, как наша мать… Иногда его не сдвинуть с места, как гору.

– Я иду с тобой, сестренка. Элиас согласился бы. Он же знает…

– Если ты такой близкий друг Элиаса, – сердито шиплю я в ответ, – скажи ему, пожалуйста, чтобы не забыл прийти, когда в следующий раз решит нам помочь.

Губы Дарина изгибаются в мимолетной кривой улыбке. Улыбке нашей матери.

– Лайя, я знаю, что ты на него злишься, но…

– Избави меня небеса от мужчин, которые важными голосами станут говорить, что они все знают лучше меня! Давай уже выбирайся отсюда. Ты нужен Афии. Ты нужен узникам. Иди.

Прежде чем он успел возразить, я бросаюсь бежать в сторону деревни. Это крохотное селение, не больше сотни домов, крытых соломой. Крыши просели под тяжестью снега, улицы узкие и темные. На них завывает яростный ветер, клубясь над аккуратными садиками. Посреди улицы кто-то забыл метлу – я спотыкаюсь об нее и едва не падаю. Селяне ушли совсем недавно, второпях. Я чувствую это.

Я продвигаюсь вперед осторожно, боясь того, что может скрываться в темноте. В памяти невольно всплывают истории, которые вполголоса рассказывают в трактирах и у костров кочевников: рэйфы перегрызают горло мореходам… В лагерях на Свободных Землях заживо сожжены семьи Книжников… Феи – мелкие крылатые демоны – нападают на караваны и сосут у скота кровь…

Все это, я даже не сомневаюсь, дело рук существа, раньше называвшего себя Кинаном.

Князя Тьмы.

Я останавливаюсь на миг, чтобы заглянуть в темное окно. Ничего не могу разглядеть В черной стигийской ночи. Идя к следующему дому, я мучаюсь от ужасного чувства вины, стыжусь прошлой слабости. «Это ты позволила Князю Тьмы забрать браслет, – шипит у меня в ушах внутренний голос. – Ты стала для него легкой добычей. И он еще на шаг приблизился к тому, чтобы уничтожить Книжников. Он найдет недостающие части Звезды и освободит джиннов. И что тогда будет, Лайя?»

Но, может быть, Князю тьмы понадобятся долгие годы, чтобы найти остальные части Звезды, – пытаюсь я себя утешить. Может быть, недостает еще нескольких частей, а не одной. Может, не хватает еще десятков фрагментов.

Вспышка света впереди. Я отбрасываю мысли о Князе Тьмы и спешу к домику на северном краю деревни. Внутри горит лампа. Дверь открыта, достаточно широко, чтобы я могла проскользнуть внутрь, не прикасаясь к ней. Никто из находящихся внутри ничего не заметит.

Оказавшись в доме, некоторое время я привыкаю к свету. Я вижу Маму Рилу, привязанную к стулу – она похожа на тень прежней себя. Темная кожа обвисла, как слишком просторная одежда, а ее кудрявые густые волосы сбриты безжалостной рукой.

Я уже рядом, но странное предчувствие, поднявшись из глубин подсознания, заставляет меня остановиться.

За спиной слышится топот тяжелых башмаков. Я оборачиваюсь в панике, половица скрипит под моей ногой. Я успеваю увидеть блеск чего-то серебряного – это Маска! – и в тот момент кто-то зажимает мне рот и заламывает за спину руки.

3: Элиас

Не важно, как часто я выбираюсь из Земель Ожидания. Это всегда трудно. Я приближаюсь к восточной линии деревьев, и от белой вспышки у меня в животе все сжимается. Призрак!.. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться, затаиваюсь. Если он заметит меня так далеко от мест, где я должен находиться, весь этот чертов Сумеречный Лес будет знать, куда и зачем я собрался. Призраки, как выяснилось, обожают сплетничать.

Время тянется. Я уже опоздал. Лайя ждала меня в условленном месте больше часа назад, и этот набег – не из тех, что она готова пропустить только из-за того, что меня нет рядом.

Я уже почти на месте. Я выпрыгиваю в свежий снег на границе Земель Ожидания, которые мерцают у меня за спиной. Обычный человек их не увидит. Но мы с Шэвой видим мерцающую стену так же ясно, как каменную. Я могу проходить сквозь нее, но духов она не выпустит наружу, а любопытных не пустит внутрь. Шэва провела не один месяц, обучая меня всему, и рассказала о назначении стены.

Она будет в бешенстве. Я ведь не первый раз ускользаю в мир живых, вместо того чтобы проходить обучение на Ловца Душ. Шэва – джинн, однако когда речь идет об учениках, пропускающих занятия, она так же нетерпелива, как люди. Но я четырнадцать лет изучал всевозможные способы ускользать от центурионов Блэклифа. Если попасться в Блэклифе, тебя выпорют. А Шэва в худшем случае просто будет на меня дуться.

– Возможно, мне тоже стоит прибегнуть к порке, – разрезал воздух холодный голос Шэвы, и я едва не выпрыгнул из собственной кожи. – Может, это наконец заставит тебя, Элиас, вплотную заняться своими обязанностями и перестать изображать героя?

– Шэва! Я просто хотел… Ох, что это с тобой? Ты дымишься? – От женщины-джинна густыми клубами поднимался пар.

– Кое-кто забыл развесить выстиранное белье. – В ее взгляде пылала ярость. – У меня кончились чистые рубашки.

Ну да, она – джинн, и ее тело настолько горячо, что может высушить гору мокрой одежды… Она уже несколько часов пускает пар. Неудивительно, что она выглядит так, будто готова отвесить мне пощечину.

Шэва хватает меня за предплечье, жар ее кожи прогоняет холод, который пронизал меня до костей. Через несколько мгновений мы уже далеко от границы. Моя голова кружится от магии, которую она применила, чтобы стремительно перенести нас через лес.

При виде красной мерцающей рощи джиннов я не могу сдержать стона. Я ненавижу это место. Хотя джинны и заперты здесь, у них достаточно сил, чтобы проникнуть в мою голову, как только я преступлю границы рощи.

Шэва закатывает глаза, словно ей приходится иметь дело с бестолковым младшим братом. Ловец Душ наконец отпускает мою руку. Освободившись, я обнаруживаю, что мне трудно идти. Шэва наложила на меня какое-то заклятье. Похоже, она совсем потеряла терпение. Я пытаюсь вернуть себе контроль над своим телом, но мне это не удается.

– Довольно подлый прием.

– Ты легко его освоишь, если останешься со мной и позволишь научить тебя. – Она кивает в сторону рощи, где между деревьев мелькают духи. – Видишь, Элиас, призрак ребенка нуждается в утешении. Ступай, покажи, чему ты научился за последние недели.

– Меня не должно здесь быть. – Я посылаю мощный мысленный импульс Стражу. – Я нужен Лайе, Дарину и Маме Риле.

Прислонившись к развесистому дереву, Шэва смотрит на небо в просвет между голыми ветвями.

– Полночь наступила час назад. Набег уже начался. Лайя наверняка в опасности. А также Дарин и Афия. Войди в рощу и помоги призраку совладать с собой. Если у тебя получится, я сниму заклятие и отпущу тебя. Иначе твоим друзьям придется подождать.

– Ты сегодня в ужасном настроении, – говорю я. – Ты что, не завтракала?

– Не пытайся обратить все в шутку.

Пробормотав проклятье, я внутренне вооружаюсь против джиннов, представляя, что окружен барьером, за который не проникнут злые шепотки. Чем ближе к роще я подхожу, тем больше их взглядов обращается ко мне. Они напряженно вслушиваются.

Мгновение спустя в моей голове начинает звенеть призрачный смех. Голоса перебивают друг друга. Насмешки, хохот, шепот… Звуки наслаиваются, сливаются в адский гул. Таковы джинны.

«Ты не можешь ничем помочь призракам, смертный глупец! Ты не можешь помочь Лайе из Серры. Она вскоре умрет медленной мучительной смертью».

Злоба джиннов сметает все барьеры, что я создал для своей защиты, проникает в глубь сознания. Эти существа читают мои самые темные мысли, вытаскивают наружу потаенные страхи. Я вижу перед собой умирающую, израненную Лайю. Эта картина настолько реальна, что ужас проникает в сердце. Я призываю разум помочь мне различить, где тут реальная роща джиннов, а где насылаемые ими злые видения.

Закрываю глаза и медленно говорю себе: «Это иллюзия». Когда я открываю их вновь, то вижу у подножия ближайшего дерева мертвую Элен. Дарин лежит рядом с ней. И Мама Рила. И Шан, мой приемный брат. Вспоминается поле битвы во времена моего Первого Испытания. Это было так давно… Воспоминания причиняют еще большую боль – тогда я оставил после себя слишком много крови и страданий.

Я припоминаю уроки Шэвы: «В роще джинны сильны. Они могут проникать в твой разум, обнажая страхи, что живут в нем». Всеми силами стараюсь стряхнуть с себя эту магию, но джинны цепко держат меня. Их шепот проникает в самое сердце.

Рядом со мной каменеет Шэва.

– Привет тебе, предательница, – джинны обычно очень надменно общаются с Ловцом Душ. – Ты обречена. Всюду запах смерти.

Шэва сжимает зубы, а я страстно желаю, чтобы в руках у меня оказалось любое оружие, способное дать им отпор. Шэве так много пришлось пережить, дразнить ее слишком подло.

Но Ловцу Душ достаточно протянуть руку к ближайшему дереву джиннов. Хотя я и не чувствую потоков магии Земель Ожидания, очевидно, Шэва ею воспользовалась. Джинн умолкает.

– Ты недостаточно силен, – говорит она мне. – И становишься легкой добычей для джиннов. Они любую мелочь способны обратить против тебя.

– Жизни Лайи, Дарина и Мамы – это не мелочи!

– Их жизни ничего не значат в потоке времени, – отвечает Шэва. – Я не останусь тут навсегда, Элиас. Тебе необходимо научиться быстрее проводить призраков вовне. Их тут уже слишком много. – Заметив мое угрюмое выражение лица, она печально вздыхает. – Скажи, что ты собираешься делать, если призрак откажется оставить Земли Ожидания до тех пор, пока не умрут все, кого он любил в своей жизни?

– Э… М-м…

Шэва издает долгий стон. Выражение ее лица напоминает мне Элен в те моменты, когда я опаздывал на занятия.

– А что ты будешь делать, если прибудет сразу сотня призраков? Кричащих и страдающих? Они будут перебивать друг друга, пытаясь быть услышанными. Как поступить с духом человека, который при жизни совершил ужасные деяния и не испытывает никакого раскаяния? Знаешь ли ты, почему в наших землях так мало духов кочевников? Понимаешь, что может произойти, если быстро не отправлять духов дальше по их пути и позволять им скапливаться?

– Теперь, когда ты упомянула об этом… – осмеливаюсь сказать я, чувствуя, что во мне пробудилось любопытство. – В самом деле, что случится, если…

– …если ты не переправишь духов достаточно быстро, это будет твой конец как Ловца Душ! И конец мира людей, каким ты его знаешь. Я молюсь, чтобы этот день никогда не настал!

Она тяжело садится на землю и опускает голову на руки. Я усаживаюсь рядом, грудь сдавливает ощущение ее горя. Это совершенно другое чувство, оно не похоже на то, что я испытывал, когда на меня гневались центурионы. Да мне было вообще плевать, что они думают. Но ради Шэвы я должен научиться хорошо справляться со своими обязанностями. Мы провели вместе столько времени, выполняя работу Ловца Душ… Но не только поэтому. Кроме работы, мы изучали военную историю, вместе вели хозяйство, обменивались опытом охоты и битвы. Шэва умна и мудра. Она мне как старшая сестра, и я не хочу ее разочаровывать.

– Откажись от походов в мир людей, Элиас. Эта привязанность мешает тебе овладеть магией Земель Ожидания.

– Но я же научился перемещаться в пространстве со скоростью ветра, – Шэва сама обучала меня этому искусству. Правда, она всегда обгоняет.

– Переноситься с ветром – это физическая магия, самая простая, – вздыхает Шэва. – Когда ты дал обет, магия Земель Ожидания вошла в твою кровь. И тогда в тебе появился Маут.

Маут. Я с трудом преодолеваю дрожь. Мои губы не могут произнести ни звука. Когда древняя магия впервые заговорила со мной устами Шэвы, призывая стать Ловцом Душ, я не знал, что у нее есть имя.

– Маут – источник силы всего мира духов, Элиас. От него получают свою мощь джинны, ифриты, оборотни-гули. Даже твоя подруга Элен исцеляет больных с помощью этой силы. Именно Маут дает тебе силы, чтобы выполнять работу Ловца Душ.

«Он». Как будто магия – это личность!

– Он поможет тебе проводить призраков дальше, если ты позволишь ему. Истинная власть Маута находится здесь, – Шэва прикасается к моей груди, где гулко бьется сердце. Затем дотрагивается до моего лба. – И здесь. Пока душа не связана с магией нерушимыми узами, тебе не стать настоящим Ловцом.

– Легко сказать! Ты же джинн! Магия – это часть тебя. Мне не так просто овладеть ею. Стоит на шаг отойти от деревьев – магия накидывается на меня и дергает назад, как поводок строптивую собаку. А если я пытаюсь прикоснуться к Лайе, то… Проклятье! Даже воспоминание причиняет мне такую сильную боль, что я невольно морщусь.

– Видишь, предательница, как глупо было доверять судьбы умерших этому смертному!

Пресекая вмешательство своих родственников-джиннов, Шэва посылает такую мощную волну магии в рощу, что даже я чувствую вибрации этой силы.

– Сотни призраков ожидают перехода, и с каждым днем прибывают новые, – говорит Шэва. По ее лбу градом катится пот, будто она противостоит мощи неведомого врага в невидимой мне битве. Шэва старается говорить тихо и спокойно, только поглядывает в сторону деревьев у себя за спиной. – Я очень беспокоюсь! Скорее всего, Князь Тьмы исподтишка действует против нас. Ему нельзя доверять! Пока я не пойму, что он задумал, мы должны быть осторожны.

– Ясно одно – он работает против нас. Его цель – освободить плененных джиннов.

– Нет. Я чувствую его темную магию, но она направлена на что-то другое… – говорит Шэва. – Если какая-то злая сила заберет меня раньше, чем закончится твое обучение… – Она прерывисто вздыхает и умолкает, чтобы собраться с духом.

– Я не подведу тебя, Шэва, – говорю я ей. – Клянусь тебе. Но я обещал Лайе помочь ей нынче ночью. Иначе она и Мама погибнут. Может быть, они уже мертвы. Не знаю, ведь меня нет рядом с ними.

О Небеса! Ну как мне ей объяснить? Шэва так давно живет вдали от мира людей и не сможет понять. Интересно, она вообще знает, что такое любовь? Иногда она дразнит меня за то, что я говорю во сне, или рассказывает странные сказки… Она ведь знает, как я беспокоюсь о Лайе! Хочется верить, что она меня понимает, но…

– Мама Рила пожертвовала своей жизнью ради меня! Чудо, что она осталась жива, – пытаюсь объяснить я. – Не заставляй меня встречать здесь ее призрак. Ее и Лайи.

– Любовь к ним делает тебя слабым, – говорит Шэва. – В конце концов они все равно умрут. Необходимо выдержать это испытание. Всякий раз, когда ты прощаешься с частичкой прошлой жизни, угасает искра твоей души. Ты будто умираешь.

– Думаешь, я этого не знаю? – каждый миг, который нам с Лайей удается украсть у времени, живое тому подтверждение. Эти торопливые короткие поцелуи, от которых отрывает нас Маут… Бездна разверзается между нами всякий раз, когда мой обет начинает слабеть. Каждая встреча отдаляет нас друг от друга. Я будто смотрю на любимую сквозь толстое мутное стекло.

– Глупый мальчик, – голос Шэвы полон сочувствия, взгляд черных глаз устремлен вдаль. Я чувствую, что сила заклятия слабеет. – Я найду призрака и сама его провожу. Ступай. И не рискуй собой понапрасну. Взрослого джинна практически невозможно убить, разве что противником будет другой джинн. Когда ты соединишься с Маутом, то станешь неуязвимым. Время будет не властно над тобой. Но до этого момента будь осторожен. Если ты снова умрешь, я не смогу воскресить тебя еще раз. Знаешь, – она пинает камешек носком ноги, – я успела к тебе привязаться.

– Я не умру, – я легко касаюсь плеча Шэвы. – Обещаю в следующем месяце наверстать упущенное.

Она недоверчиво фыркает, но заклятие отпускает меня. Я снова свободен и могу перемещаться с ветром меж деревьев. Я лечу так быстро, что едва замечаю, как ветви хлещут меня по лицу. Уже через полчаса виден наш с Шэвой дом. Пересекаю границу Земель Ожидания, и вот она – Империя! В тот миг, когда я покидаю Лес, ветер со всей силы ударяет в лицо, будто пытаясь остановить меня. Магия слабеет.

В глубине души затаилась неведомая сила, которая пытается заставить меня повернуть обратно. Она тянет назад, словно брошенное кем-то лассо. Это Маут хочет вернуть меня на место. Его притяжение вызывает боль, однако я сжимаю зубы и продолжаю свой путь. «Это твой выбор. Конечно, можно покориться Мауту. Но можно победить и торжествовать!» Так учила нас Керис Витурия. Этот урок я усвоил хорошо и никогда не забуду ее слова.

Полночь уже давно миновала, когда я прибыл к окрестностям деревни. Здесь мы должны были встретиться с Лайей. Через снеговые тучи проглядывал тусклый свет луны.

«Хоть бы набег удался! Лишь бы с Мамой все было в порядке!»

Но что-то пошло не так. Я понял это, как только увидел деревню. Караван был пуст, распахнутые двери фургонов скрипели на ледяном ветру. Тонкий слой снега уже успел покрыть холодеющие тела охранников. Среди погибших я не увидел ни одной Маски и ни одного кочевника. В деревне царило безмолвие. Ни суеты, ни оживленных голосов…

«Это ловушка!»

Инстинкт не подвел меня. Я осознал это, и картина происшедшего возникла перед глазами так же отчетливо, как лицо собственной матери. Неужели это работа Керис? Как она могла разузнать о набегах Лайи?

Я покрываю голову капюшоном, плотнее заматываю шарф и, присев на корточки, изучаю следы на снегу. Они едва заметны, затерты и почти заметены снегом. Но мне все же удается различить след знакомого башмака – здесь проходила Лайя!

Это не чья-то оплошность. Кто-то хотел дать мне знать, что Лайя пошла в деревню и не вернулась оттуда. Это означает, что ловушка не для нее. Обмануть хотели меня.

4: Кровавый Сорокопут

– Черт тебя дери! – Я держу Лайю из Серры железной хваткой, но она отчаянно сопротивляется. Лайя не сбросила своей невидимости, и мне кажется, что я пытаюсь удержать извивающуюся мокрую рыбу. Я проклинаю себя за то, что не вырубила ее сразу, как только схватила.

Она умудряется дать мне болезненный пинок в лодыжку, а потом ударить локтем под дых. Моя хватка слабеет, и Лайя вырывается. Я бросаюсь на звук шагов и стискиваю ей ребра с такой силой, что из легких девушки с шумом вырывается воздух. С удовлетворением и злорадством я слушаю эти хрипы. Наконец Лайя начинает терять невидимость, она появляется лишь на мгновение, но я успеваю заломить ей руки за спину и скрутить туже, чем ярмарочную козу. Тяжело дыша, толкаю ее на стул и привязываю к нему.

Лайя с беспокойством смотрит на другую пленницу и яростно рычит сквозь кляп. В этой же комнате находится Мама Рила, связанная и, кажется, без сознания. Лайя дергается и пинается, как ослица. Ей даже удается пнуть меня ногой в колено. Я невольно кривлюсь от боли, но сдерживась: «Главное – не прикончи ее в гневе, Сорокопут!»

Я невольно восхищаюсь тем, сколько в ней жизни. Лайя сильна и умеет постоять за себя. Когда-то я исцелила ее и сейчас должна сожалеть о том, что сделала. Однако та магия, которую я использовала, чтобы спасти Лайю, слишком сильно связала нас. Это произошло против моей воли. Однако жизненная сила этой девушки радует меня, как радовала бы уверенность в том, что сестренка Ливия здорова.

«Она не выздоровеет, если наш план не сработает!» Страх пронзает меня, как копье, и за ним в памяти вспыхивает яркая картина. Тронный зал, император Маркус… Мои мать, отец и сестра Ханна лежат с перерезанным горлом… Это случилось по моей вине!

Я не хочу потерять еще и Ливию! Ради сестры я обязана выполнять приказы Маркуса. И сейчас необходимо выполнить его задание – сместить с должности коменданта Керис Витурию. Если вернусь в Антиум без сведений, которые можно использовать против нее, Маркус выместит свой гнев на императрице, моей сестре. Так бывало и раньше…

Комендант кажется неуязвимой. Во всяком случае, пока… Все низшие классы, плебеи и торговцы поддерживают ее, потому что она подавила восстание книжников. Самые влиятельные семейства Империи и патриции боятся ее так же, как и клана Витурия. Она слишком осторожна, чтобы подпустить к себе наемного убийцу. Тот, кто осмелится бросить вызов, будет иметь дело с ее союзниками. Они поднимут бунт.

Для начала необходимо подорвать ее авторитет. Все кланы должны увидеть, что она – всего лишь человек.

Для этого мне нужен Элиас Витуриус, ее сын. Если верить слухам, он мертв. Сама Керис заявила об этом так, чтобы услышали все. На самом деле, как мне достоверно известно, он жив. Элиаса можно представить народу как доказательство промаха Керис. Это поможет убедить ее союзников, склонить их на свою сторону. Комендант не так сильна, как им кажется.

– Чем больше ты сопротивляешься, – говорю я Лайе, – тем сильнее затягиваются веревки. – Она кривится от боли, и что-то внутри меня неприятно сжимается. Неужели я чувствую это потому, что исцелила ее?

Слова Князя Тьмы эхом всплывают в памяти. «Эта исцеляющая сила способна уничтожить тебя. Будь осторожна!» Не об этом ли он тогда говорил? Неужели я связана нерушимыми узами с теми, кому помогла?

Но сейчас некогда об этом размышлять. Капитан Авитас Харпер и капитан Декс Атриус входят в реквизированный нами дом. Харпер коротко кивает мне, но Декс не видит никого, кроме Мамы. Он смотрит на нее, до боли сжав зубы.

– Декс, время пришло, – говорю я.

Он не отводит взгляда от Мамы. Ничего удивительного. Несколько месяцев назад, когда мы охотились на Элиаса, Декс лично допрашивал Маму и других членов племени Саиф. Он сделал это по моему приказу, и чувство вины все еще терзает его.

– Атриус! – я резко одергиваю его. – Марш на позицию.

Стряхнув оцепенение, Декс исчезает. Харпер терпеливо ждет приказа, не обращая внимания на заглушенные кляпом ругательства Лайи и тихие стоны Мамы.

– Разузнай обстановку, – приказываю я. – Убедись, что никто из селян не вздумал вернуться.

Не для того я готовила эту засаду несколько недель, чтобы теперь ее случайно раскрыл какой-нибудь любопытный плебей!

Лайя из Серры провожает Харпера взглядом. Тем временем я вынимаю кинжал и начинаю чистить ногти. Грязная одежда девчонки тесно облегает ее, подчеркивая изящные изгибы красивого тела. Это зрелище раздражает меня, заставляет чувствовать себя костлявой и угловатой. Я отобрала у нее вещевой мешок и старый кинжал. Это кинжал Элиаса! Боль узнавания кольнула меня в самое сердце. Он получил его от Квина, своего деда, на шестнадцатый день рожденья.

А потом, значит, Элиас подарил его Лайе.

Она гневно шипит сквозь кляп, переводя взгляд с меня на Маму и обратно. Ее непокорность напоминает мне о Ханне. Я ловлю себя на мысли, что, может быть, в другой жизни мы с книжницей могли бы быть подругами.

– Если пообещаешь не орать, я выну кляп, – говорю я ей.

Немного подумав, Лайя кивает головой. Я вынимаю кляп, и в тот же миг она начинает орать на меня.

– Что ты с ней сделала? – она бьется на своем стуле так яростно и отчаянно, что веревки глубоко врезаются в тело. Всеми силами Лайя рвется в сторону Мамы Рилы. – Ее срочно нужно лечить! Каким нужно быть чудовищем, чтобы…

Я отвешиваю девчонке звонкую пощечину. Ее звук разносится по всему дому и кажется слишком громким в окружающей нас тишине. Меня сгибает пополам от резкого приступа тошноты. Небеса, что со мной творится? Я хватаюсь за столешницу, чтобы удержаться на ногах и не упасть. Усилием воли поспешно выпрямляюсь, пока Лайя не заметила моей слабости.

Она вздергивает голову, от удара из носа начинает струиться кровь. Золотистые, похожие на кошачьи глаза полны изумления, смешанного со страхом. Наконец-то она испугалась. Вовремя.

– Следи за языком, – я стараюсь говорить бесстрастно и холодно. – Или кляп снова окажется у тебя во рту.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ничего. Мне нужны твои сообщники.

Глаза Лайи сужаются: она наконец замечает прикованные к стоящему в углу стулу наручники.

– Я действую в одиночку, – говорит она. – Можешь делать со мной что хочешь.

– Ты всего лишь комарик, – я отмахиваюсь и едва сдерживаю улыбку. Видно, что мои слова задели ее за живое. – Ну, может быть, слепень. Не смей говорить мне, что я могу делать и чего не могу. Империя все еще не прихлопнула тебя потому, что я им не позволила. Это единственная причина, по которой ты до сих пор жива.

Я, конечно, лгу. За два месяца Лайя совершила шесть набегов на караваны, освободила несколько сотен узников. И одним небесам ведомо, что еще она успела бы натворить, не получи я то письмо.

Оно пришло два месяца назад. Тот, кто его доставил, сумел ускользнуть от целого гарнизона Масок и остаться незамеченным. Человек это был или существо, никто не видел. Почерк был мне не знаком.

Письмо гласило:

«О НАБЕГАХ.

ЭТО ДЕЛАЕТ ТА САМАЯ ДЕВЧОНКА».

Я старалась не говорить об этих вторжениях. У нас и так были трудности с кочевниками, которые то и дело нападали на легионы меченосцев, дислоцированные в пустыне. На западе карконские варвары победили кланы дикарей и теперь подбираются к нашим форпостам возле Тиборума. А карконский волшебник Гримарр призвал на помощь свои кланы. Теперь они рыщут на юге, нападая на наши портовые города.

Маркус совсем недавно смог добиться верности от патрицианских кланов. Если они узнают, что какая-то книжница из повстанцев устраивает набеги на окрестности столицы и сеет там смуту, то начнут роптать. А если им станет известно, что это та самая девушка, которую Маркус якобы убил во время Четвертого Испытания, то в воздухе запахнет кровью.

Вмешательство патрициев мне сейчас совсем не нужно. Решается судьба Ливии, а она полностью зависит от Маркуса.

Когда я получила письмо о набегах, вычислить Лайю было довольно просто. Нужно было всего лишь сопоставить рапорты о событиях в тюрьме Кауф с докладами об этих нападениях. «Девушка, которая способна исчезать и появляться… Книжница, восставшая из мертвых, мстит Империи и вершит правосудие…» Никакой это не призрак – просто какая-то девчонка, оказавшаяся на редкость способной ученицей.

Сейчас мы смотрели друг на друга глаза в глаза. Лайя из Серры – воплощение страсти… Все мысли и чувства написаны у нее на лице. Скорее всего, она даже не представляет себе, что такое долг.

– Если я – только комарик… – говорит она, – Почему же… – тут ее осеняет. – Значит, вы охотитесь не за мной! Но если вы используете меня как приманку…

– …то приманка должна сработать. Я хорошо знаю свое дело, Лайя из Серры. Он будет здесь не более чем через четверть часа. А если нет, то… – кончиком кинжала я аккуратно вычищаю грязь из-под ногтя. Лайя бледнеет.

– Но он же умер! – Она старается солгать так, будто сама в это верит. – Умер в тюрьме Кауф. Он не может прийти.

– О, не сомневаюсь, он скоро придет! – Небеса, я ненавижу себя за эти слова. Потому что, как всегда, Элиас придет за ней. И никогда он не сделает этого для меня…

Я стараюсь избавиться от подобных мыслей. «Не позволяй себе этой слабости, Сорокопут!» Зажав в руке нож, я опускаюсь на колени рядом с книжницей. Острие медленно скользит по литере К, которую вырезала на ее груди Комендант. Шрам кажется застарелым, будто давно зажил. На сияющей коже Лайи он не более чем царапина. Эта отметина будто придает всему ее облику мужественности. Передо мной стойкая женщина, которая много страдала и отважно сопротивлялась. И за это я тоже ее ненавижу.

Но скоро все закончится. Я никогда не отпущу Лайю из Серры на свободу! Когда император Маркус увидит ее отрубленную голову, то станет милостив ко мне. А это, в свою очередь, продлит дни моей сестрички.

Я вспоминаю Кухарку, Лайя очень интересовала ее… Бывшая рабыня Коменданта разгневается, если узнает, что девчонка мертва. Но эта старуха не показывалась уже несколько месяцев. Кто знает, может, она сама давно умерла.

В моих глазах Лайя читает свой приговор, и ее лицо становится пепельно-серым. Отшатнувшись, она в ужасе замирает. На меня опять накатывает тошнота, перед глазами вспыхивает белый свет. Я нависаю над ней, опираясь на подлокотник стула и нацелив в грудь смертоносный кончик кинжала…

– Довольно, Элен!

Резкий звук его голоса будто бьет меня, как бич Коменданта. Он вошел через заднюю дверь, как я и полагала. «Элен»… Конечно, он всегда называет меня по имени.

Я думаю о своем отце. «Ты сможешь сдержать тьму», – сказал он тогда. Я думаю о Ливии, скрывающей под слоем пудры синяки на шее, чтобы придворные не видели ее слабой и обиженной. И разворачиваюсь к Элиасу:

– Элиас Витуриус.

Кровь холодеет у меня в жилах, когда я вижу его. Мне казалось, это я устроила на него засаду… Элиасу удается меня поразить. Он пришел не один, а умудрился взять Декса в заложники, скрутил ему руки и держит у горла кинжал. Лицо Декса под маской застыло в гримасе бессильного гнева. Декс, ты кретин. Я с отвращением смотрю на него. Хотелось бы знать, он хоть пытался защищаться?

– Можешь убить Декса, если хочешь, – говорю я. – Если он настолько глуп, чтобы попасться в заложники, мне он не нужен.

Свет факела отражается в глазах Элиаса. Он смотрит на изломанное, страдающее тело Мамы Рилы и прищуривается. Волна ярости захлестывает его. У меня мгновенно пересыхает в горле – его гневный взгляд пронзает насквозь. По лицу Элиаса пробегают тени, сотни мыслей и эмоций написаны на нем. Его тело будто каменеет, плечи напряжены, руки крепко держат оружие. Язык его тела я знаю с шести лет. «Держись, Сорокопут! Не поддавайся».

– Декс – твой союзник, – говорит он. – Я слышал, у тебя их сейчас немного. Думаю, если я его убью, тебе будет его не хватать. Освободи Лайю!

Это напоминание о Третьем Испытании, о смерти Деметриуса и Линдера. Они погибли от его руки. Элиас изменился, я вижу в нем некую тьму, которой раньше не было.

«И ты, и я – мы оба изменились, старый друг».

Я сдергиваю Лайю со стула и прижимаю к стене, приставив кинжал к ее горлу. На этот раз я готова к волне тошноты и могу ее преодолеть, стиснув зубы и ничем себя не выдав.

– Разница между нами, Витуриус, – говорю я, – в том, что мне плевать на смерть своих «союзников». Поэтому просто бросай оружие. Видишь в углу пару наручников? Заткнись, сядь и защелкни их на себе. Если сделаешь, как я сказала, Мама останется жива. Я обещаю не преследовать твою банду преступников, угоняющих караваны с узниками. Откажешься – найду их всех и, в конце концов, убью своими руками.

– Я… я думала, вы благородный человек, – еле слышно шепчет Лайя. – Нехороший, но… благородный. А вы… – Ее взгляд скользит от лезвия моего кинжала к лежащей на полу Маме. – Нет, вы не благородный!

«Ты дура!»

Элиас колеблется, и мой кинжал пронзает кожу девчонки.

В этот момент открывается дверь. Входит Харпер с обнаженным кинжалом, впуская за собой волну холода. Элиас не обращает на него внимания, его взгляд сосредоточился на мне.

– Отпусти Лайю, – говорит он. – И тогда мы, считай, договорились.

– Элиас, – выдыхает Лайя. – Нет! Не делай этого. Земли Ожида…

Я прерываю ее, и она тут же умолкает. Нет времени на эти шуточки! Чем дольше я колеблюсь, тем больше вероятности, что Элиас придумает способ убраться отсюда невредимым. Он догадался, что Лайя вошла в деревню, и ему удалось перехватить Декса. Это можно было предвидеть! «Сорокопут, ты идиотка. Ты его недооценила».

Лайя пытается заговорить, но мой кинжал только глубже вонзается ей в горло. Из-под лезвия начинает течь кровь. Дыхание книжницы становится прерывистым, она трепещет в моих руках. Я чувствую, как кровь погибших родителей, текущая в моих жилах, кипит от ярости. Голова пульсирует болью, и это немного отрезвляет меня.

– Я знаю ее песню, Витуриус, – говорю я. Декс и Авитас не понимают, что стоит за этими словами. Но Элиас понял. – Мы можем оставаться с ней тут всю ночь и весь следующий день. Столько, сколько потребуется. Я могу причинить ей очень много боли.

И исцелить ее! Это лишь мои мысли, но он чувствует, что я хотела бы высказать их вслух. А потом причинять ей боль еще, и еще… Пока ты не сойдешь с ума!

– Элен, – гнев Элиаса утихает. В его глазах теперь удивление и… разочарование? Да по какому праву он так на меня смотрит? – Элен, ты ведь не можешь нас убить.

Его голос звучит не слишком уверенно. Я в ярости. Мы же были так близки! Ты так хорошо знал меня! Но сейчас все изменилось. Я и сама себя теперь не знаю…

– Есть кое-что похуже, чем смерть, – отвечаю я. – Может, испытаем это вместе?

Элиас вскипает. Теперь осторожнее, Кровавый Сорокопут! Внутри Элиаса Витуриуса до сих пор живет Маска – кем бы он сейчас ни стал. Я могу подтолкнуть его принять верное решение. Заставить его сделать выбор не в моих силах.

– Я готова освободить Маму, – можно предложить морковку, прежде чем использовать кнут. – Авитас может отвести ее туда, где сейчас ваши друзья-кочевники. Они подберут ее.

Только когда Элиас бросает холодный взгляд на Харпера, я понимаю – он не знает, что Авитас его сводный брат. Я прикидываю, можно ли использовать это против Элиаса, но решаю пока придержать язык. В конце концов, это секрет Харпера, а не мой. Я киваю Авитасу, и он выносит Маму из хижины.

– Отпусти и Лайю тоже, – настаивает Элиас. – Тогда я сделаю все, что попросишь.

– Нет, она отправится с нами, – возражаю я. – Я знаю все твои трюки, Витуриус. Со мной они не сработают. Если хочешь, чтобы она жила, слушай меня. Брось оружие, надень и защелкни наручники. Повторять я не буду.

Элиас перерезает путы Декса и, дав ему пинка, отбрасывает в сторону. Декс падает на колени и даже не пытается ударить в ответ. Глупец!

– Это тебе за то, что допрашивал мою семью, – сообщает ему Элиас. – Ты думал, я об этом не знаю?

– Приготовь лошадей, – рявкаю я на Декса. Собравшись с силами, тот поднимается на ноги. Он даже не ранен. После ухода Декса гнев Элиаса прорывается наружу.

– Отпусти Лайю! – рычит он. – Ты не смеешь мне угрожать. И держись от меня подальше, Кровавый Сорокопут.

Он больше не зовет меня по имени, и это причиняет мне боль. Но, в конце концов, я ведь больше не Элен Аквилла.

Когда мы с Элиасом виделись в последний раз, я все еще была Элен. И несколько минут назад, когда он снова увидел меня после долгой разлуки, то назвал мое имя.

Я отпускаю Лайю, и она жадно, с шумом втягивает воздух. На ее щеки медленно возвращаются краски жизни. Моя рука вся мокрая от крови, вытекшей из пореза на ее шее. Подумаешь, царапина. Даже сравнивать нельзя с теми потоками, которые струились из горла моего отца, матери, сестры… Их раны были смертельны…

«Ты – та, что сдержит тьму».

Я вновь повторяю про себя эти слова. Напоминание о том, зачем я здесь и что должна сделать. Во мне осталось не так много человеческих чувств, но сейчас душа пылает, как огонь.

5: Лайя

– Проверь, как там Витуриус, – приказывает Кровавый Сорокопут Авитасу Харперу, когда тот возвращается без Мамы Рилы. – Нужно удостовериться, что наручники достаточно крепкие.

Сорокопут тащит меня к дверям, стараясь держаться от Элиаса как можно дальше. Присутствие нас троих в одном помещении, кажется, раскаляет воздух. Но это ощущение – ничто по сравнению с болью, когда кинжал Сорокопута глубоко вонзается в мою плоть.

Нужно выбираться отсюда любой ценой. Сорокопут, кажется, намерена выполнить свое обещание. Ей доставляет удовольствие мучить меня. Дарин и Афия, наверное, сходят с ума от волнения.

У задней двери появляется Декс.

– Лошади пропали, Сорокопут!

Она в ярости разворачивается к Элиасу, который только пожимает плечами.

– Ты же не думала, что я оставлю их у коновязи?

– Ступай и найди нам других лошадей! – рявкает Сорокопут на Декса. – И не забудь призрачный фургон! Харпер, долго ты еще будешь копаться? Тебе нужно просто проверить, в порядке ли эти чертовы цепи!

Я напрягаю мышцы, чтобы проверить свои путы на прочность. Сорокопут замечает это и еще больнее заламывает мне руки.

Элиас совершенно спокойно сидит, прикованный к стулу. Его взгляд устремлен на своего бывшего лучшего друга. Беззаботное выражение лица, расслабленное тело… Но меня не обманешь. С каждой минутой темная золотистая кожа Элиаса бледнеет, он выглядит уставшим, больным. Земли Ожидания притягивают его к себе, и сила этого притяжения растет. Я уже такое видела. Если он останется в мире живых надолго, это причинит ему боль. Элиас будет сильно страдать.

– Ты хочешь меня использовать, чтобы добраться до моей матери, – говорит Элиас. – Она раскусит твой план за тысячу миль.

– Не вынуждай меня применить кляп, – щеки Сорокопута вспыхивают под маской. – Харпер, отправляйся вместе с Дексом. Фургон нужен мне как можно скорее.

– Как думаешь, чем сейчас занята Керис Витурия? – спрашивает Элиас, едва Харпер выходит за дверь.

– Ты же не живешь больше в нашей проклятой Империи, так что заткнись, – огрызается Сорокопут, ужесточая хватку.

– Не обязательно жить в Империи, чтобы предвидеть ход мыслей Коменданта. Ты же хочешь ее смерти, верно? Она наверняка об этом знает. А если тебе это удастся, то вспыхнет гражданская война. Керис понимает это и не позволит развязать войну с ее союзниками. Так что, пока ты тут теряешь время, охотясь за мной, она наверняка вернулась в столицу и укрепляет свои позиции.

Кровавый Сорокопут хмурит брови. Всю свою жизнь она слушала советы Элиаса и сама помогала ему в случае нужды. А что, если он прав? – я будто слышу ее мысли. Элиас встречается со мной взглядом – он также, как и я, думает о побеге.

– Найди моего деда, – говорит Элиас. – Если хочешь низложить ее, тебе нужно знать, о чем она думает. Понимать ход ее мыслей. А Квин знает Керис лучше, чем кто-либо другой.

– Квин оставил Империю, – отвечает Сорокопут.

– Ну уж нет. Мой дед оставит Империю не раньше, чем у кошек вырастут крылья. Где бы ни была Керис, он всегда рядом. Следит за ней, ждет удобного случая. Стоит ей допустить малейшую ошибку, он поймает ее. Конечно, Квин не настолько глуп, чтобы оставаться в одном из своих имений. И у него достаточно верных людей…

– Это не имеет значения, – отмахивается Кровавый Сорокопут. – Керис и это существо, которое она держит подле себя…

Все внутри меня сжимается от страха. Князь Тьмы! Она имеет в виду Князя Тьмы.

– Они вместе замышляют что-то, – продолжает Сорокопут. – Мне нужно разрушить их планы раньше, чем они разрушат Империю. Я много недель искала Квина Витуриуса. Больше у меня нет на это времени.

Элиас на своем стуле слегка подается вперед – он готовится нанести удар. Хватка Сорокопута слегка ослабла, и мне удается соединить ладони. Я натягиваю веревки изо всех сил, изгибаю руки, чтобы незаметно освободить их. Запястья мокры от пота – он должен послужить смазкой, чтобы выскользнуть из веревок. Но пока мне это не удается.

– Ты хочешь ее уничтожить, – наручники Элиаса звякают. Что-то маленькое блестит в его пальцах. Отмычки? Как он умудрился утаить их от Авитаса? – Просто помни, что Керис готова к тому, к чему не готова ты. Она сыграет на твоих слабостях. В этом ей нет равных.

Элиас слегка двигает рукой, и Сорокопут резко поворачивает к нему голову. Глаза ее сужаются. В этот момент входит Харпер.

– Фургон готов, Сорокопут, – отчитывается он.

– Бери ее, – она толкает меня в руки Авитаса. – Держи кинжал у ее горла. – Харпер притягивает меня к себе, и я отшатываюсь от острого лезвия ножа. Если бы хоть на миг удалось отвлечь Сорокопута и Авитаса, Элиас успел бы атаковать…

Я использую прием, которому меня научил Элиас во время наших совместных странствий. Пинаю Авитаса в уязвимое место, в щиколотку, после чего падаю и всем весом тяну его вниз.

Авитас выругался, Сорокопут развернулась – и в этот миг на нее бросился Элиас. Он успел освободиться от наручников. В мгновение ока одним длинным прыжком он добирается до своего кинжала. Лезвие разрезает воздух у меня над головой, но Харпер уклоняется от него и увлекает меня за собой. Кровавый Сорокопут рычит от ярости. Элиас сбивает ее с ног, пользуясь своим превосходством в весе. Он прижимает ее к земле и приставляет клинок к горлу. У ее запястья тоже блестит кинжал. Небеса, она сейчас ударит Элиаса!

– Элиас! – Я кричу, желая предупредить его, но он будто каменеет. Кинжал падает на пол, и через мгновение из-под Элиаса выползает Сорокопут, оскалившись в усмешке.

– Лайя, – в глазах Элиаса застыла бессильная ярость. И тут в комнате резко темнеет. Я вижу только взмах летящих черных волос, темное лицо. И бездонные черные глаза, в которых можно утонуть. Это Шэва!

В следующий миг она исчезает вместе с Элиасом. Земля под нами содрогается, за стенами ревет ветер. Его вой напоминает стоны множества призраков.

Кровавый Сорокопут тщетно бросается на место, где только что лежал Элиас. Но его больше тут нет – и через мгновение она накидывается на меня. Ее рука хватает меня за горло, клинок пронзает кожу напротив сердца.

– Кто, ад ее побери, – выдыхает она мне в лицо, – была эта женщина?

Тут распахивается дверь, и на пороге появляется Декс, запорошенный снегом. Не дав ему сказать ни слова, Сорокопут начинает орать:

– Обыскать деревню! Витуриус только что выскользнул у меня из рук, как проклятый рэйф!

– Его нет в деревне, – говорю я. – Она забрала его.

– Кто его забрал? КТО она? – Я не могу говорить – нож слишком близко – но Сорокопут не позволяет мне сделать ни единого движения, чтобы отстраниться. – Говори!

– Чуть отстрани кинжал, – говорит Авитас. Темноволосый Маска окидывает взглядом комнату, как будто Элиас может появиться снова. – Дай ей вздохнуть – тогда она заговорит.

Кровавый Сорокопут чуть отстраняет кинжал – не более, чем на волосок. Лицо ее под маской пылает.

– Говори, или ты умрешь!

Намеренно запинаясь и путаясь в словах, я пытаюсь объяснить, кто такая Шэва и кем теперь стал Элиас. Я понимаю, как невразумительно это звучит. Кровавый Сорокопут молча слушает, всем своим видом выражая недоверие.

Рассказ завершен, она поднимается с кинжалом в руке и вглядывается в ночь. До рассвета остается несколько часов.

– Ты можешь вернуть сюда Элиаса? – тихо спрашивает она.

Я качаю головой, и она приседает рядом со мной. Лицо ее кажется торжественным, а тело совершенно расслабленным. Взгляд Сорокопута отстраненный, в своих мыслях она где-то очень далеко.

– Если Император узнает, что ты жива, он захочет лично допросить тебя, – говорит она. – И если ты не дура, то понимаешь, что лучше смерть, чем его допрос. Я могу сделать это быстро.

О небеса! Мои ноги свободны, но руки связаны. Если как следует рвануть, может, удастся освободить левую руку…

Авитас убирает клинок в ножны и склоняется надо мной. Он прикасается к запястьям, чтобы потуже затянуть веревки.

Но веревки не затягиваются.

К моему удивлению, руки теперь свободны! Харпер выдыхает мне в затылок единственное слово – так тихо, что мне не верится, слышала ли я его.

– Беги.

Трудно даже пошевелиться. Кровавый Сорокопут смотрит мне в глаза. Что ж, в это мгновение я могу взглянуть в глаза смерти. Ее серебряное лицо искажено гримасой скорби. Сорокопут сейчас выглядит много старше своих двадцати лет, и непреклонной, как стальной клинок. В ней нет ни тени слабости. Она видела слишком много крови, пережила смерть близких.

Я вспоминаю рассказ Элиаса о том, как Маркус поступил с семьей Сорокопута. Элиас узнал это от призрака Ханны Аквиллы. Ее душа несколько месяцев преследовала его своими жалобами в Землях Ожидания, пока наконец не была готова уйти.

Помню, с каким чувством слушала этот рассказ. Каждая новая подробность болью отзывалась в моей душе. Это случилось несколько лет назад, но то утро навсегда останется в памяти черным от горя… Ночью я проснулась, разбуженная приглушенными стонами, и подумала, что дедушка принес домой какое-то животное. Наверное, чтобы его вылечить. Животное ранено и теперь медленно умирает, корчась в агонии.

Но когда я выбежала в гостиную, то увидела бабушку, которая стонала, раскачиваясь из стороны в сторону. Дедушка пытался успокоить ее. Он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал, как она плачет по своей дочери. По моей матери! Никто не должен был об этом знать. Иначе Империя явилась бы за членами семьи Львицы. Убили бы всех, кто был ей дорог. Всех нас.

Наутро мы все, как обычно, отправились на рынок продавать бабушкино варенье: она, дедушка и мы с Дарином. Глаза бабушки были совершенно сухи, она не пролила ни слезинки. Только глухой ночью я снова услышала ее сдавленные стоны, которые звучали для меня страшнее самого дикого крика.

Кровавому Сорокопуту тоже было отказано в привилегии скорбеть публично. Как она это выдержала? Она, правая рука Императора, не сумела выполнить его приказ и этим погубила свою семью.

– Я сожалею, – шепчу я, когда она поднимает кинжал. И выбрасываю вперед руку – но не для того, чтобы защититься от клинка. Я беру ее за свободную руку. Сорокопут замирает, потрясенная. Кожа на ее ладони холодна и покрыта мозолями. Проходит несколько секунд, прежде чем ее изумление переходит в гнев.

Самая большая жестокость рождается из глубочайшей скорби. Так обычно говорила бабушка. Не молчи, Лайя!

– Моих родителей тоже убили, – говорю я ей. – И мою сестру. В Кауфе. Я была еще юной и не видела этого своими глазами. Мне никогда не позволяли скорбеть по ним открыто. Никто в семье не говорил об этом вслух. Каждый день я думаю о них и очень сожалею о твоей потере. Правда.

На миг я вижу в Сорокопуте девушку, которая исцелила меня. Девушку, которая позволила мне и Элиасу бежать из Блэклифа и научила, как выбраться из тюрьмы Кауф.

И пока эта девушка не исчезла – а она непременно вот-вот исчезнет – я пользуюсь способностью становиться невидимой и исчезаю сама. Пробегаю мимо Авитаса и выскакиваю за дверь. Всего в нескольких шагах за моей спиной кричит Сорокопут. Я слышу в воздухе свист пущенного вслед ножа, а затем и кинжала.

Но слишком поздно. Кинжал не попадает в цель. Я успеваю выскочить за дверь – мимо ничего не подозревающего Декса – и бегу со всех ног, оставаясь для встречных лишь тенью в ночи.

6: Элиас

Шэва утягивает меня в темноту – настолько абсолютную, что кажется, я попал в одну из преисподних. Она где-то рядом, но остается невидимой. Мы не идем по ветрам – ощущение такое, будто движения вообще нет. Тело ее звенит магией, как натянутая струна. Потом магия передается и мне, кожа начинает гореть и, наконец, возвращается зрение.

Постепенно в глазах проясняется, и я вижу, что парю над океаном. Небеса подо мной – грозовые, полные набухшими желтоватыми тучами. Я чувствую, что Шэва все еще рядом, но не могу оторвать взгляда от толщи воды далеко внизу. У самой поверхности плавают какие-то огромные существа. Я чувствую в них зло и желание убивать. Ужас наполняет меня – ужас, подобного которому я еще не испытывал в своей жизни, даже в черные годы детства в Блэклифе.

Потом страх отпускает меня – остается только ощущение направленного на меня взгляда. Взгляда кого-то очень древнего. В сознании звучит голос:

Ночь приближается, Элиас Витуриус! Будь готов.

Голос говорит очень тихо, мне приходится напрягать слух, чтобы его расслышать. Но, пока я пытаюсь разобрать слова, океан уже исчезает, тьма возвращается, а голос и образы угасают в моей памяти.

Узловатые ветви деревьев надо мной. Мягкая пуховая подушка под головой. Я сразу понимаю, где я: у себя дома, в хижине Шэвы. В очаге потрескивают дрова, вкусно пахнет рагу с острым карри. Я позволяю себе просто лежать в постели, полностью расслабившись. Так можно расслабиться только в самом безопасном, теплом месте – под собственным кровом.

Лайя! Когда я вспоминаю, что произошло, то немедленно вскакиваю. Движение слишком быстрое, и моя голова начинает пульсировать болью. Ад побери!

Мне нужно срочно вернуться в деревню, к Лайе! Я заставляю себя подняться на ноги, нахожу клинки, которые лежат у меня под кроватью, и кое-как ковыляю к двери хижины. Снаружи свистит холодный ветер, поднимая снежные вихри по пояс высотой. Призраки при виде меня начинают стонать и метаться, их страдания я ощущаю физически.

– Здравствуй, младший, – одно привидение – женщина – приближается совсем близко. Оно такое бледное, что я едва могу разглядеть лицо. – Ты не видел мою любимую малышку?

Вспоминаю ее. Это Истаявшая, один из первых призраков, которых я встречал здесь. Пытаюсь ей ответить, но голос с трудом исходит из горла, будто оно заржавело.

– Я… нет, прости меня…

– Элиас, – передо мной на поляне появляется Шэва. Она держит корзину зимних трав. Истаявшая, и без того всегда застенчивая, тут же исчезает. – Тебе еще нельзя вставать и выходить из дома.

– Что со мной не так? – спрашиваю я Ловца Душ. – Что произошло?

– Ты был без сознания около суток, – Шэва нарочито не обращает внимания на мой резкий тон. – Я решила перенести нас сюда сама, без хождения по ветрам. Это опасно для смертных, зато быстрее.

– Но Лайя! И Мама…

– Молчи, Элиас, – Шэва присаживается у корней старого тиса и глубоко вздыхает. Дерево словно обволакивает ее корнями, повторяет изгибы тела, стараясь сделать себя еще удобнее для сидения. Она извлекает из корзины пригоршню трав и начинает рвать их, яростно отделяя листья от стеблей. – Ты едва не позволил себя убить. Тебе что, недостаточно?

– Тебе не следовало меня оттуда утаскивать! – волна гнева захлестывает меня. Шэва молчит, но я вижу, как растет ее ярость. – Я бы и сам справился. Сейчас мне нужно вернуться в деревню.

– Глупец! – она в ярости отбрасывает корзину. – У Кровавого Сорокопута в перчатке был кинжал. Она почти пронзила тебя – до сердца оставалось меньше дюйма! Маут пытался тянуть обратно, но ты его не слушал. Не подоспей я на помощь, сейчас пришлось бы ругать твой бледный призрак. – Улыбка Шэвы стала похожа на оскал. – Несмотря на свои предчувствия, я позволила тебе помочь друзьям. Посмотри, что с тобой стало.

– Ты же не думаешь, что я буду сидеть в Землях Ожидания и ни с кем не контактировать. Так я сойду с ума. – огрызаюсь я. – Я не могу забыть о людях. К тому же там Лайя, я должен заботиться о ней. Шэва, я не могу просто…

– Ах, Элиас, – она поднимается и берет меня за руки. Кожа уже успела онеметь от холода, но тепло ее рук не приносит мне радости. Она тяжело вздыхает, сердце гложет вина. – Думаешь, я никогда не любила? Я тоже когда-то испытала это чувство! Мой возлюбленный был прекрасен, совершенен. Любовь настолько ослепила меня, что я забыла о своих священных обязанностях. Из-за этого пострадал весь мир. И он до сих пор страдает…

Шэва часто дышит, стоны призраков вокруг нас становятся громче, будто отзываясь на ее горе.

– Я понимаю твою боль. Правда понимаю. Но для таких, как мы, Элиас, долг превыше всего: превыше желания, скорби, любви. Любви здесь не место. Ты выбрал Земли Ожидания, а Земли Ожидания выбрали тебя. Теперь ты должен полностью отдать себя им – и душой, и телом.

«Душой и телом»… Кровь моя холодеет, когда я вспоминаю слова, давным-давно сказанные мне Каином: «Однажды у тебя появится шанс обрести свободу, истинную свободу души и тела». Мог ли он предвидеть такой оборот событий? Направил бы меня на путь к этой свободе, зная, что однажды я потеряю ее? Неужели таков был мой удел с самого начала?

– Мне нужно совсем немного времени. Всего один день, – говорю я. – Если моя судьба – быть навеки прикованным к этому месту, я должен хотя бы попрощаться с Лайей и Мамой… хотя даже не представляю, что скажу им на прощание.

Шэва медлит с ответом.

– Я дам тебе несколько часов, – говорит она наконец. – После чего ты больше не будешь отвлекаться от своих обязанностей. Тебе еще многому предстоит научиться, Элиас. И я не знаю, сколько у меня осталось времени. Многому ли я еще успею обучить тебя? С того момента, как ты дал обет стать Ловцом Душ, мои силы начали иссякать.

– Знаю, – я с улыбкой слегка подталкиваю ее, стараясь сгладить возникшее между нами напряжение. – Ты мне об этом напоминаешь всякий раз, когда не хочешь мыть посуду. – Я пытаюсь передразнить ее суровый тон: – «Элиас, мои силы иссякают… Пойди-ка подмети лестницу, принести хвороста, а потом…»

Она невесело усмехается.

– Если бы ты умел подме… подметать…

Ее улыбка угасает, в углах рта пролегают жесткие складки. Руки судорожно сжимаются и разжимаются, будто стремясь сомкнуться вокруг отсутствующего оружия.

Тихо идет снег, завиваясь поземкой. Ветер еле дует, будто усмиренный, а потом и вовсе стихает. Длинные тени деревьев становятся гуще. Они кажутся такими черными, словно это не тени, а порталы в иные миры.

– Шэва, что это? Что за безумие сейчас происходит?

Ловец Душ содрогается от страха.

– Быстро иди в дом, Элиас!

– Нет. Что бы это ни было, мы встретим это вмес…

Она сильно сжимает пальцами мое плечо.

– Ты многого еще не знаешь. Если ты сейчас погибнешь, мир падет. Это начало! Слушай меня внимательно: укройся в доме и ложись спать. Там они тебя не достанут. Потом иди и найди своих кочевников, они долго были моими союзниками. Расспроси их, пусть расскажут тебе о сме…

Голос ее прерывается, спина выгибается дугой.

– О преисподняя! Шэва, что с то…

– Луна нападет на лучника и на деву-щит, – голос Шэвы меняется, звучит как целый хор. В нем множество оттенков: интонации ребенка, девушки, старухи… Они накладываются на ее собственный голос, будто все ипостаси Шэвы сейчас соединились в одно целое. – Палач пробудился. Предатель на свободе. Берегись! Жнец приближается, пламя идет за ним. Он подожжет этот мир. Так великое зло обратится во благо.

Она вскидывает руки к небу, к созвездиям, сокрытым за плотными снеговыми облаками.

– Шэва! – Я нетерпеливо трясу ее за плечи. Нужно скорее отвести ее в дом! Дома она всегда успокаивается. Это ее единственное святилище и укрытие в забытых богами краях. Но когда я пытаюсь подхватить ее на руки, она отталкивает меня. – Шэва, что с тобой? Не упрямься…

– Запомни все, что я скажу, от начала до самого конца, – шепчет она. – Это цель его прихода. То, что ему от меня нужно. Поклянись!

– Я… я клянусь…

Она поднимает руки к моему лицу. На этот раз – впервые за все время нашего знакомства – они холодны, как лед.

– Вскоре ты узнаешь цену своей клятвы, брат мой. Надеюсь, ты не думаешь обо мне слишком плохо.

Она падает на колени, сбивая свою корзину с травами. Зеленые и желтые листья рассыпаются по земле – такие яркие на фоне мертвого пепельного снега. На поляне царит тишина. Даже призраки безмолвствуют.

Этого не может быть! Вокруг нашей хижины всегда толпятся призраки. Но теперь они исчезли! Все до одного.

В лесу на западе, где всего несколько мгновений назад тени были всего лишь тенями, начинает что-то сгущаться. Тьма движется, извиваясь, словно в агонии, и наконец приобретает форму фигуры в капюшоне и плаще цвета самой темной ночи. Из-под капюшона на меня смотрят два маленьких пылающих солнца.

Я никогда доселе не видел подобного существа. Только слышал о нем и хорошо запомнил его приметы. О преисподняя и все ее демоны! Я знаю его…

Это Князь Тьмы.

7: Кровавый Сорокопут

Когда мы с Дексом и Авитасом въезжаем в окованные железом главные врата Антиума, нас приветствуют длинные ряды отрубленных голов. По большей части это книжники, но среди них я вижу и нескольких меченосцев. По сторонам улиц громоздятся кучи мусора. Над городом низко висят темные снеговые тучи.

Я быстро скачу мимо отвратительной выставки голов, желая миновать ее как можно скорее. Харпер следует за мной, но Декс застывает, сжимая поводья и вглядываясь в мертвые лица. Его молчание меня нервирует. Видно, допрос кочевников из племени Саиф по-прежнему терзает сердце, и совесть не дает ему покоя.

– Отправляйся в казармы, Декс, – говорю я. – Чтобы до полуночи у меня на столе были рапорты обо всех текущих заданиях. – Я на миг отвлекаюсь на двух женщин, которые прохаживаются возле ближайшего поста стражи. Проститутки. – А потом, если хочешь, отправляйся развлечься. Отвлекись от мыслей о нашем рейде.

– Я обычно не хожу по борделям, – тихо отзывается Декс, проследив за моим взглядом. – Даже если случается туда зайти, для меня это непросто, Сорокопут. И ты это знаешь.

Я бросаю на Авитаса Харпера тяжелый взгляд. «Отойди!» Когда он наконец отъезжает достаточно далеко, чтобы нас не слышать, я снова поворачиваюсь к Дексу.

– Бордель мадам Хиры на площади Мандиас, «Дом Забвения». Это место не найти, если о нем не знать. Никакие слухи не выходят за стены этого заведения. Хира отлично обучает своих девушек… и юношей. – Декс все молчит, и я начинаю терять терпение. – Ты собираешься дать чувству вины сожрать тебя с потрохами? Так, что ли?

Это уже стоило нам потерянной деревни. Целью нынешнего рейда было найти что-нибудь, что можно использовать против Керис. Нам это не удалось. Маркус будет недоволен, и свое недовольство он выместит на моей сестре.

– Когда я подавлена и расстроена, – продолжаю я, – то иду в заведение Хиры. Это помогает. Так что сходи туда – или не ходи, если не хочешь, мне плевать. Но довольно принимать мрачный вид! Хватит быть настолько бесполезным. У меня уже нет терпения это выносить.

Декс наконец-то уезжает от нас, и Харпер снова приближается.

– Ты правда часто бываешь у Хиры? – В его голосе звучит удивление, но не только.

– Ты что, снова читаешь по губам?

– Только по твоим, Сорокопут, – взгляд зеленых глаз Харпера падает на мои губы – так стремительно, что я едва успеваю это заметить. – Прости, что спросил. Я просто подумал, что тебе незачем ходить по заведениям. Всегда найдутся желающие добровольно удовлетворить твои… нужды. Главный помощник предыдущего Сорокопута порой обеспечивал ему проституток, и если тебе нужно, я мог бы…

К щекам приливает кровь, когда я представляю себе подобный вид услуг.

– Заткнись, Харпер, – говорю я. – И следуй за мной.

Мы скачем по городу прямиком ко дворцу – к сверкающему белому зданию, за прекрасным фасадом которого скрывается насилие и жестокость. У внешних ворот в этот час дня собрались целые толпы – патриции и торговцы любыми путями пытаются попасть внутрь, на аудиенцию к Императору, чтобы выпросить у него ту или иную милость.

– Нападение на Маринн может стать началом очередного…

– Флот уже собирается…

– Витурия без труда сокрушит их…

Я сдерживаю вздох – махинациям Отцов кланов нет и не предвидится конца. Моему отцу, помнится, было трудно с этим смириться. При виде меня патриции мигом умолкают. От этого я испытываю мрачное удовольствие.

Мы с Харпером проходим сквозь толпу, как нож сквозь масло. Мужчины в длинных, подбитых мехом плащах шарахаются в стороны от брызг грязи из-под копыт моего скакуна. Женщины, разодетые согласно придворному этикету, провожают нас подозрительными взглядами. Никто не решается встретиться со мной взглядом.

Свиньи. Ни один из них не написал ни строчки соболезнований после гибели моей семьи от рук Маркуса. Не было официальных писем, никто со мной даже словом не обмолвился об этом трагическом событии.

Мои отец, мать и сестра были казнены как предатели, прошлого не вернуть. Маркус хотел вызвать у меня жгучее чувство вины – но я не испытываю его. Отец отдал жизнь за спасение Империи, и однажды это станет известно всем. Но сейчас они ведут себя так, будто моей семьи никогда не было, а вся жизнь близких мне людей лишь мираж.

Единственным человеком, посмевшим заговорить со мной о погибших родителях, была Лайя – девчонка-книжница. В последний раз я видела ее несколько недель назад. Ее голова должна была болтаться сейчас в мешке у луки моего седла.

Я слышу гул голосов в тронном зале раньше, чем приближаюсь к его дверям. Все солдаты салютуют мне. Теперь им хорошо известно, что происходит с теми, кто этого не делает.

Маркус сидит на троне, сжав руками подлокотники и неестественно выпрямив спину. Его кроваво-красная мантия ниспадает широкими складками, посеребренные доспехи бросают отблески на великолепные одежды. У бедра Императора острый, как бритва, меч. На фоне этого великолепия отцы патрицианских кланов выглядят довольно скромно и безобидно.

Коменданта в зале нет. Но зато есть Ливия – она занимает меньший трон рядом с Маркусом. Лицо ее бесстрастно, как лицо Маски. Я не могу смириться с тем, что она должна занимать это место, однако чувствую облегчение: главное – моя сестра жива. Она великолепно выглядит в роскошном лавандовом платье с золотой вышивкой.

Сестра сидит на троне очень прямо. Лицо густо покрыто пудрой, чтобы скрыть синяк на щеке. Придворные дамы – желтоглазые кузины Маркуса – толпятся в нескольких футах от нее. Они плебейки, привезенные моей сестрой из деревни в знак уважения Маркусу и его семье. Я подозреваю, что при дворе они чувствуют себя более чем неуютно.

Внимание Маркуса сосредотачивается на мне. Он словно забывает про посла Мореходов, который стоит напротив него и очень волнуется. По мере моего приближения плечи Императора каменеют, он явно напряжен.

– Незачем меня предупреждать, черт тебя дери, – бормочет он. Посол изумленно поднимает брови, но я понимаю, что эти слова адресованы вовсе не ему. Маркус говорит сам с собой и неожиданно, к полному замешательству посла, резко привлекает его к себе.

– Скажи своему трусливому королю, что ему нечего бояться, – говорит Маркус. – Империи нет никакого дела до вашего народца. Если нужен знак нашего благоволения, пусть твой король пришлет мне список своих врагов, а я в подарок вышлю ему их головы.

Побледневший посол, отпрянув, смешивается с толпой. Маркус знаком велит мне приблизиться.

Я не приветствую Ливию. Пусть придворные думают, что мы с ней вовсе не близки. Достаточно того, что больше половины этих стервятников стараются использовать ее, чтобы подобраться ко мне.

– Мой Император, – я преклоняю колени и опускаю голову. Мне приходится делать это на протяжении многих месяцев, но легче от этого не становится. За моей спиной на колени опускается Харпер.

– Очистить зал! – рычит Маркус придворным. Но патриции, по его мнению, уходят недостаточно быстро, поэтому он подкрепляет приказ броском кинжала в ближайшего из них.

Стража выпихивает патрициев в двери, подталкивает в спины – большинство из них не способно передвигаться с большой скоростью. Маркуса забавляет это зрелище. Он смеется, и его жестокий смех еще больше нагнетает напряжение в зале.

Ливия поднимается и изящным движением подбирает края платья. «Скорее, сестра, – лихорадочно думаю я, – уходи отсюда». Но не успела она сделать и шага вниз по ступеням трона, как Маркус хватает ее за запястье.

– Нет, ты останься, – он толкает ее обратно на трон. Сестра на мгновение встречается со мной взглядом. Я не чувствую в нем страха, только предостережение. Авитас отступает на шаг – безмолвный свидетель происходящего.

Маркус вытаскивает свиток пергамента и бросает его мне. На печати сверкает герб, и я сразу узнаю эту литеру К над скрещенными мечами. Это печать Коменданта.

– Читай, – приказывает он. Из-за его плеча на меня смотрят глаза Ливии – очень встревоженные, хотя держать лицо она научилась просто великолепно.

«Государь Император!

Карконский колдун Гриммар опустошает Навиум набегами. Нам нужно больше людей. Половины легиона пока будет достаточно. Отцы кланов Навиума согласны со мной, ниже они прилагают свои печати.

Верность долгу до самой смерти!

Генерал Керис Витурия».

– У нее там уже целый легион, – говорю я, дочитав письмо. – С пятью тысячами человек она могла бы подавить целое восстание варваров.

– И все же, – Маркус извлекает из-под доспехов еще один свиток и кидает его мне, потом еще один, и еще… – Отцы кланов подтверждают просьбу о помощи. Эквитиус, Татиус, Аргус, Модиус, Висселиус и все остальные. Они считают, что помощь прислать необходимо. С тех пор, как пришло послание Керис, их приспешники здесь, в Антиуме, атакуют меня просьбами. Погибло уже триста человек, к тому же флот этих собак-варваров приближается к нашему порту. Кто бы ни был этот Гримарр, он действительно намерен взять проклятый город.

– Но Керис наверняка может…

– Она что-то замышляет, тупая ты сука! – Рев Маркуса раскатывается эхом по всему залу. Он делает пару шагов в мою сторону и нависает надо мной. Его лицо всего в нескольких дюймах от моего. Харпер напрягается, Ливия привстает с трона. Я чуть качаю головой, подавая сестре знак. «Не стоит, сестренка, я сама могу справиться».

Маркус гневно стучит костяшками пальцев по моей голове.

– Когда наконец я вколочу это в твою пустую башку? Если бы ты позаботилась о Керис, как я тебя просил, всего этого сейчас не было бы. Заткнись, я кому сказал!

Он разворачивается к Ливии – но та не открывала рта. Взгляд Маркуса устремлен на что-то между ним и моей сестрой. Я вспоминаю предположение Ливии, что Императору является призрак его брата-близнеца, Зака, убитого им много месяцев назад во время Испытаний.

Маркус подступает ко мне так близко, что я чувствую сквозь маску его дыхание. Он так и сверлит меня взглядом. Глаза вытаращены, будто вот-вот выпадут из глазниц.

– Вы не приказывали ее убить, государь, – я очень медленно отстраняюсь. – Вы приказывали низложить ее, а низложение требует времени.

– Я приказывал, – он пытается обуздать свой гнев, но это напускное спокойствие еще страшнее, чем ярость. – Я приказывал соответствовать своей должности. У тебя было три месяца! Сейчас из Керис уже должны выползать могильные черви. А вместо этого она стала сильнее, чем была до этого. Империя же, напротив, слабеет. Так ответь мне, Кровавый Сорокопут, что ты намерена с ней сделать?

– У меня есть ценные сведения, – я стараюсь сделать свой голос максимально убедительным, держусь твердо и уверенно. Ничто не помешает мне справиться с Керис. – Этих сведений достаточно, чтобы одолеть ее.

– Что за сведения?

Я не могу рассказать ему о том, что Элиас говорил про Квина. Это недостаточно ценные сведения, и Маркус начал бы расспрашивать, где и как я их получила. Узнай он, что Лайя и Элиас были у меня в руках и я их упустила – разорвет мою сестру на части.

– У стен есть уши, мой повелитель, – говорю я. – И не все, кто слышит нас – наши союзники.

Маркус окидывает меня оценивающим взглядом. Потом разворачивается к моей сестре, рывком поднимает ее на ноги и швыряет к подножию ее собственного трона, заламывая руку за спину.

Она молчит – тем особым молчанием женщины, которая быстро привыкла к насилию и готова на все, чтобы выжить. Моя рука стискивает рукоять кинжала. Ливия встречается со мной взглядом, в ее глазах страх – не за себя, а за меня. Ярость моментально стихает. Помни, чем больше гнева ты выкажешь при нем, тем сильнее он заставит ее страдать.

Я стараюсь мыслить трезво и принимать обдуманные решения. Но все равно ненавижу себя за то, что не могу отрубить руки, которые причиняют боль моей сестре. Не могу вырвать язык, который говорит ей оскорбительные слова, вложить в руки меч, чтобы она сама себя защитила.

Маркус вскидывает голову.

– Твоя сестра отлично играет на музыкальных инструментах, – говорит он. – Этим искусством она развлекала моих гостей. Можно сказать, очаровала их своей прекрасной игрой. Но, думаю, у нее в запасе еще много способов их развлечь. – Он наклоняется к уху Ливии. Та лежит неподвижно, глаза смотрят куда-то вдаль, губы плотно сомкнуты. – Ты же умеешь петь, любовь моя? Уверен, у тебя очень красивый голос.

Медленно, с наслаждением он начинает выламывать один из ее пальцев. Сильнее, сильнее, еще сильнее… Это невозможно вынести! Я двигаюсь вперед – но кто-то перехватывает меня за плечо.

– Этим ты только навредишь ей, – шепчет мне в ухо Авитас.

Палец Ливии трещит и ломается. Она рвано вдыхает воздух, но не издает ни звука.

– Это все – твоя вина, – сообщает Маркус. Он хватает другой ее палец и так же медленно выламывает его. Я знаю – он получает от этого наслаждение. На висках сестры выступают капельки пота, лицо становится белым, как мел.

Когда второй палец тоже ломается, Ливия не может сдержать стон и прикусывает губу.

– Моя храбрая пташка, – Маркус улыбается ей, и я страстно желаю вырвать ему глотку. – Ты же знаешь, мне больше нравится, когда ты кричишь. – Потом он разворачивается ко мне, и улыбка покидает его лицо. – Помни, что произойдет, если ты снова подведешь меня.

Маркус рывком поднимает мою сестру и швыряет ее на трон. Головой она ударяется о камень. Ливия дрожит и нянчит израненную руку здоровой, взгляд пылает ненавистью. Она с яростью смотрит на Маркуса, но когда он поворачивается к ней, ее лицо снова спокойно и бесстрастно.

– Отправляйся в Навиум, Сорокопут, – приказывает Маркус. – Разузнай, что там планирует Блэклифская сука. И уничтожь ее, порежь ее на куски. Сделай это быстро. К Луне Урожая я хочу видеть ее голову на конце копья. Пусть к тому времени вся Империя умоляет меня убить ее. Пять месяцев – достаточно долгий срок, не правда ли? Даже для тебя. Каждые три дня ты будешь докладывать о положении дел с помощью барабанов. И еще, – он бросает взгляд на Ливию, – если я буду недоволен работой, то продолжу ломать пальчики твоей сестренке, пока у нее на руках не останутся сплошные культи.

8: Лайя

Я бегу несколько часов подряд, еще и еще, минуя множество патрулей меченосцев. Изо всех сил я стараюсь сохранить невидимость. Голова начинает пульсировать невыносимой болью, а ноги – дрожать от холода и усталости. Душа ужасно болит от волнения за Элиаса, Дарина, Афию… Даже если чудом все они выжили, что нам делать теперь, когда о набегах стало известно Империи? Солдаты меченосцев наводнят эти земли. Мы не сможем продолжить наше дело, риск слишком велик.

Неважно. Главное сейчас – добраться до лагеря. И молись небесам, чтобы Дарин тоже оказался там.

Следующей после набега ночью, около полуночи, я наконец добираюсь до одинокого сухого дуба, под которым раскинут наш шатер. Его ветви скрипят на ветру. Лошади ржут, почуяв меня, а от дерева отделяется знакомая фигура. Дарин! Я едва не плачу от облегчения. Силы почти полностью покинули меня, я не могу даже закричать, позвать его. Просто сбрасываю невидимость.

Но как только я это делаю, перед моими глазами падает тьма. Я вижу маленькую комнату и посреди нее сгорбленную фигуру. Но видение исчезает, и я с трудом ковыляю к лагерю. Дарин, заметив меня, бежит навстречу и крепко обнимает. Афия выбегает из устланной мехами круглой палатки, в которой живем мы с братом. На ее лице одновременно гнев и облегчение.

– Девчонка, ты дура, каких свет не видывал!

– Лайя, что с тобой случилось?

– Скажите, вы нашли Маму? Узники в порядке? А Элиас…

Афия поднимает руку, обрывая меня.

– О Маме сейчас заботится целитель из племени Нур, – говорит залдара. – Мое племя проводит узников на земли кочевников. Я собиралась вести их сама, но…

Она оглядывается на Дарина, и я все понимаю. Афия не хотела оставлять его одного, потому что не знала, вернусь ли я. Я торопливо рассказываю им о засаде Кровавого Сорокопута и о том, как исчез Элиас.

– Вы не видели Элиаса? – О небеса, пусть с ним все будет в порядке! – Он не выходил из Леса?

Афия пожимает плечами, глядя назад, на стену деревьев у западной границы Мест Ожидания. Дарин просто качает головой.

Я мрачно смотрю на деревья. Если бы только я обладала силой прожечь сквозь лес дорожку к обители джинна! Зачем ты похитила его, Шэва? Зачем ты его так мучаешь?

– Заходи, – Дарин втаскивает меня в палатку и накидывает на плечи шерстяное одеяло, которое служило ему постелью. – Ты можешь сильно простудиться.

Афия откидывает меховой полог, закрывающий отверстие для выхода дыма, и дует на угли в нашем маленьком очаге, пока на ее бронзовое лицо не начинают падать золотые отсветы пламени. Некоторое время спустя я наконец жадно глотаю горячее рагу из картошки и тыквы, которое приготовил Дарин. Оно слегка переварилось, и красного перца так много, что я давлюсь и обжигаю горло. Дарину кулинарное мастерство никогда не давалась.

– Время наших набегов прошло, – говорит Афия. – Но если вы хотите продолжать сражаться с Империей, можете пойти со мной. Присоединяйтесь к племени Нур. – После короткой паузы кочевница поясняет: – Насовсем.

Мы с братом обмениваемся взглядами. Обычно кочевники принимают кого-то в племя только двумя способами: через брак или через усыновление. Получить приглашение присоединиться к племени кочевников – великая честь. Тем более быть приглашенным самой залдарой, вождем!

Я протягиваю к Афии руку, пораженная ее щедростью, но она стряхивает мою ладонь.

– Вы все равно уже практически члены моей семьи, – говорит она. – И ты меня знаешь, девочка. Я всегда хочу что-то получить взамен. – Она поворачивается к моему брату. – Многие отдали свои жизни, чтобы спасти тебя, Дарин из Серры. Пришло твое время ковать серрийскую сталь. Материалами я тебя обеспечу. Небесам ведомо, что кочевникам сейчас нужна помощь, как никогда прежде.

Мой брат складывает руки так, как он делает, когда его начинают мучить фантомные боли в отсутствующих пальцах. Лицо его бледно, губы плотно сжаты. Демоны в его душе снова пробудились.

Всей душой я хочу, чтобы брат наконец сказал, что принимает предложение Афии. Быть может, это наш единственный шанс продолжить войну с Империей! Но когда я поворачиваюсь к Дарину, он поднимается и выходит из палатки, бормоча о том, что ему нужен свежий воздух.

– Есть новости от ваших шпионов? – поспешно спрашиваю я Афию, надеясь отвлечь ее внимание от Дарина. – Меченосцы еще не отозвали свои войска?

– Они послали еще один легион из Ущелья Ателлы в пустыню кочевников, – отвечает Афия. – Арестовали по ложным обвинениям несколько сотен человек из клана Нур: мошенничество, перевозка контрабанды и, одним небесам ведомо, что еще. Ходят слухи, что они планируют везти узников в имперские города и продавать их, как рабов.

– Но ведь кочевники защищены законом! Договор, заключенный с ними Императором Таиусом, в силе уже пять веков!

– Император Маркус плевать хотел на договор, – хмуро отвечает Афия. – И это еще не самое худшее. В Садхе какой-то легионер убил кеханни племени Алли.

Я поражена до глубины души и не могу этого скрыть. Кеханни – хранители преданий и истории кочевников, они неприкосновенны. Выше их рангом только залдары, вожди. Убийство кеханни равнозначно объявлению войны.

– Племя Алли после этого напало на ближайший к ним гарнизон меченосцев, – продолжает Афия. – А Империи только это и было нужно. Командующий гарнизоном Маска обрушился на племя, как молот на наковальню, и теперь все до единого Алли либо мертвы, либо в тюрьме. Племя Сийяд и племя Фози поклялись отомстить Империи. Их залдары приказали атаковать имперские деревни. Убито около сотни меченосцев, и среди них – не только солдаты.

Она многозначительно смотрит на меня. Если кочевники убивали мирных жителей меченосцев – детей, женщин, стариков – месть Империи будет страшной.

– Они провоцируют нас. – Афия тоскливо смотрит на небо. – Пытаются нас ослабить. Нам нужна сталь, Лайя. Подумайте над моим предложением.

Она накидывает плащ, чтобы выйти наружу, и на миг задерживается у откинутого полога палатки.

– Но думайте быстро. Что-то грозное близится. Я чувствую это в воздухе, даже в собственных костях. И речь не только о нападениях меченосцев.

Предостережение Афии не дает мне покоя всю ночь. Перед самым рассветом я решаю оставить попытки уснуть и выскальзываю из палатки. Я пробираюсь туда, где несет караул мой брат.

Призраки Земель Ожидания беспокойны. Очевидно, что их раздражает и злит наше присутствие. Мучительные стоны мешаются с воем холодного северного ветра. Это настоящий ледяной хор, от которого волосы встают дыбом. Я поплотнее запахиваю на плечах плед и сажусь рядом с братом.

Мы сидим молча, глядя на верхушки деревьев Земель Ожидания. Небо над ними постепенно из черного делается темно-синим, а на востоке разгорается бледный рассвет. Через некоторое время Дарин все же нарушает молчание.

– Ты хочешь знать, почему я больше не могу делать оружие?

– Ты не обязан говорить об этом, если не считаешь нужным.

Мой брат сжимает кулаки и снова разжимает их – привычка, которая появилась у него в раннем детстве. Он левша, и на его левой руке недостает среднего пальца и мизинца.

– Материалы достать несложно, – говорит он. Стоны призраков становятся еще сильнее, и ему приходится повышать голос. – Проблема в самом процессе. Это очень сложно. Как составить нужную смесь металлов, как ковать, когда остужать клинок, как его полировать… Я помню многое, но… – Он щурится, словно пытаясь разглядеть что-то очень далекое. – Но еще больше я забыл. В тюрьме Кауф, в камере смертников, я словно проваливался в безвременье, целые недели исчезали. Я не могу вспомнить лица отца, бабушки… – Его слова еле слышны из-за криков призраков. – Что, если твоя подруга Иззи умерла напрасно? А родные Афии погибли ни за грош? Что, если даже сам Элиас обещал отдать себя служению Ловца Душ просто так? Вдруг выкованное мной оружие будет ломаться?

Я могла бы сказать ему, что этого не может быть. Но Дарин всегда чувствует, если я лгу. Я просто беру брата за левую руку, сильную и покрытую мозолями.

– Есть только один способ это узнать, Дарин, – говорю я. – Мы не можем сделать это, пока не…

Меня перебивает особенно громкий крик боли, который доносится из Леса. Верхушки деревьев трепещут, земля содрогается. Меж стволов я вижу странную белую вспышку. Призраки вопят.

– Что там происходит? – Дарин морщится от этого ужасного звука. Обычно мы игнорируем стоны призраков, но сейчас я зажимаю ладонями уши. Так громко они кричат.

Через некоторое время я понимаю, что призраки издают не бессвязные звуки. В их криках слышится одно конкретное слово. Они повторяют его сквозь боль, и это мое имя…

«Лайя! Лайя! Лайя!»

Мой брат тоже это слышит и тянется к мечу, но голос его спокоен – таким тоном он всегда говорил до Кауфа.

– Помни, что говорил Элиас. Нельзя верить призракам. Они завывают, чтобы смутить нас.

– Но ты прислушайся, – шепчу я. – Слушай, Дарин.

«Твоя вина, Лайя, – повторяют они, столпившись у незримой границы Земель Ожидания. Их полупрозрачные тела просвечивают друг сквозь друга, образуя густой туман. – Он приближается».

– Кто? – Я делаю шаг в сторону деревьев, не обращая внимания на протесты брата. Я никогда еще не входила в лес без сопровождения Элиаса и не знаю, возможно ли это. – Вы говорите об Элиасе? Он жив?

«Смерть приближается. Виновата в этом ты!»

Я чувствую, как ладони становятся скользкими от пота, кинжал едва не выпадает из руки.

– Объясните, что вы имеете в виду! – кричу я.

Я подошла уже достаточно близко к стене деревьев и могу разглядеть тропу, по которой обычно приходил Элиас, чтобы встретиться с нами. Я никогда не бывала в жилище Элиаса и Шэвы, но он объяснял, что домик стоит в самом конце тропы – не дальше лиги от границы леса. Именно из-за этой тропы мы разбили здесь лагерь – как самый быстрый путь, по которому Элиас может прийти в наш мир.

– Здесь что-то не так, – говорю я Дарину. – Что-то произошло…

– Это просто призраки, Лайя, они и ведут себя как призраки, – возражает Дарин. – Хотят заманить тебя в лес и свести с ума.

– Но мы с тобой никогда не сходили с ума от голосов призраков! – говорю я, и мой брат умолкает. Мы оба не знаем, почему близость Земель Ожидания не действует на нас так сильно, как на других людей. Кочевники и меченосцы не могут долго этого вынести и в скором времени теряют рассудок, поэтому и держатся от леса подальше.

– Ты когда-нибудь видел так много призраков столь близко от границы, Дарин? – Число привидений, похоже, растет с каждой секундой. – Не могли же они все явиться сюда только для того, чтобы помучить меня! Что-то ужасное случилось с Элиасом. Что-то идет не так…

Я чувствую странную, необъяснимую, огромную силу. Что-то неудержимо тянет меня к Сумеречному Лесу.

Я бегу обратно к палатке и наспех собираю свои вещи.

– Тебе не обязательно со мной идти.

Но Дарин тоже поспешно набивает свою суму.

– Куда ты, туда и я, – твердо говорит он. – Это огромный лес. Он может оказаться в любой его части.

– Он совсем близко, – говорю я уверенно. Древний инстинкт тянет меня вперед, как крючок рыбу. – Я в этом не сомневаюсь.

Когда мы добираемся до деревьев, я готова к сопротивлению призраков. Им всегда не нравилось наше вторжение. Но они только молча смотрят на нас, столпившись в таком огромном количестве, что я едва могу видеть сквозь них.

«Он здесь. Он идет. Из-за тебя! По твоей вине».

Я стараюсь игнорировать этот вой и спешу по извилистой тропке. Через некоторое время стена призраков становится тоньше. Я оглядываюсь и вижу, как их ряды трепещут от осязаемого страха.

Мы с Дарином переглядываемся. «Небеса, что на свете может так напугать призрака?»

С каждым шагом становится все тяжелее дышать. Я не первый раз в Землях Ожидания. Когда мы с Дарином только начинали свои набеги на караваны с узниками, Элиас провел нас по ветрам от самого Маринна. Лес никогда не был особенно гостеприимен – но и настолько враждебным он никогда не бывал.

Меня охватывает ужас, и я ускоряю шаг. Чем дальше, тем ниже становятся деревья. Вскоре сквозь ветви начинает маячить поляна. Мы выбираемся туда и видим на опушке леса косую серую крышу маленькой хижины.

Дарин хватает меня за руку и прижимает палец к губам. Он тянет меня припасть к земле. Я слушаюсь его. Мы продвигаемся вперед дюйм за дюймом, с максимальной осторожностью. Где-то рядом слышится умоляющий женский голос. Голос, отвечающий женщине, кажется мне невероятно знакомым. Да, это его баритон! Облегчение накатывает на меня могучей волной. Элиас.

Но облегчение длится недолго. Женский голос замолкает. Ветви деревьев громко шумят, и перед моим взглядом проносится вихрь черных волос. Шэва! Она смыкает пальцы на моем плече и вздергивает на ноги.

– Ответы на вопросы ты найдешь в Адисе. – Я морщусь от боли и пытаюсь освободиться, но у Шэвы сила джинна. – Ты найдешь их у Пчеловода. Остерегайся, потому что он облечен ложью и тенью, подобно тебе самой. Найди его себе на беду, дитя, иначе потеряешь слишком много! Несмотря на то, что спасла нас всех…

Она отдергивается, словно ее отрывает от меня невидимая рука. Мое сердце бешено колотится. Небеса, только не это…

– Лайя из Серры, – всегда и везде я бы узнала это змеиное шипение. От него пробуждается море, а земля содрогается. – Ты всегда появляешься там, где тебе не следует быть.

Дарин кричит что-то, пытаясь предостеречь меня. Я не обращаю внимания и выхожу на середину поляны. Гнев переполняет меня, я забываю про осторожность. Элиас в доспехах пригвожден к дереву, каждый его мускул стянут невидимыми путами. Он содрогается, как животное в силках, и сжимает кулаки. Все его тело выгибается, тянется вперед.

Шэва падает на колени. Черные волосы метут землю, лицо желто, как воск. Она не имеет возраста, но сейчас от отчаяния кажется очень древней.

Князь Тьмы, облаченный в черноту, возвышается над ней. В его призрачных руках сверкает серп, словно сделанный из напитанных ядом алмазов. Он держит его легко, но тело напряжено – он собирается использовать это оружие!

Из моего горла вырывается рычание. Я должна что-то сделать, должна остановить его! Но я полностью обездвижена. Магия, пригвоздившая Элиаса, удерживает и нас с Дарином.

– Князь Тьмы, – шепчет Шэва. – Прости меня за мой проступок. Я была слишком юна, я…

Голос ее срывается. Безмолвный Князь Тьмы проводит пальцами по лбу Шэвы, как отец, благословляющий свое дитя.

А потом наносит ей удар в сердце.

Тело Шэвы изгибается, руки рассекают воздух. Она бьется, словно стремясь нанизаться на лезвие серпа, рот широко открывается. Я ждала крика боли, вопля… Но вместо этого из ее рта исходят слова:

Одна часть осталась, бойтесь Жнеца во Вратах!

Птицы утонут – никто не узнает.

Прошлое сгинет – никто не заметит.

Мертвые встанут – живых не останется.

В крови придет в мир дитя живое.

Жемчужина треснет, холод придет.

Мясник будет сломлен, никто не вмешается.

Жена-Призрак падет, плоть Призрака иссохнет.

К Луне Урожая Король получит ответ.

К Луне Урожая забытые обретут господина.

Голова Шэвы падает на грудь. Ресницы ее трепещут, как крылья бабочки. Лезвие серпа насквозь прошло тело, течет алая кровь – такая же, как моя. Лицо джинна угасает.

А потом ее тело вспыхивает ярким огнем, и через несколько мгновений от него остается лишь пепел.

– Нет! – вопит Элиас, по лицу его текут потоки слез.

«Не надо, Элиас! Не зли Князя Тьмы, – хочу я крикнуть ему. – Не надо, он же убьет тебя!»

Вокруг палача кружится вихрь пепла – все, что осталось от Шэвы. Впервые за это время он переводит взгляд на Элиаса, склоняет голову на плечо и приближается, не выпуская серпа из рук.

Я отстраненно вспоминаю то, что мне рассказывал Элиас. Он узнал это от Ловца Душ: Звезда защищает тех, кто касался ее. Князь Тьмы не может убить Элиаса. Но он может причинить ему ужасную боль. А я, клянусь небесами, не смогу вынести этого!

Я пытаюсь рвануться вперед, но меня отбрасывает неведомая сила. Князь Тьмы игнорирует меня, он полностью уверен в себе и спокоен. Я не дам тебе причинить боль Элиасу! Никогда! В груди вскипает дикая ярость и овладевает моим телом. Однажды я уже чувствовала нечто подобное – несколько месяцев назад, когда сражалась с Князем Тьмы у тюрьмы Кауф. Изо рта вырывается страшный животный крик. На этот раз, когда я рвусь вперед, ничто не может меня удержать. Дарин пытается бежать за мной, но Князь Тьмы вскидывает руку – и брат замирает на месте. Однако на меня магия джинна не действует. Я бросаюсь между Князем Тьмы и Элиасом с кинжалом в руке.

– Не смей к нему прикасаться, – говорю я.

Горящие глаза Князя Тьмы мерцают, когда он смотрит сначала на меня, потом на Элиаса, пытаясь понять, что связывает нас. Я вспоминаю, как он предал меня. Чудовище! Насколько он уже продвинулся в том, чтобы освободить джиннов? Предсмертное пророчество Шэвы – вот ответ на мой вопрос. Еще одна часть Звезды остается ненайденной. Знает ли Князь Тьмы, где ее искать? Зачем ему нужна была смерть Шэвы?

Он смотрит на меня, и я вспоминаю чувство, которое когда-то вспыхнуло между нами. Любовь была такой же яркой, как и пламя ненависти сейчас. Вспоминаю битву двух сил и опустошение, которое за ней последовало.

Плечи Князя Тьмы чуть дрогнули, словно от нерешительности. Может быть, он умеет читать мысли? Он снова переключается на Элиаса, глядя на него через мое плечо.

– Элиас Витуриус, – говорит джинн, делая шаг вперед. Я бросаюсь к Элиасу и прикрываю его своей грудью. За моей спиной дорогой друг, я чувствую сильное биение его сердца, разбитого смертью Шэвы. Передо мной – ужасный гнев Князя Тьмы, разжигаемый тысячелетними страданиями и бесконечной жестокостью.

Джинн говорит, даже не удостоив меня взглядом.

– Она сладкая на вкус, мой мальчик, – усмехается он. – Похожа на ясный рассвет и чистую росу.

Элиас замирает подо мной, глубоко вдохнув. Он встречается взглядом с Князем Тьмы и бледнеет от мрака его пылающих глаз. А потом испускает яростный рык, исходящий будто из недр самой земли. Тени извиваются под его кожей, как виноградные лозы. Мускулы на плечах, груди, руках натягиваются от неимоверных усилий, пока наконец он не разрывает невидимые узы. Элиас поднимает руки, и от него исходит ударная волна, отбрасывая меня на землю.

Князь Тьмы шатается всем телом, но выпрямляется вновь.

– А, щенок умеет кусаться, – лениво выговаривает он. – Ну, так еще интереснее. – Я не могу разглядеть под капюшоном его лица, но по голосу чувствую, что он улыбается. Князь вскидывает голову, и по поляне проносится порыв ветра. – Всегда скучно убивать того, кто не сопротивляется.

Он оглядывается на восток, на что-то, чего мы не можем видеть. В воздухе свистит нечто, похожее на голос, словно джинн разговаривает с невидимкой. А потом порыв ветра подхватывает его, как тогда в лесу возле Кауфа, и он исчезает. На этот раз вместо тишины, наступившей после его ухода, слышатся голоса призраков. Они сразу заполняют собой поляну, спеша сюда от границ Места Ожидания.

«Ты, Лайя, только ты во всем виновата!»

«Шэва мертва…»

«Элиас обречен…»

«Джинн вот-вот победит…»

И это все из-за меня.

Призраков так много! Их слова сковывают мне сердце, словно тысячи цепей. Я стараюсь бороться, но не могу, потому что они говорят правду. Духи неспособны лгать.

«Одна часть осталась». Князю Тьмы осталось найти последний осколок Звезды, чтобы освободить свой народ. Он близок к цели. Настолько близок, что я обязана действовать быстро и не имею права на ошибку.

Призраки кружатся вокруг меня, как вихрь. Они такие яростные, что я боюсь, как бы не прокусили мне кожу. Элиас прорывается сквозь их хоровод и поднимает меня на ноги.

Дарин уже рядом, он подобрал мой мешок и принес его. Брат гневно смотрит вслед призракам, которые разлетаются прочь, исчезая среди деревьев.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Дарин кивает. Он тоже слышал Шэву и знает, что нам нужно делать.

– Мы отправляемся в Адису, – твердо говорю я. – Пора покончить с этим. Нужно остановить его.

9: Элиас

Бремя Земель Ожидания разом падает на мои плечи. Теперь Лес – это часть меня, я чувствую его границы, всех до единого призраков, каждое дерево. Как будто в моем мозгу отпечаталась живая карта этих земель.

Сердцевина этого бремени – отсутствие Шэвы. Я смотрю на упавшую корзину, на рассыпанные травы, которые она уже никогда не соберет, чтобы добавить в вечернее рагу. Никогда больше мы не будем ужинать в нашем доме, порог которого ей теперь не суждено переступить…

– Элиас… призраки… – выдыхает Лайя, прижимаясь ко мне. Обычно скорбные и унылые, духи становятся агрессивными и злыми. Мне нужна сила Маута, чтобы утихомирить их. Необходимо ощутить с ними связь. Сделать то, чему меня учила Шэва.

Но когда я силой воли призываю Маута, то чувствую только слабое веяние его магии. Затем и оно исчезает.

– Элиас? – Невзирая на злобные вопли призраков, Лайя берет меня за руку. Губы ее сжаты, лицо сосредоточено. – Я так сожалею о гибели Шэвы. Она что, действительно…

Я в силах только кивнуть. Да, Шэва действительно умерла.

– Все произошло так быстро, – я чувствую странное облегчение от того, что Лайя так же поражена гибелью моего друга. – А ты… как ты себя… – она качает головой, не в силах поверить. – Конечно, ты чувствуешь себя ужасно. Небеса, как же иначе!

Стон Дарина отвлекает нас друг от друга. Призраки плотно окружили его, взяв в кольцо, и нашептывают какие-то ужасы. «О преисподняя!» Нужно срочно отправлять Лайю и Дарина подальше отсюда.

– Если хотите попасть в Адису, – говорю я, – кратчайший путь лежит через лес. Дорога в обход займет многие месяцы.

– Ты прав, – Лайя соглашается – но тут же запинается. – Но, Элиас…

Если мы снова заговорим о Шэве, внутри меня что-то окончательно сломается. Она только что была здесь, а теперь ее нет. Это уже никто не в силах изменить. Непреклонность смерти всегда казалась мне чем-то сродни предательству. Но я не могу позволить себе предаваться скорби и гневу, когда мои друзья в опасности. Я должен двигаться. Должен сделать все, чтобы смерть Шэвы была не напрасной.

Лайя пытается что-то сказать, когда я беру Дарина за руку и ступаю на дорогу ветра. Лес вокруг нас меркнет, она умолкает и стискивает мою руку. Я чувствую, она понимает меня, как никто другой.

Я не могу передвигаться со скоростью Шэвы, но все же через четверть часа мы добираемся до одного из мостов через реку Сумеречную. Через несколько секунд мы уже на другом берегу и мчимся меж деревьев. Я направляюсь на северо-восток. Лайя бросает на меня взгляд из-под завесы волос, которые падают ей на лицо. Я так хочу поговорить с ней! Ад побери Князя Тьмы! Мне плевать, что он там наговорил. Для меня важно одно – чтобы вы все были в порядке.

– Скоро прибудем… – начинаю я, но тут меня перебивает другой голос. Целый хор ненавидящих голосов. Я знаю, кому они принадлежат.

«Тебе скоро конец, узурпатор», – слышится пение.

Это джинны. Однако же их роща находится в милях отсюда. Как они могут докричаться до нас через такое большое расстояние?

– Заткнитесь, – рявкаю я. И думаю о шепотках, которые слышал за миг до исчезновения Князя Тьмы. Я не сомневаюсь, это он повелевает своими родичами, огненными чудовищами. Он отдает им приказы. Джинны хохочут.

«Мы – могущественный народ, жалкий смертный. Ты не сможешь заменить собой Шэву. Ты не сможешь стать Ловцом Душ».

Я не обращаю на них внимания, надеясь, что в конце концов они сами заткнутся. Хотелось бы знать, издевались ли они так же над Шэвой? Преследовали ее своими голосами? Может, она мне просто ничего не говорила?

Грудь разрывается от боли при одной мысли о Ловце Душ… А как же все остальные? Тристас… Деметриус… Линдер… Кровавый Сорокопут… Мой дед… Неужели все, кто имеет несчастье сблизиться со мной, обречены страдать?

Дарин дрожит, сжимая зубы под натиском призраков. Лицо Лайи посерело, хотя она идет терпеливо, без единой жалобы.

В конце концов они сдадутся. Но ты это выдержишь! Любви здесь не место.

Ладонь Лайи в моей руке кажется такой маленькой и холодной. У нее отчаянно бьется пульс – напоминание о смертности. Так или иначе, она умрет. Даже если вынесет все испытания и проживет долгую жизнь. Все эти годы – ничто по сравнению с вечностью Ловца Душ. Она умрет, а я останусь, с течением времени теряя все человеческое.

– То самое место, – говорит Лайя, указывая вперед. Деревья расступаются, образуя поляну. Я вижу дом, в котором Дарин восстанавливался после побега из Кауфа много месяцев назад.

Когда мы подходим к границе леса, я отпускаю брата и сестру. Дарин крепко обнимает меня.

– Не знаю, как тебя и благодарить… – начинает он, но я его прерываю:

– Останься в живых, это лучшая благодарность. У меня тут достаточно проблем. Не хочу возиться с твоим призраком.

Дарин отвечает на мою шутку улыбкой. Потом, оглянувшись на сестру, благоразумно устремляется к дому.

Лайя сжимает руки, не глядя на меня. Ее коса, как всегда, растрепалась, волосы выбились наружу и рассыпались по плечам тугими кольцами. Я не могу удержаться и протягиваю руку, чтобы коснуться одного локона.

– У меня… есть кое-что для тебя, – я вытаскиваю сверток и вынимаю из него деревянную вещицу. – Вещь не закончена, резьба грубовата, но все же… Ты иногда невольно ищешь рукой свой прежний браслет, – внезапно я смущаюсь, чувствую себя смешным. Зачем я пытаюсь ей вручить это уродство? Выглядит, как поделка шестилетнего ребенка. – Он немного не закончен, но я… мне казалось…

– Он – само совершенство, – она берет браслет у меня из рук, задевая мои пальцы. Небеса, ее прикосновение… Десять тысяч преисподних… Я с трудом выравниваю дыхание и пытаюсь справиться с желанием, пульсирующим у меня в крови. Она надевает браслет на руку, и это знакомое движение – как она берется за запястье – странным образом успокаивает меня. – Спасибо тебе.

– Осторожней там, в Адисе, – говорю я, нарочно переходя к практическим вопросам. Это немного отвлекает от боли в груди, из которой будто бы вырезали сердце, и теперь жгут на медленном огне. – Мореходы могут запомнить тебя в лицо, и если им станет известно, на что способен Дарин…

Я вижу ее улыбку и понимаю, что, как дурак, говорю ей прописные истины.

– Я думала, у нас будет больше времени, – говорит она. – Думала, мы найдем способ освободить тебя. Надеялась, что Шэва освободит тебя от обета или…

Она выглядит сломленной, я чувствую себя так же. Мне нужно отпустить ее. «Беги от Князя Тьмы, – хочу сказать я, – Побеждай! Обрети радость. И помни меня…» Зачем ей возвращаться сюда? Ее будущее – в мире живых.

«Скажи ей это, Элиас, – взывает мой разум. – Так будет легче для вас обоих. Не будь жалким».

– Лайя, ты должна…

– Я не хочу тебя отпускать. Нет, только не сейчас, еще слишком рано, – она поднимает руку и легко гладит меня по лицу. Пальцы замирают у меня на губах. Она хочет меня – я это вижу, чувствую, и от этого еще сильнее желаю ее. – Не так скоро.

– Я тоже не хочу, – я заключаю любимую в объятия, наслаждаясь теплом ее тела. Она изгибается в моих руках и поднимает лицо. Я глубоко вдыхаю ее запах…

Маут резко дергает меня, тянет сильно и властно. Против своей воли я отступаю на несколько шагов к лесу.

Нет. Нет! Будь прокляты призраки. Будь проклят Маут. Будьте прокляты, Земли Ожидания!

Я хватаю Лайю за руку и тяну за собой. Она поднимается на цыпочки и закрывает глаза, как будто давно этого ждала. Ее руки ласкают мои волосы, еще плотнее притягивают к себе. Губы у нее мягкие и горячие, и когда она прижимается ко мне всем телом, я едва удерживаю равновесие. Я никого не слышу в целом мире, кроме Лайи, ничего не вижу и не чувствую, кроме нее.

Я вижу то, чего еще не произошло – как я укладываю ее на покров листьев Леса и провожу долгие часы, исследуя каждый дюйм прекрасного тела. На миг я так ясно вижу наше общее будущее – Лайя с ее книгами и пациентами и я, которого в школе научили только смерти и долгу. Моя маленькая Лайя с золотистыми глазами и сияющей кожей! Однажды в твоих волосах появится седина, а взгляд станет мудрым и глубоким.

– Ты жесток, Элиас, – шепчет она мне в приоткрытые губы. – Ты дал девушке все, чего она только могла пожелать, чтобы потом отнять у нее это.

– Это не конец, Лайя из Серры, – я не готов отказаться от видения нашего общего будущего. И плевать мне на все проклятые обеты. – Ты меня слышишь? Это не конец для нас.

– Ты никогда не умел лгать, – она вытирает ладонью мокрые дорожки под глазами. – Не пытайся сейчас этому научиться.

Лайя уходит от меня с прямой спиной. Навстречу ей с покрова листьев встает Дарин. Она почти пробегает мимо него, стремясь скорее войти в дом. Брат идет следом за ней.

Я провожаю взглядом ее фигурку, пока она не превращается в тень на горизонте. «Обернись, – безмолвно умоляю я ее. – В последний раз. Просто посмотри на меня».

Но Лайя не оборачивается. И, возможно, она права.

10: Кровавый Сорокопут

Остаток дня я провожу в казармах Черной Гвардии, читая доклады шпионов. По большей части это мусор: обмен пленными может обеспечить нам верность клана торговцев… Ведется расследование гибели двух Отцов патрицианских кланов…

Мое особое внимание привлекают доклады из Тиборума. С приближением весны все ожидают, что с гор спустятся карконские варвары и начнут свои набеги.

Но мои шпионы доносят, что карконы сейчас ведут себя тихо. Может быть, Гримарр, их вождь, отправил слишком много своих людей атаковать Навиум? Может, на этот раз Тибориуму повезло?

А может, синемордые ублюдки просто замышляют что-то еще.

Я просматриваю доклады из всех северных гарнизонов. К тому времени, как колокола на башнях начинают бить полночь, я совершенно выжата, хотя прочла только половину бумаг. В любом случае, сейчас мне нужно сделать перерыв. Я не собираюсь ужинать, несмотря на то, что желудок урчит от голода, а надеваю плащ и сапоги. Уснуть мне все равно сейчас не удастся. Я все еще слышу треск ломающихся пальцев Ливии. Все мысли заняты Комендантом Керис. Какую засаду она мне готовит в Навиуме?

Коридор на выходе из моего кабинета пуст и темен. Черная Гвардия в большинстве своем спит, но на часах должно стоять не меньше полудюжины гвардейцев. Я не хочу, чтобы мои передвижения отслеживали. Подозреваю, что среди гвардейцев есть шпионы Коменданта. Поэтому я отправляюсь в оружейную, откуда ведет секретный проход в центр города.

– Сорокопут, – окликает меня тихий голос. Я подпрыгиваю на месте от неожиданности и вижу зеленые глаза, светящиеся, как у кошки. Они смотрят на меня из конца коридора.

– Авитас, – выдыхаю я. – Что тебе здесь понадобилось?

– Не ходи туннелем от оружейной, – шепчет он. – Там караулит шпион отца Сисселлиуса. Я бы о нем позаботился, но нынче ночью у меня нет на это времени.

– Ты что, следишь за мной?

– Ты просто очень предсказуема, Сорокопут. Всякий раз, когда Маркус мучает Ливию, ты идешь на долгую прогулку. Капитан Декс напомнил мне, что по регламенту Сорокопуту всегда полагается сопровождающий, так что я в твоем распоряжении.

Я знаю, что Харпер просто выполняет свои обязанности. С моей стороны безответственно шататься по городу в одиночестве, да еще посреди ночи. Но я рассержена. Харпер игнорирует мое раздражение и манит в прачечную. Должно быть, там есть еще один тайный выход.

Когда мы оказываемся бок о бок в тесном помещении, наше оружие соприкасается и слышится бряцание. Я недовольно кривлюсь, надеясь, что никто посторонний не слышал этого звука. Небеса знают, что о нас подумают, застав наедине в потаенном уголке.

Мое лицо вспыхивает при одной мысли об этом. Слава Небесам, что оно скрыто маской.

– Ну и где тут этот чертов проход?

– Он прямо тут, – он разводит руками висящую на вешалках стираную униформу. Я слегка отстраняюсь, разглядев гладкую смуглую кожу в вырезе его рубашки. От него исходит слабый, едва различимый запах, напоминающий о корице и кедре. Я невольно вдыхаю глубже и поднимаю на него глаза.

Он тоже пристально смотрит на меня, подняв брови.

– Ты пахнешь… довольно приятно, – неловко говорю я. – Просто подметила.

– Конечно, Сорокопут, – отзывается он, чуть изгибая губы. Это что, улыбка?

– Ну что, идем? – будто чувствуя мою неловкость, Харпер распахивает створки шкафа у меня за спиной и быстро входит внутрь. Мы молча следуем по скрытому тоннелю, ведущему из казарм Черной Гвардии наружу, в весеннюю прохладную ночь.

Когда мы выходим на поверхность, Харпер быстро отстает. Я забываю о том, что он меня сопровождает. Опустив капюшон на лицо, быстро шагаю по нижнему ярусу Антиума, через переполненный квартал книжников, минуя трактиры и бары, казармы и плебейские предместья. Стража у верхних ворот не замечает, как я перехожу на второй ярус. Этот трюк я проделываю регулярно, чтобы не потерять формы.

Я замечаю, что кручу на пальце отцовское кольцо. Кольцо клана Аквилла. Иногда при взгляде на него я могу различить кровь, проникшую между перемычками печати. Кровь, которая забрызгала мое лицо и доспехи в тот день, когда Маркус перерезал горло моему отцу.

«Не думай об этом». Я кручу кольцо, его присутствие на пальце немного успокаивает. «Даруй мне стойкость клана Аквилла, – прошу я его. – Помоги мне одержать победу над врагом».

Вскоре я добираюсь до цели – это большой парк возле Архивного Чертога. В это время суток я ожидаю застать Чертог темным, но в нем горит более дюжины ламп – архивариусы допоздна сидят за работой. Массивное здание с колоннами впечатляет своими размерами и простотой архитектурного стиля. От него веет покоем и уверенностью. Сама история хранится здесь: генеалогические списки, записи дат рождения, смертей, назначений, договоров, торговых соглашений и законов.

Если Император – сердце Империи, а народ – ее кровеносные сосуды, то Архивный Чертог – это ее память. Как бы плохо я себя ни чувствовала, это место воодушевляет меня, напоминает обо всех достижениях меченосцев за пять веков существования Империи.

– Все Империи рано или поздно гибнут, Кровавый Сорокопут.

Когда из глубокой тени выходит Каин, я невольно тянусь к рукояти меча. Сколько раз я думала, что буду делать, когда настанет миг новой встреча с Пророком! Я представляла себя в этой сцене абсолютно спокойной и молчаливой. Не позволяла ему проникнуть в мой разум, была сильной и стойкой.

Но все мои благие намерения рассыпаются в прах, когда я вижу вблизи его проклятое лицо. Страстное желание свернуть его тощую шею обуревает меня. Я и не знала, что способна на такую сильную ненависть! В ушах звенит предсмертный крик Ханны: «Элли, прости меня!» и тихий голос моей матери, преклонившей колени перед казнью. «Крепись, девочка моя». Я так сильно сжимаю кулаки, что отцовское кольцо врезается мне в ладонь.

Я тяну меч из ножен – но рука моя словно замерзает и падает без сил, завороженная Пророком. Потеряв способность свободно двигаться, я злюсь и замираю от страха.

– Сколько злости, – тихо бормочет он.

– Ты сломал мою жизнь, хотя мог их всех спасти! Ты… ты чудовище.

– А ты кто такая, Кровавый Сорокопут? Как по-твоему, ты – не чудовище? – Капюшон Каина опущен, но из-под него виден блеск внимательных глаз.

– Ты другой, ты куда хуже, – выдыхаю я. – Ты такой же, как они. Как Комендант, Маркус и Князь Тьмы…

– О, но Князь Тьмы – вовсе не чудовище, дитя мое! Хотя порой он и совершает ужасные вещи. Он одержим своей скорбью и обречен жить, чтобы причинить большое зло. Как и ты. Я думаю, вы с ним очень похожи. Больше, чем тебе хочется думать. Ты многому могла бы научиться у Князя Тьмы, если бы он удостоил тебя своим вниманием.

– Я не желаю ничему учиться у таких тварей, как вы! – рычу я. – Потому что ты – настоящее чудовище, даже если…

– А ты – конечно же, само совершенство, верно? – Каин наклоняет голову к плечу с выражением искреннего любопытства. – Ты живешь, дышишь, ешь и пьешь на костях тех, кому повезло меньше. Твое существование возможно только за счет тех, кого ты считаешь ниже себя. Но почему, Кровавый Сорокопут, судьба выбрала тебя быть тираном, а не страждущей? В чем смысл твоей жизни?

– В благополучии Империи. – мне не следовало отвечать. Нужно было молчать и игнорировать его. Но привычка к подчинению старшим чинам у меня в крови. – Империя – смысл моей жизни.

– Возможно, – Каин пожимает плечами. Этот жест придает ему человечности, что даже удивительно. – По правде говоря, я пришел не за тем, чтобы вести с тобой философские споры. У меня есть послание для тебя.

Он вынимает из складок плаща конверт. При виде печати – птица, парящая над сияющим городом – я выхватываю письмо у него из рук. Это печать Ливии.

Открывая конверт, я краем глаза слежу за Пророком.

«Сестра, приходи ко мне как можно скорее. Ты мне нужна! Вечно твоя, Ливия».

– Когда она это отправила? – быстро спрашиваю я. – И почему решила передать письмо через тебя? Она ведь могла…

– Она попросила передать письмо, и я согласился. За любым другим посланником могла бы быть слежка. А это не соответствует моим интересам. И ее интересам тоже. – Каин протягивает руку и прикасается к моему покрытому маской лбу. – Всего тебе хорошего, Кровавый Сорокопут. Мы еще увидимся – перед твоим концом.

Он отступает в тень и исчезает. Из темноты появляется Харпер, сосредоточенный, стиснув зубы от ярости. Он так же сильно любит Пророков, как люблю их я, и у него тоже есть на это причины.

– Ты не должна допускать их в свой разум, – говорит он мне. – И Князя Тьмы тоже. Я могу научить тебя, как от них закрываться, если хочешь.

– Не откажусь, – отвечаю я. – Займемся этим по дороге в Навиум.

И вот мы стоим под балконом покоев Ливии, и поблизости нет ни одного солдата. Авитас остался внизу. Я напоминаю себе, что нужно как следует накричать на Фариса, капитана личной гвардии Ливии, за подобный беспорядок. Но тут я чувствую чье-то присутствие. Я не одна.

– Мир вам, Сорокопут, – говорит Фарис Канделан, выходя мне навстречу из коридора, ведущего в покои Ливии. Руки его подняты вверх, короткие светлые волосы взлохмачены. – Она вас ждет.

– Ты должен был, черт возьми, предупредить ее, что вызывать меня опасно.

– Я не могу приказывать Императрице, что ей делать, а чего не делать, – отвечает Фарис. – Моя задача в том, чтобы не дать никому навредить ей. Она всегда поступает так, как считает нужным.

Что-то в его интонации заставляет меня покрыться холодным потом. В два прыжка я оказываюсь рядом с ним и приставляю к его горлу кинжал.

– Осторожнее, Фарис, – шепчу я. – Любовные дела – личное дело каждого, но если Маркус заподозрит, что она ему неверна, он убьет ее. И все Отцы кланов дружно подтвердят, что он имел на это полное право.

– Не беспокойтесь на мой счет, – отзывается Фарис. – У меня есть девушка, красотка из Торговцев. Она ждет меня в квартале Ткачей. У нее такие бедра, равных которым я никогда не видел. Я бы и сейчас обнимал ее за талию, – он выдыхает с облегчением, когда я отпускаю его, – но кто-то же должен сторожить покои Императрицы.

– Не кто-то, а два гвардейца, – поправляю я. – Где твой напарник?

Из тени возле двери на свет выходит еще один гвардеец: нос его переломан в трех местах, кожа очень смугла, а голубые глаза, напротив, такие светлые, что почти светятся – даже из-под серебряной маски.

– Раллиус? Черт побери, неужели это ты?

Сильвио Раллиус отдает мне салют и усмехается – той самой усмешкой, от которой у девушек-подростков из патрицианских семей по всей Серре шли головы кругом. И моя голова тоже – пока я не узнала Раллиуса получше. Он был для нас с Элиасом героем, хотя и старше всего на два года. Единственный курсант-старшекурсник Блэклифа, который не был монстром по отношению к младшим.

– Кровавый Сорокопут, – салютует он. – Мой меч принадлежит вам.

– Прекрасные слова! Такие же прекрасные, как твоя улыбка, – я не улыбаюсь ему в ответ, чтобы он понял, что имеет дело с Кровавым Сорокопутом, а не с молодой курсанткой из Блэклифа. – Пусть эти слова будут столь же истинны, сколь красивы. Защищай ее как следует, иначе твоя жизнь не будет стоить и гроша.

Я прохожу мимо мужчин и оказываюсь в спальне Ливии. Мои глаза привыкают к сумраку. Половица у дальней стены скрипит, слышится шелест ткани. Кровать Ливии пуста; на ее туалетном столике стоит чашка чая – травяного, обезболивающего, судя по запаху.

Ливия выглядывает из-за гобелена и манит меня к себе. Я едва успела увидеть сестру – значит, шпионы точно ее не заметят.

– Ты бы лучше выпила чай, – говорю я. – Он действительно помогает, а твои пальцы наверняка болят.

Одежда моей сестры тихо шуршит, а потом раздается тихий щелчок. На меня накатывает затхлый запах мокрого камня. Перед нами открывается проход в длинный коридор. Мы шагаем туда, и она закрывает за собой дверцу, после чего наконец начинает говорить.

– Императрица, которая выносит боль с достоинством и держит лицо, – это императрица, заслуживающая почтения подданных, – говорит сестра. – Мои придворные дамы будут шептаться меж собой, что я отказалась от лекарства. Значит, я не боюсь боли. Но, ад побери, как же больно!

На меня накатывает волна сострадания. Желание исцелить ее, петь над ней, пока боль не уйдет.

– Я… я могу тебе помочь, – говорю я. Небеса, как же это ей объяснить? – Я умею…

– У нас нет времени, сестра, – обрывает меня Ливия. – Идем. Этот коридор связывает мои покои с императорскими. Я уже пользовалась им. Не шуми, он не должен нас поймать.

Мы крадемся по коридору к слабому свету впереди. Через какое-то время слышится невнятное бормотание. Свет исходит из маленькой скважины – она достаточно велика, чтобы сквозь нее проникал звук, но слишком мала, чтобы толком рассмотреть, что находится по ту сторону. Я могу разглядеть Маркуса – сейчас он, без доспехов, меряет свои пещерные покои быстрыми шагами.

– Перестань так поступать, когда я нахожусь в тронном зале, – яростно говорит он кому-то невидимому, ероша руками волосы. – Ты что, нарочно умер, чтобы меня свергли с трона, признав безумным?

Невидимый собеседник молчит. Маркус продолжает:

– Черт побери, я не могу к ней даже притронуться! И как заткнуть ее сестрицу, которая не дает мне покоя?

Я давлюсь вдохом, и Ливия сжимает мою руку.

– У меня есть свои причины так поступать, – шепчет она.

– Я сделаю, что должен, чтобы сохранить Империю, – рычит Маркус, и я впервые различаю… нечто. Бледную тень, похожую на отражение в глубоком омуте. Через мгновение эта тень исчезает, я встряхиваюсь. Это просто игра света, конечно же. – Если я должен сломать кому-то пару пальцев, чтобы удержать в узде твоего драгоценного Кровавого Сорокопута, я их ломаю. Да я хотел руку ей сломать…

– О преисподняя, – шепчу я Ливии. – Он ведь совершенно безумен.

– Он считает, что его видения – реальность, – отзывается Ливия. – Может, они и реальны. Неважно. Он не должен оставаться на троне. В лучшем случае, он слушается приказов призрака, в худшем – у него галлюцинации.

– Наш долг – его поддерживать, – качаю головой я. – Пророки назвали его Императором. Если его низложат или убьют, мы рискуем развязать гражданскую войну. Или же Комендант захватит власть и провозгласит себя Императрицей.

– Разве в этом наш долг? – Ливия здоровой рукой берет мою ладонь и кладет ее себе на живот. Она ничего не говорит. В словах нужды нет.

– О боги. Ты… Так вот почему ты… вы с ним…

Блэклиф подготовил меня ко многому. Но совершенно не подготовил к тому, что делать, если твоя сестра беременна от человека, перерезавшего горло нашим родителям.

– Вот наш ответ, Сорокопут.

– Наследник, – шепчу я.

– Династия. Трон.

О небеса! Если Маркус исчезнет после того, как родится ребенок, Ливия и клан Аквилла будут править Империей до совершеннолетия наследника. Мы могли бы воспитать мальчика достойным и честным гражданином. И патрициям придется смириться, потому что наследник будет из благородного клана. Плебеи смирятся потому, что это сын Маркуса, а значит, он их крови. Но…

– Откуда ты знаешь, что это мальчик?

Она смотрит на меня глазами нашей матери. Моими собственными глазами. Я никогда ни у кого не видела такого уверенного взгляда.

– Это мальчик, Кровавый Сорокопут, – подтверждает она. – Просто верь мне. Он уже шевелится. К Луне Урожая он родится на свет.

Я вздрагиваю. Снова речь о Луне Урожая.

– Когда об этом прознает Комендант, твоя жизнь будет в опасности. Мне придется…

– Убить ее, – подхватывает Ливия, произнося мои же слова. – Сделай это, пока она не узнала.

Когда я спрашиваю Ливию, знает ли Маркус, что она беременна, она качает головой.

– Я сама только сегодня узнала наверняка. И сперва хотела сказать тебе.

– Скажи и ему, Ливви, – убеждаю я ее, забыв ее титул. – Он же хочет наследника. Может, тогда он перестанет… – я указываю на ее искалеченную руку. – Скажи только ему, больше никому не говори. Скрывай эту тайну от всех на свете…

Она касается пальцем моих губ, призывая к молчанию. Бормотание Маркуса за дверью оборвалось.

– Уходи, Сорокопут, – шепчет Ливви.

Моя мать! Отец! Ханна! У меня перехватывает дыхание. Он не может убить еще и Ливви! Я не могу допустить даже мысли об этом!

– Я справлюсь с ним. Позволь мне…

Сестра сильно сжимает мое плечо пальцами здоровой руки. Боль отрезвляет меня.

– Да, ты справишься с ним. Когда ты в гневе, с тобой не совладать. Ты убьешь его, а потом наши враги развяжут войну. Разгорятся споры, кому занять его место, и убьют нас обеих. Нет, мы должны выжить. Ради него, – она кладет руку себе на живот. – Ради отца, мамы и Ханны. Ради Империи. А теперь уходи.

Она выталкивает меня из коридора – как раз в тот миг, когда дверь Маркуса распахивается и из нее льется свет. Я пробегаю через покои Ливии, мимо Фариса и Раллиуса, и успеваю спуститься по висящей с балкона веревке. Я проклинаю себя, потому что за спиной слышны крики Маркуса. А потом – звук удара, и хруст еще одной кости моей сестры.

Часть II

Преисподняя

11: Лайя

Четыре недели спустя

Мы с Дарином движемся в потоке беженцев-книжников, следуя по грязной дороге, ведущей в Адису. Мы особенно не выделяемся – просто еще два усталых путника с измученными лицами среди сотен, ищущих убежища в сияющей столице Маринна.

Среди нас царит молчание, которое подобно плотному туману. Большинству этих книжников уже отказали в убежище другие города мореходов. Все эти люди потеряли свои дома, семьи, друзей… У каждого кто-то погиб или попал в темницу.

Меченосцы отлично умеют пользоваться оружием. Им нужно сломить книжников. И если я не смогу остановить Князя Тьмы и не отыщу этого Пчеловода в Адисе – книжники погибнут.

Пророчество Шэвы постоянно звенит у меня в ушах. Оно преследует меня. Мы с Дарином обсуждаем его каждый день, как одержимые, пытаясь понять смысл каждой строки. Некоторые образы – птицы, мясник – вызывают старые воспоминания, обрывки мыслей, которые я пока не могу соединить в целую картину.

– Мы все поймем в свое время, – утверждает Дарин, заметив, как я хмурю брови. – Сейчас у нас есть более насущные проблемы.

Например, наша тень. Человек, появившийся три дня назад. Он следует за нами по пятам после того, как мы заночевали в одной деревушке. По крайней мере, тогда мы его впервые заметили. С тех пор он держится от нас достаточно далеко, и мы не можем как следует его рассмотреть. Но достаточно близко, чтобы я постоянно чувствовала тревогу и не убирала ладони с рукояти кинжала. Каждый день я прибегаю к невидимости в надежде подобраться к нему поближе, но всякий раз он умудряется ускользнуть.

– Он все еще тут, – Дарин бросает короткий взгляд через плечо. – Тащится за нами тайно, как проклятый рэйф.

Темные круги под глазами моего брата делают его взгляд почти черным. Лицо исхудало, скулы выпирают наружу, почти как в тот день, когда я вытащила его из Кауфа. С тех пор, как появилась наша тень, Дарин почти не спит. Его и до того преследовали кошмары – снился Кауф, его ужасный надзиратель… Иногда я жалею, что надзиратель уже мертв – я бы с удовольствием убила его сама. К сожалению, иногда монстры преследуют нас и после своей смерти, оставаясь такими же могущественными, какими они были при жизни.

– Мы обязательно оторвемся от него, когда дойдем до городских ворот, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал убедительно. – Затаимся и пропустим его вперед. Потом найдем себе самую дешевую гостиницу, клоповник, в котором никто нас не будет искать, и займемся поисками Пчеловода.

Притворяясь, что мне просто нужно поправить капюшон, я быстро оглядываюсь, бросая взгляд на нашу «тень». Он сейчас совсем близко, лицо скрыто шарфом, видны только красные толстые губы, изогнутые в улыбке. В его руке блестит оружие.

Я снова разворачиваюсь к брату. Мы спускаемся по склонам холмов, и вскоре перед нами встает, сверкая золотом, стена Адисы – беломраморное чудо, которое кажется оранжевым в свете заходящего солнца. Вдоль восточной стены на протяжении мили тянется ряд серых палаток – лагерь беженцев-книжников. На севере блестит ледяное море, его соленый запах перебивает вонь лагеря и разбитой дороги. С юга дует сильный ветер, разрывая в клочья висящие над горизонтом облака.

Толпа беженцев изумленно выдыхает, увидев в центре Адисы шпиль из стекла и камня. Он устремляется вверх, будто вонзаясь в небеса. Шпиль имеет форму спирали, словно рог сказочного животного, и сверкает белизной. Совершенно непонятно, как он, такой высокий, держится на месте. Я слышала об этом здании, читала описания – но ничто не сравнится с возможностью увидеть его воочию. Великая Адисская Библиотека…

Незваное и нежеланное воспоминание тревожит меня. Рыжие волосы, карие глаза, губы, которые лгали мне… Кинан – Князь Тьмы – говорил мне, что тоже мечтал увидеть Великую Библиотеку.

«Она сладкая на вкус, мой мальчик. Похожа на ясный рассвет и чистую росу». У меня по коже бегут мурашки при воспоминании о том, как он поливал меня грязью в Землях Ожидания.

– Смотри, – я киваю брату на толпу у городских ворот. – Все стремятся попасть внутрь до наступления темноты. Здесь мы можем от него оторваться. Тем более если я исчезну.

Когда мы приближаемся к городу, я резко сажусь на корточки у ног Дарина, как будто у меня развязался шнурок и я хочу его завязать. И тут же становлюсь невидимой.

– Я прямо около тебя, – шепчу я брату, поднимаясь. Дарин кивает и начинает как можно скорее выбираться из толпы, расталкивая людей острыми локтями. Чем ближе мы к воротам, тем медленнее движется людской поток. И наконец, когда солнце клонится к западу и опускается за горизонт, мы оказываемся перед самым входом. Массивные деревянные врата покрыты резьбой, изображающей разных морских тварей: китов, угрей, осьминогов, русалок… От ворот в город ведет мощеная улица, исчезающая в лабиринте ярко окрашенных домов. В окнах мигают фонарики. Я невольно думаю о своей матери, которая попала в Адису, будучи всего на несколько лет старше меня. Выглядел ли город таким же, как сейчас? Чувствовала ли она восторг, который сейчас чувствую я?

– Кто ваш поручитель, сударь?

Один из дюжины стражников-мореходов занялся Дарином и, несмотря на то, что беженцев целые толпы, умудряется держаться в рамках вежливости. Дарин непонимающе качает головой.

– Мой поручитель?

– Я имею в виду, у кого вы собираетесь остановиться в городе? У какого семейства или гильдии?

– Мы собирались остановиться в гостинице, – отвечает Дарин. – У нас есть деньги, мы заплатим…

– Золото всегда может быть краденым. Мне нужно не золото, а имена. Название гостиницы, где собираетесь остановиться, и имя того, кто готов поручиться за вас. Мы должны быть уверены в вашей добропорядочности. Назовите имя поручителя – и переходите в зону ожидания. Там вы пробудете, пока наши люди не подтвердят эту информацию. После чего можете войти в Адису.

Дарин в замешательстве. Мы не знаем в Адисе ни души. Расставшись с Элиасом, мы предприняли несколько попыток связаться с Араджем, вождем скиритов, который вместе с нами сбежал из Кауфа. Но не получили ответа.

Дарин кивает стражнику, как будто знает, что нам теперь делать.

– А если поручителя нет?

– Тогда отправляйтесь в лагерь беженцев-книжников. Он у восточной стены, – стражник, до того занятый рассматриванием толпы, напирающей сзади, наконец смотрит в лицо Дарину. Глаза его сужаются.

– Скажите…

– Пошли отсюда, – шепчу я в ухо брату, и он успевает промычать какое-то невнятное извинение стражнику прежде, чем раствориться в толпе.

– Он не может знать меня в лицо, – говорит Дарин. – Я никогда не встречал его до сегодняшнего дня.

– Может, он тебя с кем-то путает, для него все книжники на одно лицо, – предполагаю я. Однако мы оглядываемся, чтобы узнать, не идет ли тот стражник за нами. Я замедляю шаг только тогда, когда замечаю его у самых ворот. Он говорит с большой группой книжников. Наша «тень», похоже, тоже нас потеряла, и мы спешим на восток, к длинным очередям, тянущимся в лагерь беженцев.

Бабушка рассказывала мне о том, чем занималась мама, будучи вождем Сопротивления здесь, на севере, в Адисе. Это было двадцать пять лет назад. Король мореходов Ирманд поддерживал с ней связь, чтобы защитить книжников. Давал им работу, дома, интегрировал их в общество по городам мореходов.

С тех пор многое изменилось…

Даже издалека лагерь беженцев выглядит мрачно и уныло. Среди серых палаток ходят оборванные дети, даже малыши бродят без присмотра. Тощие собаки лакают воду из сточных канав.

Почему бедствия постоянно валятся на книжников? Все эти люди, в том числе дети, постоянно терпят лишения. За ними охотятся, их мучают, убивают. Семьи разбиваются, ломаются жизни… Они прошли долгий путь только для того, чтобы снова быть отверженными, выброшенными за стены города. Их даже не пускают на порог. Они спят в жалких матерчатых палатках, спорят за кусок хлеба, голодают, мерзнут – и в итоге страдают еще сильнее.

Все считают, что мы должны быть благодарны. Счастливы. И многие действительно счастливы – просто потому, что остались в живых, наконец достигли безопасных земель. Но для меня этого недостаточно, чтобы быть счастливой.

По мере нашего приближения я могу лучше рассмотреть лагерь. На полотняных стенах белеют листки пергамента. Я приглядываюсь – но ничего не вижу, пока мы не подходим вплотную к одной из палаток. И тогда я наконец понимаю, что изображено на этих листках.

Мое лицо. И лицо Дарина. А под ними – угрожающие надписи:

Личным указом Ирманда, короля Маринна

Объявлены в розыск

Лайя и Дарин из Серры

Опасные преступники, подозреваемые в подстрекательстве к бунту, агитации и заговоре против короны

Награда за поимку: 10 000 марок

Эти листовки выглядят так же, как постеры в кабинете Коменданта в Блэклифе. Как листовки из Нура, где Кровавый Сорокопут устраивала охоту на Элиаса и меня, объявив за наши головы награду.

– О небеса, – выдыхаю я. – Чем же мы умудрились оскорбить короля Ирманда? Может, за этим стоят меченосцы?

– Да откуда им знать, что мы здесь?

– У них есть шпионы, как и у всех остальных, – горько говорю я. – Оглянись и помаши рукой, как будто заметил знакомого и хочешь к нему подойти. А потом иди…

В конце очереди происходит некоторое замешательство – в сторону лагеря из ворот Адисы марширует отряд воинов-мореходов. Дарин горбится и еще ниже опускает капюшон на лицо. Впереди слышатся крики, ярко вспыхивает свет, вслед за ним поднимается струя черного дыма. Пожар. Крики быстро превращаются в вопли о помощи.

Я в смятении. Перед глазами встает Серра, та ночь, когда солдаты забрали Дарина. Стук в дверь, серебряное лицо Маски. Кровь бабушки и дедушки на полу, крик Дарина: «Лайя! Беги!»

Крики ужаса вокруг меня становятся все громче. Книжники бегут, спасаясь из горящего лагеря. Дети сбиваются в стайки, надеясь, что их никто не заметит и не обидит. Одетые в синее с золотом, солдаты мореходов мелькают тут и там между палатками, разрезая полотняные стены мечами, словно что-то ищут.

Нет, не что-то. Кого-то.

Книжники разбегаются в стороны, ими владеет ужас, который проникает и в нас. «Почему всегда мы?!» Наше достоинство растоптано, наши семьи уничтожены, дети оторваны от родителей. Кровь наша мешается с грязью. Какой великий грех совершили книжники, что столько поколений вынуждены расплачиваться за него своими жизнями?

Дарин, всего секунду назад совершенно спокойный, застывает рядом со мной в ужасе. Я тоже чувствую страх и хватаю брата за руку. Я больше не готова расставаться с ним – не сейчас, когда он так нуждается в моей поддержке.

– Бежим отсюда, – говорю я и стараюсь вывести его из толпы, но нашу очередь окружают солдаты. Между палатками мелькает знакомое смуглое лицо. – Скорее, Дарин…

За нашими спинами слышится крик:

– Их здесь нет! – Женщина-книжница, худая как скелет, пытается отбиться от солдата. – Я же говорила, их здесь нет!

– Мы знаем, что ты их прячешь, – говорит женщина-солдат, на голову выше ее. Широкие плечи облечены серебряным доспехом. Ее скуластое темное лицо не такое жестокое, как у Маски, но в целом она выглядит угрожающе. Она срывает со стены ближайшей палатки постер с нашими лицами. – Просто выдай нам Лайю и Дарина из Серры, и мы тебя отпустим! Иначе мы разнесем лагерь в клочья и вышвырнем всех беженцев на мороз. Да, мы благородны по отношению к вашему народу. Но это не значит, что мы глупцы.

За спиной солдата другие воины сгоняют детей-книжников в подобие загона. Еще одна палатка взрывается снопом искр у нас за спиной, тут и там костры поднимаются к небу. Я содрогаюсь при виде пламени, плач моего народа разрывает сердце.

– Это пророчество, – шепчет Дарин. – Помнишь? «Птицы утонут – никто не узнает». Книжники и есть птицы, Лайя. Мореходов всегда называли морским народом, народом вод. Они и есть потоп, который погубит птиц.

– Мы не можем этого допустить, – с трудом выдавливаю я. – Наш народ страдает из-за нас. Другого дома у них сейчас нет. А из-за нас они его лишатся.

Дарин сразу понимает, что я собралась сделать. Он качает головой, отступая на шаг, его движения выдают панику.

– Нет, Лайя, – говорит он. – Нет, мы не можем так поступить! Как мы найдем Пчеловода, если угодим в тюрьму? Или погибнем? Как мы сумеем… – Голос его прерывается, он может только снова и снова мотать головой.

– Я знаю, что они бросят нас в тюрьму, – я трясу брата за плечи. Мне нужно, чтобы он справился со своим страхом. Чтобы он мне поверил. – Но клянусь небесами, я смогу вытащить нас оттуда. Мы не можем позволить им сжечь лагерь, Дарин. Это неправильно. Мореходам нужны только мы – пусть они нас получат.

У нас за спиной кто-то отчаянно кричит. Стражница вырывает из рук книжника ребенка, отец из последних сил пытается с ней бороться.

– Пожалуйста, не трогайте мою дочь, – умоляет он. – Прошу вас… умоляю… только не ее…

Дарин с содроганием смотрит на эту сцену.

– Да, ты… ты права.

Эти слова даются ему с трудом, и я гордо смотрю на него. Но сама мысль о том, что моего брата снова отправят в тюрьму, ужасает меня.

– Больше никто не умрет из-за меня. И ты не умрешь. Я выдам себя, а ты оставайся на воле…

– Нет, ни за что на свете, – я качаю головой. – Больше никогда я тебя не оставлю.

Я сбрасываю невидимость – и испытываю такое сильное головокружение, что едва не падаю с ног. В глазах темнеет, и передо мной встает образ светловолосой женщины в темной комнате. Ее лицо мне не знакомо. Кто это такая?

Когда зрение проясняется, я понимаю, что прошло всего несколько секунд. Встряхиваю головой, чтобы отделаться от незваных образов, и выхожу наружу из нашего укрытия.

Инстинкт женщины-солдата срабатывает безупречно. Хотя мы находимся от нее в целых тридцати футах, в тот миг, когда мы выступаем на свет из тени палаток, ее голова поворачивается в нашу сторону. Шлем, прикрывающий маской часть лица, делает ее похожей на разгневанного сокола. С оружием наперевес она смотрит, как мы приближаемся.

– Лайя и Дарин из Серры, – в голосе ее не слышно удивления, и я понимаю, что она ожидала встретить нас здесь – откуда-то знала, что мы направляемся в Адису. – Вы арестованы за участие в заговоре против королевства Маринн. Следуйте за мной.

12: Элиас

Хотя солнце еще не зашло, в лагере кочевников тихо. Когда я приближаюсь к нему, костры для приготовления еды уже погашены, лошади стоят у коновязей под навесами. Расписанные красной и желтой краской кибитки плотно закрыты от весеннего сильного дождя. Внутри кибиток тускло горят светильники.

Я иду медленно вовсе не из осторожности. Просто Маут тянет меня назад, сковывает движения, и мне требуются все силы, чтобы не поддаться его властному призыву.

На расстоянии пары сотен ярдов к западу от каравана о скалистое побережье бьется Сумеречное море. Его рев почти заглушают тоскливые крики белоголовых чаек. Но мои инстинкты Маски остры, как всегда, и я чувствую приближение кеханни клана Насур раньше, чем она появляется в зоне видимости. Кеханни идет в окружении эскорта из шестерых воинов-кочевников.

– Элиас Витуриус, – приветствует она меня. Длинные седые волосы спускаются ей до пояса, на темной коже видны татуировки, означающие высокий ранг сказительницы. – Ты опоздал.

– Прошу прощения, кеханни. – Я не считаю, что должен предоставлять ей объяснения своей задержки. Кеханни так же хорошо распознают ложь, как и рассказывают предания. – Извини меня.

– Пф, – фыркает она. – Ты сам просил меня о встрече. Не знаю, почему я согласилась. Меченосцы неделю назад забрали моего брата. А до этого ограбили наши склады и увезли весь урожай зерна. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы вонзить нож тебе в горло – это уважение к Маме Риле, мальчишка.

Интересно, что бы из этого вышло, попробуй ты замахнуться на меня ножом. Однако я не говорю этого вслух.

– Есть вести про Маму?

– Она в безопасном месте. Постепенно оправляется от бедствий, которые ты на нее навлек. Если ты надеялся, что я скажу тебе, где она, ты даже глупее, чем я думала. Идем.

Она жестом приглашает меня следовать за ней к каравану, и я послушно иду. Мне понятен гнев кеханни. Война меченосцев против кочевников известна всем – ее последствия рассеяны по пустыне в виде сожженных кибиток, а погребальный плач стоит в каждом селении.

Кеханни идет быстро, и я стараюсь поспевать за ней, но тяга Маута становится сильнее с каждым моим шагом. Это физическая сила, которая пытается вынудить меня как можно скорее вернуться в Земли Ожидания в трех лигах отсюда. Ей трудно противостоять – она напоминает страх, будто я оставил позади что-то очень важное и должен за ним вернуться. Не могу понять, действительно ли я что-то забыл или просто Маут манипулирует моим разумом. Не в первый раз за последние недели я чувствовал, как кто-то – или что-то – шныряет по границам Земель Ожидания, пересекая их в обе стороны, будто проверяя мою реакцию. Каждый раз, когда я это чувствовал, я мчался проверять, все ли в порядке – и не находил ничего подозрительного.

Дождь ненадолго заставил джиннов замолчать. Эти огненные ублюдки ненавидят воду. Но призраки обеспокоены – им приходится дольше обыкновенного оставаться в Землях Ожидания, потому что я не успеваю их провожать. Меня преследует предупреждение Шэвы.

«Если ты не переправишь духов достаточно быстро, это будет твой конец как Ловца Душ! И конец мира людей, каким ты его знаешь».

Маут снова тянет меня, но я заставляю себя игнорировать его. Вслед за кеханни я пробираюсь между рядами кибиток к той, что стоит немного в стороне от прочих. Ее черные покровы резко контрастируют с цветными украшениями остальных кибиток.

Это жилище факира, члена племени, обязанность которого – готовить тела к погребению.

Я смахиваю с лица капли дождя. Кеханни стучит в деревянную дверцу кибитки.

– При всем моем уважении к твоему племени… – говорю я. – Мне нужно поговорить с тобой, а не с…

– Я – хранительница историй живых. А истории мертвых знает только факир.

Задняя дверца кибитки открывается. За ней стоит девушка лет шестнадцати. При виде меня ее глаза расширяются, она кусает нижнюю губу. Руки взлетают к волосам – кудрявым, рыжевато-русым. Ее веснушчатая кожа светлее, чем у Мамы, но темнее моей; по рукам взбегают синие линии татуировок – какой-то геометрический узор, напоминающий черепа.

Чем-то – может быть, неуверенной позой – она напоминает мне Лайю, и по телу пробегает болезненная волна желания. Я осознаю, что застыл у двери, как громом пораженный. Стряхнув оцепенение, я вслед за кеханни поднимаюсь в кибитку, изнутри ярко освещенную цветными светильниками кочевников. Полка вдоль стены уставлена флаконами с какими-то жидкостями, в воздухе стоит сильный запах чего-то вяжущего.

– Это Аубарит, – представляет девушку кеханни. – Наша новая факира. Она пока… учится, – кеханни чуть улыбается краями губ. Неудивительно, что она согласилась помочь мне. Кеханни попросту решила перекинуть меня девчонке, от которой вряд ли можно дождаться помощи. – Она справится с твоим делом.

После этих слов сказительница выходит и закрывает за собой дверь, оставляя нас с Аубарит смотреть друг на друга с некоторой неловкостью.

– Ты очень молода, – вырывается у меня. – Наш факир, в клане Саиф, был стар, как древние холмы.

– Не бойся, бхаи. – Аубарит с почтением произносит это слово, обращаясь ко мне, как к брату. Дрожащий голос выдает ее волнение. Я тут же раскаиваюсь, что упомянул о ее юном возрасте. – Я полностью обучена Таинствам. Ты явился из Леса, Элиас Витуриус. Из земель Бани аль-Маут. Это она послала тебя нам на помощь?

Аубарит и впрямь только что упомянула Маута?

– Откуда тебе известно слово «Маут»? Кого ты называешь «она»? Шэву?

– Астага! – вырывается у Аубарит обережное слово против дурного глаза. – Мы не называем ее по имени, бхаи! Бани аль-Маут священна. Избранница Смерти. Ловец Душ. Страж Врат. Священная тайна ее существования известна только факирам и их ученикам. Я бы никогда не упомянула о ней при тебе, не явись ты сам из Йага аль-Маут.

«Из земель Маута».

– Шэ… то есть Бани аль-Маут, – мне очень больно об этом говорить. – Она… мертва. Я ее преемник. Я учился у нее, когда…

Аубарит так быстро падает передо мной на пол, что я пугаюсь – вдруг ее хватил сердечный приступ.

– О, Бану аль-Маут, прошу твоего прощения, – я замечаю, как она меняет форму титула с женской на мужскую, значит, с ней все в порядке. Она простирается передо мной в знак почтения. – Я не могла знать.

– Не нужно, поднимись, – я помогаю ей встать на ноги, смущенный ее благоговением. – Мне трудно переправлять призраков. Нужно использовать магию из самого сердца Земель Ожидания, но я еще не умею этого делать. В итоге призраков скопилось очень много. Каждый день прибывают все новые.

Аубарит бледнеет, стискивая руки на груди.

– Такого… такого не должно быть, Бану аль-Маут. Ты должен провожать умерших дальше. Если ты не будешь помогать им…

– Что случится тогда? – спрашиваю я. – Ты говорила о таинствах, которым тебя обучили. Есть какие-то записи? Книги, свитки?

Факира прикасается пальцем к своему лбу.

– Записать Таинства в книгу означало бы лишить их силы. Только факирам дано это знание, потому что мы провожаем мертвых из мира живых. Мы обмываем умерших и общаемся с их духами, чтобы облегчить им переход сквозь Йага аль-Маут на ту сторону. Ловец Душ не видит их. Ее… то есть твоя… задача не в этом.

«Ты когда-нибудь задумывался, почему здесь так мало призраков кочевников?» – вспоминаются мне слова Шэвы.

– И что, твои таинства говорят что-нибудь о магии Земель Ожидания?

– Нет, Бану аль-Маут, – отзывается Аубарит. – Хотя… – голос ее становится тише и переходит в благоговейный речитатив. – «Если истину будешь искать меж дерев, Лес откроет тебе то, что помнит, скрывая».

– То, что помнит лес? – переспрашиваю я. Шэва об этом ничего не говорила. – Сомнений нет, деревья видели очень многое. Но магия, которой я владею, не дает мне силы разговаривать с деревьями.

Аубарит качает головой.

– Таинства редко говорят с нами простым языком. Их не надо понимать буквально. Возможно, «лес» означает «деревья», а возможно, и что-то совсем другое.

М-да, чем дальше, тем хуже. Деревья в метафорическом смысле…

– Расскажи мне о Бани аль-Маут, – прошу я. – Ты с ней встречалась? Она говорила тебе о магии и о том, как она выполняет свою работу?

– Я встречалась с ней однажды, когда Дедушка выбрал меня своей ученицей. Она дала мне свое благословение. Я думала… думала, она послала тебя помочь нам.

– Помочь в чем? – спрашиваю я. – В борьбе против меченосцев?

– Нет, в… другом, – она не решается выговорить. – Не тревожь свой ум нашими маленькими заботами, Бану аль-Маут. Твоя задача – переправлять призраков, а для этого тебе нужно покинуть наш мир и не тратить свое время на чужаков.

– Объясни мне, что у вас происходит, – требую я. – И я сам решу, моя это задача или нет.

Аубарит нерешительно сплетает и расплетает пальцы. Но я терпеливо жду, и наконец она тихо отвечает:

– Наши факиры, они… умирают. Некоторые были убиты при нападениях меченосцев. А некоторые… – Она качает головой. – Мой дедушка был найден утонувшим в пруду всего несколько футов глубиной. Легкие его были полны водой, а ведь он хорошо умел плавать.

– Его могло подвести сердце.

– Он всегда был силен, как бык, и едва перевалил за пятый десяток. И это лишь часть происходящего, Бану аль-Маут. Я старалась дотянуться до его духа, поговорить с ним. Ты должен понимать – я начала учиться на факиру тогда же, когда начала учиться говорить. У меня никогда не было трудностей с тем, чтобы поговорить с духом. Но на этот раз что-то мешало мне. Когда же наконец мне удалось войти в контакт с духом дедушки, он был очень обеспокоен и не хотел говорить со мной. Что-то происходит. Что-то скверное, нарушающее порядок мира. Я не знаю, как дела у остальных факиров. Сейчас все озабочены войной с меченосцами. Но происходящее хуже этой войны. И я не знаю, что делать.

Сильный рывок едва не сбивает меня с ног. Я чувствую недовольство Маута, его нетерпение. Может быть, Маут не хочет, чтобы я знал это. Или магии угодно, чтобы я остался в неведении.

– Передай другим факирам, – говорю я. – Отныне приказом Бану аль-Маута я запрещаю отделять их кибитки от остального каравана. Я беспокоюсь о вашей безопасности. Скажи всем факирам, чтобы перекрасили свои кибитки – пусть они не отличаются от фургонов остальных членов племени. Иначе врагам слишком легко вас найти…

Речь моя невольно прерывается. Тяга Маута так сильна, что меня немного тошнит. Но я держусь изо всех сил, потому что больше никто не сможет помочь Аубарит и остальным факирам.

– Другие факиры меня не послушают.

– Ты действительно молода, – мне нужно идти, но я не могу оставить ее сомневающейся в себе, в собственной значимости. – Молодость – не помеха твоей силе. Подумай о том, как живет со своей властью кеханни: она носит ее привычно, как одежду. Ты должна стать такой же, как она. Ради твоего народа.

Маут тянет меня так сильно, что я едва стою на ногах.

– Я должен возвращаться в Земли Ожидания, – говорю я. – Но если я тебе понадоблюсь, приходи на границу леса. Я почувствую, что ты пришла, и выйду к тебе. Только никогда не пытайся войти в лес сама.

Через несколько мгновений я снова выхожу под дождь. Он льет как из ведра. Над Землями Ожидания сверкают молнии, и я чувствую, куда они ударяют: на север, возле моей хижины, и еще ближе, у реки. Тревога становится невыносимой, как будто меня тяжело ранили.

Я отправляюсь домой по ветрам, по пути размышляя над словами Аубарит. Шэва никогда не рассказывала мне, как тесно ее работа связана с факирами. Она не упоминала, что им ведомо о ее существовании. Говорила только, что у факиров существует множество мифов о ней.

Все, что я до сих пор знал о факирах, знают все кочевники: они готовят мертвых к переходу в другой мир, и поэтому их следует почитать. Это почтение, в отличие от почтения к залдарам или кеханни, смешано со страхом.

Может быть, слушай я внимательнее, я бы сейчас нашел объяснение происходящему. Кочевники всегда ужасно боялись леса. Афия не выносит даже его окрестности, а племя Саиф во времена моего детства и вовсе никогда не приближалось к лесу ближе, чем на пятьдесят лиг.

Я уже совсем близко к Землям Ожидания. Маут тянет меня к себе еще сильнее, хотя его притяжение должно было бы ослабнуть. Может быть, он просто хочет поскорее вернуть меня? Или случилось что-то еще?

Наконец граница передо мной, и в тот миг, когда я пересекаю ее, на меня обрушивается вой призраков. Их гнев достиг своего пика, обратившись во что-то страшное. Что могло так разозлить и расстроить их всего за один час моего отсутствия?

Они сгрудились у границы, собравшись вокруг чего-то. Я пока не могу этого разглядеть. Кажется, они принесли это нечто так близко к стене, как только смогли. Но что это? Мертвое животное? Труп человека?

Но, проходя через границу и ощущая знакомый холод во всем теле, я понимаю, что они собрались не вокруг какого-то предмета. Они собрались у стены и бьются о нее призрачными телами.

Они пытаются вырваться наружу.

13: Кровавый Сорокопут

Небо на юге затмевают черные клубы дыма, когда наш корабль наконец подходит к Навиуму. Дождь, который не раз промочил нас до костей за эти две недели, сейчас отошел к горизонту и теперь висит там тяжелыми тучами, отказываясь нам помочь, когда он так нужен. Величайший портовый город Империи горит, и мой народ горит вместе с ним.

Авитас присоединяется ко мне, выходя на нос корабля. Декс отдает приказ, и судно начинает двигаться быстрее. В воздухе гудит эхо барабанов – это из Навиума летят зашифрованные приказы, которые означают атаку.

Серебряное лицо Харпера неподвижно, губы плотно сжаты. Он провел немало часов, по дороге обучая меня закрывать разум от внешнего вторжения. Обучение длилось часами, все это время мы смотрели друг другу в глаза. Так что теперь я запомнила все эмоции, которые способно выражать его лицо, не хуже своих собственных. Какие бы новости он ни собирался мне сообщить сейчас, я уверена, что это скверные новости.

– Гримарр и его войска напали на город на рассвете, три недели назад, – говорит он. Наши разведчики докладывают, что карконы на юге страдают от голода. Десятки тысяч мертвы. Поэтому они месяцами нападают на южное побережье, и разведка говорит нам о том, что они собрали целую флотилию. Уже видели более трехсот их кораблей. Сперва они нанесли удар по торговому порту. Из двухсот пятидесяти торговых судов двести сорок три были пущены ко дну.

Это удар, от которого клан торговцев оправится нескоро.

– Какие меры были приняты в ответ?

– Адмирал Ленидас дважды выводил свою флотилию. Первая атака лишила варваров трех кораблей, а потом они оттеснили нас обратно в порт. Вторую атаку Гримарр отразил без потерь.

– Гримарр так просто одолел адмирала Ленидаса?

Кто бы ни был этот небесами забытый карконский варвар, он совсем не дурак. Ленидас командует имперским военным флотом уже тридцать лет. По его проекту был построен военный порт в Навиуме, так называемый Остров: сторожевая башня, со всех сторон окруженная водой, а за ней – прекрасно охраняемый круглый порт с военными кораблями и судами снабжения. Остров был базой обороны от варваров на протяжении десятилетий.

– Согласно докладу, Гримарр отвечал на каждое движение Ленидаса контрударом и отразил все его попытки нападения. После этого карконские варвары блокировали порт. Город сейчас в осаде. Число жертв в юго-западном предместье уже достигло тысячи человек. По этой части города Гримарр наносит удары чаще всего.

Юго-западное предместье населено в основном плебеями – работниками доков, моряками, рыбаками, бочарами, кузнецами и их семьями.

– Керис Витурия занимается подготовкой масштабной кампании, чтобы сокрушить варваров при их следующем нападении.

– Керис не может этого сделать без одобрения Ленидаса, – перебиваю я. – Где адмирал? Почему он позволяет ей действовать в обход его?

– После второго поражения Керис приговорила его к смертной казни, – отвечает Авитас после долгой паузы. Я вижу, что эта новость шокировала его не меньше, чем меня. – За неисполнение долга. Казнь состоялась два дня назад.

– Боже, этот старый воин был воплощением долга! – У меня нет слов. Ленидас лично обучал меня полгода, когда я была на пятом курсе. Как раз перед тем, как я получила маску. Он был одним из немногих Отцов с юга, которому мой отец безоговорочно доверял. – Он пятьдесят лет защищал Империю от карконов, знал их повадки лучше, чем кто-либо другой.

– Официально Комендант заявила, что он позволил себе потерять слишком много бойцов. Не прислушался к ее советам.

– А неофициально она просто хотела полноты власти, – я скриплю зубами. Чтоб ей сдохнуть! – Почему патрицианские кланы это допустили? Они должны были ее остановить!

– Ты же знаешь, каким был Ленидас, Сорокопут, – говорит Авитас. – Он не шел на сделки, не брал взяток, был неподкупен. И не позволял отцам кланов диктовать ему, что он должен делать. Он общался со всеми одинаково – с плебеями, с торговцами и с патрициями. По их мнению, пожар в торговом порту случился по его вине.

– А теперь власть в Навиуме захватила Керис.

– Однако она пригласила нас к себе, – говорит Авитас. – Мне передали, что прибудет эскорт, который нас к ней препроводит. Она сейчас на Острове.

Чертова ведьма. Уже пытается перехватить у меня бразды правления, не успела я прибыть в город. Я сама собиралась прежде всего отправиться на Остров. Однако, если теперь я так поступлю, это будет значить, что я пляшу под ее дудку и жду от нее указаний.

– Пошли ее ко всем чертям.

Мое внимание привлекает волнение в доках. Взволнованное ржание лошадей, повсюду мелькают красно-черные доспехи Черной Гвардии. Солдат ругается, пытаясь удержать коней, которые волнуются и встают на дыбы.

И вдруг лошади резко перестают паниковать и поникают головами, будто вдохнули какой-то отравы. Все присутствующие в доках отступают на шаг назад.

В поле зрения появляется фигура в черном.

– О преисподняя, – потрясенно шепчет Авитас у меня за спиной.

Пронзительный, нечеловеческий, злобный взгляд Князя Тьмы пронизывает воздух и останавливается на мне. Но я не удивлена. Я так и знала, что Керис привезет с собой это чудовище. Она ведь подозревает, что я хочу ее убить. И понимает, что я не добьюсь своей цели, если меня остановит ее приспешник из другого мира, умеющий копаться в чужих мыслях.

Я думаю о долгих часах, проведенных в занятиях с Авитасом. Он неплохо научил меня закрывать разум. Я слушала его спокойный голос, который говорил о том, как представлять собственные мысли в образах драгоценных камней, потом запирать эти самоцветы в сундук, сундук увозить в море на корабле, а корабль топить, чтобы сокровище погрузилось в недостижимые морские глубины моря забвения. Харпер не знает о том, что Ливия беременна. Я никому об этом не говорила. Но он знает, что будущее Империи зависит от того, сможем ли мы уничтожить Коменданта. Он был требовательным, строгим учителем, понимающим, что во многом наше будущее зависит от его уроков.

Но он не может проверить, насколько хорошо я научилась. Надеюсь, я готова ко всему. Если Керис узнает, что Ливви беременна, ее убийцы доберутся до моей сестры уже через несколько дней.

Сейчас все мои мысли смешались при виде Князя Тьмы. «Соберись, Сорокопут! От тебя зависит жизнь Ливви. Жизнь Империи».

Когда я ступаю на трап, то стараюсь не смотреть Князю Тьмы в глаза. Я уже допустила эту ошибку раньше, несколько месяцев назад, встретившись с ним в Серре, и не хочу ее повторять. Я хорошо знаю, что в его глазах можно увидеть свое будущее. Тогда я увидела смерть моих близких, хотя и не поняла этого – просто думала, что вижу свой собственный самый большой страх.

– Добро пожаловать, Кровавый Сорокопут, – я не могу сдержать дрожи при звуке его голоса. Он внимательно смотрит на меня. Я Мать клана Аквилла. Я – Маска. Я – гвардеец Черной Гвардии. Я – Кровавый Сорокопут, правая рука Императора Маркуса. Я приказываю себе оставаться невозмутимой и отвечаю на его взгляд достойно, согласно своему титулу.

Но мое тело подводит меня.

Портовые звуки угасают. Больше нет шума воды, ударов волн о корпуса кораблей. Не слышно криков грузчиков, скрипа мачт, далекого шума весел, гула моря. Джинна облекает полное безмолвие, непроницаемое облако тишины. Все исчезает, пока я преодолеваю короткое расстояние между нами.

Держи себя в руках, Сорокопут. Не сдай ему ни пяди.

– А, прими мои поздравления, Кровавый Сорокопут, – тихо произносит Князь Тьмы, глядя на меня. – Вижу, у тебя скоро родится племянник.

14: Лайя

Тюрьма Мореходов холодна, убога и полна зловещей тишины. Я меряю шагами свою узкую, полутемную камеру. Прижимаю ладонь к каменной стене. Она такая толстая, что можно кричать во весь голос – и Дарин, которого заперли в соседней камере, не услышит ни звука.

Он наверняка сходит с ума от ужаса. Я представляю, как он сидит, сжимая и снова разжимая кулаки, как мечется по камере, ожидая, когда наконец мы сможем бежать… Если мы вообще сможем бежать, конечно. Может, это и не Кауф, но все равно тюрьма есть тюрьма. И демоны еще не оставили моего брата.

Это значит, что мне нужно сохранять рассудок за нас двоих. И найти способ, как выбраться на свободу.

Ночь проходит. Наконец загорается рассвет, но только после полудня в замке моей камеры поворачивается ключ, и входят три фигуры, темные на фоне светильника за спиной. В одном из пришедших я узнаю женщину-капитана, которая нас арестовала, ее сопровождает один из ее солдат. Мое внимание привлекает третья фигура – еще одна женщина, высокая, одетая в глухой темный плащ.

Ее окружают гули.

Они кишат у нее под ногами, как жадное воронье, шипят и разевают пасти. Я сразу же понимаю, что сама она не может их видеть.

– Приведите сюда ее брата, капитан Элейба, – говорит женщина на мелодичном серрийском. С таким прекрасным голосом она могла бы быть кеханни. На вид она примерно возраста Афии или чуть старше, у нее довольно светлая кожа и черные густые волосы, собранные в узел на затылке. Спина женщины совершенно прямая, она красиво, грациозно двигается, будто несет на голове кувшин. – Присядь, дитя, – говорит она мне, и хотя голос ее кажется приветливым, от скрытой в нем злобы у меня приподнимаются волоски на шее. Может быть, это гули так влияют на нее? Никогда не думала, что у них есть такая способность… Они питаются скорбью, страхом и запахом крови. Как давно Спиро Телуман объяснял мне эти подробности! Что за великую скорбь носит в себе эта женщина, что гули так льнут к ней?

Вскоре приводят Дарина. Он запинается о порог, когда входит. Глаза его широко распахнуты, он тоже может видеть гулей. Когда брат присаживается рядом со мной на койку, я тихонько беру его за руку и крепко ее сжимаю. Им нас не сломать. Я не позволю.

Женщина окидывает меня долгим взглядом и улыбается.

– Ты ничем не похожа на Львицу, – говорит она. – А вот ты… – она переводит взгляд на Дарина, – ты просто живая ее копия. Правильно, что она тебя прятала. Думаю, именно поэтому ты до сих пор жив.

Гули скользят по плащу женщины, шипят ей в уши. Губы ее изгибаются в улыбке.

– Но мой отец говорил мне, что Мирра обожает секреты. Интересно, в другом ты тоже на нее похож? Тоже больше любишь сражаться, чем рассуждать, ломать, чем строить, и…

– Не смейте так говорить о моей матери, – перебиваю я ее. Щеки мои пылают. – Как вы можете…

– Будь добра обращаться к наследной принцессе Никле Мариннской «Ваше высочество». – обрывает меня капитан Элейба. – И говорить с ней с должным почтением.

И эта женщина, окруженная гулями, которые пожирают ее разум, однажды собирается стать правительницей Маринна? Мне хотелось бы распугать злых духов, отогнать их от нее, но не получится – солдаты подумают, что я напала на принцессу. Мореходы менее скептически, чем книжники, относятся к миру духов. Думаю, она не поверит, если я расскажу ей, что вижу вокруг.

– Ничего страшного, Элейба, – усмехается Никла. – Мне следовало ожидать, что она окажется такой же заносчивой, какой была Львица. А теперь, девочка, давай поговорим о том, почему ты здесь оказалась.

– Прошу вас, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Я вынуждена унижаться, потому что моя жизнь – в руках этой женщины. – Мы с братом пришли сюда затем…

– Чтобы делать серрийскую сталь и ковать оружие, – кивает Никла. – Чтобы вооружать беженцев-книжников, наводняющих наш город, и спровоцировать их к бунту. Бросить вызов мореходам, разрушить все, что мы создали для нашего народа на протяжении сотен веков.

Я так поражена, что на миг лишаюсь дара речи.

– Нет, – выдыхаю я наконец. – Нет, принцесса. Вы ошибаетесь! Мы не собирались делать оружие, мы просто…

Могу ли я рассказать ей о Князе Тьмы? О Шэве? Я вспоминаю истории о произволе духов, которые люди шепотом рассказывали друг другу по дороге. Множество историй. Но гули наверняка убедят ее, что я лгу. Все равно я должна ее предупредить!

– Приближается великая беда, принцесса. Это очень опасно! Вы наверняка уже слышали о том, что корабли мореходов тонут в полный штиль, о том, как по ночам исчезают дети…

За плечом Никлы каменеет Элейба. Принцесса так и сверлит меня глазами, в ее взгляде я вижу понимание. Она знает, о чем я! Но Никла только поднимает руку, чтобы прервать меня. Гули мерзко хихикают, их маленькие красные глазки устремлены на меня.

– Так это ты посылала своих приспешников вперед, чтобы они разносили подобные слухи среди книжников, – говорит принцесса. – Рассказывали страшные сказки про легендарных чудовищ. Да, твои дружки отлично справились с заданием.

Арадж! Скириты. Я глубоко вздыхаю. Элиас предостерегал меня, что скириты разнесут обо мне слухи повсюду. Тогда я не придала его словам значения…

– О тебе ходит много слухов среди вновь прибывших книжников. Этими запуганными глупцами легко манипулировать. А потом ты сама прибыла в компании своего братца, с обещаниями дать им серрийское оружие. Они верят, что будут в безопасности, что ты спасешь их. Все повстанцы рассказывают о тебе одни и те же истории, девочка. С минимальными расхождениями в деталях.

– Мы не собирались устраивать волнений! – Гнев охватывает меня, но я стараюсь думать о своем дедушке. Был случай, когда он принимал роды у женщины, рожавшей близнецов, и я запаниковала. Это была моя первая помощь в родах, и я помню, как он всего несколькими словами сумел передать мне свое спокойствие и уверенность. И руки перестали дрожать… – Мы хотели только…

– Не говори со мной таким тоном! Мой народ сделал для твоего достаточно много. Слишком много, – Никла начинает расхаживать по крохотной камере, гули тащатся за ней, крутясь у ее ног, как верные псы. – Мы приняли их в свой город, дали им работу, приобщили их к нашей великой культуре. Но наша щедрость не безгранична. Мы, граждане Маринна, не садисты и не убийцы, подобно меченосцам. Однако к тем, кто кусает дающую руку, мы беспощадны. Если ты откажешься сотрудничать со мной, капитан Элейба просто отправит тебя на следующем же корабле в земли кочевников, как мы уже поступили с твоими друзьями.

О преисподняя. Так вот что случилось с Араджем, Тасом и с остальными скиритами! Небеса, я могу только надеяться, что они смогли выжить.

– Земли кочевников сейчас наводнены меченосцами, – я стараюсь справиться с гневом, но с каждым новым словом принцессы ненавижу ее все больше. – Если вы нас туда отправите, нас убьют или продадут в рабство.

– Именно так. – Никла вскидывает голову, и в свете лампы ее глаза сверкают красным, как у гулей. Может быть, гулей на нее наслал Князь Тьмы? Может, она – еще одна из его союзников-людей, как Надзиратель и Комендант?

– У меня к тебе предложение, Дарин из Серры, – продолжает Никла. – Если у тебя есть хоть капля разума, ты не можешь не согласиться на подобную сделку. Ты хочешь ковать серрийское оружие. Это прекрасно. Куй его для нас, для армии мореходов. Мы обеспечим тебя всем необходимым, выделим вам с сестрой прекрасное жилье…

– Нет, – вперив взгляд в пол, Дарин качает головой. – Я не пойду на это.

Он сказал «не пойду на это», а не «я не способен на это», отмечаю я. В моей душе вспыхивает искра надежды. Неужели брат все же вспомнил, как ковать серрийскую сталь? Может быть, что-то по дороге из Сумеречного Леса в Адису сдвинуло его с мертвой точки, помогло восстановить в памяти уроки Спиро?

– Подумай как следует…

– Я не буду этого делать, – повторяет Дарин и встает. Он выше Никлы на целый фут. Элейба встает между ним и принцессой, но Дарин не пытается напасть – просто тихо говорит, не поднимая рук. – Я не буду ковать оружие для другого народа, чтобы мой собственный народ мог жить за счет их милосердия.

– Пожалуйста, просто отпустите нас, – прошу я, пинками расталкивая гулей, чтобы хоть на миг освободить Никлу из-под их власти. – Мы не замышляем ничего плохого, и у вас есть более серьезные задачи, чем двое простых книжников, бегущих от беды. Империя развязала войну с кочевниками, и эта война может коснуться Маринна.

– У меченосцев заключен договор с Маринном.

– С кочевниками у них тоже был заключен договор, – возражаю я. – И все равно сотни кочевников уже погибли или взяты в плен имперцами. Этот новый император – вы его не знаете, принцесса… Он… отличается от прежнего. С ним не может быть сотрудничества. Он…

– Не говори со мной о политике, девчонка! – Она не видит, что очередной гуль приник к ее лицу, разинув рот в мерзкой улыбке. От одного этого зрелища меня тошнит. – Со мной уже считались сильные мира сего, когда ты еще и на свет не родилась. – Она разворачивается к Дарину. – Мое предложение остается в силе. Ты можешь ковать оружие для нашей армии – а можешь отправляться в пустыню к кочевникам. Даю тебе время на размышление. До рассвета.

* * *

Мы с Дарином даже не обсуждаем предложение Никлы. Я знаю – нет шансов, что мой брат его примет. Гули захватили ее разум – а это значит, что Князь Тьмы лично вмешивается в политику королевства мореходов. Последнее, что сейчас нужно книжникам – это попасть под власть другого народа только потому, что у нас нет оружия для честного боя.

– Ты сказал, что не будешь делать оружие, – я достаточно долго думала, прежде чем осмелиться задать Дарину этот вопрос. Сейчас он меряет шагами камеру, яростный, как конь в слишком узком загоне. – Когда Никла предложила тебе ковать для них оружие, ты сказал, что не будешь, не пойдешь на это. Ты не сказал, что ты на это не способен.

– Да, это было первое, что соскользнуло с языка, – Дарин встает спиной ко мне. И, хотя мне больно это признавать, он откровенно лжет. Сказать ему, что я это вижу, или притвориться, что не заметила?

Ты уже достаточно притворялась, Лайя. Если продолжишь, это будет значить, что Иззи умерла понапрасну. Элиас стал узником ни за что, а смерть кузена Афии ничего не смогла изменить.

Я пробую зайти с другой стороны.

– Как ты думаешь, Спиро…

– Мы можем оставить эти разговоры о Спиро, об оружии, о кузнице? – Дарин тяжело садится со мной рядом, опустив плечи, как будто темная камера заставляет его самого уменьшиться. Он сжимает и разжимает кулаки. – Как мы собираемся выбираться отсюда? Вот о чем нам сейчас нужно думать!

– Отличный вопрос, – слышится от двери тихий голос. Я подскакиваю, мгновение назад она была закрыта! – Возможно, у меня есть на него ответ, если соблаговолите меня выслушать.

В дверном проеме стоит молодой темнокожий юноша-книжник – совершенно открыто, на виду стражи. Только, осознаю я секундой позже, никакой стражи за дверью нет. Она исчезла.

Этот юноша красив. У него черные волосы, забранные в хвост на затылке, и мускулистое тело мечника. Его плечи покрыты татуировками, хотя в темноте я не могу разглядеть символов. Одной рукой он подбрасывает, словно мяч, связку ключей. Его беззаботный вид меня раздражает. Я не понимаю, что происходит. Блеск его глаз и лукавая улыбка кажутся мне знакомыми.

– Я тебя знаю, – я отступаю на шаг, жалея, что при мне нет кинжала. – Это ты следил за нами. Ты – наша «тень».

Юноша отвешивает шутливый поклон. Я совершенно не доверяю ему. Дарин тоже ощетинивается.

– Я – Муса из Адисы, – говорит темнокожий. – Сын Зиада и Азмат из Адисы. Внук Мера и Саиры из Адисы. Я – единственный друг, который есть у вас в этом городе.

– Ты сказал, что можешь найти ответ на наш вопрос, – доверять этому человеку глупо, но мы с Дарином в отчаянном положении. Нам необходимо выйти отсюда любой ценой. Мы оба понимаем, что обещание Никлы отправить нас в земли кочевников – ложь. Никогда она не отпустит на волю человека, который знает секрет серрийской стали.

– Я готов вывести вас на волю за определенную плату.

Ну, другого я и не ждала.

– И что это за плата?

– Ты, – он указывает на Дарина, – будешь ковать оружие для книжников. А ты, – он поворачивается ко мне, – поможешь мне возродить северную ветвь Сопротивления.

После паузы, невольно повисшей после этого заявления, я подавляю желание расхохотаться. Не будь ситуация такой сложной, я бы и рассмеялась.

– Нет, спасибо большое. Довольно с меня этого проклятого Сопротивления – и тех, кто в нем замешан.

– Я ждал, что ты так ответишь, – кивает Муса. – После того, как Мейзен и Кинан предали тебя. – Он слегка усмехается, заметив, что я гневно сжала кулаки. Откуда он может все это знать?

– Ах да, извини, не Кинан, а Князь Тьмы, – поправляется он. – В любом случае, твое недоверие к Сопротивлению обоснованно. Но если ты хочешь остановить повелителя джиннов, тебе требуется по меньшей мере оказаться на свободе.

Мы с Дарином смотрим на него, шокированные. Я первой подаю голос.

– Как ты смог узнать о…

– Я хорошо смотрел. И хорошо слушал, – Муса оглядывается на пустой коридор. Плечи его напрягаются. И в самом деле, где-то вдалеке звучат голоса, они приближаются. – Решайте скорее. Время на исходе.

– Нет, – за нас обоих отвечает Дарин, и я хмурюсь – это не похоже на моего брата. – Ты должен уходить. Иначе попадешься в ловушку вместе с нами.

– Я слышал, что вы упрямцы, – вздыхает Муса. – Не хотите слушать меня – прислушайтесь к разуму! Даже если вам удастся бежать без моей помощи, вы никогда не найдете Пчеловода. Особенно если Пчеловод не захочет, чтобы это произошло. Мореходы объявили на вас охоту.

– Откуда… – я хочу спросить, но прерываюсь на полуслове. Он уже ответил. Муса хорошо слушал и хорошо смотрел. – Значит, ты знаешь Пчеловода?

– Клянусь, что отведу вас к нему. – Муса быстро разрезает ладонь, и на пол падают капли крови. Я поражена. Клятва на крови – очень сильный обет. – После того, как выведу на свободу. Если вы примете мои условия. А сейчас нужно двигаться. Быстро.

– Дарин, – я хватаю брата за руку и оттаскиваю в угол камеры. – Если он отведет нас к Пчеловоду, мы сэкономим время. Много времени!

– Я ему не доверяю, – отвечает Дарин. – Ты же знаешь, я хочу выбраться из тюрьмы не меньше, чем ты. Но я не могу давать обещаний, которые не выполню, и ты тоже. Почему он просит помочь ему в Сопротивлении? Каков его интерес? Почему он сам не может справиться?

– Я тоже ему не доверяю, – говорю я. – Но он предлагает нам спасение.

Я размышляю о брате, о том, как совсем недавно он солгал мне. Не хочется ранить его своим недоверием, но если мы хотим спастись, мне придется это сделать.

– Извините, что прерываю вас, – вмешивается Муса. – Но нам нужно поторопиться…

– Заткнись, – огрызаюсь я на него и возвращаюсь к Дарину. – Ты солгал мне, – говорю я брату. – Насчет оружия. Нет, – я вскидываю руку, не давая себя прервать, – я не сержусь на тебя. Я просто не понимаю, зачем ты это делаешь. Почему ты выбираешь бездействие. Отказаться делать оружие – выбор эгоиста. Ты нужен нашему народу, Дарин. Это должно быть важнее, чем твой страх, желания и… твоя боль. Ты же видел, что происходит здесь с книжниками. И будет только хуже. Даже если мне удастся справиться с Князем Тьмы, мы останемся слабыми, если не научимся за себя постоять. Нам необходима серрийская сталь.

– Лайя, я хочу ковать оружие, я просто…

– Тогда попытайся, – говорю я жестко. – Это все, о чем я тебя прошу. Сделай попытку. Ради Иззи. Ради Афии, потерявшей половину своей родни, чтобы помочь нам. Ради… – Голос мой прерывается. – Ради Элиаса. Он ведь отдал за тебя свою жизнь.

В синих глазах Дарина отражается боль. Да, я ранила его, пробудила в нем демонов. Но в глубине души, под спудом страха, он остается сыном Львицы. И на этот раз природная храбрость побеждает.

– Куда ты, туда и я, сестра, – говорит он. – Я сделаю попытку.

В следующее мгновение Муса – который бессовестно подслушивал – жестом манит нас в коридор. Брат идет, но в дверях неожиданно хватает Мусу за шею и прижимает к стене. Я слышу странный звук, похожий на хрип яростного животного. Муса делает резкое движение рукой, словно разрубая воздух, и этот звук умолкает. Что это? Гуль?

– Если ты причинишь зло моей сестре, – тихо шепчет ему Дарин, – если предашь ее или сделаешь ей больно – клянусь небесами, я тебя убью.

Муса что-то хрипит в ответ, и Дарин отпускает его. В одной из дверей проворачивается ключ, и в коридор выходит Элейба с мечом наперевес.

– Муса! – рычит она. – Я должна была догадаться. Ты арестован.

– Что, добились своего? – огрызается на нас Муса, потирая шею там, где схватил его Дарин. – Если бы не ваша грызня, мы были бы уже снаружи.

После этого он быстро шепчет что-то неразборчивое – и Элейба падает на спину, словно опрокинутая невидимым могучим существом.

Муса смотрит на нас с Дарином, подняв бровь.

– Ну что, у вас еще что-нибудь осталось в запасе? Невысказанные угрозы, разговоры? Чтобы потерять побольше времени? Нет? Замечательно. Тогда давайте наконец выбираться из этой проклятой дыры.

* * *

Когда мы с Мусой и Дарином выходим из потайной двери швейной мастерской в Адисе, уже начинает светать. Голова моя кружится после долгого хождения по подземным тропкам, которыми провел нас Муса. Но вот запутанные туннели и коридоры остались позади, наконец мы на свежем воздухе. Мы свободны!

– Неплохо справились, – говорит Муса. – Если еще поторопимся, успеем добраться до безопасного дома до того, как…

– Подожди, – я хватаю его за плечо. – Мы никуда больше с тобой не пойдем до тех пор, пока не узнаем, кто ты. – У меня за спиной Дарин согласно кивает. – Откуда тебя знает капитан Элейба? Что за существо на нее напало? Я слышала шум, он напомнил мне о гулях. Подозрительно, что принцесса Никла вся облеплена этими мерзкими созданиями.

Муса легко высвобождает руку из моей хватки, поправляет одежду. Для книжника, к слову сказать, он очень хорошо одет.

– Она не всегда была такой, – говорит он. – Я имею в виду Ник… Принцессу. Но теперь это не имеет значения. Рассвет уже близко. У нас в самом деле нет времени…

– Хватит ходить кругами! – рычу я. – Просто объясни.

Муса издает стон.

– Если я отвечу на один-единственный вопрос, ты наконец отвяжешься? И мы сможем пойти в безопасное место?

Я смотрю на Дарина, но тот неопределенно пожимает плечами. В конце концов, этот Муса вывел нас на свободу, как обещал. Его ответа нам будет достаточно. Если мне что-то не понравится, я стану невидимой и вырублю его, а мы с Дарином скроемся.

– Хорошо, – говорю я. – Только один вопрос. Кто такой Пчеловод и как его найти?

– Ах, Лайя из Серры, – он улыбается. Зубы у него белые и крупные, как у лошади. И, закатывая рукав, протягивает руку, так что я наконец могу рассмотреть в рассветном сумраке его татуировки. Это дюжины больших и маленьких насекомых, образующих узоры вокруг улья.

Пчелы.

– Пчеловод – это я, – говорит Муса. – И не говори мне, что сама не догадалась.

15: Элиас

Много дней подряд я стараюсь любой ценой отогнать призраков от пограничной стены. Я упрашиваю их, заманиваю, угрожаю. Одним небесам ведомо, что может случиться, если они вырвутся наружу. Кажется, что с каждым часом их беспокойство растет. Из-за этих проклятых завываний я уже собственных мыслей не слышу.

Прошло две недели после нашей встречи с Аубарит, а я еще не нашел способа переправлять призраков дальше и не знаю, как помочь факире. Я ухожу спать в хижину Шэвы, благодарный небесам за это маленькое убежище – единственное место, где я могу отдохнуть. У входа меня атакуют призраки, яростные, как южный тайфун.

– Она не должна была…

– Мой муж, скажи мне, здесь ли он…

– Ты не видал мою любимую малышку…

Я даже испытываю чувство вины, когда захлопываю за собой дверь дома и избавляюсь от них. На сегодня с меня достаточно. Я слишком вымотался и злюсь на себя за свои промахи. Ненавижу даже сильное облегчение, которое испытываю в полной тишине.

«Спи в доме. Там они тебя не достанут».

Каким-то образом Шэве удалось заворожить дверь дома, чтобы сквозь нее не могли проникать призраки и слышаться их голоса. И эта частичка волшебства не умерла вместе с ней. Она знала, что мне понадобится место, где я могу собраться с мыслями, и я благодарен ей за заботу.

Но благодарность моя длится недолго. Я прибрался в доме, приготовил себе еду, от которой Шэва всегда воротила нос, но вот заснуть никак не могу. Я меряю домик шагами, разрываясь от чувства вины. Башмаки Ловца Душ по-прежнему стоят у ее кровати. Стрелы – она как раз недавно делала стрелы – лежат неоперенными на ее рабочем столе. Все эти маленькие признаки присутствия друга раньше давали мне успокоение – особенно в первые дни после ее смерти. Дом служил напоминанием о том, во что Шэва верила – я смогу стать Ловцом Душ.

Но сегодня ночью воспоминания о ней для меня мучительны. Почему ты не слушал меня, Элиас? Почему так плохо учился? Небеса, как она была бы сейчас разочарована во мне!

Я в бессильной ярости пинаю дверь. Это глупо, теперь у меня болит нога. Вся моя жизнь кажется мне сотканной из ситуаций, в которых я вел себя как идиот, и что-то исправлять уже поздно. Когда-нибудь в жизни я буду действительно знать, что делать, и делать, что знаю? Или моя судьба – просто стать никчемным бесполезным стариком, который только и умеет, что страдать из-за очередной совершенной им глупости?

Прекращай ныть, – резкий голос Керис Витурии неожиданно звучит у меня в голове. Есть вопрос: как можно ускорить продвижение призраков и помочь им выйти за пределы Земель Ожидания. Теперь найди ответ. Вот и все.

Я вспоминаю слова Аубарит: «Твоя задача – переправлять призраков, а для этого тебе нужно покинуть наш мир и не тратить время на чужаков». Ее слова напоминают о совете Шэвы. Но ведь я уже покинул мир живых людей. Я попрощался с Лайей и Дарином. Я больше не пускал в лес никого из посторонних. Еду себе незаметно беру из поселений вместо того, чтобы просто покупать ее у торговцев, чего бы мне так хотелось.

«Лес откроет тебе то, что помнит, скрывая». Какое отношение Таинства факиров имеют к Мауту? Или у этих слов совсем иной смысл?

«Возможно, лес и означает деревья, а возможно, и что-то совсем другое», – сказала Аубарит. Может, слово «лес» означает призраков? Но они недостаточно времени провели в Землях Ожидания, чтобы узнать что-то такое, чего не знаю я…

Хотя, если хорошенько подумать, есть призраки, которые довольно долго находятся здесь.

Истаявшая. Я хватаюсь за оружие – скорее по привычке, вряд ли оно мне понадобится – и бросаюсь наружу. Я ведь слышал ее голос как раз перед тем, как вошел в дом! Но сейчас ее здесь нет…

Элиас, думай! Думай, болван! Истаявшая обычно старалась избегать Шэвы. Эта женщина-призрак всегда спрашивает об одном и том же – не видел ли я «ее любимую малышку». А еще, в отличие от других привидений, она не боится воды и даже любит ее. Ее место отдыха – источник к югу от моей хижины.

К источнику протоптана широкая тропа, отлично мне известная: когда я только начал жить с Шэвой в ее доме, она то и дело гоняла меня за водой. «Зачем быть таким сильным и мускулистым, – поддразнивала она, – если при этом ленишься носить тяжести и помогать друзьям?»

Над водой я вижу белую фигуру, похожую на сгусток тумана. Это Истаявшая. Она, по своему обыкновению, сидит у источника и смотрит на текущую воду.

Заметив меня, она пугается и хочет улететь. Истаявшая сейчас не в том настроении, чтобы разговаривать. Но я не собираюсь так просто ее упускать.

– Ты все еще ищешь свою любимую малышку, верно?

Истаявшая замирает – и переносится ко мне так быстро, что едва не врезается в меня своим призрачным телом.

– Ты знаешь, где она? – голос ее вдруг делается таким счастливым, что я испытываю чувство вины.

– Нет, пока не знаю, – отвечаю я искренне. – Но, возможно, ты могла бы помочь мне, а я помог бы тебе?

Истаявшая склоняет голову на плечо, погруженная в размышления.

– Я, как могу, пытаюсь узнать что-нибудь о магии Земель Ожидания, – объясняю я прежде, чем она успела разочароваться и исчезнуть. – О Мауте. Ты провела здесь много времени. Больше, чем я. Может быть, ты знаешь что-нибудь о… памяти Леса?

– Где моя любимая малышка?

Я не могу удержаться от того, чтобы не выругаться про себя. Какая нелегкая дернула меня попытаться искать помощи у призрака? Да еще у того, который столько времени не может совершить переход.

– Извини, – говорю я вслух. – Я обязательно поищу твою малышку.

И разворачиваюсь, чтобы пойти обратно к дому. Наверное, мне надо выспаться. Может быть, утром у меня появятся идеи получше. Или же я найду способ вернуться к Аубарит и еще раз расспросить ее. Может, она еще что-нибудь помнит. Или найду другого факира, чтобы с ним это обсудить…

– Память заключена в боли.

Я разворачиваюсь так быстро, что у меня трещат шейные позвонки.

– Что… что ты сказала?

– Память заключена в боли, – повторяет Истаявшая, кружась вокруг меня, и я поворачиваюсь вместе с ней. Не хочу упускать ее из виду ни на миг. – Память находится там, где самая глубокая рана, где самый сильный гнев.

– Что, клянусь преисподней, ты имеешь в виду? Что такое – самая глубокая рана?

– Рана, подобная моей. Память заключена в боли, младший. В их боли. Они горят ей, потому что провели в этой боли куда больше времени, чем я.

«Их боли».

– Они – это джинны? – внутри у меня все обрывается. – Ты говоришь о джиннах?

Истаявшая исчезает, уносится прочь, продолжая призывать свою любовь. Я пытаюсь ее догнать – но это невозможно. Прочие призраки, привлеченные моим голосом, стекаются ко мне, клубятся вокруг, облекая своим страданиям. Я убегаю по ветрам, хотя и понимаю, что не должен игнорировать их. Все равно скоро они догонят меня, вынуждая помочь им перейти на ту сторону, чтобы не потерять рассудка. Но пока призраки не нагнали меня, надо побыть в одиночестве, подумать – и начать действовать. Чем дольше я медлю, тем больше новых призраков прибывает сюда.

Думай скорее, Элиас! Могут ли джинны помочь мне? Они провели в заключении уже тысячу лет, но когда-то были свободны и обладали сильнейшей магией на свете. Они – великие духи, порождение магии, как ифриты, рэйфы и гули. Теперь, когда я загорелся этой идеей, я вгрызаюсь в нее, как собака в кость. Джинны просто обязаны владеть тайным знанием о магии.

А я должен найти способ вытянуть из них это знание.

16: Кровавый Сорокопут

– Отцы кланов Навиума, – сообщает мне Князь Тьмы, стоящий на причале, – желают приветствовать тебя.

Я едва слышу его слова. Небеса, он знает, что Ливия беременна! Теперь он расскажет об этом Коменданту. Наемные убийцы доберутся до моей сестры через несколько дней, а меня нет рядом, чтобы защитить ее.

Харпер что-то быстро говорит командиру Черной Гвардии, который привел нам лошадей. Теперь, когда ему известно о беременности Ливии, он пошлет приказы Фарису и Раллиусу, чтобы те втрое усилили ее охрану.

– Отцы ждут меня на Острове? – спрашиваю я.

– Именно так, Сорокопут, – отвечает Князь Тьмы.

Мне ничего не остается, кроме как положиться на верность и силу телохранителей Ливии. Мне нужно сосредоточиться на Коменданте. Она опередила меня на ход, послав навстречу Князя Тьмы, чтобы тот выбил меня из колеи. Керис хочет ослабить меня.

Но я не доставлю ей такой радости. Она хочет затащить меня на Остров? Что ж, отлично. Кто-то должен взять в руки штурвал этого тонущего корабля. Если рядом с ней Отцы – тем лучше. Они будут свидетелями того, как я выхвачу штурвал из рук Керис.

Мы скачем по улицам. Повсюду руины, последствия карконского набега еще не устранили, и они ужасны.

Вдруг земля содрогается, и слышится знакомый свист камня, пущенного из баллисты. Чем ближе мы подъезжаем к Острову, тем чаще Князю Тьмы приходится разворачивать коней, искать обходные пути по полуразрушенному юго-западному предместью Навиума.

Воздух полнится криками, в воздухе встают столпы огня. Я натягиваю на лицо платок, чтобы не задохнуться в удушливом дыму, пахнущем горелой плотью и раскаленным камнем.

Мимо нас пробегает группа плебеев. Большинство не несет с собой никаких пожитков, только тащит на руках маленьких детей. Вместе с ними бежит женщина, чье лицо и тело скрыты капюшоном, но руки ясно видны. Их кожа кажется мне заляпанной светящимся золотом. Это такой неожиданный цвет, что я пришпориваю коня, желая получше разглядеть ее.

Бригада пожарных мчится тушить огонь, из ведер расплескивается морская вода. Когда они наконец пробегают мимо, женщины уже не видно. Солдаты уводят семьи, лишившиеся крова, в безопасные места, подальше от побоища. Хаос растет, со всех сторон слышны крики. Посреди улицы я вижу маленькую девочку не старше четырех лет с залитым кровью лицом. Она никуда не бежит, а стоит потерянная и напуганная. И взрослых вблизи не видно. Не тратя времени на раздумья, я разворачиваю коня в ее сторону.

– Сорокопут, нет! – кричит Авитас, пытаясь преградить мне дорогу. – О ней позаботится кто-нибудь еще. Нам нужно спешить на Остров.

Я усилием воли заставляю себя развернуться, заглушить голос совести, который влечет меня на помощь ребенку. Этот инстинкт настолько силен, что я вцепляюсь в луку седла, чтобы помешать себе спешиться и броситься к малышке.

Князь Тьмы наблюдает за мной, сидя на своем белоснежном скакуне. Я не чувствую в его взгляде ненависти – только любопытство.

– Ты не похожа на нее, – подытоживает он. – Коменданту плевать на простой народ.

– Я думала, ты как раз и сошелся с ней из-за этого. Тебе ведь тоже плевать на простой народ.

– Мне плевать на твой простой народ, – поправляет Князь Тьмы. – Но Керис меня удивляет. Обычно вы, люди, склонны к сильным привязанностям в обмен на тень надежды.

– И ты по этой причине считаешь нас глупцами? – я качаю головой. – Надежда сильнее всего на свете. Сильнее страха. Сильнее ненависти.

– Именно так, Кровавай Сорокопут. Керис могла бы сделать надежду своим орудием. Но она слишком глупа и так не поступит.

Не очень-то он верный союзник, если позволяет себе так открыто критиковать ее.

– Я ей не союзник, Кровавый Сорокопут, – поправляет меня Князь Тьмы, качая головой. Снова он прочитал мои мысли. – Я – ее хозяин.

Полчаса спустя перед нами наконец появляется двойной порт Навиума, по форме напоминающий ключ. Четырехугольный торговый порт, открывающийся в море, опустошен войной. В канале плавают обломки обгорелых мачт и обрывки парусов, носимые волнами. Тяжелые ржавые ограждения из цепей, защищающие гавань, обросли водорослями и ракушками. Но они, по крайней мере, подняты. Небеса, почему они не защитили гавань от нападения Гримарра? Где была охрана со сторожевых постов? Почему они не отразили атаку?

С севера залив торгового порта расширяется, и в нем открывается место для еще одного, внутреннего порта, построенного в форме двух колец. В центральном кольце заключается Остров, соединяющийся с берегом с помощью моста. Над Островом возвышается башня с зубчатыми бойницами. С ее вершины открывается вид на все побережье. Внешнее кольцо военного порта – это крытый док со множеством покатых спусков для военных кораблей. Порт поражает своим размером и мощью.

Декс тихо ругается себе под нос, когда мы приближаемся к порту.

– Корабли стоят в доках, Сорокопут, – сообщает он. – Мы позволяем врагам уничтожать нас и даже не пытаемся защищаться.

Хотя Харпера докладывал об этом, я не могла поверить, пока не увидела собственными глазами. Вот они, военные корабли, тихо покачивающиеся у причалов. Руки мои сами собой сжимаются в кулаки, перед глазами встают картины разрушения, которые я только что видела.

Наконец мы достигаем моста, соединяющего Остров с материком. Я на секунду останавливаюсь. Со стены башни на веревке свисает труп Адмирала Ленидаса. На его голове сидит жадный ворон. Я кусаю губы, чтобы не начать кричать. Изломанные руки, ноги и отметины кнута на его коже говорят, что старый воин умер мучительной и медленной смертью.

Я бегу по лестнице, ведущей на верх башни, перепрыгивая через ступени. Декс и Харпер спешат за мной. У самых дверей в штаб командующего Харпер прочищает горло и окликает меня:

– Сорокопут! – Он приближает губы к моему уху, и я вижу, насколько он напряжен. – Она задумала какой-то спектакль. Я это чувствую. Прошу, постарайся не сыграть роль, которую она приготовила для тебя.

Неужели он думает, что я настолько глупа? Я коротко киваю и вхожу. Солдаты клана Витурия немедленно отдают мне салют. Я слышу голос Коменданта – она раздает приказы, отправляя вестовых к барабанам и совершенно не обращая на меня внимания. Вокруг расстеленной на огромном столе карты собралась вся верхушка Навиума и дюжина Отцов кланов. Когда я вхожу, они все как один оборачиваются ко мне.

– О, племянник, – слышится голос Януса Атриуса, дяди Декса и главы клана Атрия. Он приветствует родственника кивком головы и только потом салютует мне. Я не могу понять выражение его лица, но он бросает на Керис многозначительный взгляд, прежде чем заговорить. – Сорокопут, вас ввели в курс дела?

– Половина юго-западного предместья в огне, – обрываю его я. – Так что куда уж дальше вникать в курс дела. Почему мы не защищаемся? Световой день еще в разгаре. Нужно использовать светлое время суток для ответного удара.

Янус и несколько других Отцов одобрительно гудят, но остальные качают головами, а некоторые открыто протестуют. Адмирал Аргус и вице-адмирал Висселлиус обмениваются взглядами, полными отвращения, и я это тоже подмечаю. Здесь мне союзников не найти.

– Кровавый Сорокопут, – покончив наконец с вестовыми, Комендант соблаговолила заметить меня, и при звуке ее ледяного голоса все остальные замолкают. Несмотря на раздражение, которое вызывает во мне ее покровительственный тон, она не может не восхищать своей силой. Ей легко дается власть. Хотя собравшиеся здесь мужчины – главы кланов, ни один не смеет противостоять ей. – Мы ожидаем вас уже несколько дней. Я – то есть мы все, – она окидывает взглядом Отцов и морских офицеров, – ждем ваших приказаний.

Эта женщина некогда сама учила меня держать лицо, но сейчас трудно не заметить, насколько я изумлена. Да, как Кровавый Сорокопут я являюсь верховным главнокомандующим, и сам Император послал меня, чтобы я руководила обороной Навиума. Но я не ожидала, что Комендант так просто отдаст мне власть. Так просто сдастся.

Харпер бросает на меня предупреждающий взгляд. «Постарайся не сыграть роль, которую она для тебя приготовила».

– Керис, – я стараюсь выглядеть спокойной. – Почему корабли стоят в доках и не участвуют в обороне?

– На море сейчас неспокойно, Сорокопут. Последние несколько недель постоянно штормит, – она подходит к высокому окну, выходящему на юг. За окном я вижу все побережье, а также далекие мачты огромного карконского флота. – Видите грозовые тучи? Они висят над морем уже третьи сутки. В последний раз, когда мы выводили флотилию в открытое море, погода была такой же.

– Ленидас умел разбираться в морской погоде как никто другой.

– Ленидас предпочитал игнорировать приказы вышестоящего только потому, что Комендант привыкла командовать армией, а не флотом, – говорит адмирал Аргус, предводитель одного из самых могущественных кланов торговцев, так что его ярость от потери торговых кораблей совершенно понятна. – Генерал Витурия приказала ему не выводить флотилию, а он не послушал. Все мы, – он широким жестом указывает на остальных, – поддержали решение о казни Ленидаса.

– Не все, – упрямо возражает Янус Атриус.

– Сейчас дело не в Ленидасе, – продолжаю я. Старый воин уже мертв, и, хотя он не заслужил такой бесславной смерти, в этом бою мне уже не победить. – Керис, тебе случалось посещать юго-западное предместье с тех пор, как враг начал наносить по нему удары?

Аргус подается вперед и встает передо мной, похожий на огромную воинственную жабу.

– Комендант, разумеется…

За моей спиной Декс кладет руку на рукоять меча.

– Перебей меня еще раз, Аргус, – предупреждаю я, – и я прикажу капитану Атриусу сделать мне ожерелье из твоих кишок.

Отцы кланов замирают в молчании, и я даю им немного времени подумать над моими словами, прежде чем заговариваю снова.

– Отцы, – обращаюсь я к ним. – Я не хочу выводить флотилию в бой без вашего на то согласия. Но подумайте о наших потерях. Более тысячи уже погибло, каждый час умирает еще не меньше десятка наших людей. Я видела в городе искалеченных, окровавленных детей, слышала крики женщин, погребенных под руинами. Гримарр Каркон – безжалостный враг. Что же, мы так просто позволим ему взять наш город?

– Большая часть города в безопасности, – возражает Висселлиус. – Только в юго-западном предместье есть некоторые…

– Жизни простых жителей не менее ценны, чем жизни торговцев и патрициев, – прерываю его я. – Нужно срочно действовать.

Керис поднимает ладонь, подавая своим союзникам знак умолкнуть.

– Баллисты на сторожевой башне…

– Находятся слишком далеко от вражеского флота, чтобы причинить карконам реальный ущерб, – обрываю ее я. – Небеса, что у тебя за план? Просто отсиживаться здесь и ждать, пока город не погибнет?

– Мой план состоит в том, чтобы враг думал, что ему под силу взять город, – отвечает Комендант. – А когда они прикажут своим войскам высаживаться на берег, мы сметем их. Мы ударим по их кораблям, – она указывает направление атаки на карте, – из этой бухты, в которую отведем свою флотилию под покровом ночи. Одновременно мы ударим по карконам на суше и захватим их корабли, чтобы возместить торговцам ущерб, который они понесли при атаке на торговый порт.

И при чем тут, скажите мне, чертова погода? Керис просто хочется захватить корабли варваров. Они нужны ей, чтобы все отцы кланов Навиума оказались у нее под каблуком. Эта знать обеспечит ей поддержку, когда она снова попытается занять место Маркуса.

– И когда вы планировали подобную атаку?

– Мы думаем, что осада продлится еще около трех недель. Тогда у врагов закончатся припасы, и они будут вынуждены нас атаковать.

– Когда варвары покончат с разорением юго-восточного предместья, они ударят по юго-западному, – говорю я. – Ты хочешь, чтобы погибли десятки хозяйств, тысячи домов – за почти месячную осаду? В этих предместьях живет более ста тысяч мирных жителей…

– Мы уже занимаемся эвакуацией южных предместий, Сорокопут.

– Эвакуация идет недостаточно быстро.

Я хочу немного подумать. Да, наша цель – защита Навиума, но все-таки я чувствую здесь ловушку. Харпер не убирает руки с рукояти меча. Он тоже это чувствует.

Я не могу позволить Гримарру убивать мой народ.

– Адмирал Аргус, сколько времени займет подготовка к выходу флотилии?

– Мы могли бы вывести корабли ко вторым колоколам, но штормовые облака…

– Мы ударим по карконам с моря, – решаю я. И, хотя я только что заручилась не принимать решения без согласия Отцов кланов, у меня нет времени на дебаты. Каждая минута промедления уносит жизни моих сограждан. – Подготовка начнется прямо сейчас.

– Я с вами, Сорокопут, – выступает вперед Янус Атриус, а вслед за ним выходит еще полдюжины Отцов и офицеров. Но большинство против моего плана.

– Подумай о том, Сорокопут, – говорит Керис, – что наш флот – это наша единственная защита. Если шторм нанесет ему урон…

– Мы обе, ты и я, понимаем, что погода здесь не играет никакой роли, – тихо отвечаю я.

Я бросаю взгляд на Декса, который кивает мне. На Харпера, который не сводит с Коменданта напряженного взгляда. Я не могу понять выражение его лица. Постарайся не сыграть роль, которую она для тебя приготовила.

Может, я сейчас и играю ей на руку. Но это означает лишь то, что потом мне придется найти выход из расставленной ей ловушки. На кону стоят жизни моих сограждан-меченосцев, и я не могу просто так оставить их умирать.

– Адмирал Аргус, – мой тон не подразумевает возражений, и хотя в глазах адмирала стоит протест, он не осмеливается спорить. – Готовьте флотилию к бою.

* * *

Где-то через час корабельные команды поднимаются на борт, и начинается подъем портовых цепей. Через два часа флотилия покидает круглый военный порт и входит в торговую гавань. Через три – наши люди дают бой варварам Каркона.

Но затем небеса, полные дождевых облаков, меняют серый цвет на угрожающий лилово-багровый. Я понимаю, что мы рискуем. Над водой трещат молнии, порой ударяя в наши мачты. Отдаленные вспышки света говорят мне, что ход боя переменился, и далеко не в нашу пользу.

Шторм налетает так внезапно, накатившись на Навиум с юга, как будто его нарочно гонит на наши корабли гневный ветер. Слишком поздно разворачивать флотилию.

– Адмирал Аргус ходит по этому морю уже двадцать лет, – тихо говорит Декс рядом со мной, глядя на смертоносную бурю. – Может, он и стал верным псом Керис, но флотилию в порт он непременно приведет. Ему самому не хочется умирать.

Мне следовало отправиться вместе с кораблями. Но Комендант запротестовала, и ее поддержали Харпер и Декс – единственное, в чем они сошлись во мнениях.

Я отправляюсь искать Керис и нахожу ее отдающей приказы кому-то из вестовых у подножия барабанной башни.

– Пока докладов нет, Сорокопут, – оборачивается она ко мне. – На барабанных башнях часовые не слышат сигналов из-за шторма. Мы должны ждать.

Вестовой убегает вверх по лестнице, и мы на миг остаемся одни.

– Кто такой этот Гримарр? – спрашиваю я Коменданта. – Как получилось, что мы почти ничего не знаем о нем?

– Он – фанатик, жрец-воин, который поклоняется духам мертвых. Считает, что его духовный долг – обратить в свою веру всех, кто еще не просвещен ее истиной. В том числе и меченосцев.

– Обратить – это значит убить?

– Именно, – тихо подтверждает Керис. – Он еще довольно молод, всего на дюжину лет старше тебя. Его отец был торговцем мехами, так что Гримарр в юности много странствовал с ним по морям Империи. Он исследовал наш образ жизни. К своему народу Гримарр вернулся десять лет назад, когда разразился голод. От голода и лишений варвары стали слабы и легко управляемы, так что ему не составило труда повести их туда, куда он хотел. – Комендант пожимает плечами.

Я удивлена тем, как много она знает. Должно быть, удивление отражается у меня на лице.

– Каково первое правило войны, Кровавый Сорокопут?

«Знай своего врага». Мне не нужно говорить это вслух.

Я смотрю в окно на шторм и содрогаюсь. Буря кажется чудовищной – сплошное безумство волн и ветра. О том, что происходит в сердце бури с нашим флотом, я даже не хочу думать. Мы отправили в бой почти все корабли, в доках осталось не больше дюжины. Ночь приближается, а мы не получили еще никаких вестей.

Мы не можем лишиться нашего флота. Мы – Империя! Мы – меченосцы! Люди Аргуса хорошо подготовлены к штормам. Они видали бури и пострашнее.

Я цепляюсь за каждый клочок надежды, который только могу отыскать у себя в памяти. Но время проходит, а все, что мы знаем и видим, – это отдаленные вспышки пламени. И те вспышки, что ближе к Навиуму – должно быть, залпы орудий нашего флота, – становятся все малочисленнее.

– Нам нужно поднять портовые цепи, Сорокопут, – говорит наконец Комендант. Отцы полностью с ней согласны.

– Но наша флотилия все еще в море.

– Если флот выживет, мы узнаем об этом наутро и снова поднимем цепи. Если флот погибнет, мы не хотим, чтобы карконы беспрепятственно проникли в сердце Навиума.

Я с трудом киваю в знак согласия, и приказ отдан. Опускается ночь. Что это за ужасные звуки – просто стоны ветра или торжествующие крики карконских чародеев? «Надежда сильнее страха. Она сильнее ненависти»… Я совсем недавно сама говорила эти слова Князю Тьмы, и когда ночная мгла становится беспросветной, цепляюсь за них, как утопающий за соломинку. Что бы ни принес нам рассвет, я все равно будут надеяться.

Вскоре небо начинает бледнеть. Тучи отходят к горизонту. Город, чисто вымытый грозой, сверкает под небесами, от красных и серых крыш поднимается пар. Море в заливе гладкое, как стекло.

И совершенно пустое, если не считать карконских мачт, качающихся вдали.

Флот меченосцев исчез.

Этого не может быть.

– Ты не послушала совета, – голос принадлежит Отцу клана Серика, богатой семьи торговцев шелком, давно обосновавшихся на юге. Мой отец считал его своим другом. Мужчина бледен, руки его дрожат. В словах его нет яда, настолько он поражен скорбью. – И теперь наш флот… наш город…

– Я предупреждала тебя, Кровавый Сорокопут, – от звука голоса Керис у меня приподнимаются волосы на затылке. Взгляд ее холоден, но глубоко в глазах сверкают искры торжества. Что, клянусь небесами?

Мы только что потеряли весь наш флот, все морские силы. Это тысячи человек. Даже Комендант не настолько чудовище, чтобы радоваться гибели собственного народа!

Только… только в том случае, если ее план это предусматривал.

Теперь я понимаю, что это вполне вероятно. Одним ударом она подрывает мой авторитет, разрушает мою репутацию и показывает Отцам, что всегда стоит слушать ее советов. И целый имперский флот для нее – невеликая цена. Чудовищный, невероятно жестокий план, и именно это доказывает, что его создала Керис. Мне следовало подозревать нечто подобное.

«Знай своего врага».

О небеса! Я ведь знала, знала, что она просто так не выпустит бразды правления из своих рук!

И все же она не могла знать о приближении шторма. Как человек может просчитать подобное? Ведь небо казалось совершенно чистым, опасные тучи стояли далеко за горизонтом…

И вдруг – слишком поздно, чтобы это могло мне помочь – я вспоминаю о Князе Тьмы. Проводив меня на Остров, он немедленно исчез, словно растворился. Я о нем в тот день больше не думала. Каково его могущество? Он способен повелевать штормами? Что, если способен?

И могла ли Комендант попросить его об этом? У нее было столько способов доказать мою некомпетентность! Но пожертвовать ради этого целым флотом – это уж слишком. Даже если таким образом она уберет меня с дороги, как она собирается оборонять Навиум без военных кораблей?

Нет, тут кроется что-то другое. Она ведет другую игру. Какую же?

Я смотрю на Декса, который молча качает головой, потрясенный до глубины души. На Харпера я не могу заставить себя посмотреть.

– Я отправляюсь на побережье, чтобы посмотреть, не вынесло ли волнами обломков кораблекрушения, – заявляет Комендант. – С твоего позволения, Сорокопут.

– Ступайте.

Отцы один за другим покидают помещение, спеша принести ужасные новости своим кланам. Керис пропускает их вперед и останавливается в дверях, чтобы развернуться и взглянуть на меня. Она снова становится Комендантом, а я – невежественной, никчемной курсанткой. Глаза ее полны злого торжества. Выражение, совершенно неуместное при постигшей нас всех трагедии.

Керис улыбается, как убийца, обнажающий клинок.

– Добро пожаловать в Навиум, Кровавый Сорокопут.

17: Лайя

В безопасное место, обещанное Мусой, мы прибываем под покровом ночи. Это кузница неподалеку от главной судостроительной верфи Адисы, сразу за лагерем беженцев-книжников. В это время суток верфь пуста, на улицы падают зловещие тени скелетов недостроенных кораблей.

Муса даже не оглядывается через плечо, отпирая заднюю дверь кузницы, но мне все равно неуютно. Я никак не могу отделаться от чувства, что кто-то или что-то следит за нами.

Через несколько часов это чувство проходит. Внутренний двор судоверфи наполняется голосами судостроителей, стуком молотков, протестующим скрипом дерева, которое гнется, пилится, приколачивается… Из окна своей комнаты на втором этаже кузницы я смотрю вниз, на двор судоверфи, где седоволосая женщина из книжников раздувает и без того высокое пламя костра. Какофония, которая царит в этом месте, может послужить идеальным прикрытием для нелегальной ковки оружия. К тому же Муса обещал обеспечить Дарина всеми необходимыми материалами. Мой брат просто должен заняться изготовлением оружия. Отговорок для него не существует.

А я, в свою очередь, должна найти способ избежать сделки, которую хочет заключить со мной Муса: «А ты поможешь мне возродить северную ветвь Сопротивления». Почему Муса до сих пор не сделал это сам? У него достаточно ресурсов. Здесь наверняка найдется достаточно книжников, которые с радостью присоединятся к нему – особенно после геноцида, учиненного Империей.

Здесь скрывается что-то еще. Что-то, о чем он мне не говорит.

Приняв наконец ванну, о которой я так давно мечтала, я спускаюсь вниз. На мне красное шерстяное платье и новые мягкие башмаки, которые немного велики мне. Звон металла эхом отдается во дворе судоверфи, слышится женский смех, перекрывающий грохот. Хотя кузница технически и находится на территории верфи, здание, в котором я нахожусь, на самом деле является частным домом. По всем признакам видно, что в нем живет семья: лежат толстые ковры, на бюро накинута женская шаль, с потолка свисают разноцветные фонарики кочевников. Лестница выводит в просторный широкий вестибюль, за ним – большая гостиная. Дверь в гостиную открыта, и я слышу оттуда голос Мусы:

– …весьма знающий мастер, может помочь тебе, как никто другой. Когда ты собираешься приступать к работе?

Долгая пауза. И голос моего брата – такой твердый и уверенный, каким я не слышала его давным-давно. Похоже, отдых и ванна в самом деле помогли ему прийти в себя.

– Приступаю прямо сейчас. Но мне понадобится время, чтобы восстановить формулу стали. Я еще далеко не все вспомнил.

– Тогда я представлю тебя нашим местным кузнецам. Они делают посуду, куют подковы… В общем, производят достаточно работ, чтобы оправдать их присутствие здесь и количество угля и металлов, которые мы будем закупать для оружия.

Кто-то у меня за спиной громко прочищает горло. Звуки кузницы внезапно утихли, и я разворачиваюсь, чтобы лицом к лицу встретиться с седоволосой темнокожей женщиной-книжницей, которую видела во дворе. На ней прожженный фартук из толстой кожи. Лицо женщины широкое и симпатичное. Рядом с ней стоит молодая девушка – судя по всему, родная дочь. Она внимательно разглядывает меня любопытными зелеными глазами.

– Лайя из Серры, – приветствует меня старшая. – Рада знакомству. Я – кузнец Зелла, а это моя дочь Таурэ. Большая честь для нас встретиться с наследницей Львицы. – Она берет меня за руку и крепко ее сжимает. – Не верь лжи, которую распространяют меченосцы о твоей матери, детка, – говорит она. – Они просто тебя боятся и хотят причинить боль.

– О какой лжи вы говорите?

– Мы слышали о ваших подвигах на землях Империи, – вставляет реплику Таурэ, в глазах которой сияет восхищение.

– По большей части это было везение. Зелла, вы… вы говорили о моей матери…

– Нет, не только везение, – в дверях гостиной возникает Муса, за ним следует Дарин. – Лайя унаследовала отвагу своей матери и стратегическое мышление отца. Зелла, покажи Дарину кузницу, где он будет ковать оружие, и выдай ему все необходимое. А ты, Лайя, заходи в гостиную, прошу тебя. Обед уже готов.

Женщины-кузнецы уходят вместе с моим братом, только Таурэ бросает на меня еще один восхищенный взгляд через плечо. А в беспокойстве иду за Мусой.

– Что за небылицы ты им рассказывал обо мне? – сердито шепчу я ему по дороге в гостиную.

– Я? Я не рассказывал ничего, – отзывается он и ставит на стол блюдо с фруктами, хлебом и маслом. – Просто твоя слава бежит впереди тебя. Многим известно, как ты доблестно пожертвовала собой, чтобы спасти лагерь беженцев.

У меня сужаются глаза при виде его довольного лица. С чего бы, в самом деле, ему испытывать такую радость по этому поводу?

– Ты что, планировал взять нас с Дарином сюда?

– Надо же мне было как-то проверить вас на прочность. К тому же я знал, что в любой момент смогу вытащить тебя и брата из тюрьмы. Я постарался, чтобы капитан Элейба узнала о вашем входе в город. Конечно же, я постарался сделать это анонимно. Так я узнал, что ты прирожденный вождь, как я и думал, потому что никогда не позволишь, чтобы из-за тебя страдал твой народ. Если бы ты оказалась другой, я бы сам вытащил тебя из укрытия и без сожаления сдал властям.

Я сощуриваюсь.

– Что значит «прирожденный вождь»?

– Это просто такое выражение, Лайя. Не обращай внимания. В любом случае я не ошибся на твой счет…

– Да как ты смеешь! Своими проверками ты заставил страдать невинных людей! Они утратили свои дома, все, чем владели. Мореходы разорили их лагерь подчистую!

– Успокойся, – Муса только закатывает глаза. – Никто же не погиб. Мореходы слишком цивилизованны для таких крайних мер. У нас с капитаном Элейбой много… разногласий. Однако она – благородная женщина. Она уже приказала своим людям выдать беженцам новые палатки. Сейчас ей стало известно, что это я все спланировал, и она, разумеется, в бешенстве. Но с ней я разберусь позже. А сейчас мы должны…

– Что значит, «мы»?

– А сейчас ты, – подчеркивает голосом Муса, – должна поесть как следует. Ты слишком раздражена. Не люблю говорить с раздражительными людьми.

Почему он говорит обо всем так беззаботно? Кулаки мои сами собой сжимаются, в груди поднимается гнев. Я делаю шаг в его сторону.

И тут неведомая сила отбрасывает меня назад. Словно тысячи маленьких кулачков ударяют в грудь. Я пытаюсь вырваться, но крохотные ручки крепко держат меня. Инстинктивно я пытаюсь исчезнуть и даже на миг пропадаю из виду – но, к моему изумлению, Муса хватает меня за руку, будто на него моя магия не действует. Я снова становлюсь видимой.

– У меня есть собственная магия, Лайя из Серры, – говорит он, и лицо его в этот миг не кажется таким уж веселым и беззаботным. – Твоя на мне не работает. Я знаю, что сказала Шэва, ты постоянно обсуждала это с братом по дороге сюда. «Ответы на вопросы ты найдешь в Адисе. Ты найдешь их у Пчеловода. Но остерегайся, потому что он облечен ложью и тенью, подобно тебе самой». Моя ложь – это моя магия, Лайя. Твоя магия так же лжива. Я могу быть твоим союзником или твоим врагом. Но в любом случае я заставлю тебя сдержать обещание и помочь мне возродить Сопротивление.

Он отпускает меня, и я отшатываюсь, разглаживая платье и стараясь не показывать, как сильно меня потрясло его откровение.

– Ты ведешь себя так, будто для тебя это все игра, – шепчу я. – У меня нет времени помогать тебе с Сопротивлением. Мне нужно остановить Князя Тьмы. Шэва велела мне искать Пчеловода, и вот я тебя нашла. Но я думала…

– Ты думала, что я окажусь мудрым стариком, который скажет тебе, что делать, чтобы одолеть джинна? Жизнь редко бывает настолько простой, Лайя. Но будь уверена, что для меня это не игра. На кону выживание моего народа. Если будешь работать вместе со мной, сможешь выполнить и свою миссию. Ты повергнешь Князя Тьмы, одновременно помогая книжникам. Например, если мы будем сотрудничать с королем Маринна…

– С королем, который назначил награду за мою голову? – фыркаю я. – С королем, который заставил мужчин, женщин и детей, бегущих от геноцида, ютиться за стенами города вместо того, чтобы оказать им настоящую помощь? С этим самым королем?

Я отталкиваю тарелку с едой. Аппетита совсем нет.

– И как ты можешь мне помочь? Почему Шэва направила тебя ко мне?

– Потому что я могу дать тебе то, что тебе так необходимо, – отвечает Муса, откидываясь на спинку стула. – Это мое особое умение. Так что расскажи мне, что именно тебе нужно.

– Мне нужно… – Научиться читать мысли. Получить еще несколько чудесных способностей, кроме магической невидимости. Стать Маской. – Мне нужно заглянуть в мысли Князя Тьмы, – говорю я. – И его союзников. Пророчество говорит, что ему осталось найти всего одну часть Звезды. Мне нужно узнать, нашел ли он эту часть, насколько близко он к ней подобрался. Мне нужно знать, пытается ли он… обмануть кого-то еще, как обманул меня. Завоевать доверие и… любовь. Но…

Я понимаю, что требую слишком много. Это невыполнимо.

– Как я могу это все узнать?

– Из достоверного источника я знаю, что Князь Тьмы сейчас в Навиуме. И что он пробыл там весь последний месяц.

– Откуда ты…

– Не заставляй меня повторять, Лайя из Серры. Ты же помнишь, как я узнаю такие вещи.

– Да. Ты хорошо смотришь. – Меня накрывает волна облегчения, я даже не злюсь на Мусу за его грубость. – И хорошо слушаешь. Как быстро ты можешь добывать для меня информацию о действиях джинна?

Муса потирает подбородок.

– Давай считать. Чтобы узнать, что ты вытащила Элиаса из темниц Блэклифа, мне понадобилась неделя. Чтобы узнать, что ты устроила бунт в клане Нур – шесть дней. Пять – чтобы узнать то, что прошептал тебе на ухо Элиас Витуриус ночью, когда оставил тебя в пустыне кочевников у тюрьмы Кауф. Два – чтобы узнать, что Надзиратель…

– Стой, – я давлюсь воздухом. В комнате внезапно становится очень жарко. Я так старалась не думать об Элиасе! Но он постоянно присутствует в моих мыслях, словно призрак, которого видишь и не можешь прикоснуться рукой. – Просто постой. Давай… вернемся немного назад. Что именно сказал мне Элиас на ухо той ночью?

– Приятные слова, – насмешливо улыбается Муса. – Очень романтичные. Сам попробую испытать этот прием на какой-нибудь хорошенькой девушке…

Небеса, он невыносим!

– Тебе известно что-нибудь об Элиасе? Он в порядке? – Я барабаню пальцами по полированному столу, стараясь справиться с нетерпением. – Знаешь ли ты…

– Мои шпионы не могут входить в Сумеречный Лес, – качает головой Муса. – Они слишком боятся. Так что забудь своего прекрасного меченосца. А вот прочую информацию я могу для тебя раздобыть.

– Мне нужно знать, как остановить Князя Тьмы, – говорю я. – Как справиться с ним. Каким оружием сражаться. И подобное знание можно найти только в книгах. Ты можешь помочь мне проникнуть в Великую Библиотеку? Там непременно должны быть труды по истории о войне с джиннами, рассказы о том, как книжники некогда смогли их победить.

– Ах, это, – Муса отрезает кусочек яблока и с удовольствием жует его, после чего качает головой. – На это потребуется некоторое время. У меня нет допуска в библиотеку. Я бы предложил пробраться туда тайно, невидимкой, но король Ирманд как раз недавно нанял нескольких йадуна, чтобы они охраняли здание от проникновений различных духов и прочих магических существ.

Йадуна! Я невольно вздрагиваю. Бабушка, помнится, рассказывала страшные сказки об этих могучих и яростных магах, которые, по слухам, живут в отравленных землях на западе Империи. Я бы предпочла не думать, что эти сказки – чистая правда.

Муса кивает.

– Именно, – подтверждает он. – Они чувствуют магию, как акулы – запах крови. Поверь мне, лучше не встречаться с кем-нибудь из йадуна.

– Но…

– Не спорь. Мы придумаем что-нибудь еще. А сейчас твоя задача – приступить к выполнению своей части договора.

– Послушай, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал убедительно. Не думаю, что у Мусы осталось терпение слушать и дальше мои возражения. – Ты должен понимать, что я не знаю, как именно…

– Так просто тебе не отделаться от своего обета, – отзывается он. – Даже не пытайся. Я не жду, что ты пойдешь и завербуешь в наши ряды сотню воинов прямо завтра. Или на следующей неделе. И даже в следующем месяце… Сначала нужно сделать из тебя человека, к которому станут прислушиваться. Чтобы этого добиться, нужно дать знать книжникам в Адисе и в лагере беженцев, кто такая Лайя и что она уже сумела сделать для нашего народа. На первых порах мне от тебя нужно одно: твоя история.

– Моя… история?

– Да. Твоя история. Налей себе чаю, Лайя. Думаю, мы с тобой еще проговорим здесь некоторое время.

* * *

Я провожу дни с Дарином: раздуваю мехи и шевелю кочергой уголь в горне, стараюсь следить за тем, чтобы снопы искр, вылетающие из-под его молота при каждом ударе, не спалили кузницу. Мы сражаемся друг с другом во дворе, испытывая его новое оружие на прочность, но почти всегда клинки ломаются. Однако Дарин не сдается. И каждый новый день, проведенный за работой, делает его сильнее. Он все больше похож на себя прежнего. Каждый удар молота по наковальне все больше отдаляет его от узника Кауфа и приближает к тому мужчине, которым он всегда хотел быть.

Мое же основное занятие – ждать.

– Не вздумайте выходить за ограду кузницы, – Муса постоянно говорит нам это. – Йадуна, о которых я вам рассказывал, тут же доложат королю. Если они вас заметят, окажетесь снова в тюрьме, и у меня не будет второго шанса вытащить тебя с братом оттуда.

Если у Мусы и есть для меня информация, он ей пока не делится. Никакие новости из внешнего мира к нам тоже не поступают. С каждым новым днем я доверяю Мусе все меньше. Имеет ли этот книжник искреннее намерение мне помочь, или все его обещания – это только способ заполучить к себе на службу Дарина?

Пролетает неделя. Потом еще одна. До Луны Урожая еще восемь недель, и я провожу все свое время в испытаниях оружия Дарина. Оно продолжает ломаться. Однажды утром, когда Мусы нет дома, я пробираюсь в его апартаменты в надежде отыскать что-нибудь о прошлом этого Пчеловода, о Сопротивлении или о его шпионской сети. Но мне удается разведать только то, что он любит засахаренный миндаль. Им набиты ящики его стола, коробки под кроватью и даже, как ни странно, пара старых башмаков.

Чаще всего по вечерам Муса знакомит меня с другими книжниками, с теми, кого он знает и кому доверяет. Некоторые из них – беженцы, как и я, другие – адисские жители. Всякий раз я вынуждена снова и снова повторять новым людям свою историю. А Муса отказывается детально изложить мне свой план по возрождению Сопротивления.

О чем ты думала, Шэва? Зачем ты послала меня к этому человеку?

Наконец новости доходят до меня в виде свитка, который однажды появляется в руках Мусы в середине ужина. Дарин и Зелла погружены в беседу, Таурэ рассказывает мне историю знакомства со своей подругой из лагеря беженцев. Я не свожу глаз с Мусы, который сидит с таким беззаботным видом, будто судьба мира не зависит от того, как скоро он доставит мне нужную информацию.

Я быстро замечаю свиток. Только что его не было – и вдруг он возникает в руках Пчеловода словно из ниоткуда. Муса разворачивает его.

– Князь Тьмы, – сообщает он, – сейчас в Навиуме вместе с Комендантом, а также с Отцами патрицианских кланов, Кровавым Сорокопутом и ее людьми. Он не покидал города многие недели. Между Комендантом и Кровавым Сорокопутом происходит какой-то то конфликт…

Я испускаю невольный стон.

– Чем это может мне помочь? Мне нужно знать, с кем он встречается, о чем говорит…

– Большую часть времени он проводит у себя в покоях, восстанавливаясь после того, как потопил целый флот меченосцев, – сообщает Муса. – Должно быть, потребовалось потратить много энергии, чтобы за раз погубить несколько тысяч человек, отправив их корабли на дно морское!

– Этого мне недостаточно, – настаиваю я. – Он же должен чем-то еще заниматься, кроме как сидеть у себя в покоях. С ним есть какие-нибудь духи? Они набирают силу? И что происходит у кочевников?

Но Мусе больше нечего мне сообщить. По крайней мере, на данный момент.

Это означает, что я должна брать дело в свои руки. Мне просто необходимо выбраться в город. Неважно, рыщут там йадуна или нет: мне нужно знать, что происходит в Империи. После ужина, когда Дарин, Таурэ и Зелла обсуждают разные типы глины для охлаждения откованного клинка, я зеваю, притворяясь сонной, и прошу позволения пойти спать. Муса уже давно ушел из-за стола, и я на миг замираю у дверей его комнаты. Из-за нее доносится легкое похрапывание. Превосходно. Через мгновение я уже накидываю на себя невидимость и выхожу из дома, направляясь к западу, к главному рынку Адисы.

Хотя я провела в лагере беженцев всего несколько минут, разница между лагерем и городом мореходов так разительна, что наворачиваются слезы. Лагерь состоит из линялых полотняных палаток, поставленных на грязной земле. В Адисе – мощеные улицы, по сторонам которых светятся окна уютных домов, выкрашенных в синий и фиолетовый. Днем центр города более оживлен, чем ночью. В лагере я видела исхудавших детей книжников со вздутыми от голода животами и выпирающими ключицами. Здесь, похоже, никто не знает, что такое голод.

Что за человек здешний король, если допускает такое? Неужели в этом огромном городе не найдется места для книжников, замерзающих в дырявых палатках под его стенами?

Может быть, дело не в короле. Может быть, дело в его зараженной гулями дочери. Я вижу этих упырей и здесь, на городском рынке – они шныряют среди толпы тут и там.

В центре города цветет ночная жизнь: ярко одетые мореходы торгуют, прогуливаются, слышатся шутки и смех. Над головами парят шелковые воздушные змеи, похожие на паруса кораблей. Я останавливаюсь у прилавка с керамикой – по бокам горшков вьются причудливые росписи, достойные книжных миниатюр. Анканский гадальщик с дальнего юга предсказывает прохожим будущее, женщина-йадуна с подведенными темным глазами внимательно за ним наблюдает, на ее голове блестит убор из золотых монет, в которых отражается свет фонарей. Вспомнив о предостережении Мусы, я поспешно отхожу подальше.

Повсюду вокруг меня по улицам снуют мореходы, двигаясь с такой уверенностью и спокойствием, каких, я думаю, мне никогда не приобрести. Дух свободы и покоя, царящий в этом городе, не предназначен для моего народа. Все это досталось другим, тем, кому не приходится кое-как выживать на перекрестках неуверенности и отчаяния. Все это – достояние народа, привыкшего к свободе. Они даже не могут представить себе мира, где все иначе.

– Кто бы мог ожидать? Кочевники не хотят смириться и принять свою судьбу, как сделали книжники! Они не готовы обратиться в рабов.

Двое мореходов, работающих в уличной закусочной, громко переговариваются, чтобы расслышать друг друга сквозь шкворчание жарящихся блинчиков. Я незаметно подхожу ближе.

– Я понимаю их гнев, – говорит один. – Но нападать на беззащитных селян…

Что-то внутри меня переворачивается, и я с трудом удерживаю невидимость. Людской поток здесь слишком плотный. Я прохожу мимо, останавливаясь только при виде компании детей, собравшихся у арки ворот.

– Она разрушила Блэклифф и даже убила Маску, представляете…

Я вижу в компании нескольких адисских книжников, хорошо одетых и полнощеких. Остальные – мореходы. Все они толпятся у стены, на которой прикреплен постер с нашими портретами. Теперь на нем, к моему изумлению, изображен и портрет Мусы. Я, Дарин и Муса…

– А я слышал, что она зарезала надзирателя Кауфа, вонзила ему клинок прямо в лицо…

– Думаю, она сможет спасти нас от рэйфов…

«Мне от тебя нужно одно – твоя история», – вспоминаю я слова Мусы. Так странно сейчас слышать эту историю в таком искаженном виде.

– Дядя Муса говорит, что она владеет магией, как владела Львица…

– А мой папа говорит, что дядя Муса все время лжет. Он говорит, что Львица была дурой и убийцей…

– А наша домохозяйка говорит, что Львица убивала детей…

Мое сердце содрогается. Я понимаю, что их слова не должны оскорблять меня, ведь это только дети. Но я хочу как-то проявить себя. Сказать им: «Нет, она не была дурой и убийцей. Она была умной и доброй. А еще она была удивительно ловкой и меткой, могла стрелой сбить воробья с ветки за сотню шагов. Хотела свободы для нас всех, и для вас тоже. Она всегда хотела только добра».

В конце улицы появляется еще один ребенок, девочка.

– Кеханни! Там кеханни! – кричит она на бегу. Стайка детей тут же снимается с места и устремляется в ближайший двор, откуда доносится глубокий спокойный голос – это кеханни, сказительница, ткет историю. Я следую за детьми во двор, в котором вокруг нее столпилась уже немалая аудитория.

У сказительницы серебристые волосы и взгляд человека, видевшего множество историй. На ней длинная рубаха ниже колен, богато украшенная вышивкой, и широкие штаны, по краям которых пришиты крохотные зеркальца, отражающие свет фонарей. Голос у нее глубокий, грудной, и, хотя мне нужно идти дальше, я не могу преодолеть искушения подойти ближе и тоже немного послушать.

– И тогда гули окружили ребенка, привлеченные запахом его скорби, – она говорит по-серрийски, с сильным акцентом. – И хотя он желал помочь своей страдающей сестренке, злые духи начали вливать яд ему в сердце через уши, пока помыслы его не стали такими же искривленными и спутанными, как корни старого дерева в роще джиннов.

Пока кеханни выпевает свое сказание, я осознаю, что в сказке много правды. Это своего рода историческое повествование. Разве я недавно не видела сама нечто подобное в лице принцессы Никлы?

В сказаниях кеханни, понимаю я, не меньше истории, чем в любой исторической книге Великой Библиотеки. А может, и больше, потому что в них нет скептического отношения к сказкам древности, нередко скрывающим в себе истину. Чем дольше я над этим размышляю, тем больше возбуждаюсь. Элиас научился бороться с ифритами с помощью старой песенки, которую пела ему Мама Рила. Что, если сказания могут помочь мне понять Князя Тьмы? Что, если в них сокрыт ответ на вопрос, как его остановить? На волне восторга я отделяюсь от стены и подхожу ближе к кеханни. Наконец-то у меня появился шанс узнать что-то действительно ценное о джиннах!

Лайя…

Громкий шепот раздается у меня в ушах, и я подпрыгиваю на месте, врезаясь в человека, стоящего рядом. Тот вскрикивает от неожиданности, силясь разглядеть, кто же толкнул его.

Как можно скорее я убираюсь подальше от двора, полного слушателей. Что-то следит за мной. Я чувствую на себе чей-то взгляд. И что бы это ни было за существо, я не хочу, чтоб от него пострадали еще и те, кто собрался послушать кеханни.

Я проскакиваю через переполненный рынок, то и дело оглядываясь. Где-то далеко я замечаю вспышки темноты. Что это, гули? Или что-то похуже? Я ускоряю бег, наконец оставляю рынок за спиной и выхожу на тихую маленькую улочку. И снова оглядываюсь через плечо.

Прошлое сгорит, и никто не остановит пожара.

Я узнаю этот шепот. Мне уже знакомо, как он вонзается в разум, подобно отравленному когтю. Князь Тьмы! Вот кто следит за мной! Я слишком испугана, чтобы вскрикнуть. Все, что я могу делать – это просто бессильно стоять на месте.

Я нахожу в себе силы еще раз развернуться, пытаясь увидеть его в густой тени.

– Покажись, – голос мой не громче шепота. – Покажи себя, ты, чудовище.

Ты смеешь судить меня, Лайя из Серры? Как ты можешь судить меня, если не знаешь собственной темноты? Той, что у тебя в сердце?

– Я тебя не боюсь.

Я лгу, конечно, и он издает в ответ тихий смешок. Через мгновение полной темноты я открываю глаза и чувствую, что снова осталась одна. Князь Тьмы ушел.

Вернувшись в кузницу, я никак не могу унять дрожь. Здесь темно, все разошлись по спальням. Но все же я не сбрасываю покрова невидимости, пока не добираюсь до своей комнаты и не закрываю за собой дверь.

Как только я остаюсь одна, в моих глазах темнеет. Я вижу себя в совсем другом помещении. Похоже, это тюремная камера. В темноте слабо различим силуэт женщины. Она поет:

Звезда, звезда

В мой дом пришла,

Сияньем озарила…

Песня наполняет пространство вокруг меня, слова делаются неразборчивыми. Воздух дрожит от странного звука, похожего на треск ломаемой ветки дерева. Когда я открываю глаза, странное видение рассеивается, пение утихает. В доме совершенно тихо, единственный звук – это бормотание спящего Дарина за стеной, в соседней спальне.

Небеса, что это было?

Чья-то магия на меня подействовала? Или это шутки Князя Тьмы? Если так, он что, играет с моим разумом, как кошка с мышью? Я вглядываюсь в темноту своей комнаты. Браслет Элиаса у меня на руке кажется теплым. Я слышу его голос: «Тени – это просто тени, Лайя. Князь Тьмы не может навредить тебе».

К сожалению, может… И постарается сделать это снова.

Я ложусь в кровать, не снимая браслет на ночь, и стараюсь унести с собой в сон успокаивающий баритон Элиаса. Но перед глазами так и стоит лицо Князя Тьмы, в ушах звучит его голос… Сон отказывается приходить ко мне.

18: Элиас

Джинны знают, что я иду к ним. На подступах к их роще меня тревожит необычная, несвойственная этому месту тишина. Я чувствую, что они ждут. Странно, но молчание может быть таким же оглушительным, как крик. Да, они знают, что я здесь. И знают, что мне от них что-то нужно.

Привет тебе, смертный. По моей коже бегут мурашки от хора их голосов. Ты пришел просить у нас прощения за свое существование?

– Я пришел просить помощи.

Хохот джиннов разрывает мои барабанные перепонки.

– Простите, что мне пришлось вас потревожить, – мне противно заискивать перед ними, однако смирение порой более уместно, чем гордыня. Наглость мне тут не поможет. – Я знаю, что вы страдаете. Знаю, что несчастье, постигшее вас давным-давно, – это сердце вашего страдания. Я понимаю, что такое – быть в заключении.

Думаешь, ужасы твоей жалкой человеческой тюрьмы могут сравниться с нашими муками?

Небеса, зачем только я упомянул заключение? Это было глупо.

– Нет, конечно. Я просто хотел сказать, что никому не желаю подобных мучений.

Долгое молчание.

Ты похож на нее.

– На Шэву? – спрашиваю я. – Дело в том, что магия отвечала ей, а мне отказывается отвечать…

Нет. На свою мать. На Керис, – Джинны чувствуют мой гнев и хохочут. – Ты так не думаешь? Должно быть, ты не так уж хорошо ее знаешь, как тебе кажется. А может быть, смертный, ты просто не знаешь себя самого.

– Я знаю, что я – не бессердечный убийца…

Магия Ловца Душ никогда не будет тебе подвластна. Ты слишком сильно связан с теми, кого любишь. Слишком открыт боли. Твой род слаб. Даже Керис Витурия не в силах преодолеть свои людские привязанности.

– Единственное, к чему привязана моя мать, это власть.

Я чувствую самодовольство джиннов, заключенных в древесном узилище.

До чего же ты мало знаешь, мальчишка. А ведь история твоей матери живет у тебя в крови. Ее прошлое, ее память. Все это ты носишь в себе. Мы можем показать это.

Их вкрадчивые голоса напоминают мне одну ситуацию. Тогда мне было четырнадцать, и старшекурсник пытался заманить меня к себе в комнату, якобы чтобы показать новый меч, который подарил ему отец.

Ты ведь хочешь знать ее лучше? В глубине души ты этого хочешь, – убеждают джинны. – Не пытайся нам лгать, Элиас Витуриус, в нашей роще это тебе не поможет. Мы видим тебя насквозь.

Что-то грубое касается моих лодыжек. Из земли поднимаются виноградные лозы, похожие на покрытых корой змей. Они вьются вверх по моим ногам, пригвождая меня к месту. Я пытаюсь выхватить мечи, но лозы уже достигают бедер, намертво привязав ножны к моему телу. Они достигают плеч…

– Что вы делаете? Прекратите…

Джинны прорываются в мой разум, изучая, испытывая его. Ярко освещают своим огнем потаенные места, куда еще никогда не проникал свет.

Я пытаюсь оттолкнуть их, но не могу. Я заперт внутри собственной головы, в своей памяти. Я вижу себя новорожденным младенцем, глядящим снизу вверх в серебряное лицо женщины, чьи длинные светлые волосы потемнели от пота. Руки Коменданта в крови, кожа пылает, все тело дрожит, но когда она касается моего лица, пальцы ее нежны и ласковы.

– Ты похож на него, – шепчет она. Мать не выглядит сердитой, хотя я всегда думал, что, родив меня, она почувствовала ярость. Напротив, лицо ее выражает смятение, она в замешательстве.

Потом я вижу себя мальчиком лет четырех, бредущим по лагерю племени Саиф. На мне толстая курточка, застегнутая до подбородка, потому что наступил холодный зимний вечер.

Пока другие детишки клана, собравшись вокруг Мамы Рилы, слушают ее страшную сказку о Безымянном Короле, маленький Элиас выходит за круг кибиток в скалистую пустыню. Я наблюдаю за ним со стороны. Галактика сияет бледным светом с ониксового неба, ночь достаточно светла, можно разглядеть, куда идешь. С запада слышится ритмичный стук подков. У ближайшей скалы возникает огромная лошадь.

Всадница спешивается, из-под тяжелых одежд кочевницы блестит серебро ее доспехов. Вся она увешана оружием – не меньше дюжины клинков блестит в лунном свете. Ветер взметает из-под ее ног сухие листья. В свете звезд волосы всадницы кажутся такими же серебряными, как ее лицо.

«Этого не могло быть, – в панике думаю я. – Я этого не помню. Она же бросила меня. И никогда не возвращалась».

Керис Витурия опускается передо мной на колено, но ближе не подходит, будто не желая меня пугать. Она кажется такой молодой, что я едва ее узнаю.

– Как тебя зовут, малыш? – Вот голос я узнаю сразу, ее резкий и холодный голос, такой же бесчувственный, как пустыня вокруг нас.

– Ильяас.

– Ильяас, – повторяет она, будто силясь нащупать значение моего имени. – Хорошо. Ступай к каравану, Ильяас. В пустыне ночью бродит немало темных тварей.

Я не слышу собственного ответа – память переносит меня в другое место, в комнату, где нет ничего, кроме койки, стола и огромного камина. Стрельчатые окна и толстые стены, запах соли в воздухе говорят мне, что я в Навиуме. Лето приходит на юг рано, и воздух в комнате жаркий и тяжелый. Кроме того, в камине ярко горит пламя.

Керис кажется сильно постаревшей со времени нашей последней встречи, когда она отравила меня. Она раздевается. Поднимает нижнюю рубашку – и я вижу след сильного ушиба, хотя трудно сказать наверняка, потому что ее кожа серебряная. Я вспоминаю, что она давным-давно украла у Кровавого Сорокопута рубашку из живого металла. Этот доспех врос в ее тело, как до того вросла в лицо маска.

Ее татуировка с девизом «ВСЕГДА ПОБЕЖ» ясно видна под серебром. Теперь она гласит: «ВСЕГДА ПОБЕЖДА».

Пока она ощупывает ушиб, я замечаю в комнате странный предмет, особенно ярко выделяющийся на фоне аскетичной обстановки. Это грубо вылепленная статуэтка матери, держащей на руках ребенка. Комендант старается не замечать ее.

Она снова опускает рубашку и надевает доспехи. Потом смотрит в зеркало – и видит в нем отражение статуэтки. Она глядит на нее осторожно, будто фигурка может ожить, а потом разворачивается на каблуках, подхватывает ее и быстрым движением бросает в пламя камина. Потом зовет кого-то через закрытую дверь. Мгновение спустя появляется раб.

Комендант кивает ему на горящую статуэтку.

– Ты это нашел, – говорит она. – Ты кому-нибудь говорил о ней?

Слуга испуганно мотает головой. Комендант вглядывается ему в лицо.

Не надо, – хочу я крикнуть ей. – Беги, спасайся!

Рука моей матери стремительно взлетает и быстрым движением ломает ему шею. Должно быть, раб даже не успел ничего почувствовать.

– Лучший способ сохранить это в тайне, – сообщает она телу, оседающему к ее ногам. – Не правда ли?

Я моргаю – и снова открываю глаза в роще джиннов. Лозы, приковавшие меня к земле, исчезли, на лес падают отсветы оранжевого рассветного света. Прошло несколько часов.

Джинны все еще копаются в моем разуме. Я выталкиваю их наружу, преследую и сам врываюсь в их память. Они настолько поражены моим натиском, что на миг теряют бдительность. Я чувствую их гнев, изумление и общую, разделенную глубокую боль. Но им удается быстро подавить панику. Джинны слишком скрытны.

Потом меня вышвыривают наружу.

– Вы что-то скрываете, – выдыхаю я. – Вы…

Взгляни на свои границы, Элиас Витуриус, – оскаливаются джинны. – Видишь, что мы сделали?

Это атака. Я чувствую ее так, как если бы напали на меня самого. Но эта атака не снаружи. Кто-то атакует границу изнутри Леса.

Иди и посмотри, как велик ужас призраков, которым удалось вырваться наружу из Земель Ожидания. Ты увидишь, как страдает твой народ. Тебе не под силу что-то изменить. Это уже не остановить.

Выругавшись, я вспоминаю слова Пророка, сказанные мне давным-давно, в прошлом. Я бегу по ветрам назад, к южной границе, со скоростью самой Шэвы. Когда я наконец добираюсь туда, то вижу тысячи призраков, столпившихся в одном месте, горящих желанием выйти наружу. Они яростно прорываются через границу.

Я тянусь к Мауту, к его магии, но с таким же успехом я мог бы пытаться захватить в горсть воздух. Призраки покидают Земли Ожидания у меня на глазах, их отчаянные крики вибрируют во мне.

Граница кажется нерушимой, но каким-то образом призраки через нее проходят. Я провожу руками по сверкающей золотом стене, стараясь обнаружить в ней прорехи и повреждения.

Где-то вдалеке в утреннем свете блестят голубым и красным кибитки племени Насур. От костров поднимается дымок – люди готовят завтрак. К моему изумлению, поселение выросло и сдвинулось ближе к Лесу. Я узнаю золотисто-зеленые кибитки, собранные в круг неподалеку от побережья Сумеречного Моря. Племя Нур, возглавляемое Афией, соединилось с племенем Аубарит.

Зачем Афия пришла сюда? Пока меченосцы настолько воинственны, кочевникам не стоит собираться большими поселениями! Афия достаточно благоразумна, чтобы это понимать.

– Бану аль-Маут? – слышу я знакомый голос.

Прямо передо мной на равнине появляется Аубарит.

– Да, факира, – отвечаю я, выходя из леса. Кровь тревожно пульсирует в висках, я предчувствую что-то недоброе. – Сейчас не лучшее время, чтобы…

– Элиас Витуриус, черт тебя дери! – Я прекрасно знаю невысокую женщину, которая пробегает мимо Аубарит в мою сторону. Глаза ее пылают, лицо страшно исхудало, волосы, обычно заплетенные в аккуратные косы, сейчас в беспорядке, и платок не может этого скрыть. Под глазами лежат огромные лиловые круги, от нее исходит запах пота и крайней усталости. – Что за мерзость тут происходит?

– Залдара! – Аубарит выглядит шокированной такой фамильярностью. – Перед нами сам Бану аль-Маут…

– Не зови его так! Его имя – Элиас Витуриус. Он просто бестолковый человек, не умнее всех прочих дураков, и я подозреваю, что именно из-за него призраки клана Нур застряли…

– Афия, остынь, – говорю я. – Что за преисподняя…

Я давлюсь словами – меня сильно и резко дергает к себе Маут, почти сбивая с ног. Я чувствую в его призыве неотложную нужду и разворачиваюсь. По ветру в нескольких метрах от меня плывет лицо.

Оно сосредоточено, на нем застыл гнев. Лицо медленно движется в сторону лагерей кочевников. За ним плывет еще одно лицо. Они летят к караванам, как стервятники на запах падали.

Призракам удалось бежать. Я не успел остановить их.

Может, они просто собираются пугать людей своими стонами и жалобами? У них же нет тел, что они могут еще сделать?

У меня нет времени подумать об этом. С деревьев у лагеря кочевников поднимается стая перепуганных птиц, они тревожно кричат.

– Элиас… – начинает говорить Афия, но я вскидываю руку, приказывая ей замолчать. На миг воцаряется тишина.

И вскоре на смену ей приходят крики.

19: Кровавый Сорокопут

«Кровавый Сорокопут, приветствую тебя!

В Антиуме лето в полном разгаре, становится трудно укрыться от жары. Императора радует смена времен года, хотя его радость отравляют волнения из-за различных нужд короны.

Сезонные шторма не менее опасны, чем жара. При дворе нет человека, который бы не пострадал. Я пытаюсь помочь, кому только могу, но едва справляюсь.

Каждый день я благодарю Небеса за помощь плебеев. Их поддержка важна как для меня, так и для Императора. Это большое утешение в трудные времена.

Верность до конца.

Императрица Ливия Аквилла Фаррар».

Письмо Ливии пришло ко мне уже вскрытым. Кто-то прочел его до меня. Хотя сестра и пыталась зашифровать свои мысли и сделала это достаточно искусно, я понимаю, что ее усилия были напрасны. Теперь Коменданту тоже известно, что беременность проходит хорошо. Князь Тьмы сообщил ей это.

Из остального текста письма Керис, разумеется, сделает выводы, что Ливии становится трудно скрывать свою беременность. Понятно, психика Императора все сильнее расшатывается, хотя моя сестра пытается сдерживать его. И только благодаря плебеям Маркус до сих пор умудряется сохранять трон. Также очевидно, что, если я хочу сохранить жизнь Ливии и ее ребенку, мне нужно как можно скорее уничтожить Коменданта.

Я читаю письмо во время прогулки по южному побережью Навиума, покрытому обломками кораблекрушения. Это останки имперского флота. Обрывки парусины, обломки мачт, куски дерева… Все это – доказательства моей неспособности защитить город.

Я опускаюсь на колени в песок и поднимаю обломок дерева, бывшего частью обшивки корпуса корабля. Волны уже успели его обкатать. И тут у меня за спиной появляется Декс.

– Отец Татиус отказался от встречи с тобой, Сорокопут.

– И какое объяснение он предоставил на этот раз?

– Он должен навестить больную тетушку, – вздыхает Декс. Он выглядит таким же измотанным, как и я. – Когда я пришел к нему, он говорил с Отцом Эквитиусом.

Понятно. Отец клана Эквития всего два дня назад точно так же объяснил свой отказ со мной встретиться. Хотя я и подозревала, что Татиус, как и прочие Отцы патрициев, постарается избежать встречи со мной, надежда все же была.

– Больше Отцов для переговоров не осталось, – говорит Декс по дороге с побережья к казармам Черной Гвардии. – Аргус и Висселиус мертвы, и их наследники обвиняют в произошедшем тебя. Остальные в ярости после того, что случилось с флотом. Татиус потерял четверть своего клана в этом шторме.

– Дело не только во флоте, – говорю я. – Если бы это было так, они кричали бы на меня, требовали официальных извинений и контрибуций. В конце концов, это же меченосцы. Они обожают ставить женщин на место. Так же сильно, как обожают деньги. – Нет, они или боятся Коменданта… Или она предлагает им в уплату за молчание что-то, что я не могу предложить… Что-то, от чего они не могут отказаться.

– Деньги? – спрашивает Декс. – Или новые корабли?

– У нее нет никаких кораблей, – отвечаю я. – Даже если мы чудом сможем захватить флот Гримарра, его кораблей едва ли хватит, чтобы восполнить наши потери. Да, она богата, но не настолько, чтобы платить всем этим людям.

Здесь кроется что-то еще. Но как, черт побери, я могу разузнать это, если никто из Отцов не хочет со мной говорить?

Мы поднимаемся наверх, к городу. Нашим глазам открывается разрушенное, все еще дымящееся юго-западное предместье. Гримарр в последние две недели с момента моего прибытия еще дважды наносил удары по этой части города. Без флота у нас не было иного выхода, кроме как затаиться и ждать в надежде, что пожар не распространится дальше.

Во время этих нападений Отцы кланов во главе с Керис отстранили меня от принятия решений. Также Комендант мягко и ненавязчиво игнорирует все мои приказы – «ради большего блага». Один только Янус Атриус по-прежнему меня слушает, но его одинокий голос – ничто против хора союзников Керис.

У меня уже возникает мысль начать рубить головы. Но Керис только ищет повода, чтобы меня низложить, убить или хотя бы бросить в тюрьму. Если я начну расправу над Отцами, она этого добьется.

Нет, мне нужно действовать более продуманно и осторожно. Я пускаю лошадь в галоп. С атаками Гримарра я ничего не могу сделать, но могу ослабить Керис, если найду на нее компромат.

– Нас ждет затишье дня на два, пока Гримарр размышляет над следующим ходом карконов, – говорю я Дексу. – У меня на столе лежат досье на нескольких Отцов. В них собрана информация об их маленьких грязных тайнах. Начни изучать эти документы. Посмотрим, удастся ли нам заставить их разговориться.

Декс кивает и уходит. А я возвращаюсь в казармы – и натыкаюсь на Авитаса, который ждет меня, ужасно напряженный.

– Тебе не следует в одиночку передвигаться по городу, Сорокопут, – говорит он. – Устав предписывает…

– Я не могу постоянно таскать за собой тебя или Декса, тратя ваше время, – отвечаю я. – Ну что, нашел что-нибудь?

Он кивком приглашает меня в мои собственные апартаменты.

– В горах за городом – около двухсот имений, – говорит он, раскатывая на моем столе карту. Все интересующие нас дома помечены. – Все, что я отметил, – имения кланов, поддерживающих Керис. Три – заброшены.

Я вспоминаю слова Элиаса о том, где сейчас может находиться Квин. «Где бы ни была Керис, он будет рядом. Будет следить за ней, ожидая возможности поймать ее на ошибке. Конечно, он не настолько глуп, чтобы оставаться в одном из своих имений. И еще он, конечно же, не один».

Один из брошенных домов на дне долины не имеет собственного источника воды, леса вокруг тоже нет, так что он открыт постороннему взгляду. Другой слишком мал, чтобы туда поместилась дюжина человек. А вот третий привлекает мое внимание.

– Думаю, здесь, – я упираю палец в нужный дом. – Он вырастает из холма. Рядом – ручей. Легко быстро отступить в случае опасности. И посмотри-ка, – я указываю на другую сторону холма. – Здесь есть городок, достаточно отдаленный, но туда можно посылать людей за припасами и притом не привлекать ничьего внимания.

Мы немедленно выходим. Просто двое Черных гвардейцев, идущих патрулировать территорию на случай появления шпионов. К полудню мы уже в горах к востоку от Навиума.

– Сорокопут, – обращается ко мне Харпер, когда мы достаточно удаляемся от города. – Тебе следует знать, что у Коменданта ночью был посетитель.

– Князь Тьмы?

Авитас качает головой.

– Нет. В покои Коменданта на Острове трижды кто-то врывался за последние три недели. Первое вторжение, по словам моего шпиона, ознаменовалось только тем, что окно осталось открытым. А вот после второго вторжения на постель Керис кто-то подбросил очень странный предмет. Статуэтку.

– Статуэтку?

– Да, изображающую мать с ребенком на руках. Комендант уничтожила ее и убила раба, который нашел статуэтку в ее вещах. А во время третьего вторжения в комнате Коменданта оказалась еще одна скульптура. Мой информатор принес ее мне, выкопав из золы в очаге.

Он тянется к седельной сумке и вынимает из нее грубую статуэтку из желтой глины, обгоревшую с одного бока. Это фигурка женщины со склоненной головой, которая тянет руки к ребенку, который, в свою очередь, тянется к ней. Они не соприкасаются, но стоят на одной основе.

Фигурки сделаны совсем просто – вместо глаз вмятины пальца, вместо носов бугорки. Но рты женщины и ребенка открыты, как будто они кричат. Я рассматриваю статуэтку и отдаю ее назад Авитасу, чувствуя тревогу.

– Никому не удалось увидеть того, кто вторгался в покои Керис, – продолжает Авитас, убирая статуэтку. – В том числе потому, что сама Комендант об этом молчит и не поднимает тревогу.

На самом деле людей, которые могли бы проникнуть в жилище Коменданта незамеченными, предостаточно. Но есть только один человек, который мог бы сделать это несколько раз и притом не попасться. Я не слышала о ней уже много месяцев. Это Кухарка.

Я все еще обдумываю услышанное по дороге в горы, но все равно не вижу в этом никакого смысла. Зачем Кухарке пробираться в комнату Коменданта? Только ради убийства. Но для чего подкидывать ей статуэтки?

Мы едем в горы, и несколькими часами позже перед нами открывается вид на древний густой лес. Навиум сверкает на западе – пригоршня огней и поднимающийся к небу дым.

Мы спешиваемся у ручья. Я вынимаю кинжал, и мы направляемся к границе леса. Если Квин действительно здесь, он вряд ли будет гостеприимен, увидев на пороге Кровавого Сорокопута императора Маркуса.

Харпер снимает с плеча лук, и мы осторожно входим под сень деревьев. Стрекочут сверчки, поют лягушки – со всех сторон доносятся звуки южного лета. Хотя сейчас ночь, лунного света достаточно. Можно увидеть, что в этот лес давно не ступала нога человека. С каждым шагом моя надежда увядает. Завтра я должна послать Маркусу отчет. Что мне написать в своем докладе, если я не найду Квина?

У Харпер вырывается ругательство. Свистящий звук рассекает ночь. Из темноты в нашу сторону прилетает сразу несколько топоров, их лезвия вонзаются в дерево. Харпер едва успевает уклониться от одного из них, и я испытываю огромное облегчение при виде того, как мой союзник чудом избежал смерти.

Следующую пару часов мы проводим, старательно избегая ловушек всех видов, причем каждая последующая сложнее и опаснее предыдущей.

– Что за психопат тут живет, – выдыхает Харпер, обрубая веревку, которая призвана сбросить на нас сеть с сотнями осколков стекла, острых, как бритва. – Он даже не пытается захватить никого живым! Его цель – убить любого, кто подойдет близко!

– Это не психопат, – я говорю тихо. Луна висит высоко над деревьями. Полночь уже миновала. – Он просто очень осторожен.

Сквозь ветви светится огонек – это застекленное окно где-то вдалеке.

Что-то меняется в воздухе, и ночные создания умолкают. Я чувствую, что мы с Харпером тут не одни.

– Выходи и покажи себя, – я обнажаю меч, молясь небесам, чтобы это оказалась не банда разбойников с большой дороги или какой-нибудь безумный отшельник.

Тишина. В это мгновение мне кажется, что я ошиблась.

А потом слышится шорох шагов – сразу со всех сторон. Перед нами от дерева отделяется высокая величественная фигура с серебряным лицом. Это мужчина с густыми белыми волосами, наполовину скрытыми под капюшоном. Он совсем не изменился с тех пор, как я видела его в последний раз в Серре.

Нас окружает две дюжины воинов. Они не скрывают гербовых цветов, гордо и открыто носят униформу клана Витурия. Когда я выхожу вперед, они выпрямляются и салютуют мне.

– Кровавый Сорокопут, – последним отдает салют Квин Витуриус. – Очень вовремя.

* * *

Квин приказывает Харперу остаться с его людьми и ведет меня в полуразрушенный дом, врастающий в гору, и дальше – по длинной цепи пещер. Неудивительно, что Керис не удалось найти старика. Эти туннели настолько запутанны, что в них можно блуждать месяцами.

– Ты появилась на несколько недель позже, чем я ожидал, – говорит Квин по дороге. – Почему ты еще не убила Керис?

– Ее не так просто убить, генерал, – отзываюсь я. – Особенно, когда Маркус не может себе позволить убийство, которое выглядит как убийство. – Мы поднимаемся и, наконец, выходим на маленькое плато, по периметру огороженное стенами, но притом открытое небу. Здесь растет маленький тайный сад. Он выглядит так, будто некогда о нем заботились, а теперь предоставили самому себе, и он немного одичал.

– У меня есть для тебя кое-что, – говорю я, вынимая из кармана маску Элиаса. – Твой внук отдал мне это перед тем, как оставить Блэклиф. Я подумала, что, возможно, ты захочешь это сохранить.

Рука Квина на секунду зависает над маской, и наконец он берет ее.

– Помню, как трудно было заставить мальчика надеть на лицо эту штуку, – произносит он. – Я так и знал, что однажды он снимет ее, чтобы больше не надевать.

Старик сжимает маску в руке, и металл меняет форму, подобно воде.

– Они ведь часть нас, ты знаешь. Мы становимся сами собой, только когда они сливаются с нами. Мой отец постоянно повторял это с того дня, как вступил в ряды Масок: маска – это личность солдата, без нее часть души оставляет тебя, и восстановить это невозможно.

– А ты как думаешь, генерал?

– Мы – то, что мы вкладываем в маску. Элиас очень мало вкладывал в нее, так что она мало что давала ему взамен, – я жду, что он будет расспрашивать меня о своем внуке, но он просто убирает его маску к себе в карман. – Расскажи мне о твоем враге, Кровавый Сорокопут.

Пока я рассказываю о нападении на Навиум, об утрате флота, даже о статуэтке – Квин молчит. Мы с ним прогуливаемся по саду и подходим к пруду, огражденному раскрашенными камнями.

– Она что-то замышляет, генерал, – говорю я. – Мне нужна твоя помощь, чтобы выяснить, что именно. Нужно вывести ее на чистую воду.

– Керис училась ходить именно здесь, пока я не вывез их с матерью в Серру, – говорит он и кивает на едва различимую тропку, ведущую к беседке, увитой плющом. – Ей тогда было девять месяцев. Такая малышка… О небеса, Каринна так ей гордилась! Она просто обожала эту девочку.

Увидев выражение моего лица, он поднимает брови.

– Ты, наверное, думала, что моя любимая покойная жена была чудовищем и Керис унаследовала это от нее? Нет, совсем наоборот. Каринна не позволяла ни единому волосу упасть с головки дочери. У нас были дюжины рабов, но жена настояла на том, чтобы самостоятельно ухаживать за ребенком. Она кормила ее, купала, переодевала, играла с ней… Мать и дочь обожали друг друга.

Я не могу даже представить Керис маленькой золотоволосой девочкой. Этот образ настолько далек от нее нынешней, что ничего не получается. Я усилием воли заставляю себя вернуться к еще не заданным вопросам, которых у меня накопилось великое множество. Квин говорит медленно, даже слишком медленно. И я думаю, рассказывал ли он это раньше кому-нибудь.

– Я, к сожалению, не мог быть со своей семьей в то время, – говорит он. – Ко времени нашей свадьбы с Каринной я был уже генерал-лейтенантом. Карконы постоянно нападали на наши западные границы, поэтому я был нужен Императору.

Голос его звучит… не скорбно, но почти грустно.

– А потом Каринна умерла… Император не дал мне отпуска. Прошло около года, прежде чем я смог вернуться домой. К тому времени Керис уже перестала разговаривать. Я провел с дочерью всего месяц, а потом вернулся на поле боя. Когда ее выбрали для служения в Блэклифе, я был уверен, что она не выдержит там и недели, просто умрет. Она же была такая нежная. Так похожа на свою мать.

– Но она не умерла, – отзываюсь я и стараюсь сдержать желание топнуть ногой от нетерпения. Я жду, когда же он наконец перейдет к сути дела.

– Она – дочь клана Витурия, – говорит Квин. – Мы, Витурия, никогда не любили убивать. Одним небесам ведомо, что ей пришлось пережить в Блэклифе. У нее не было столько друзей, как у тебя, девочка. Сокурсники превратили ее жизнь в настоящий ад. Я пытался сам заниматься с ней, как занимался потом с Элиасом, но она не хотела иметь со мной ничего общего. Блэклиф вошел в ее сердце. Когда она стала Маской, то связалась с Князем Тьмы. Он больше всего похож на друга, которого у нее в жизни никогда не было.

– Он же не друг ей. Он ее хозяин, – шепчу я себе под нос, вспоминая слова джинна. – А кто был отцом Элиаса?

– Кто бы он ни был, она его любила, – мы стоим на краю пруда. От края плато покатые холмы сбегают вниз, к плоским равнинам, к пустыням, где обитают кочевники. Сейчас над пустынями небо голубеет – разгорается рассвет. – Когда Элиас был избран в Блэклиф, она ужасно переживала, волновалась, что он не справится. Я никогда не видел ее настолько взволнованной. Она сказала тогда, что оставила ребенка в живых только потому, что этого хотел его отец.

Так значит, Керис любила Ариуса Харпера? Его досье было украдено из школы и бесследно пропало. Керис так сильно ненавидела Элиаса… Я думала, что он – плод насилия.

– А ты знал Ариуса Харпера, генерал?

– Да. Он был из плебеев, – Квин смотрит на меня исподлобья, удивленный внезапной сменой темы. – Боевой центурион из Блэклифа, которого постоянно подвергали взысканиям за слишком мягкое обращение с курсантами… Я бы сказал, за доброту.

– Как он умер?

– Его убила группа Масок на следующий день после выпуска – сокурсники Керис, Черепа. Это было подлое убийство, их было больше дюжины на одного. Забили до смерти. И все убийцы были из патрициев. Потом отцы их кланов отмазали этих подлецов от суда. Да так искусно, что даже я не смог ничего доказать.

С чего бы группе Масок убивать центуриона? Знала ли об этом Керис? Могла ли она заказать товарищам это убийство? Но Квин сказал, что у нее не было друзей в Блэклифе. Сокурсники травили ее. И если не она подстроила убийство Ариуса, если она его любила, – почему же она так сильно ненавидела Элиаса?

– Ты думаешь, Ариус Харпер – его отец? – спрашивает Квин. – Значит, капитан Харпер…

– Сводный брат Элиаса, – киваю я. – Но все это неважно. Ее прошлое, ее история никак не объясняют того, что она сейчас творит в Навиуме. Керис пожертвовала нашим флотом только ради того, чтобы опорочить меня. Зачем?

– Мой внук постоянно говорил мне, что ты умная девочка, – невесело усмехается генерал. – Неужели он ошибся? Зачем ты смотришь на действия Керис вместо того, чтобы смотреть на нее саму? Чего она добивается? И почему? Взгляни на ее прошлое, узнай ее историю. Как все это изменило душу Коменданта? Ты говоришь, что Князь Тьмы – ее хозяин. А чего добивается он, что нужно ему? Может ли она дать то, что он хочет? Какими путями она способна добиться согласия Отцов кланов на то, чтобы этот вонючий Гримарр разорял беднейшие районы города? Просто поработай головой, если она у тебя есть. Не думай, что моя дочь хоть как-то озабочена судьбой портового города и ее жителей. Ее волнует только собственная власть.

– Но она получила приказ…

– Керис всегда было плевать на приказы. Ей нужна только власть. Ты любишь Империю, Кровавый Сорокопут. Поэтому думаешь, раз Керис тоже была воспитана как Маска, она, как и ты, верна Империи. Но это не так. Она верна только себе самой. Осознай это, и тогда, возможно, ты сможешь одержать над ней верх. А не сможешь – она выпустит из тебя кишки раньше, чем кончится эта неделя.

20: Лайя

Когда небеса наконец светлеют, я натягиваю платье и спускаюсь вниз по ступенькам. Если поторопиться, может, смогу нагнать караван кочевников, который я видела вчера вечером. И встречусь с их кеханни.

Но в дверях меня ждет Зелла. Она сразу же извиняется, что вынуждена меня остановить.

– Муса попросил, чтобы ты оставалась здесь, – говорит она. – Для твоей же собственной безопасности. Принцесса Никла отправила йадуна патрулировать город в поисках тебя. Одна из йадуна видела тебя прошлой ночью. – Зелла тревожно сцепляет руки. – Муса велел тебе передать, чтобы ты не смела использовать свою магию. Иначе наведешь йадуна на наш дом, и все мы окажемся в тюрьме. Это его слова, не мои, – поспешно добавляет она.

– Что ты о нем вообще знаешь, Зелла? – быстро спрашиваю я, пока она не ушла. – Чем он занят? Почему сам не хочет заняться возрождением Сопротивления?

– Я просто кузнец, Лайя. И старая подруга его семьи. Если у тебя есть к нему вопросы, задай их ему лично.

Выругавшись, я ухожу во внутренний двор и сажусь помогать Дарину. Мы полируем мечи гладкими серыми брусками.

– Я слышала его, Дарин, – я быстро рассказываю брату о своей встрече с Князем Тьмы. – Он говорил всякие гадости мне в самое ухо. А потом ушел. Это означает, что он может находиться где угодно. Может быть, он уже нашел последний осколок Звезды.

Как бы мне хотелось преодолеть свои сомнения! Они сжимают грудь! Просто убить его одним ударом и снова поверить, что я могу одолеть джинна. Страх сейчас не руководит мной, как некогда, но порой набрасывается с яростью отвергнутого любовника.

Мой брат водит лезвием клинка по камню.

– Если бы Князь Тьмы действительно нашел последний осколок Звезды, мы бы это знали. Лайя, ты полностью ему доверилась и выстояла. Он боится тебя. Боится того, что ты о нем узнала и что можешь сделать с этим знанием.

– Он не должен меня бояться.

– Еще как должен, – Дарин протирает тканью отполированный клинок и протягивает его мне. Затем берет в руки свой первый серрийский меч, который я получила от Спиро Телумана и пронесла через всю Империю.

– А с чего бы ему меня бояться? – спрашиваю я. – Я же отдала ему браслет. И не смогла помешать ему убить Шэву. Чем я могу быть страшна ему?

Голос мой повышается, и на той стороне внутреннего двора Таурэ и Зелла обмениваются тревожными взглядами.

– Тем, что ты можешь остановить его, и он это знает, – отвечает Дарин, подтягивая протез, который он сделал себе для левой руки. Он использует эту штуковину, чтобы возместить отсутствие двух пальцев. Так ему удобнее работать, и в последнее время я не видела брата без этого устройства. Дарин играет со своим мечом. – Для чего тогда он убил Шэву и связался с Комендантом? Учинил погром в Землях Ожидания? Зачем ему вообще весь этот хаос, если он не боится быть свергнутым? И еще, – Дарин притягивает меня к себе, – почему он появился в тот самый момент, когда ты поняла, что можешь найти ответы на свои вопросы у кеханни?

Да, этот факт до сих пор от меня ускользал. Теперь я понимаю, как важно встретиться и поговорить с кочевницей-сказительницей. Небеса, когда же Муса наконец вернется?

– Спиро меня бы убил, если бы увидел, какую дрянь я делаю, – Дарин кивает на только что откованный клинок. – Но если я смог наконец выковать настоящую серрийскую сталь, нам нужно это отпраздновать. Пошли. Может, хоть этот клинок не сломается.

Когда мой меч встречает меч Дарина, сыплются искры. Последние наши клинки довольно долго не ломались, но по-настоящему сильных ударов все же не выдержали. Я понимаю, что испытание будет серьезным. Сильные удары жестко отдаются мне в руку, но сталь не ломается. Да, она отличается от той, из которой откован подаренный мне Элиасом клинок. Но все же она держит удар.

Зелла и Таурэ выходят из дома и наблюдают за нашими экспериментами. Я усиливаю атаку, но клинки остаются целыми.

Дарин снова нападает на меня. Я отпускаю гнев на волю, вкладывая в каждый удар свое отчаяние. Наконец брат просит меня о передышке, хотя невольно широко улыбается. И берет из моих рук меч.

– У него нет сердца, – говорит он. В глазах его горят искры, которых я не видела многие месяцы. – У него нет души. Но он хоть на что-то годится. Давай проверим следующий.

Зелла и Таурэ присоединяются к нам, когда мы фехтуем во дворе. Они смотрят на то, как сталкиваются и держат удар наши клинки. Я даже не замечаю, что Муса тоже смотрит на наши упражнения, пока он не начинает громко аплодировать.

– Отлично, – восклицает он. – Недаром я в тебя верил…

Я хватаю Мусу за локоть и тащу к дверям дома, невзирая на его попытки протестовать.

– Мне нужно скорее встретиться с кеханни. Я несколько часов ждала твоего возвращения!

– Кочевники только что покинули Адису, чтобы сражаться с меченосцами в пустыне, – говорит Муса. – Они спешат и не собираются возвращаться.

У меня по спине пробегает холодок – я вспоминаю слова Афии о нападениях на деревни меченосцев.

– Вряд ли они успели далеко отъехать от города, – говорю я. – Я ведь видела кеханни только вчера вечером неподалеку от центрального рынка Адисы! И слышала ее сказания. У нее были серебряные волосы, а кибитки ее племени – белые с пурпурным…

– Это племя Сулуд, – говорит Муса. – Я знаю кеханни, о которой ты говоришь. Она не станет просто так сообщать тебе нужную информацию, Лайя. Она захочет платы.

– Отлично, у нас же есть деньги! Мы можем заплатить…

– Все не так просто, Лайя, – Муса высвобождает руку из моей хватки. – Она тебе не уличная циркачка, которая проделывает трюки за мелкую монетку. Она рассказывает истории на своих условиях. Традиционные дары за сказания – это предметы, которых у нас попросту нет. Это огромные отрезы шелка, сундуки золота, целые повозки еды.

Я измеряю Мусу взглядом с ног до головы. От его подкованных серебром башмаков до кожаных вставок на рубашке, вытканной из чистого тонкого льна.

– Только не говори мне, что ты бедняк. Таурэ говорила, что твой отец – очень богатый в Маринне человек.

– Да, у меня есть неплохая одежда, – признает он. – И немного золота. Но мореходы захватили большую часть моего имущества, ульи, мое наследство, когда… – Он встряхивает головой. – Неважно. Просто они захватили кое-что, принадлежавшее мне, и теперь я весьма ограничен в средствах.

Зелла и Таурэ обмениваются взглядами. Позже найду их и поговорю об этом. Я хочу знать больше о прошлом Мусы, отлично понимая, что сам он того не желает. Брат до сих стискивает рукоять одного из новых мечей. Лезвие блестит на солнце, и этот блеск слепит меня.

– Я знаю, что могу предложить ей в качестве платы за сказания, – говорю я. – Есть нечто, чего она точно захочет. От чего не сможет отказаться.

Муса следит за моим взглядом – он падает на клинок из серрийской стали. Я жду, что он вот-вот скажет: «Книжникам сталь нужна куда больше», или «У нас ее недостаточно». Но он молчит, только слегка поднимает брови.

– Ты же знаешь, чем сейчас заняты кочевники на севере, – говорит он. – Они безжалостно вырезают меченосцев, не видя разницы между солдатами и мирным населением.

Мои щеки вспыхивают.

– Ты наконец добыл для меня сведения о Князе Тьмы? – Муса, конечно же, качает головой. – Тогда это лучший способ узнать что-нибудь стоящее. Если, конечно, Дарин согласится расстаться со своими клинками в обмен на информацию.

Дарин тяжело вздыхает.

– Важнее всего остановить Князя Тьмы. Чтобы это сделать, нам нужна информация. Я готов пожертвовать несколькими мечами. Но, Лайя…

Скрестив руки на груди, я жду, что сейчас он будет меня критиковать.

– Наша мать всегда заключала подобные сделки, – говорит он. – Сделки, которые не хотела заключать, но все равно шла на это ради блага своего народа. Поэтому ее и звали Львицей. Она возглавила Сопротивление, но в конце концов это стоило ей жизни. И будет стоит жизни нам.

– Наша мать делала то, что считала должным, – отзываюсь я. – Она занималась этим и ради нас, Дарин, даже если мы этого и не понимали. О небеса, хотела бы я быть хоть наполовину такой отважной, как она! Такой же сильной… Я не такая, для меня все это непросто. Я не хочу, чтобы страдали невинные люди. Но мне нужно хоть что-то выведать о Князе Тьмы. Думаю, мама со мной согласилась бы.

– Ты не должна… – В лице Дарина мелькает что-то странное – гнев, или тень боли… Чувство, которое он прячет глубоко внутри, почти как Маска. – У тебя есть своя собственная сила, – говорит он наконец. – Ничего страшного, что она другая и не похожа на силу, которой обладала Львица.

– На этот раз мне нужна именно такая мощь, – говорю я. – Этот урок я хорошо усвоила от последнего бойца Сопротивления, которого мне довелось знать лично. Чтобы стать вождем, приходится совершать дурные поступки. Мы живем сегодняшним днем. Продолжай работу – или уходи. Все это не имеет для меня значения.

Не дожидаясь ответа Мусы, я разворачиваюсь и ухожу. Но спиной чувствую его изумление и недоумение Дарина. Их разочарование. Хотелось бы мне не переживать из-за этого так.

21: Элиас

Крики, доносящиеся из стойбища кочевников, становятся все громче. Я бегу на этот шум, за мной следуют Аубарит и Афия. Последняя умудряется еще ворчать у меня за спиной. Ее интересует, что происходит.

– Скорее прячься! – рявкаю я, оборачиваясь на ходу. – Залдара, я отвечу на все твои вопросы потом. А сейчас – нужно спрятаться!

Десятки людей уже бегут от каравана племени Нур. Я спешу, как только могу, на пути выхватывая мечи. Самая близкая ко мне кибитка, откуда слышатся крики, ярко-зеленая, украшенная зеркалами. Я знаю эту кибитку, она принадлежит младшему брату Афии – Джибрану.

Задняя дверца кибитки распахивается, и оттуда выскакивает красивый молодой парень, Джибран, вытаскивая за собой еще кого-то. Джибран тащит этого человека, как куль с мукой, и грубо швыряет его на землю.

– Дядя Таш! – в ужасе восклицает Афия и бросается к брату. – Джиб, нет! Что ты делаешь?

Он оглядывается на звук ее голоса – и кочевница замирает с ужасом на лице. Глаза Джибрана совершенно белые, он одержим. Сбежавший из Земель Ожидания призрак завладел его телом.

И все потому, что я не умею переправлять их дальше достаточно быстро! Потому что их слишком много, и они не знают, как куда-то уйти. Призраки могут только одно – вернуться в мир живых, где некогда обитали.

Джибран кидается на Афию. Хотя их разделяет не менее двадцати футов, он преодолевает это расстояние единым прыжком, хватает ее за шею и поднимает над землей. Хрупкая женщина пытается отбиваться, но лицо ее багровеет от удушья. Прежде чем я успеваю прийти на помощь, Джибран отшвыривает ее в сторону.

Во мне просыпаются инстинкты Маски. Я подбираюсь и готовлюсь к броску, спрятавшись за стеной кибитки. Если мне удастся вырубить кочевника, возможно, Аубарит расскажет мне, как изгнать из него духа. Может быть, факиров учат этому таинству.

Но одержимый человек – это не обычный противник. Легкость, с которой он отшвырнул Афию, показывает, что у духа в человеческом теле куда больше сил, чем могло бы быть у самого Джибрана.

Похоже, он меня заметил. Я приседаю еще ниже, пытаясь скрыться. Он чувствует, что я близко.

Вокруг царит хаос. Мужчины и женщины хватают детей и бегут к реке. Аубарит кричит им, чтобы они поторопились. Я оглядываю берег в поисках Афии, но нигде не вижу ее.

Я оборачиваюсь, чтобы найти Джибрана, но тот исчез. Растворился в воздухе. Элиас, ты идиот! Ты что, забыл? Нельзя поворачиваться к врагу спиной! Я убираю мечи в ножны – не хочу поранить одержимого.

Слишком поздно. В воздухе слышится свист – на меня нападают! Джибран прыгает мне на спину, и я падаю на колени, потому что он невероятно тяжел, куда тяжелее человека. Он хватает меня за горло рукой, натренированной месяцами сражений с меченосцами, хотя и тонкой. Сила его равна силе пятерых. Он приближает губы к моему уху, бормоча:

– Они все разорили, все сожгли, зерно, шелк, муку…

Я знаю, что, будучи Ловцом Душ, могу умереть. Но, небеса, я не хочу умирать от руки одержимого призраком кочевника, который душит меня и притом шепчет мне на ухо какой-то бред!

Я вцепляюсь в его руку зубами. Внезапно слышится удар чем-то металлическим, и хватка одержимого слабеет. Я высвобождаюсь, часто дыша и хватаясь за горло. Над нами стоит Афия со сковородкой в руке. Она отступает на шаг от Джибрана, который, хоть и был оглушен, быстро приходит в себя и пытается встать.

– Беги! – кричу я Афии, прыгая Джибрану на спину. – К реке! Скорее! – Она разворачивается, пока Джибран встает на ноги. Его невозможно вырубить. Я наношу ему удар в голову. Второй. Третий… О небеса, так я могу его убить раньше, чем удастся изгнать из него призрака! Но я не должен его убивать! Он этого не заслужил!

– Будь проклят! – то ли рычит он, то ли хрипит. Джибран, младший брат Афии, всегда мог рассмешить ее, развеселить. Он любит ее всем сердцем, как и всех своих родных, друзей, многочисленных девушек… Он совсем молодой! Слишком молодой для такой ужасной участи! – Выходи из него! – приказываю я призраку. – Выходи! Выходи!

На пятом моем ударе Джибран наконец теряет сознание. Призрак выплывает из его тела, будто бы утомленный, и растворяется в воздухе. Надеюсь, он отправился назад, в Земли Ожидания.

– Джиб! – Афия с криком опускается около него на колени, бросая сковородку. – Это его не убило? Что это вообще было такое? Откуда оно взялось?

– Оно – это призрак, сбежавший из Земель Ожидания, – говорю я. Если Джибран умрет, то виноват в его смерти буду я. Ведь это я позволил призракам сбежать, не в силах их переправить дальше. Только не умирай, Джибран. Пожалуйста, не умирай. – Тут есть еще такие?

Афия качает головой, но я ни в чем не могу быть уверен, пока сам не осмотрю стойбище. Думаю, что сбежал не один призрак.

– Но как им это удалось? – спрашивает Афия. – Что произошло?

– Я не справился со своими обязанностями, – говорю я, глядя ей в глаза. Я заставляю себя это сделать, потому что она заслуживает знать правду. Жду, что она разозлится, но Афия только обнимает меня за плечи.

– Нужно проверить, есть ли здесь еще призраки, – говорю я, освобождаясь из ее объятий. Ее понимание и сочувствие – дар, которого я недостоин. – Отведи всех людей к реке, лучше пусть войдут в воду. Призраки боятся воды.

– Помоги мне поднять его, – просит Афия, и я поднимаю Джибрана, закидываю его руку ей на шею, чтобы она могла его утащить. Но она проходит не более десятка шагов – и замирает. Тело ее каменеет, словно натянутая тетива, которая потом намокла. Джибран падает на землю, а Афия принюхивается к воздуху, втягивая его в себя, как волчица. А потом разворачивается ко мне. Глаза у нее совершенно белые…

Нет, только не это!

Движения Афии становятся невероятно быстрыми. Противоречие между ее привычными движениями и ужасными действиями, которые совершает сейчас ее тело, сводит меня с ума. Сковорода по-прежнему у нее в руках, и я знаю, что, если ей удастся ударить меня по голове, будет очень больно. То, что я Ловец Душ, меня никак не защитит. Афия яростно размахивает сковородой, и я перехватываю ее руку, выворачивая. Любая нормальная, не одержимая женщина выронила бы оружие, но Афия только оскаливает зубы и издает животный рев, от которого у меня холодеет кровь.

Думай, Элиас, думай хорошенько! Тебя же не только драться учили в Блэклифе?

Мимо нас пробегает маленькая девочка – до сих пор она где-то пряталась, и теперь пытается сбежать. Как хищник, почуявший добычу, Афия выворачивается из моих рук и бросается вслед за ней. Ребенок бежит со всех ног на своих коротких ножках, но ей не уйти. Афия настигает девочку и ломает ей шею. Тварь, которая сейчас захватила тело моей подруги, издает ликующий крик. Я рычу от бессильной ярости.

Где-то в глубине леса хохочут джинны. Я не обращаю на них внимания и мысленно надеваю серебряную маску, запрещая себе отвлекаться.

Люди не могут слышать джиннов, но дух, захвативший тело Афии, останавливается и поворачивает голову. Он слушает. Я пользуюсь мгновением передышки, чтобы метнуть нож Афии прямо в лицо. Провернувшись в воздухе несколько раз, нож ударяет ее рукоятью в лоб. Глаза Афии закатываются, и она падает в грязь. Я сейчас не могу о ней позаботиться, переступаю через тело и оглядываюсь вокруг в поисках других призраков.

И тут внезапно я чувствую внутри себя движение магии. Малая частица силы, которая вошла в меня, когда я дал обет стать Ловцом Душ, отзывается чему-то большему. Тонкие струи темноты, похожие на дым, тянутся из Земель Ожидания и входят в меня. Маут! Маут ответил мне.

На миг магия Маута наполняет меня целиком. Призрак, выходящий из бесчувственного тела Афии, не соперник этой великой силе. Я охватываю его потоками магии, связываю и сильным броском отправляю обратно, в Земли Ожидания. Потом оглядываюсь. Ближайший беглый призрак – в сотне ярдов от меня, в теле молодой женщины, которая напала на собственную семью. Я выстреливаю магией вперед, будто бросаю лассо, и захватываю его. Призрак яростно завывает, но я с силой вырываю его из тела женщины и швыряю обратно в лес.

Небеса, как прекрасна сила, как легко она мне подчиняется! Будто она была со мной с самого рождения. Хочется кричать от радости. Наконец, наконец-то магия пришла ко мне!

Афия стонет у моих ног, и я опускаюсь рядом с ней на колени. На голове уже появилась большая шишка, но, к счастью, серьезных ран нет. Она в порядке, в отличие от Джибрана. Я наклоняюсь к ней и думаю, не отнести ли ее к каравану, но в тот же миг сила магии оставляет меня.

– Нет… как же так… – я пытаюсь удержать ее руками, но магия уходит, темные струйки тянутся к лесу и исчезают в нем. Я чувствую себя совершенно опустошенным, как если бы меня покинула собственная сила. Единственный оставшийся след магии – это тяга Маута, темное притяжение. Оно всегда со мной, стоит мне покинуть Земли Ожидания.

– Бану аль-Маут?

Рядом со мной появляется Аубарит. При виде бесчувственной Афии она прижимает руку к губам.

– Что с залдарой… и с ее братом…

– Прости, факира, – говорю я. – Призраки выбрались наружу по моей вине.

Маут снова тянет меня к себе. Так сильно дергает, что я едва не валюсь с ног. Этот рывок ощущается иначе, чем все предыдущие – не просто настойчивость, а срочный призыв.

В ушах у меня слышится злорадный смех джиннов. Чувствуешь запах, Элиас Витуриус? Запах дыма?

Что еще они устроили? Джинны не могут вырваться из заключения в роще. В этом я, по крайней мере, уверен. Магия Звезды держит их на месте, и единственная сила, которая осталась у джиннов, заключена в их голосах. А на голоса можно не обращать внимания.

И голоса можно использовать как силу. Возвращайся домой, Элиас! Посмотри, что ждет тебя дома.

Домой. Домой.

Это значит, в хижину Шэвы. Мое убежище, единственное безопасное место. «Спи в доме. Там они тебя не достанут».

Не тратя время на разговоры с Аубарит, я бегу к лесу. Едва оказавшись на границе, я чувствую вторжение: незваных гостей много, они на северных пределах земель. Это то же самое присутствие, которое я чувствовал в последнее время на границах Леса. Еще несколько минут – и они уже в лесу, я вижу их внутренним взором. Эти твари крупные, больше гулей или фей, но меньше рэйфов. Это ифриты.

Джинны, должно быть, предупредили их – они избегают Земель Ожидания. Даже если я побегу по ветрам, мне их не догнать.

Когда я наконец добираюсь до поляны, мне становится понятно, что произошло. До того, как я чувствую запах дыма и вижу пепелище… До того, как прохожу мимо того места, где умерла Шэва и я был назван Ловцом Душ.

Я не могу поверить, глядя на остывающие угли на месте дома Шэвы. Ифриты не просто подожгли его – они разрушили хижину до основания, сломали балки, разорили сад. Они полностью уничтожили мое жилище вместе с его магией. Я навеки утратил свое убежище, и мне никогда его не восстановить…

И все это время в ушах звенит хохот джиннов.

22: Кровавый Сорокопут

Гримарр и его люди наносят удар на закате следующего дня, когда мы с Авитасом возвращаемся в Навиум. Варвары уже разрушили большую часть юго-западного предместья и теперь нападают на юго-восточное. Бомбардировка стремительна и беспощадна, к закату солнца в горящем предместье жарче, чем в печи. Со всех сторон города слышен барабанный бой – идут приказы об эвакуации жителей. Гудят баллисты сторожевых башен, на побережье Комендант стягивает войска на случай, если варвары посмеют высадиться. Кроме этого, защищаться от карконов нам нечем.

Я знаю, что Комендант не пустит меня на Остров. Там она расположила фалангу гвардейцев. Одна мысль об этом приводит меня в ярость. Ты могла бы дать ей отпор. Могла натравить на нее Черную Гвардию и устроить кровавую кашу.

Но небесам ведомо, что, если Гримарр захватит город, для защиты потребуются все солдаты до единого.

Я отправляюсь в юго-восточное предместье в компании Харпера, Декса и Януса Атриуса. Меня сопровождает небольшой отряд Черной Гвардии. Крики людей возвращают в настоящее, к царящему кругом разгрому. Высокие здания разрушены, перепуганные плебеи со всех ног бегут прочь. Все тщетно пытаются спастись из умирающего предместья. Много раненых, и, хотя солдаты отдают приказы об эвакуации, совершенно ясно, что такому множеству народа попросту негде скрыться.

«Надежда сильнее страха. Сильнее ненависти». Я повторяю про себя эту истину. А потом вспоминаю слова Ливии: «Каждый день я благодарю Небеса за помощь плебеев. Их поддержка важна как для меня, так и для Императора».

И слова Квина: «Ей нужна только власть». Как же мне отнять у нее эту власть?

В голове у меня зарождается рискованный план.

– Декс, открой казармы Черной Гвардии. Передай им приказ – там могут разместиться плебеи. У клана Аквилла есть имение к северу отсюда. До него полчаса пути. Езжай туда и прикажи управляющему подготовить нижние этажи здания для беженцев. Вели ему доставить в дом запасы еды, питья и приготовить спальные места. Мы обратим имение в госпиталь.

– У клана Атрия есть имение неподалеку от особняка Аквилла, – отзывается Декс, глядя на своего дядю, и тот кивает.

– Я прикажу открыть ворота, – говорит Янус.

– Возьмите с собой людей, – я указываю на своих гвардейцев. – В каждый особняк нужно доставить врачей. Найти в других районах медицинские принадлежности. И обязательно убедитесь, что каждый прибывший в наши госпитали – врач или пациент – знает, что это приказ Кровавого Сорокопута.

Декс и Янус уезжают вместе с гвардейцами, а я поворачиваюсь к Харперу.

– Добудь мне информацию о капитале каждого из Отцов, которые были на Острове в день нашего прибытия. Учти каждый корабль, каждый клочок шелка, каплю рома или чем они там еще торгуют. Я хочу знать, на чем эти люди делают деньги. И отправь людей присматривать за домами адмирала Аргуса и вице-адмирала Висселлиуса. Жена Аргуса была замечена всего два дня назад у модистки, она оставила там целую кучу денег. Я хочу знать, почему она не в трауре вместе с остальной семьей.

Декс пустил коня в галоп сразу же, услышав мой приказ. В отличие от него Харпер медлит и переминается на месте. Небеса, что с ним происходит?

– Ты слышал приказ? Поезжай.

– Тебе нельзя оставаться одной, совсем без охраны, Кровавый Сорокопут, – говорит Авитас. – Не потому, что ты недостаточно сильна. Кровавому Сорокопуту не по чину ездить без эскорта. Сила – в численности.

– Сила в умении побеждать, – отвечаю я. – А чтобы победить, мне нужны люди, которым я готова доверить исполнение своих приказов.

Авитас только сжимает зубы и разворачивает коня, чтобы ехать, куда я ему велела.

К ночи бомбардировка прекращается. Казармы Черной Гвардии полны плебеев, которым удалось выбраться из юго-восточного квартала, а особняки семей Аквилла и Атрия забиты ранеными.

Я иду по особняку Аквилла между рядами страдающих людей, сердце мое болит за них. Желание исцелять переполняет меня. При виде людской боли десятки песен разрывают меня изнутри.

– Это все плебеи, – говорит Декс, появляясь рядом со мной. – Все до единого.

– Кровавый Сорокопут, – бледнея при виде меня, ко мне подходит человек в белом. – Я – лейтенант Сильвиус, врач. Сядьте, прошу вас…

– Я не устала, – в моем голосе звучит лед. – Говорите, что вам нужно, лейтенант.

– Мне нужно очень многое – лекарства, перевязочные материалы, настойки, спирт. А еще мне нужны помощники.

– Декс, – говорю я, – обеспечь лейтенанта всем необходимым. А я разберусь с ними, – я киваю на разгневанную толпу, собравшуюся у дверей особняка.

Когда я выхожу, ропот в толпе умолкает. Их почтение к Кровавому Сорокопуту настолько велико, что даже перед лицом страдания затмевает гнев и страх. Люди молчат – только одна женщина, пробравшись ко мне через толпу, подает голос.

– Мой малыш там, внутри, – шепчет она. – Я не знаю, жив ли он, смогли ли ему помочь…

– О членах ваших семей хорошо позаботятся, – обращаюсь я сразу ко всем. – Но вы не должны мешать докторам работать.

– Почему мы не даем варварам отпор? – навстречу мне хромает солдат-ополченец с окровавленной повязкой на голове, в рваной униформе. – Вся моя семья, они все до единого… – он трясет головой. – Почему мы не сражаемся?

– Я не знаю, – искренне отвечаю я. – Но мы непременно остановим варваров. Ноги их не будет на берегах Навиума. Я клянусь своей кровью.

В ропоте толпы теперь слышно облегчение. Они услышали меня.

Люди постепенно расходятся, а я снова чувствую тягу исцелять. «Надежда сильнее страха». Что, если бы я смогла подарить людям немного надежды?

Я быстро окидываю взглядом помещение. Лейтенант Сильвиус погружен в разговор с Дексом. Я незаметно прохожу мимо них в крыло, отведенное раненым детям. Санитарка кивает мне, но не пытается остановить.

Пока она отвлеклась на что-то еще, я пересекаю помещение и сажусь рядом с маленьким темноволосым мальчиком. У него густые, загибающиеся кверху ресницы. Мои никогда не были такими длинными. Круглые бледные щечки малыша пепельно-серые. Я беру холодную ручку ребенка в свою и ищу его песню.

Кораблики на море, как морские птицы… смех его отца… быстрые дельфины, ныряющие в яркой воде…

Песня мальчика очень чистая, как солнечная дорожка на глади океана. Я не пытаюсь пропеть ее вслух – напротив, тихо пою про себя. Так же, как некогда пела для Кухарки. Один куплет, второй, третий… И постепенно слабею. Когда я открываю глаза, то вижу, что лицо мальчика порозовело, утратило мертвенно-серый оттенок. Я оставляю его, чтобы перейти к другим детям. Для каждого из них я делаю все, чтобы облегчить боль и отвести от грани смерти.

Усталость накапливается. Но здесь еще много раненых… Я обхожу их одного за другим и пою каждому. Становится трудно держаться на ногах, пора идти. Я нуждаюсь в отдыхе.

Но тут за моей спиной слышится стон. Это малыш у задней стены госпиталя, темноволосый и сероглазый. Он ранен в грудь, кровь пропитала повязку. Я, пошатываясь от усталости, иду к его кровати. Он не спит.

– Я боюсь, – шепчет мальчик.

– Не бойся. Боль скоро пройдет.

– Нет, я не боли боюсь, – качает он головой. – Я боюсь их.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о ком он говорит.

– Карконов?

– Да. Они вернутся и убьют нас всех.

Я оглядываюсь и вижу рядом деревянный поднос – достаточно толстый, чтобы сыграть роль наглядного пособия.

– Смотри, малыш, видишь эту доску? Если я попытаюсь сломать ее шлепком ладони, ничего не произойдет. А если я сожму руку в кулак… – заученным ударом я проламываю поднос, заставив сиделку подпрыгнуть на месте. – Мы – меченосцы, парень. Мы – сжатый кулак. А наши враги – просто дерево, и мы обязательно их сломаем.

Когда я наконец нахожу песню этого малыша и помогаю ему уснуть, можно идти. Выйдя во двор, я с удивлением понимаю, что до рассвета осталась всего пара часов. Госпиталь совсем затих. На другой стороне двора стоят Декс и Сильвиус. Мой помощник внимательно слушает, что говорит врач. Я чувствую себя изможденной и, вспомнив слова Харпера о том, что сила – в численности, хочу позвать Декса.

Но вовремя останавливаю себя. Декс выглядит таким сосредоточенным, что я даже улыбаюсь краем губ, впервые за день почувствовав что-то кроме гнева и усталости.

Я направляюсь к воротам имения, оставив Декса помогать врачу. В конце концов, до казарм совсем близко, дойду одна.

Я бреду на подкашивающихся ногах, едва соображая от усталости. Солдаты салютуют мне, но я едва узнаю их. Зря я все-таки не взяла Декса проводить меня. Надеюсь, что карконы не решат атаковать прямо сейчас. В ближайшие часы я не способна справиться даже с мухой.

Хотя я и валюсь с ног, но та бессильная ярость, что терзала меня перед лицом атаки Гримарра, несколько улеглась. Сегодня я смогу заснуть. Может быть, даже увижу сон.

За спиной у меня звучат шаги.

Декс? Нет, не может быть. Улица пуста. Кто бы это ни был, он идет за мной тайно. Я бегу, стараясь вглядываться в темноту. Чувства мои обостряются. Я не для того провела пятнадцать лет в Блэклифе, чтобы меня в двух шагах от казарм прирезал какой-то идиот!

Я вынимаю меч и стараюсь говорить голосом Кровавого Сорокопута:

– Если ты настолько глуп, что пытаешься на меня напасть, давай, иди сюда и развлеки меня.

Когда из темноты прилетает первый дротик, я по привычке умудряюсь его отбить. Курсанткой я тренировалась сотни часов, отбивая дротики и стрелы. За дротиком следует нож.

– Покажись! – кричу я. Справа от меня движется какая-то тень, и я бросаю в нее метательный нож. Человек тяжело падает на землю в дюжине ярдов от меня, схватившись за горло.

Я хочу подойти, откинуть его капюшон, посмотреть в лицо этому грязному, жалкому трусу, но…

Но мои ноги отказываются идти. Тело взрывается болью, внезапной и пронзительной. Я смотрю на свой бок – он весь залит кровью.

Кровь раненых из госпиталя? Нет. Это моя кровь.

Давай, Сорокопут, двигайся! Иди, выбирайся отсюда!

Но двигаться я не могу. Силы полностью покидают меня, и я падаю на колени, бессильно наблюдая, как из меня течет жизнь.

23: Лайя

Когда мы с Мусой выходим из Адисы, восходит солнце, разгоняя утреннюю туманную дымку, пришедшую с моря. Но за стены до вечера выбираться не стоит – стражники в воротах внимательно осматривают как выходящих из города, так и тех, кто туда входит.

Муса чрезвычайно хорошо замаскировался: он переоделся в старика и ведет с собой пегого облезлого ослика. Стража не удостаивает его второго взгляда. Вскоре мы останавливаемся в небольшой рощице. С наступлением темноты Муса надевает лохматый парик и потрепанный плащ, достает серрийские клинки из вязанки хвороста на спине ослика и прогоняет животное прочь шлепком по крупу.

– Мои источники докладывают, что племя Сулуд покинуло пределы города вчера вечером. Значит, мы наверняка застанем их лагерь у одной из прибрежных деревень к югу, – говорит Муса. Я киваю, оглядываясь через плечо. Ночные тени обманчивы. Хотя лето в полном разгаре, я дрожу, спеша как можно скорее преодолеть открытые пространства болотистых полей.

– Может, хватит без конца оглядываться? – говорит Муса. – Из-за тебя я нервничаю.

– Просто хочется идти быстрее, – говорю я. – Я очень странно себя чувствую. Как будто в спину мне кто-то смотрит.

Князь Тьмы вчера ночью исчез так стремительно. Я сомневаюсь, был ли он на самом деле в Адисе. Но после встречи с ним никак не могу отделаться от чувства, что за мной следят.

– Дальше по дороге нас ждут скакуны, – утешает меня Муса. – Как только поднимемся в седла, дело пойдет быстрее. А ты, значит, не рада возможности прогуляться со мной, провести время в беседе? Обидно, красавица.

– Мне просто нужно поскорее встретится с кеханни, – бормочу я, называя первую, но не единственную причину, по которой промедление пугает меня. Муса внимательно смотрит на меня, и я стараюсь шагать быстрее. Он все еще не верит, что я готова предложить кочевникам оружие в обмен на информацию о Князе Тьмы. Ведь это оружие может быть использовано для убийства мирных селян-меченосцев.

Однако Пчеловод не пытается остановить меня, хотя мог бы применить свою загадочную магию. Напротив, сам вызвался меня сопровождать, хотя и не скрывает недовольства моим поступком.

Его разочарование злит меня. Это одна из причин, по которой я не хочу с ним разговаривать. Не хочу, чтобы он меня осуждал. Но у моего молчания есть и другая причина.

Говорить с ним по душам – значит узнавать его. Учиться понимать его. Может быть, даже подружиться с ним. Я знаю, как сближают совместные странствия, когда ты делишь с человеком хлеб, вместе смеешься над шутками, привыкаешь к его присутствию.

И это пугает меня. Хотя, возможно, я веду себя глупо. Пугает, потому что я слишком хорошо знаю, как тяжело терять близких. Я потеряла семью: маму, отца, Лиз, бабушку, дедушку, Иззи, Элиаса… Слишком много потерь, и много боли…

Я сбрасываю невидимость.

– Не то чтобы я не хотела беседовать с тобой… Хоть ты и не отвечаешь на мои вопросы. На самом деле я бы с удовольствием поговорила, просто…

И тут на меня накатывает головокружение. Я сразу узнаю это чувство. Ненавижу его! Нет, нет, только не сейчас, когда я так спешу на встречу с кеханни! И, хотя я сопротивляюсь изо всех сил, мне не удается удержать видение, нахлынувшее на меня волной: темная комната, силуэт женщины. У нее светлые волосы, лицо скрыто тенью. И ее голос, поющий знакомую песню:

Звезда, звезда

В мой дом пришла,

Сияньем озарила,

И смехом, словно

Птичья песнь,

Историю творила…

Я хочу подойти ближе, увидеть ее лицо. Голос я уже слышала – где я могла его слышать? Я изо всех сил стараюсь вспомнить… Снова слышится этот непонятный треск, словно ломается ветка, и пение прерывается.

– Ай! – Я вижу над собой лицо Мусы. Он только что отвесил мне пощечину! Я с силой отталкиваю его.

– Проклятье, Муса! Что ты делаешь?

– Это я тебя должен спросить, с чего ты вдруг на ровном месте хлопаешься в обморок, как театральная актриса, – говорит он сурово. – Я уже около часа пытаюсь привести тебя в чувство! Ты что, каждый раз так падаешь, сбросив невидимость? В таком случае это не слишком удобная способность.

– Не каждый раз… Только в последние дни, – признаюсь я, вставая на ноги. Голова болит. От оплеухи Мусы или от того, что я ударилась при падении? Не знаю. – Раньше такого никогда не было. И обмороки становятся все дольше.

– Чем больше пользуешься магией, тем больше она от тебя требует, – объясняет Муса, давая мне отпить из своей фляжки. – По крайней мере так это работает во всех известных мне случаях.

Теперь уже он оглядывается через плечо.

– Что там? – спрашиваю я. – Увидел что-то подозрительное?

– Просто темно. И разбойники в этих районах порой попадаются. Лучше бы нам поскорее добраться до лошадей. Ты еще жаловалась, что я не отвечаю на твои вопросы. Спрашивай, я постараюсь тебя не разочаровать.

Я знаю, что он просто пытается отвлечь меня, но любопытство побеждает. Я ведь ни с кем еще не говорила о своей магии. Хотела рассказать об этом Дарину, но боюсь добавить ему лишнее бремя. Кто меня точно смог бы понять, так это Кровавый Сорокопут со своей целительной силой. Но сама мысль, что я могла бы обсуждать с ней что-то важное, вызывает у меня отвращение.

– А чего твоя магия требует от тебя?

Муса довольно долго молчит, не торопясь отвечать. Мы идем рядом в сгущающихся сумерках. Над головой загораются звезды, рассыпая по небу серебро. В их свете видна дорога – не хуже, чем при полной луне.

– Моя магия требует от меня попытки проконтролировать то, что я проконтролировать не могу, – отвечает он наконец. – Это магия манипуляции. Я способен речью заставить низшие создания подчиняться моей воле. Именно поэтому мне так хорошо удавалось управлять пчелами моего отца. Но когда я полностью рассчитываю на свою магию, она пробуждает худшее во мне. А именно – тирана.

– А в число созданий, которыми ты можешь манипулировать, входят гули? – спрашиваю я.

– Нет. Я бы не стал пачкать свой разум контактом с такими мерзкими тварями.

Вдруг из-под ног Мусы слышится какой-то щебет, и я замечаю слабую вспышку, похожую на отражение горящего факела в воде. Через мгновение она исчезает, и Муса поднимает руку, которая – я могла бы поклясться – миг назад была пустой. В его руке свиток.

– Это тебе, – говорит он.

Я выхватываю у него свиток и быстро пробегаю его глазами, а потом с презрением возвращаю.

– Здесь нет никакой ценной информации для меня.

– Здесь есть ценная информация о том, что Кровавый Сорокопут ранена, – возражает Муса, забирая у меня пергамент. – И что Отцы кланов обратились против нее. Удивительно, как она вообще смогла выжить. Очень интересно. Хотел бы я знать…

– Я плевать хотела на Кровавого Сорокопута и на политику меченосцев! – шиплю я сердито. – Мне нужно знать, что замышляет Князь Тьмы, с кем он общается!

– Ты говоришь о нем, как о неверном любовнике, – усмехается Муса, и я вспоминаю, как много он знает обо мне и Кинане. О том, что было между нами. На меня волной накатывает смущение. Хотела бы я, чтобы Муса не знал обо мне так много.

– Ах, Лайя-аапан, – он использует ласковое слово мореходов, означающее младшую сестру, и берет меня под руку. – Мы все совершаем ошибки в любви. А я – так больше всех.

В любви. Я глубоко вздыхаю. Любовь – это радость и беда. Восторг и отчаяние. Это огонь, который согревает, но стоит к нему приблизиться – обжигает. Я ненавижу любовь и жажду ее. И это сводит меня с ума.

В любом случае, это не та тема, которую я готова с кем-либо обсуждать, и особенно – с Мусой.

– Есть ли кто-нибудь среди Отцов, – спрашиваю я, – с кем Князь Тьмы проводит больше времени, чем с остальными?

Снова странный щебет.

– Мой приятель говорит, что они постараются это выведать.

Я снова краем глаза вижу трепетание мерцающих крыльев – и вдруг догадываюсь, кого только что видела.

– Муса, это что, в самом деле фея?

Феи – род духов, похожих на рэйфов, только мельче, быстрее и умнее. Сказки говорят, что они обожают обманывать людей, заманивая их на верную смерть.

– Да, это мои маленькие шпионы. Быстрые, как ветер. Обожают засахаренный миндаль, который ты, наверное, находила в моей комнате, когда пыталась устроить там обыск, – он бросает на меня косой взгляд, и щеки мои вспыхивают от стыда. – Они очень милые существа, просто нужно с ними поближе познакомиться.

– Феи, – я удивленно поднимаю брови, – милые существа?

– Ссориться с ними я бы никому не советовал. Но они способны на верность. Куда больше, чем род людской.

Странно, но эта обидная реплика делает для меня Мусу менее подозрительным. Я все еще не доверяю ему. Пока нет. Но он мне нравится. Я даже не подозревала, насколько мне не хватало собеседника. А говорить с Дарином подчас так же трудно, как удержаться в танце на крыльях бабочки.

– Чего ты ждешь от нашей сделки? – спрашиваю я. – Пока что ты распространяешь слухи обо мне, и в твоей истории я выгляжу какой-то… героиней.

– Вождем. Попросту вождем.

Я всегда знала, что сделка с ним будет для меня тяжелым испытанием. Речь не только о том, чтобы набирать в ряды Сопротивления новых бойцов.

– Ты хочешь, чтобы я возглавила Сопротивление?

– Если бы я сказал тебе об этом тогда в тюрьме, ты бы сразу отказалась.

– Это потому, что я не желаю ничего возглавлять! Ты забыл, что случилось с моей матерью? А с Мейзеном? – спокойствие Мусы бесит меня еще сильнее. – Почему бы тебе самому этим не заняться? Почему это должна делать я?

– Я – адисский книжник, – отвечает Муса. – Моя семья живет в городе более двухсот лет. Беженцам нужен не я. Им нужен кто-то, знающий их боль. Кто-то, кто может от их имени говорить с королем Ирмандом.

Я тревожно смотрю на него.

– Так ты это имел в виду, когда упомянул, что мы будем сотрудничать с королем Маринна? Ты что, забыл, что он назначил награду за нашу с Дарином поимку, а заодно и за тебя?

– Это работа Никлы, – отмахивается Муса. – Сомневаюсь, что она вообще доложила отцу, что вы сидели у нее в тюрьме, и о своих предложениях. Он стар и тяжело болен. Она пользуется его слабостью, чтобы держать книжников за стенами Адисы, в лагерях. Чтобы отбирать землю и титулы у адисских коренных книжников. Но принцесса еще не стала правящей королевой. Пока король жив, все мы надеемся, что он прислушается к голосу рассудка. Особенно, если он прозвучит из уст дочери Львицы. Той самой Львицы, которую он считал своим другом.

Разглядев в темноте выражение моего лица, Муса усмехается:

– Не стоит так волноваться. Мы ничего не предпримем без подготовки. Мы сделаем все, чтобы представить свое дело королю. Будущее нашего народа зависит от нашего успеха. Нам нужно заручиться поддержкой и беженцев, и адисских книжников. Вот почему я постарался познакомить тебя со многими своими друзьями. Если за нами будет стоять достаточно книжников, король не сможет не прислушаться.

Но собрать столько народа на своей стороне – это требует времени, а времени у меня нет. Меня охватывает чувство вины. Муса потратил на мою подготовку столько времени, а я собираюсь покинуть Адису в тот же день, когда узнаю, как остановить Князя Тьмы. И в каком положении тогда окажется Муса?

По крайней мере он останется в живых, чтобы продолжать борьбу, – говорю я себе. – Джинны не смогут устроить нам всем конец света.

Вскоре мы добираемся до лошадей. На океане разбушевался летний шторм, огромные волны окатывают нас с головой. Я все еще чувствую тревогу и настаиваю на том, чтобы мы ехали ночью, а днем прятались.

Фея доложила Мусе, где именно следует искать племя Сулуд, и мы наконец добираемся до деревни на побережье. В это время оттуда отплывают рыболовные суда. Напитанные влагой поля вокруг деревни полны работников, собирающих летний урожай зерна. Племя Сулуд встало стойбищем неподалеку от причала, совсем близко к единственному деревенскому трактиру, где Муса немедленно снимает нам комнаты.

Я надеюсь, что кеханни сможет рассказать мне что-нибудь о Князе Тьмы. Луна Урожая все ближе, осталось всего семь недель. Близость этого времени висит надо мной, как топор палача. «Пожалуйста, – я обращаю свою молитву к звездным небесам, надеясь, что Вселенная слушает меня. – Прошу, пусть я смогу узнать что-нибудь полезное!»

Муса настаивает, чтобы мы приняли ванну. Кеханни, по его словам, не пустит нас на порог своей кибитки, если мы будем вонять потом и лошадьми. Вымывшись, мы выходим из трактира, и нас встречает группа кочевников. Они приветствуют Мусу как старого друга, а ко мне обращаются с формальной вежливостью. Без особых церемоний нас отводят к самой большой кибитке в стойбище, расписанной пурпурными рыбами и желтыми цветами, белыми цаплями и яркими реками. Над дверцей в задней части кибитки висят серебряные подвески, когда дверь раскрывается, они издают мелодичный звон.

Кеханни сейчас одета в простое платье, в отличие от праздничного наряда тем вечером. Но это не мешает ей выглядеть величественно. На запястьях позвякивают браслеты, почти скрывающие сплошную вязь татуировок на руках.

– Муса из Адисы, – кивает она моему спутнику. – Все еще ищешь на свою голову приключений, с которыми потом не можешь справиться?

– Как всегда, кеханни.

– Ах вот как, – она внимательно смотрит ему в глаза. – Значит, ты наконец разглядел ее истинную сущность?

По лицу Мусы пробегает тень боли, и я понимаю, что речь сейчас вовсе не обо мне.

– Я все еще не утратил надежды…

– Не жди ее, дитя мое. Порой мы теряем тех, кого любим, так же верно, как если бы они умерли. И все, что мы можем – это скорбеть о том, что наши дороги разошлись. Если попробуешь пойти за ней следом, по ее дороге, сам попадешь во тьму.

Муса открывает рот, словно бы желая ответить, но кеханни уже разворачивается ко мне:

– Ты пришла сюда с вопросами, Лайя из Серры. А принесла ли ты плату за ответы?

– Я принесла оружие из серрийской стали, – говорю я. – Шесть недавно откованных клинков.

Кеханни только фыркает и жестом подзывает одного из своих соплеменников. Муса искоса смотрит на меня, и я чувствую тревогу, хотя он ничего не говорит. Я вспоминаю слова Дарина: «У тебя есть твоя собственная сила… Ничего страшного, что она другая и не похожа на силу, которой обладала Львица».

– Подождите, – я останавливаю кеханни до того, как она успевает передать оружие сородичам. – Я прошу вас… Используйте эти клинки только для обороны. Защищайтесь ими от солдат. Но не поднимайте их на… на невинных. Прошу вас.

Кочевник вопросительно смотрит на кеханни. Та что-то тихо говорит ему на садейском, и он отходит в сторону.

– Лайя из Серры, ты пришла учить кочевников, как нам защищать себя?

– Нет, конечно, – я переплетаю пальцы. – Я просто прошу вас, чтобы эти клинки, которые я принесла вам в дар, не проливали невинной крови.

– Гм, – кочевница качает головой. А потом наклоняется и подает мне сверху вниз маленькую деревянную чашу с солью. Я с облегчением выдыхаю и кладу немного соли себе на язык – этому обычаю научила меня Афия. Теперь мы находимся под защитой племени. Никто из его членов теперь не поднимет на нас руки.

– Твой дар принят, Лайя из Серры. Какой помощи ты ждешь от меня?

– Я слышала, как ты рассказывала сказания в Адисе. Не могла бы ты поведать мне о джиннах? Есть ли у них слабые места? Есть ли какой-то способ… – я хочу сказать «убить», но вовремя поправляюсь: – Можно ли причинить вред джинну?

– В древнюю войну между книжниками и джиннами твои предки убивали их сталью и солью, а еще летним дождем с небес. Но ты задаешь неверный вопрос, Лайя из Серры. Я знаю многое о тебе. Ты не хочешь уничтожить всех джиннов. Ты хочешь уничтожить Князя Тьмы. А он не только джинн, он еще и нечто иное.

– Но это возможно? Он может быть убит?

Кеханни откидывается на подушки и размышляет. При этом она тихо барабанит пальцами по деревянной стене кибитки, и этот звук напоминает звук песка, сыплющегося в песочных часах.

– Он – первый среди своего народа, – говорит она наконец. – Дождь, коснувшись его, обратится в пар, а сталь расплавится. Если попробовать использовать против него соль, он только расхохочется – против него она не имеет никакой силы. Нет, Князя тьмы невозможно убить. По крайней мере, это невозможно человеку. Но его можно остановить.

– Как?

По крыше кибитки стучат капли дождя, напоминающие мне о барабанах Империи. Их бой навеки остался в моей крови, и от него меня охватывает дрожь.

– Возвращайся вечером, – говорит мне кеханни. – Когда луна поднимется высоко. И я расскажу тебе.

Муса вздыхает.

– Кеханни, при всем моем уважении…

– Я сказала – вечером.

Я качаю головой.

– Но мы должны…

– Наши сказания – это не объедки, которые можно бросать у дороги, чтобы голодные животные подобрали их, – голос кеханни становится резким, и я вздрагиваю. – У наших сказаний есть цель, Лайя из Серры. У них есть душа. Они живут и дышат. У каждого рассказанного сказания своя сила. Но те истории, которых мы не рассказываем, тоже имеют силу, едва ли не большую. Я собираюсь спеть тебе такое сказание, и на это потребуется время. Это сказание об имени и его значении. О том, почему это имя означает больше, чем любое другое существующее слово. Но я должна подготовиться, потому что петь такое сказание означает вызывать драконов, спящих в бездне. Может ли кто-нибудь приказать дракону прийти? Нет. Дракона можно только просить и надеяться, что он согласится. Итак, идите. Возвращайтесь вечером.

Больше кеханни ничего не собирается говорить, и мы с Мусой, ужасно уставшие, возвращаемся в трактир. Он исчезает у себя в комнате, едва махнув мне на прощание.

Кочевница сказала, что Князя Тьмы можно остановить. Скажет ли она, как это сделать? Я дрожу от нетерпения. Что за сказание мне предстоит услышать сегодня ночью?

Историю из тех, которые мы не рассказываем. Сказание об имени и его значении. Я открываю дверь в свою комнату, размышляя над этими словами, – и замираю на пороге.

В комнате кто-то есть.

24: Элиас

Теперь у меня нет дома, нет укрытия. Мой разум беззащитен перед джиннами. Я изо всех сил стараюсь не поддаваться сну, но, в конце концов, Ловец Душ всего лишь человек.

С тех пор как я им стал, мне не приходилось спать. Я понимаю это только теперь, когда открываю глаза и вижу, что стою на пустынной и темной городской улице. На ветру бьется флаг – черный, с перекрещенными молотами. Это герб Маркуса. Я чувствую в теплом воздухе соль и что-то горькое. Это запах крови, дыма и горелого камня.

В воздухе звучит шепот, и я узнаю голоса джиннов. Это что, одна из их иллюзий? Или все происходит на самом деле?

Тишину разрывает тяжкий стон. Позади меня на землю валится фигура с лицом, закрытым капюшоном. Я медленно подхожу к ней. Из-под плаща появляется бледная рука, сжимающая рукоять кинжала. Но, когда я вижу лицо упавшего, тут же перестаю опасаться.

Это Кровавый Сорокопут. Тело ее в крови, которая потоком течет на мостовую.

– Прости меня… – шепчет она. – Прости за то, что я сделала с Мамой… Империя… – Она кашляет, и я опускаюсь рядом с ней на колени, поддерживаю рукой за спину. Она теплая. Живая.

– Кто это сделал? – спрашиваю я. Часть меня знает, что я просто вижу сон. Но эта часть слабеет с каждым мигом, и я уже полностью нахожусь здесь, переживая происходящее как реальность. Лицо Сорокопута исхудало, она бела, как мел. Зубы стучат от озноба, хотя летняя ночь очень тепла. Я провожу руками по ее плечам, чтобы понять, где рана. Она содрогается и отводит в сторону полу плаща, чтобы показать живот. Он весь залит кровью, рана очень опасна.

Это сон. Всего лишь сон. Но меня трясет от страха. В последнюю нашу встречу я был страшно зол на Элен, но сейчас, когда я вижу ее в таком состоянии, мой гнев исчезает. Я думаю только о том, что можно сделать для ее спасения. Где тут ближайший госпиталь? Элен срочно нужен врач. Нет, лучше в казармы. Где тут казармы?

Но я не могу ничего сделать, потому что все это только сон.

– Ты пришел, чтобы забрать меня с собой в… Как она там это называла? В Земли Ожидания?

– Ты не умерла, – говорю я ей. – И не собираешься умирать. Ты меня слышишь? – Воспоминание ударяет меня, как молния. Первое Испытание, Маркус нападает на нее…Я несу Сорокопута вниз по склону горы, и тело ее кажется таким легким…

– Ты непременно выживешь. И найдешь того, кто это с тобой сделал. Заставишь его за это заплатить. А теперь вставай! Пойдем, я отведу тебя в безопасное место, – я понимаю, что время на исходе. Я просто обязан сказать ей эти слова! Зрачки Элен расширяются, тело ее распрямляется в моих руках.

– Ты – Кровавый Сорокопут Империи, – говорю я ей. – И ты просто обязана выжить. Вставай.

Когда ее взгляд встречается с моим, я вижу, что глаза уже стекленеют. У меня перехватывает дыхание. Все это слишком реально: форма и цвет ее глаз – лиловый, как глубина спокойного моря, – и отражающиеся в них чувства. Лицо Элен под маской меняется, зубы плотно сжимаются, заостряются скулы…

А потом она тускнеет в моих глазах, и вместе с ней тускнеет весь город. Тишина поглощает меня. Потом приходит темнота. Когда я снова открываю глаза, то ожидаю увидеть вокруг Земли Ожидания. Но вместо этого оказываюсь в незнакомой комнате. Дощатый гладкий пол вымыт дочиста, на нем лежат подушки, усеянные маленькими зеркалами, в воздухе чувствуется приятный и знакомый аромат. Сердце в груди начинает биться чаще – оно узнает этот запах раньше, чем его узнает разум.

Открывается дверь, и входит Лайя. Сейчас ее темные волосы не заплетены в косу и свободно спадают по плечам. Она кусает нижнюю губу, как всегда делает в задумчивости. Из коридора за ее спиной льется слабый свет факела, и ее лицо кажется золотистым. Под глазами лежат глубокие тени.

Вдалеке рокочет океан, я слышу скрип кораблей на причале, вторящий голосу волн.

Я шагаю навстречу Лайе, охваченный жаждой коснуться ее, погрузить ладони в шелк ее волос и почувствовать, что она настоящая. Я хочу услышать, как она произносит мое имя, и наконец найти в ее глазах утешение.

Она замирает при виде меня, ее рот приоткрывается от изумления.

– Ты… ты здесь… Но как…

– Это сон, – говорю я. – Я уснул в Землях Ожидания.

– Сон? – она качает головой. – Нет, Элиас. Ты настоящий. Я только что была внизу, говорила с Мусой…

Проклятье, кто такой этот Муса?

– Ты ревнуешь? – смеется она, и я хочу слушать ее смех целую вечность. – Ну вот, теперь я точно знаю, что это не сон. Во сне Элиас бы знал, что у него нет причин ревновать.

– Я вовсе не… – Я понимаю, что солгать мне не удастся. – Ну хорошо, да, ревную. Просто скажи мне, что этот Муса старый. Или хотя бы глупый и некрасивый.

– Нет, он молодой. Красивый и умный.

Я сердито фыркаю.

– Ну, тогда он, наверное, никуда не годится в посте… – Лайя шлепает меня по руке, и я быстро поправляюсь: – Я хотел сказать, в битве.

– С тобой ему не сравниться, – Лайя качает головой. – Должно быть, я устала больше, чем думала, но все же могу поклясться, что не засыпала! Я чувствую себя бодрствующей. Как ты попал сюда? Пришел по ветрам? Но как ты мог идти по ветрам, если ты уснул?

– Как бы я хотел, чтобы это был не сон, – говорю я. – Но это может быть только сон, иначе я бы не мог…

Я протягиваю руку, желая и боясь до нее дотронуться. Наконец беру ее руку в свою, на этот раз не страшась вмешательства призраков, и она отвечает на мое пожатие. Ее ладонь идеально ложится в мою, я подношу ее к губам и начинаю целовать пальцы.

– Иначе бы я не мог делать вот так, – договариваю я наконец. – Мне бы не позволили призраки… Земли Ожидания не позволили бы мне.

– Тогда скажи мне, Элиас-во-сне, – шепчет она, – что ты тогда сказал мне? Той ночью, когда ты вывел меня в пустыню к кочевникам и оставил мне письмо. Что ты сказал?

– Я сказал… – я трясу головой. Мама Рила часто говорила, что сны – это частицы нас, с которыми мы не можем встретиться в дневной жизни, и они навещают нас по ночам. Если бы той ночью я не оставил Лайю… Если бы у Кинана не было возможности предать ее, а Надзиратель не схватил меня… Если бы я не был связан обетом с Землями Ожидания…

Тогда я не был бы прикован к ним на веки веков.

Лайя задает вопрос, который я сам себе задаю. Часть меня знает, что я должен внимательно отнестись к этому. Подобные вопросы – моя слабость, и мне нужно преодолеть ее. Но все мое существо хочет просто наслаждаться присутствием Лайи, с которой я уже успел навеки проститься.

– Мне так не хватает тебя, – говорит она, откидывая от лица прядь волос. Я не могу отвести взгляда от ее тонкой руки, исчезающей в широком рукаве, от ямочки между ключиц и прекрасных стройных ног, обтянутых облегающими штанами для верховой езды. Это просто сон, Элиас, напоминаю я себе и стараюсь не думать о том, как эти ноги обхватывали мою талию. Конечно, она совершенна, и так хотелось бы…

Она поднимает руку и гладит меня по щеке. Я наслаждаюсь ее касанием. В ее глазах золотистая глубина, полная того же желания, которое сжигает меня. Я не хочу, чтобы любимая исчезала. Не хочу просыпаться в лесу, полном завывающих призраков, и слушать голоса злорадных джиннов.

Я начинаю расплетать ее косу. Она берет другую мою руку и прижимает ее к своему бедру. Я ласкаю изгибы ее тела легкими касаниями, и она закрывает глаза.

– Почему у нас все так? – шепчет она. – Почему мы должны расставаться? Я так страдаю без тебя! Элиас, мы могли бы вместе… Есть ли у нас еще один шанс…

Рука ее касается моей груди, гладит ее сквозь обрывки рубашки, изодранной в бою с призраками.

– Небеса, что с тобой произошло? – Она смотрит на меня с тревогой целительницы. – И почему ты пахнешь дымом?

Это я сам испытываю себя. Ее вопросы задает мне собственное подсознание, оно старается дать понять, где я ошибаюсь.

– Ифриты сожгли дом Шэвы… То есть мой дом. Это еще один ход джиннов, чтобы заставить меня мучиться.

– Нет, – бледнеет она. – Но почему? Из-за Князя Тьмы?

– Может быть. Он, должно быть, послал ифритов, а джинны из рощи сказали тем время, в которое можно войти в Лес без опаски. – Я качаю головой. – Мне не сравниться с Шэвой, Лайя. Я не могу переправлять призраков дальше с достаточной скоростью. Трое призраков сбежали за Стену и натворили ужасных вещей. Я не справляюсь с тем, чтобы контролировать джиннов. И не могу облегчить страдания призраков.

– Это все моя вина, – всхлипывает Лайя. – Если бы я не позволила ему меня обмануть… не отдала бы браслет… он бы не убил Шэву. Она бы никогда не умерла.

Это так похоже на Лайю, что меня снова охватывают сомнения. Так сон это или явь? И Кровавый Сорокопут… я надеюсь, что хотя бы эта часть происшедшего была сном.

Я жду, что Лайя снова выскажет какие-то мои потаенные мысли, но она по-прежнему ведет себя, как настоящая. Она продолжает ругать себя.

– Я каждый день думаю, как же я могла не разглядеть его истинную сущность…

– Нет, ты не виновата, – я вытираю слезы с ее длинных ресниц. – Перестань себя винить. – Голос становится хриплым, как будто я разучился говорить. – Прошу тебя…

Она поднимает лицо, и меня охватывает сильнейшее желание. Я притягиваю ее к себе. Она часто дышит и поднимается на цыпочки, чтобы прижать свои губы к моим. Поцелуй глубокий и требовательный. Она не знает, когда снова сможет поцеловать меня. Во мне закипает жажда страсти.

Разум кричит, что все это ненастоящее. Но никаких призраков, которые могут нас прервать, здесь нет. Я хочу ее, а она хочет меня. Мы так давно мечтаем об этом!

Она обрывает поцелуй, и я уверен, что сейчас проснусь. Кончится это время, дарованное небесами. Наедине с любимой, без завывающих призраков и тяги Маута… Но Лайя снимает с меня обрывки рубашки и нежно царапает ноготками мою спину так, что кожа начинает гореть от наслаждения и желания.

Я снова тянусь к ее губам, но вместо этого принимаюсь целовать ее плечо, поднимаясь к шее. Все мое существо наслаждается тем, как ее тело прижимается к моему. Она тихо стонет от удовольствия.

С каждым новым поцелуем дыхание Лайи учащается, становится неровным. Она обвивает меня ногами, выдыхая: «Да!» И я подхватываю ее на руки. Кровать слишком далеко, так что я прижимаю ее к стене, а она ласкает мою спину и шепчет: «Да, Элиас, да!», пока я не начинаю дрожать от желания.

– О, что я хочу с тобой сделать… – шепчу я ей в ухо.

– Так сделай это, – ее язык ласкает мою ушную раковину. – Покажи мне.

Она обнимает меня ногами, я чувствую тепло ее тела. Несу ее к постели и ложусь сверху. Она рисует какие-то узоры на моей обнаженной груди, потом опускает руку ниже… еще ниже. Я перехватываю ее кисть.

– Нет, сначала я, – шепчу я, лаская ее живот, вздымающийся от коротких вдохов. Потом опускаю руку ниже, двигаясь в ритме ее дыхания, пока она не выгибает спину и не вцепляется в меня, вся трепеща. Мы начинаем лихорадочно избавляться от остатков одежды, и наши взгляды встречаются.

Она улыбается мне нежной улыбкой, полной робкой надежды. Я знаю эту улыбку. Я постоянно вижу ее перед собой.

Но нет такой улыбки, которую сновидение не могло бы повторить. И это наше взаимное желание – сон мог бы навеять даже его.

Может ли все это быть реальным? Мог ли я как-то, сам того не заметив, прийти к ней по ветрам?

Да какая разница? Главное – сейчас ты здесь!

Но тут я слышу что-то, какой-то далекий шепот. Тот же шепот стоял в моих ушах, когда я был с Кровавым Сорокопутом. Это джинны.

Вдоль моего позвоночника пробегает дрожь. Это не сон. Лайя действительно сейчас со мной. А я здесь, в ее комнате в трактире. Значит, это все подстроили джинны. Как они смогли перенести меня в пространстве? Откуда они узнали, где найти Лайю? И зачем они меня сюда принесли?

Я убираю руки и сажусь, и слышу ее разочарованный стон.

– Ты права, – говорю я. – Я действительно здесь. Все настоящее. Но этого не должно быть.

– Элиас, – тихо смеется она. – Это, конечно же, сон, иначе бы мы не могли заниматься этим. Просто это самый лучший сон на свете. – Она тянет меня к себе на кровать. – Ты так похож на себя самого. Но где же…

Она замолкает на полуслове, словно замерзнув. Мир замирает на миг. Ничего в нем не движется, даже тени. Через мгновение это проходит. Лайя содрогается, будто от холода.

Или же озноб пробежал по ее душе? Когда она снова смотрит на меня, ее глаза – уже не глаза Лайи. Они совершенно белые. Я успеваю отскочить прежде, чем она бросится на меня с необычайной для человека силой. Неужели призрак? – в ужасе кричит мой разум. – Небеса, неужели она одержима?

– Возвращайся! – Голос ее тоже совершенно чужой, я узнаю его. Он доносился из уст Шэвы, когда я давал обет стать Ловцом Душ. Этот голос говорил со мной в странном промежуточном месте, куда Шэва перенесла меня после неудачного набега. Голос Маута.

Тело Лайи искажается, превращаясь в тень, черты лица расплываются, становясь незнакомыми.

– Где она? – спрашиваю я. – Что ты сделал с ней?

– Возвращайся. Джинны обманывают тебя. Они используют твою слабость. Возвращайся немедленно.

Маут в обличье Лайи бросается на меня, словно желая силой вышвырнуть в Земли Ожидания. От удара я падаю на спину.

– Прекрати это, – я поднимаю руки, чтобы защититься. – Кто перенес меня сюда? Ты? Или джинны?

– Джинны, глупец, – отвечает Маут – я больше не могу думать об этом существе как о Лайе. Неважно, какую форму оно принимает. – Они крадут силу, которой ты не пользуешься. Становятся сильнее, отвлекают тебя искушениями земной жизни. Чем больше ты чувствуешь, тем ты слабее. Чем ты слабее, тем сильнее они.

– Как… как ты говоришь со мной? Ты вселился в ее тело? Это причиняет ей боль?

– Ее судьба не должна нас волновать. – Маут наносит мне еще один удар. – Ее жизнь не должна тебя волновать.

– Если ты причинишь ей зло…

– Она этого не вспомнит. Ничего из этого, – отвечает Маут. – Возвращайся. Подчинись мне. Забудь свое прошлое. Забудь, что ты человек. Ты должен это сделать! Ясно? Ты понимаешь меня?

– Но я не могу! – кричу я в ответ. – Прошлое – это часть меня. Мне нужна магия…

– Магия позволит тебе переправлять призраков дальше со скоростью мысли. Она позволит тебе справиться с джиннами. Но для этого ты должен оставить в прошлом свое прежнее «я». Ты больше не Элиас Витуриус. Ты – Ловец Душ. Ты принадлежишь мне. Я знаю, к чему стремится твое сердце. Этого никогда не будет!

Я безуспешно стараюсь отказаться от своих желаний. Таких маленьких, глупых… Просто дом с широкой кроватью, садик за окном, смех женщины… Будущее.

– Забудь свои мечты, – ярость Маута растет. – Забудь свое сердце. Единственное, что существует для тебя – обет, который ты дал мне. Любви здесь нет места. Найди джиннов, узнай их секреты. И тогда ты поймешь…

– Я никогда не смогу понять, – отвечаю я. – Никогда не смогу отказаться от того, за что так много боролся.

– Ты должен, Элиас. Иначе все погибло!

Маут выходит из тела Лайи, подобно пепельному циклону, и она падает без чувств. Я делаю шаг в ее сторону, но он утягивает меня в темноту. Через какое-то время я падаю на выжженную землю на месте бывшего дома Шэвы. Идет теплый летний ливень, и я мгновенно промокаю насквозь.

Проклятье! Все это было на самом деле! Я действительно был с Лайей в Маринне, а она даже не сможет этого вспомнить! Я был с Кровавым Сорокопутом в Навиуме. Сможет ли она оправиться от раны? Я должен был помочь ей, отнести в казармы.

Но даже мысли о Лайе и Элен возбуждают гнев Маута. Я сгибаюсь пополам от жгучей боли, пронзившей меня насквозь.

Найди джиннов. Узнай их секреты. Приказ Маута гремит у меня в голове. Однажды я уже пытался просить помощи у джиннов, но они обманули меня. Сделали все, чтобы дать призракам возможность убежать за Стену.

В памяти всплывают слова Коменданта: «Есть успех и есть поражение. А пространство между ними – для тех, кто слишком слаб, чтобы жить».

Мне нужно добыть магию. Маут считает, что для этого мне нужны джинны. Но теперь я не пойду к этим существам как Элиас Витуриус. И как Ловец Душ тоже не пойду.

Я явлюсь к ним как Маска Витуриус, солдат Империи, непоколебимый меченосец. Я – безжалостный убийца, сын Блэклифской Суки, чудовище, которое без раздумий убивает и собственных друзей, и врагов Империи. Я ребенок, который бестрепетно смотрит, как младшекурсников до смерти забивают кнутом у него на глазах.

И на этот раз я не собираюсь просить помощи у джиннов.

Я сам возьму то, что мне нужно.

25: Кровавый Сорокопут

«Ты – Кровавый Сорокопут Империи. Ты просто обязана выжить».

Кто произнес эти слова? Я пытаюсь рыться в собственной памяти. Кто-то был здесь, на этой темной улице, рядом со мной. Какой-то друг…

Но, когда я открываю глаза и умудряюсь встать на колени, я совершенно одна. Со мной только эхо чьих-то слов.

Колени мои подгибаются, когда я пытаюсь подняться на ноги. Как бы я ни старалась дышать, мне очень не хватает воздуха. Потому что ты потеряла слишком много крови, Сорокопут.

Я срываю плащ и, комкая, прижимаю его к ране со стонами боли. Вот сейчас мне действительно необходим патруль. Скорее всего, это подстроила Комендант, и она наверняка позаботилась о том, чтобы меня не нашли.

Убийца мог быть не один. Мне нужно встать. Добраться до казарм Черной Гвардии.

Зачем это все? – спрашивает внутренний голос. – Просто сдайся. Тьма ждет тебя с распростертыми объятиями. Там твоя семья.

Мама. Отец. Мне нужно что-то вспомнить о них, что-то важное. Я сжимаю кулаки и чувствую на руке что-то твердое. Кольцо. Птица с распростертыми крыльями.

«Ты – та, что сдержит тьму». Кто-то когда-то сказал мне эти слова. Нет, слова не имеют значения. Они ничто по сравнению с болью, пронизывающей мое тело, накатывающей волнами.

Ты – та, что сдержит тьму. Яркое воспоминание… Я прижимаю руку к лицу и чувствую металл маски. Холодный металл придает мне сил, как ничто другое, выгоняет меня из ступора.

Эти слова сказал мне отец. Ливия! Ее ребенок! Регентство! У меня есть семья. У меня есть Империя. Я должна выжить, чтобы защитить и то и другое.

Я двигаюсь вперед, скрипя зубами от боли. По лицу текут невольные слезы, каждый шаг отдается болью в ране. Ты должна справиться. Сколько еще шагов до казарм? Отсюда – не меньше четверти мили. То есть пятьсот шагов. Всего пятьсот. Это совсем немного.

И как ты собираешься туда явиться? Что, если солдаты увидят тебя такой слабой? А если убийца был не один и новые враги поджидают в темноте?

Тогда я буду драться и с ними. И выживу. Если я позволю себе умереть, все потеряно.

Я смотрю на отцовское кольцо, и это придает мне сил. Я – Маска, Аквилла, Кровавый Сорокопут. Боль – ничто.

Я добираюсь до стены ближайшего дома и пытаюсь выпрямиться, опираясь на нее. В такой час ночи в окнах не горит свет. Но, если стучаться во все двери, есть шанс найти помощь. Не исключено, что я наткнусь на врагов. Комендант все делает тщательно. Если она послала убийцу, то вполне могла и заплатить жителям соседних домов, чтобы никто не помог мне.

Вперед, Сорокопут! Я двигаюсь дальше по улице, хотя колени подгибаются. По ним поднимается холод. Я замедляю ход, пытаясь перевести дыхание, и внезапно падаю. Тьфу, я снова на коленях. Ненавижу это чувство совершенной слабости, беспомощности, как во время Первого Испытания, когда Маркус нанес мне удар. Тогда меня спас Элиас. Потому что он был… Потому что он мой друг. Как я могу думать о нем иначе после всего, что мы пережили вместе? Если я о чем-то и жалею сейчас, когда ко мне подступает смерть, так это о том, что охотилась на него. Я причинила боль его семье и ему.

Когда я умру, я встречу его? Там, в Землях Ожидания? Может, он меня там встретит? Как глупо, что он прикован к тем землям навеки в то время, когда мир живых так нуждается в его свете…

– Ты заслужил лучшую участь, – шепчу я.

– Сорокопут! – я слышу топот ног – и оборачиваюсь, оскаливаясь и вытаскивая кинжал. Но тут же узнаю черные волосы, золотистую кожу… Я не ожидала его увидеть, но ведь Харпер – мой лучший друг. Неудивительно, что он здесь. Он никогда не даст мне умереть!

– Ты… ты пришел…

– Сорокопут, держись! Не уходи! – Нет, это не Элиас. В этом голосе не звучит летнее тепло, напротив, он холодный и жесткий, как зима. Как мой собственный голос. Потом я слышу еще один голос, тоже знакомый. Это Декс.

– В особняке Аквилла есть врач…

– Приведи его скорее, – требует холодный голос. – Но сначала помоги мне снять с нее доспех, так будет легче ее нести. И осторожно, она ранена в живот.

Теперь я узнаю и этот голос. Авитас Харпер. Странный, тихий Харпер, задумчивый и всегда бдительный, с огромной пустотой внутри, на которую отзывается мое сердце.

Они быстро освобождают меня от доспеха, и я подавляю стон. Красивое смуглое лицо Декса, нависающее надо мной, становится четче. Он хороший солдат, верный друг. Но ему всегда плохо, он одинок и страдает. А еще он очень скрытен.

– Это несправедливо, – шепчу я ему. – Ты имеешь право любить кого хочешь. То, что сделает с тобой Империя, если узнает… Это так ужасно…

Декс страшно бледнеет и бросает быстрый взгляд на Авитаса.

– Береги силы, не разговаривай, Сорокопут, – говорит он. И исчезает. Харпер обхватывает меня за талию, потом закидывает мою руку себе на шею, и мы вместе делаем шаг. Я спотыкаюсь, потеряла слишком много крови…

– Подними меня и неси, идиот, – выдыхаю я. Через мгновение я уже не чувствую собственного веса и выдыхаю.

– С тобой все будет в порядке, Эл… Сорокопут, – Голос Харпера прерывается. Я слышу страх? Тревогу?

– Не дай никому меня увидеть в таком состоянии, – шепчу я. – Это уни… унизительно.

Харпер испускает короткий смешок.

– Только ты можешь думать о том, как выглядишь со стороны, когда у тебя едва не вываливаются внутренности. Держись, Кровавый Сорокопут. Казармы совсем близко.

Он несет меня к главному входу, и я протестующе мотаю головой.

– Нет. Входи через черный вход. Плебеи, которым мы дали тут приют, не должны видеть меня такой…

– У нас нет выбора, кратчайший путь в госпиталь – через главный…

– Нет! – Я дергаюсь и хватаю Харпера за грудки. Он только чуть морщится. – Никто не должен меня видеть в таком состоянии! Ты же знаешь, что она тогда предпримет. Комендант обратит это против меня же. Отцы кланов и без того уже считают меня слабой!

– Капитан Авитас Харпер, – слышится глубокий древний голос, говорящий так, что возражений попросту не предполагается. При его звуках Харпер замирает. – Неси ее сюда.

– Убирайся с нашего пути, – выдыхает Харпер, отступая на пару шагов, но Князь Тьмы протягивает руки ему навстречу.

– Дитя, я мог бы убить вас обоих одной силой мысли, – говорит он мягко. – Если хочешь, чтобы она выжила, неси ее сюда.

Харпер медлит несколько мгновений, но подчиняется. Я хочу протестовать, однако едва могу говорить. Тело Харпера под униформой напряжено, мускулы тверды, словно стальная проволока. Его сердце бьется часто, как удары бурных волн о берег. Но лицо его, скрытое маской, совершенно спокойно. Что-то внутри меня расслабляется, в глазах темнеет. О, блаженный сон…

– Оставайся со мной, Сорокопут! – резко окликает меня Харпер, и я издаю протестующий стон. – Не закрывай глаза. Не нужно говорить, просто не давай себе заснуть.

Я гоню сон из последних сил, стараясь сосредоточиться на колебании ризы Князя Тьмы. Он что-то шепчет, но я не могу разобрать слов. Каменная стена, только что высившаяся перед нами, растворяется. Это магия! Через пару мгновений я снова вижу казармы. Стража, стоящая снаружи, поднимает головы и хватается за рукояти мечей. Но Князь Тьмы снова начинает говорить, и часовые отводят глаза, отворачиваются и не видят нас.

– Положи ее сюда, капитан, – говорит Князь Тьмы, заводя нас в мою комнату и указывая на кровать. – И уходи.

Харпер медленно и осторожно опускает меня на постель. Я все равно кривлюсь от боли, накатившей мощной волной от того, что потревожили рану. Когда Харпер отстраняется, мне становится холодно.

– Я ее не оставлю, – капитан распрямляется и смотрит в лицо Князю Тьмы, не мигая.

Князь Тьмы пар секунд обдумывает его ответ.

– Ну что же. Тогда хотя бы отойди в сторону и не мешай.

Джинн присаживается на край кровати и поднимает мою рубашку. Я смотрю на его руку, виднеющуюся из-под длинного рукава. Она словно соткана из тени, но под тенью слегка мерцает зловещий свет, вроде углей в камине. Я вспоминаю тот день, когда мы встретились впервые. Это было в Серре. Вспоминаю, как он пел одну долгую ноту, и следы ударов на моем лице исчезали.

– Почему ты помогаешь мне?

– Я не могу тебе помочь, – отзывается Князь Тьмы. – Но вот ты сама можешь помочь себе.

– Нет, я не могу исцелить себя саму.

– Твоя исцеляющая сила позволяет тебе восстанавливаться куда быстрее, чем может обычный человек, – говорит он. Я понимаю, что Авитас тоже все это слышит. Может быть, и следовало приказать ему выйти из комнаты. Но я слишком слаба, чтобы мне было до этого дело. – Иначе как бы ты могла выжить, дитя, после такой огромной кровопотери? Постарайся осознать эту рану, а потом найди свою песню. Давай. Работай!

Это не просьба, а приказ.

Я тихо мычу себе под нос, борясь с болью, стараясь найти свою собственную мелодию. Я закрываю глаза и вижу себя маленькой девочкой. Ночью ко мне в постель пришла сестренка Ханна, ища утешения – она боится ночных чудовищ. Я успокаиваю ее, а мама находит нас по звуку голосов и начинает петь нам колыбельную… Порою, в Блэклифе, темными ночами я вспоминала ее тихую песню, и это убаюкивало меня. Но когда я сейчас пытаюсь спеть ту же самую мелодию, ничего не происходит.

Неудивительно. Ведь моя песня не может быть настолько мирной. Моя песня состоит из боли и падения. Это песня крови и битвы, смерти и власти. Эта песня принадлежит не Элен Аквилле, а Кровавому Сорокопуту. И я не могу отыскать ее. Не могу на ней сосредоточиться.

Вот до чего ты докатилась. Тебя просто зарезали на темной улочке, как пьяную горожанку, которая не может отличить бутылку от меча.

Князь Тьмы выпевает две ноты. Первая из них – ярость. Вторая – любовь. В этой короткой и холодной грубой песне живет мой мир, моя душа.

Я выпеваю две ноты ему в ответ. Две ноты становятся четырьмя, четыре – четырнадцатью. Ярость – моим врагам, думаю я. Любовь – моему народу. Вот она, настоящая моя песня.

Но как же это больно, как невыносимо больно! Князь Тьмы берет меня за руку.

– Добавь боли в песню, дитя, – советует он. – Изгони ее из себя.

Его слова словно бы прорывают плотину. Хотя боль моей раны передается ему, он и бровью не ведет. Он вообще не двигается, принимая мою боль неподвижно, как статуя. Моя кожа сама собой зарастает, рана заживает на глазах, при этом причиняя боль, от которой из глаз катятся слезы.

Я слышу свист клинка, покидающего ножны.

– А ну, отвечай, что ты с ней делаешь!

Князь Тьмы оборачивается к Авитасу и делает легкий жест кистью руки. Авитас тут же роняет клинок, как будто тот жжет ладонь.

– Посмотри сам, – джинн кивает ему на мою рану, которая обратилась в небольшой звездообразный шрам. Он еще сочится кровью, но рана уже не смертельна.

Харпер тихо ругается сквозь зубы, и я понимаю, что скоро мне потребуется многое ему объяснить. Но об этом я подумаю позже. Сейчас я крайне измождена. Несмотря на это, я заставляю себя сесть в постели, когда Князь Тьмы поднимается и отпускает мою руку.

– Подожди, – шепчу я. – Ты собираешься рассказать ей об этом?

Он понимает, кого я имею в виду.

– Зачем мне ей это рассказывать? Чтобы она предприняла еще одну попытку убить тебя? Я ей не слуга, Кровавый Сорокопут. Это она служит мне. И она напала на тебя вопреки моему приказу. Я не терплю неповиновения и поэтому решил расстроить ее планы.

– Я все еще не понимаю. Почему ты помогаешь мне? Что тебе от меня нужно?

– Я и не думаю помогать тебе, Кровавый Сорокопут, – он поднимается и подбирает полы длинной одежды. – Я помогаю себе самому.

* * *

Я просыпаюсь уже глубокой ночью и слышу грохот выстрелов катапульт. Похоже, варвары продолжают бомбить Навиум.

Я одна в комнате, на стене висит мой доспех. Резко поднимаюсь с кровати и не могу не выругаться. Моя рана из смертельной превратилась в весьма болезненную и ужасно меня раздражает. Так, хватит ныть. Давай, надевай доспех. Я хромаю к стене с трудом, как старуха с больными суставами в середине зимы. Все жду, что сейчас ноги как-то расходятся, и тело согреется хотя бы до такой степени, чтобы я могла сесть в седло.

– Собралась опять подставиться под нож убийцы? – звучит знакомый голос. Это настолько неожиданно, что я сперва не верю своим ушам. – Твоя мать очень огорчилась бы.

Кухарка сидит у меня на подоконнике в привычной позе, на ней все тот же капюшон. Хотя я не раз видела ее страшные шрамы на лице, все же она так уродлива, что я невольно отвожу взгляд. Плащ ее изодран, седые волосы всклокочены и напоминают птичье гнездо. А желтые пятна глины на руках говорят о том, кто именно оставлял глиняные статуэтки у Коменданта в комнате.

– Я слышала, тебя пырнули, – Кухарка спрыгивает с подоконника. – Думала зайти к тебе и как следует накричать за это. – Она качает головой. – Какая же ты дура. Чем ты думала, расхаживая одна ночью в сотне миль от Блэклифской Суки?

– Сама хороша, – усмехаюсь я. – Почему ты ее до сих пор не убила? Вижу, не очень-то у тебя получается. Единственное, на что ты годишься, – так это подбрасывать ей в дом никчемные глиняные фигурки.

Кухарка зловеще усмехается.

– Я и не собираюсь ее убивать, – глаза ее скользят по моему животу. – А ты забыла поблагодарить меня за то, что я перебила остальных убийц, посланных за тобой. Или за то, что я велела Харперу бросать чтение рапортов и бежать тебе на выручку.

– Благодарю, – говорю я.

– Думаю, ты знаешь, что ублюдок с горящими глазами кое-что от тебя хочет?

Я не спрашиваю, откуда она узнала, что меня исцелил Князь Тьмы.

– Я не доверяю ему, – говорю я. – Я не так глупа.

– Тогда зачем ты позволила ему помогать тебе? Он же планирует большую войну, или ты не понимаешь? И в этой войне он уже присмотрел роль для тебя. Ты просто пока не знаешь, что это за роль.

– Война? – я сажусь на кровать. – Война с кем? С карконами?

Кухарка злобно шипит, хватает со стола подсвечник и швыряет его мне в голову.

– Да не эта мелкая войнушка, дурища! Грядет настоящая большая война. Она назревает с того дня, когда мой бестолковый народ принял решение уничтожить джиннов. Вот в чем дело, глупая девчонка. В это ввязалась и Комендант. Она не только карконов хочет победить.

– Объясни, – требую я. – Что ты имеешь в…

– Уходи отсюда, – перебивает та. – Убирайся как можно дальше от Коменданта. Она продолжит попытки тебя уничтожить, возможностей у нее предостаточно. Поезжай к своей сестре, защищай и охраняй ее. Не своди глаз с этого вашего императора. А когда война наконец разразится, будь к ней готова.

– Сначала я должна справиться с Комендантом, – говорю я. – Война, о которой ты говоришь…

За дверью звучат тяжелые шаги. Кухарка запрыгивает на подоконник, хватается за оконную раму. Я замечаю, что что-то не так с ее рукой. На ней слишком гладкая кожа – не такая молодая, как у меня, но и не кожа сморщенной старухи.

Темно-синие глаза пронзают меня насквозь.

– Ты хочешь справиться с Блэклифской Сукой? Хочешь низложить ее? Для этого надо стать такой, как она. А в тебе нет нужных качеств, глупая девочка.

26: Лайя

Голова моя кружится, я в полном замешательстве и с трудом надеваю башмаки. Я проспала целый день – и какие же странные сны мне снились! Прекрасные, но такие странные…

– Лайя! – доносится из-за двери приглушенный шепот Мусы. – Проклятье, ты там в порядке? Лайя!

Дверь распахивается прежде, чем я успеваю ответить. Муса бросается ко мне, хватает за плечи, словно хочет убедиться, что я настоящая.

– Собирайся, – он быстро осматривает окна, заглядывает под кровать. – Нам нужно скорее убираться отсюда.

– Что случилось? – спрашиваю я. Моя первая мысль – о Князе Тьмы и его приспешниках. – Это… это он?

– Рэйфы, – отвечает Муса, бледный, как сталь его меча. – Они напали на племя Сулуд, а теперь могут искать нас.

Ох, нет, только не это!

– Кеханни…

– Я не знаю, удалось ли ей уцелеть, – отрубает Муса. – Нам нельзя рисковать, мы туда не сунемся. Давай, поторапливайся.

Мы быстро сбегаем по ступенькам трактира и спешим в конюшни, стараясь двигаться как можно тише. Сейчас совсем поздно, вся деревня спит, разбудить кого-нибудь – значит нарваться на лишние вопросы и задержаться.

– Рэйфы убили всех в полной тишине, – по пути рассказывает Муса. – Я бы не понял, что что-то случилось, если бы мне не принесли вести мои феи.

Я медлю, прежде чем подняться в седло.

– Нам нужно проверить, есть ли выжившие среди кочевников.

Муса уже в седле, он круто разворачивает свою лошадь.

– Одним небесам ведомо, что может ждать нас в стойбище.

– Я уже однажды встречалась с рэйфом и выжила, – говорю я, заканчивая седлать коня. – Там в стойбище человек пятьдесят кочевников, Муса. Если хоть кто-то выжил…

Муса трясет головой.

– Нет, большинство уже уехало. Всего несколько кибиток осталось вместе с кеханни, чтобы охранять ее, пока она тоже не будет готова тронуться в путь. А она осталась из-за…

– Из-за нас, – выдыхаю я. – И именно поэтому мы должны поехать и убедиться, что никому из ее родичей не нужна наша помощь.

Муса протестующе стонет, но все же следует за мной, когда я вывожу лошадь из конюшни и скачу к стойбищу. Я ожидаю встретить там тишину, однако дождь громко стучит по крышам кибиток, мешая нам расслышать даже топот собственных коней.

Первое тело простерто у самого входа в лагерь. Оно все изломано, лежит в неестественной позе. В горле у меня встает горький ком – я узнаю этого кочевника, он первым приветствовал нас по прибытии. Еще трое его родичей лежат мертвые в нескольких ярдах. Ясно, что им наша помощь уже не нужна.

Но кеханни мы пока не нашли. Тихий щебет у уха Мусы говорит мне, что феи тоже заметили ее отсутствие. Муса кивает на кибитку кеханни. Я иду к ней, но Муса вдруг выбрасывает передо мной руку.

– Аапан, – говорит он, и выражение его лица так же тревожно, как мое предчувствие. – Давай я пойду первым. На всякий случай.

– Муса, я была в стенах тюрьмы Кауф и вышла оттуда живой, – говорю я и обгоняю его. – Вряд ли я могу встретить тут что-то хуже этого.

Задняя дверь кибитки беззвучно распахивается, и я сразу вижу кеханни. Она сидит, сгорбившись, у дальней стены. Она кажется такой маленькой – куда меньше, чем при нашей первой встрече – просто немощная старушка, у которой украли ее последнюю историю. Рэйфы не зарезали ее. Я не вижу у нее открытых ран, но странный изгиб тела говорит мне, что кеханни тоже мертва. И как именно она умерла. Я невольно прижимаю руку к губам, чтобы удержать тошноту. Небеса, как же ей, наверное, было больно.

Однако изо рта кеханни вырывается слабый стон, заставляющий нас с Мусой дружно подпрыгнуть на месте.

– О небеса, – я в два прыжка добираюсь до нее. – Муса, иди к лошадям, приспособь седло, чтобы мы могли усадить…

– Нет, – ввалившиеся глаза кеханни угасают. – Послушайте меня.

Мы с Мусой замираем. Слабеющий голос кеханни едва слышен за шумом дождя.

– Ищите слова Пророков, – шепчет она. – Их Предсказание. В Великой Библиотеке…

– Пророков? – Я пока ничего не понимаю. – Какое отношение имеют Пророки к Князю Тьмы? Разве они союзники?

– В некотором роде, – шепчет кеханни. – В некотором смысле…

Веки ее опускаются. Она умерла. От дверей кибитки слышится беспокойный щебет.

– Идем, – шипит Муса, хватая меня за руку. – Рэйфы возвращаются. Они узнали, что мы здесь.

Паника фей передается нам, и мы скачем под проливным дождем, рискуя загнать лошадей. Прости, прости меня, шепчу я, сама не зная, у кого прошу прощения. У своего коня, которого я сейчас заставляю страдать? У кеханни, которой задала вопрос, приведший ее к гибели? У погибших кочевников?

– Предсказания пророков, – говорит Муса, когда мы наконец переходим на шаг, чтобы дать лошадям отдохнуть. – Единственное место, где хранятся их записи – это Великая Библиотека. Она… она пыталась помочь нам, хотела рассказать. Но в библиотеку попасть невозможно.

– Нет ничего невозможного, – вспоминаю я слова Элиаса. – Мы непременно попадем внутрь. Мы должны. Но сначала нам нужно вернуться.

И снова мы скачем сквозь ночь, и на этот раз Мусу не нужно торопить. Оглядываясь через плечо, я думаю, как проникнуть в Великую Библиотеку. Небеса очищаются от туч, но дороги все еще труднопроходимы из-за глубокой грязи. Феи держатся рядом с нами, их крылышки порой вспыхивают в темноте. Их присутствие странным образом утешает и поддерживает меня.

Когда в самый темный час ночи перед нами наконец встают стены Адисы, я хочу плакать от облегчения. Но в это время замечаю клубы дыма и всполохи пламени.

– Это горит лагерь беженцев, – Муса погоняет коня. – Они жгут палатки!

– Проклятье, что там произошло?

Но у Мусы нет ответа.

Лагерь обратился в сущий ад. Здесь царит такой хаос, что мореходы, пытающиеся спасти горящих книжников, не обращают на нас внимания. Люди бегут во все стороны среди пылающей травы и палаток. Муса исчезает в лабиринте шатров – он хочет поговорить с кем-то из мореходов, прежде чем вернуться ко мне.

– Нет, это не работа мореходов, – кричит он мне наконец сквозь рев пламени. – Иначе зачем бы им помогать беженцам? И как огонь мог так быстро распространиться? Солдат, с которым я говорил, сказал, что пожар начался не более часа назад.

Мы бежим по горящим улицам палаточного городка, выхватываем из огня людей, будим тех, кто спит и рискует сгореть заживо, выводим детей за пределы пожарища. Мы делаем все, что можем, с отчаянной энергией тех, кто знает, что не может почти ничего. Кругом слышатся крики: кто-то попался в ловушку и не может выбраться, кто-то не может отыскать своих родных в этом хаосе. Или нашел их, но уже мертвыми.

Почему всегда мы? Глаза мои слезятся от дыма, лицо мокро от пота. Почему всегда это происходит с моим народом?

Мы с Мусой то и дело выбегаем из горящего лагеря и снова в него возвращаемся, неся на руках тех, кто не может идти сам, в надежде спасти как можно больше книжников. Женщина-солдат, помогающая в эвакуации, протягивает нам бутыль питьевой воды – поить выживших. Я беру бутыль из ее рук и холодею, встретившись с ней взглядом. Это капитан Элейба. Под глазами у нее темные круги, руки дрожат от усталости. Она смотрит на меня, но только слегка качает головой и возвращается к своей задаче – обеспечить людей водой.

С тобой все будет в порядке. Все хорошо. Ты будешь жить.

Я говорю эти глупости каждому, кто обожжен, или кашляет кровью, надышавшись дыма. Мы обязательно найдем твою маму. Твою дочку. Твоего внука. Твою сестренку. Я лгу. Все это ложь. Я ненавижу себя за то, что лгу этим людям. Но говорить правду – куда более жестоко.

Сотни людей еще находятся в лагере и нуждаются в помощи, когда я вдруг замечаю в дыму и неразберихе нечто странное. От города Адисы исходит непонятное красное сияние. Горло мое горит от дыма, казалось бы, куда хуже, но при виде этого зрелища оно еще больше пересыхает. Неужели пожар распространился на город? Нет, такого не могло случиться! Огонь не мог перекинуться через такую высокую городскую стену.

Я отхожу от лагеря беженцев в надежде, что оттуда, где нет густого дыма, мне будет видно лучше. Мое тело медленно сковывает страх. То же самое чувство охватывало меня, когда я засыпала после какого-то ужасного события и просыпаясь не сразу вспоминала, что случилось. А потом появлялось осознание.

Вокруг меня слышатся крики и стоны – как будто полчище злых духов вырвалось на волю. Я не единственная, кто заметил алое зарево над Адисой.

– Муса! – Я перехватываю его, когда он снова мчится в лагерь, надеясь спасти кого-то еще. – Ты видишь это?

Я разворачиваю его за плечи лицом к городу. Теплый ветер с океана разрывает пелену дыма над лагерем, и тогда мы наконец можем все разглядеть.

Сказать, что это большой пожар, – все равно что назвать Коменданта не очень доброй женщиной. Это чудовищный пожар, настоящий ад, превращающий небеса в огненный кошмар. Толстое облако дыма подсвечено огненными языками снизу. Пламя невероятно высокое, как будто оно прорывается из самых глубин преисподней.

– Лайя, – голос Мусы срывается. – Это же… это…

Ему не обязательно договаривать. Я сама понимаю, что происходит. Пламя слишком высоко. В Адисе нет другого настолько же высокого здания.

Это горит Великая Библиотека.

27: Элиас

В течение двух недель я занят составлением плана. Мне нужно добиться от джиннов истины. В ближайшей деревне я могу купить почти все, что мне нужно. Остальное зависит от погоды которая наконец, мне в помощь. С востока приходят ранние летние бури, и штормовые ветры свищут над всеми Землями Ожидания.

Дождь может мне помочь. Я собираю дюжину ведер воды. К тому времени, как я переношу эти ведра к роще джиннов, ливень уже отмыл древесные листья до охристо-рыжего цвета.

Добравшись до рощи, я улыбаюсь, в ожидании, что джинны вот-вот явятся мучить меня. Давайте, дьяволы, приходите. Посмотрите на меня. Послушайте мои мысли. И содрогнитесь от того, что вас ждет.

Когда я миную первые деревья рощи, купол начинает дрожать. Все вокруг тихо, только в воздухе звенит напряжение, которое давит мне на плечи, будто я перехожу вброд полноводную реку в полном доспехе меченосца. Мешок соли, который я тащу на плечах, становится очень тяжелым. Но, когда я наконец сбрасываю мешок с плеч и начинаю сыпать вокруг деревьев соляные круги, джинны шевелятся и тихо ропщут из своих темниц.

Я достаю топор с остро заточенным лезвием и на пробу широко взмахиваю им в воздухе. А потом погружаю лезвие в ведро с дождевой водой – и с размаху всаживаю топор в ствол ближайшего дерева джиннов. От вопля, который наполняет рощу, у меня поднимаются волосы на шее, и одновременно я испытываю странное удовлетворение.

– Вы таите от меня свои секреты, – говорю я. – Я хочу их знать. Скажите мне правду, и я остановлюсь.

Глупец! Сруби наши деревья – и мы просто вырвемся наружу!

– Это ложь, – я говорю с ними голосом Маски, как если бы допрашивал узника. – Будь это так просто, вы бы давно подговорили своих дружков-ифритов вырубить вашу рощу.

Я снова окунаю лезвие топора в дождевую воду и по внезапному вдохновению присыпаю его солью. При моем следующем ударе джинны вопят так громко, что их криками сметает призраков, случайно оказавшихся поблизости. Когда я поднимаю топор для нового удара, джинны наконец начинают просить.

Остановись. Пожалуйста. Подойди ближе.

– Только попробуйте обмануть меня…

Если тебе нужны наши секреты, ты должен иметь силу их принять. Подойди.

Я захожу дальше в рощу, крепко сжимая топор. Мои башмаки скользят в грязи.

Еще ближе.

С каждым шагом идти все труднее, но я стараюсь продвигаться вперед, пока сопротивление воздуха не становится слишком сильным.

Тебе нравится быть в плену, Ловец Душ?

Неожиданно я понимаю, что не могу говорить, а еще – видеть и чувствовать. Единственным признаком того, что я еще жив, остается тяжелое биение моего сердца. Я пытаюсь бороться с оковами тьмы и безмолвия, бросаюсь всем своим существом на стены этой темницы, как мотылек, залетевший в кувшин. В панике я пытаюсь призывать Маута, но магия не отвечает мне.

А быть скованным тебе нравится?

– О преисподняя, что вы со мной сделали? – выдыхаю я.

Смотри сам, Элиас Витуриас. Ты хотел узнать наши секреты. Они перед тобой.

Оковы внезапно спадают с меня. Деревья передо мной истончаются, земля поднимается, как морская волна. Эта волна затягивает меня – и я вижу себя на высоком холме, смотрящим на узкую долину, в которой течет Сумеречная Река.

И в этой долине я вижу десятки – нет, сотни – странных каменных строений. Это город, которого я никогда не видел. О нем никогда не упоминала Шэва. Он никогда не открывал себя передо мной на странной внутренней карте Земель Ожидания, которая находится у меня в душе. Город выглядит и ощущается совершенно заброшенным.

– Что это за место? – спрашиваю я.

В долину летит большая хищная птица, которая планирует под дождем. В когтях она держит какое-то маленькое извивающееся существо. Верхушки деревьев раскачиваются на ветру, как беспокойное море.

Это наш дом. В кои-то веки голоса джиннов звучат без злорадства. Наш единственный дом.

Маут тянет меня вперед, и я продвигаюсь сквозь пелену жары и высокие мокрые травы в сторону города, держа кинжал наготове.

Это место не похоже ни на один из городов, которые мне случалось видеть. Улицы его расположены концентрическими полукругами, в самом центре на берегу реки высится одно-единственное здание. Дома, мостовые – все здесь сделано из одного и того же странного черного камня. Он настолько черен, что я невольно наклоняюсь, чтобы прикоснуться к нему, пораженный глубиной его цвета.

Вскоре я убираю кинжал в ножны. Я видел достаточно кладбищ, чтобы сразу узнать особую атмосферу этого места. Здесь нет ни одной живой души. Даже призраков нет.

Хотел бы я исследовать каждую улочку этого города. Особенно меня притягивает огромное здание на берегу. Оно даже больше, чем императорский дворец в Антиуме, и в сто раз красивее. Каменные блоки соединяются друг с другом в такой безупречной симметрии, что понятно – это работа не человеческих рук.

Здесь нет ни колонн, ни орнаментов, ни куполов. Архитектура Империи, Маринна и кочевников отражает душу своих создателей. Города людей смеются и плачут, кричат и скалятся. А этот город – одна сплошная нота, чистая, совершенная нота пения. И он поет так могуче, что его пение почти разрывает мне сердце.

К главному зданию ведет невысокая лестница. Под моей рукой массивные двери раскрываются так легко, будто их петли были только что смазаны. Внутри сразу же вспыхивает три дюжины факелов, горящих голубым огнем.

Тут я замечаю, что стены, которые, казалось бы, сделаны из черного камня, вовсе не темные. Они отражают свет факелов, как вода отражает свет солнца, и вся комната приобретает глубокий сапфировый цвет. Хотя огромные окна открыты, шум шторма за стенами здесь едва слышится, как далекий ропот.

Я никак не могу разобраться, для чего предназначалось это здание. Его размеры говорят о том, что здесь должны были проходить большие собрания. Но в зале только одна длинная лавка, пересекающая его поперек.

Маут толкает меня вверх по лестнице, через длинную анфиладу залов – в другую комнату с большим окном. В ней стоит запах реки и дождя. От света факелов комната становится белой.

Я поднимаю руку, чтобы прикоснуться к стене. Стена оживает, на ней проявляются смутные образы. Отдергиваю руку – и образы исчезают.

Я быстро прикасаюсь к стене снова и вглядываюсь в картины. Сначала я не могу понять, что на них изображено. Какие-то животные играют друг с другом. Листья кружатся на ветру. Дупла на деревьях обращаются в улыбающиеся лица. Эти образы напоминают мне Маму Рилу, я будто слышу ее голос, когда она рассказывает сказку. И тогда я понимаю: все эти картины – сказки для детей. Здесь жили дети, но не человеческие.

Наш дом, – сказали джинны. Значит, здесь была детская для маленьких джиннов.

Я прохожу из комнаты в комнату, поднимаюсь по лестницам на самый верх здания и останавливаюсь в круглой беседке на крыше, откуда открывается вид на город и реку.

Когда я касаюсь стен, в них снова всплывают образы. На этот раз это картины, изображающие разные виды города. В окнах колышутся занавески из оранжевого, желтого и зеленого шелка. На клумбах растут цветы, похожие на драгоценные камни. Гул радостных голосов напоминает о минувших счастливых временах.

По городу ходят его жители, одетые в дымно-черные одежды. Я различаю женщину с темной кожей и кудрявыми волосами, похожую на Декса. У другой – бледная кожа и светлые прямые волосы, как у Кровавого Сорокопута. Некоторые прохожие худощавы, другие – более полные, как Мама Рила до того, как попала в руки Империи. Но каждый прохожий движется с особой грацией, которую я до этого видел только в движениях Шэвы.

Никто из жителей города не идет в одиночку. Каждый окружен призраками.

Я замечаю мужчину с рыжими волосами и таким прекрасным лицом, что оно завораживает даже меня. Он окружен призраками детей и постоянно говорит с ними ласково, с любовью, которая пронизывает все его существо.

Я не различаю слов, но интонации ни с чем не спутать. В его речи звучит бесконечная любовь к призракам. Не осуждение, гнев или желание что-то выведать… И призраки, окружающие его, один за другим входят в реку – спокойные и умиротворенные, не задерживаясь долго на берегу.

Неужели это, в конце концов, и есть секрет работы Шэвы? Я просто должен давать призракам свою любовь, и она поможет им совершить переход? Не может быть. Это же противоречит всему, что она говорила мне о подавлении чувств!

Однако здешние призраки так спокойны! Даже более спокойны, чем они были при жизни Шэвы. Я не чувствую атмосферы страдания, которая всегда присутствует в Землях Ожидания. А еще призраков куда меньше. Небольшими группами они послушно следуют за созданиями в черном.

А одинокого Ловца Душ они постоянно осаждают десятками… нет, сотнями.

Из домов выходят новые жители, чьи тела похожи формой на человеческие, но состоят из черно-красного пламени, свободного и прекрасного. Я вижу детей, которые из подобия человеческих превращаются во всполохи пламени – и обратно, со скоростью трепетания птичьих крыльев.

Когда Ловцы Душ и их призрачные эскорты проходят мимо, остальные джинны расступаются перед ними и почтительно кланяются. Дети смотрят на Ловцов издалека, раскрывая рты. Они шепчутся между собой, и их поведение напоминает мне то, как ведут себя дети меченосцев, когда мимо них проходит Маска. Здесь и благоговейный страх, и уважение, и зависть.

Ловцы Душ не изолированы от прочих. Они разговаривают с другими, обмениваются репликами. Женщина-ловец улыбается пробегающему мимо ребенку, который на миг превращается в язычок пламени, а потом опять в человека, и в это время взрослый джинн ловит его за рукав. У них есть семьи, супруги, дети.

Перед моими глазами вспыхивает образ Лайи: мы с ней вместе, у нас общий дом, семья… Возможно ли такое чудо?

Образ города начинает колебаться. Одна картинка сменяется другой. Джинны обращаются в панораму своей долины, над которой поднимаются флаги наступающего войска. На зеленых флагах виден герб – пурпурное перо и раскрытая книга: символ Империи Книжников до ее падения.

Образы быстро сменяют друг друга. Молодой король человеческой расы въезжает в город со своим эскортом. Рыжеволосый джинн приветствует его, темнокожая женщина-джинн стоит с ним рядом, у ног замерли двое пламенеющих детей. Рыжеволосый увенчан короной, но явно тяготится ею, будто не считает себя предназначенным для нее.

Наконец я узнаю его. Цвет волос изменился, как и тело, но что-то в манере держаться выдает его. Это Безымянный Король. Он же – Князь Тьмы.

С обеих сторон от короля и королевы стоят двое одетых в пламя джинна-телохранителя с серпами из черного алмаза. Несмотря на то, что они сейчас не в человекоподобной форме, я узнаю телохранительницу, стоящую рядом с детьми. Это Шэва. Она с восторгом смотрит на Книжников, и он это замечает.

Образы меняются все быстрее. Король-книжник сперва лестью, потом обманом, а затем и угрозами пытается выведать секреты джиннов. Князь Тьмы отказывает ему, но книжник не сдается.

Шэва встречается с этим книжником в покоях, отведенных ему королем джиннов. Проходит всего несколько недель, и они становятся друзьями. Король смеется вместе с ней, внимательно слушает ее рассказы. Его план – сделать все, чтобы Шэва-телохранитель влюбилась в него.

Предчувствие беды все нарастает, становясь плотным, как грязь. Князь Тьмы бродит по улицам собственного города, когда остальные спят, ищет источник опасности. Когда его жена пытается поговорить с ним, он только улыбается. Дети приходят поиграть – он смеется. Их беспокойство утихает, но его страх только растет.

Шэва встречается с королем книжников на поляне за городом. Своими манерами он мне кого-то напоминает, но я никак не могу понять, кого именно… Образ колеблется на грани моего сознания. Шэва и книжник ссорятся, спорят друг с другом. Он пытается ее успокоить, что-то ей обещает. Даже с расстояния тысячи лет я вижу, что свое обещание он собирается нарушить.

Трижды сменяется луна, и книжники наносят удар, сталью и огнем уничтожая Сумеречный Лес.

Джинны легко отбивают их атаку, но они очень удивлены. Они не ожидали такого поворота событий и не в силах этого понять. Да, им известно, что людям нужна сила джиннов. Но зачем вам наша сила, если мы сохраняем равновесие мира? Зачем она вам, ведь мы заботимся о духах ваших умерших? Это джинны переправляют их дальше, поэтому призраки не тревожат и не преследуют человеческий род.

Тем временем в город прибывают новые призраки. Но джинны заняты, они должны вести войну. В городе недостаточно Ловцов Душ, чтобы позаботиться о вновь прибывших. Вынужденные ждать, призраки страдают, начинают плакать и жаловаться. Стоны их разносятся повсюду. Король джиннов встречается с повелителями ифритов, а в это время книжники наносят новый удар. Пламенные дети короля отосланы подальше из города вместе с остальными малышами, они горько плачут, расставаясь с родителями.

Новый образ показывает, как дети джиннов скрываются в Лесу.

Ох, нет! Только не это! Я хочу оторвать руку от стены, остановить калейдоскоп картин. Детям грозит опасность, она подступает все ближе. Я слышу треск ветки, вижу тень, крадущуюся среди деревьев. А дети – ростом по пояс взрослому, сверкающие язычки пламени – движутся в сторону леса. Они ничего не подозревают. Их свет озаряет стволы деревьев, листья и травы особым сиянием, глубокой магией духов, делающей прекрасным все, к чему они прикасаются. Их тихие голоса звучат, как небесные колокольчики. Они похожи на отважные и ясные блуждающие огоньки в холодной ночи.

Внезапно на мир опускается тишина. Нет! Стойте! Вы идете прямо в засаду! Защитите их! Кто-нибудь! – я хочу закричать, разбудить охрану. Из-за деревьев встают воины-люди, вооруженные мечами, сверкающими каплями летнего дождя.

Огненные дети сбиваются в стайку, перепуганные, жмутся друг к другу. Когда они собираются вместе, их пламя светит еще ярче.

А потом это пламя гаснет.

Я больше не могу этого видеть. Я уже знаю, что произошло. Шэва отдала Звезду королю-книжнику. С ее помощью он и его колдуны смогли поместить джиннов в заточение.

Теперь ты видел, Элиас Витуриус? – спрашивают меня джинны.

– Так это мы уничтожили вас, – выдыхаю я.

Нет, вы уничтожили самих себя. На протяжении тысячи лет у вас оставался всего один Ловец Душ. Но Шэва хотя бы была джинном. Магия была ее врожденной способностью. И все же призраки скапливались в Землях Ожидания – ты видел, как ей приходилось нелегко. Но в тебе совсем нет магии. Как может бездарный смертный справиться с тем, с чем едва справлялась джинн? Призраки давят на границу, как скопившаяся вода давит на плотину. И плотина непременно прорвется, потому что тебе не под силу переправлять призраков достаточно быстро. Ты обречен.

В кои-то веки джинны не лгут. Сейчас им это не нужно. И правдивость их слов особенно ужасает меня.

28: Кровавый Сорокопут

Я просыпаюсь в своей постели в Навиуме посреди ночи.

– Побережье! – я сама не заметила, что говорю это вслух, пока не услышала какой-то звук в комнате. Это Авитас, который несет стражу в дверях моей комнаты, внезапно пробуждается от звука моего голоса и сразу же обнажает меч.

– Ну и стражник из тебя, – хмыкаю я. – Ты же почти сразу заснул.

– Прости, Сорокопут, – отзывается он сдавленным голосом. – Виноват. Мне нет оправданий…

Я закатываю глаза.

– Полно тебе, я просто пошутила.

Я спускаю ноги с кровати и ищу штаны. Авитас, покраснев, отворачивается к стене и стучит пальцами по рукояти меча.

– Капитан, что с тобой? Ты что, до сих пор не видел никого из собратьев-солдат голым?

Долгая пауза, потом смешок, весьма смущенный. Он заставляет меня почувствовать себя… странно. Как будто Авитас собрался поделиться со мной своим секретом, и я должна подойти ближе, чтобы его расслышать.

– Нет, Кровавый Сорокопут, таких солдат, как ты, – еще никогда…

Щеки мои загораются, я приоткрываю рот, чтобы ответить ему… но молчу. Небеса, как хорошо, что он не может толком разглядеть меня – красную, как помидор, и разевающую рот, как рыба, выброшенная на берег! Не веди себя так глупо, Сорокопут. Я натягиваю штаны, набрасываю рубашку и берусь за доспех, стараясь преодолеть смущение. В Блэклифе я то и дело видела обнаженными всех своих товарищей – Декса, Фариса, Элиаса – и бровью не вела. И сейчас не собираюсь унижаться перед капитаном, краснея, как глупая девчонка.

– Я иду на побережье, – говорю я, надевая наручи и кривясь от боли в животе. – Мне нужно проверить…

Впрочем, я не хочу говорить, что именно собираюсь проверить. Не хватало еще опозориться в случае, если я ошибаюсь.

– Ты не хочешь сначала объяснить мне вот это? – Харпер указывает на мой раненый живот. А, вот оно что. Он видел, как я исцелила себя. Он слышал, что мне говорил Князь Тьмы.

– Не хочу.

– Сильвиус, доктор, пришел осмотреть тебя, когда за ним прибежал Декс. Я его не пустил. Сказал, что Декс преувеличил тяжесть твоей раны. Но перед уходом доктор упомянул, что состояние раненых детей в особняке Аквилла чудесным образом улучшилось за очень короткое время, – Харпер на миг умолкает, ожидая ответа, но я молчу, и он огорченно вздыхает. – Я твой заместитель и телохранитель, Сорокопут, но я не знаю твоих секретов. И я не смогу защитить тебя, если другие узнают их прежде меня.

– Мне не нужна защита.

– Ты – второе после Императора лицо в Империи, – говорит он. – Тебе может быть не нужна защита только в одном случае – если никто не воспринимает тебя как угрозу. Потребность в защите – это не слабость, Сорокопут. А вот недоверять своим союзникам – настоящая слабость. – Голос Харпера слишком взволнованный, лишенный обычной бесстрастности Маски. Сейчас его слова хлещут, как кнут, и я смотрю на него с изумлением.

Заткнись и выметайся. У меня нет на тебя времени. – Я с трудом успеваю остановить себя. С моих губ едва не сорвались подобные слова. Харпер прав.

– Это долгая история. Лучше сядь, – говорю я ему.

Когда я заканчиваю рассказывать о своей магии, об ифрите и исцелении Элиаса, а потом – Лайи, обо всем, что было потом, – он выглядит очень задумчивым. Я жду, что он начнет задавать вопросы, чтобы узнать все подробности.

Но он просто говорит:

– От меня об этом никто не узнает. Пока ты сама не будешь готова рассказать. А сейчас… сейчас, ты говорила, ты собиралась на побережье?

Я удивлена, что он так быстро сменил тему, но и благодарна ему за это.

– В юности я слышала одну историю, – говорю я. – О Князе Тьмы, джинне, чей народ пленили книжники. Он ждал тысячу лет, чтобы отомстить им за свой народ.

– И это имеет к нам отношение, потому что…

– Что, если надвигается война? Не очередная разборка с карконами, а настоящая, большая война? – Я не могу передать то чувство, которое испытала, когда со мной говорила об этом Кухарка. Тогда у меня пробежал мороз по коже. Ее слова несли в себе правду. Я снова вспоминаю слова Квина о Князе Тьмы: «Чего добивается он, что ему нужно? Может ли она дать ему то, что он хочет? Какими путями Комендант способна добиться согласия Отцов кланов на то, чтобы этот вонючий Гримарр разорял беднейшие районы города?»

– Ты сам слышал Князя Тьмы. Комендант ему не союзница, не товарищ. Она – его слуга. Если он хочет войны с книжниками, то просто использует ее как орудие для достижения цели. Она уже уничтожила книжников Империи, а теперь охотится за теми, кто успел убежать.

– Убежать в Маринн, – кивает Харпер. – Но чтобы справиться с мореходами, ей потребуется флот. Их военному флоту нет равных.

– Именно, – я мычу сквозь зубы от боли, пытаясь закрепить доспех, и Авитас мгновенно оказывается рядом и осторожно застегивает пряжки за меня. – Одно смущает – Керис никогда не стала бы помогать Князю Тьмы из соображений верности. Ты же слышал Квина – она верна только себе самой. Значит, он должен был что-то предложить ей взамен, в уплату за службу.

– Может быть, Империю, – предполагает Харпер. – Трон. Хотя, если бы он стремился занять трон, зачем он тогда оставил тебя в живых?

Я качаю головой. Я сама ничего не понимаю.

– Мне нужно на побережье, – говорю я. – Потом объясню, зачем. Пока принеси мне отчеты о финансах Отцов кланов. А еще передай плебеям информацию о госпиталях и убежищах. Нужно открыть еще несколько убежищ, воспользуйся помощью наших союзников. Если понадобится, займись реквизицией частных домов. И помни, над каждым убежищем для лишившихся дома плебеев должно виться два флага – Императора и Сорокопута. Если я не ошибаюсь, совсем скоро нам понадобится поддержка плебеев.

Я снимаю с крючка темный плащ, накидываю на голову шарф и выхожу из комнаты. Все мои чувства обострены. Меня зовет боль плебеев, сейчас размещенных в казармах, их раны ждут меня как целительницу. Но я игнорирую этот призыв. Сегодня ночью мне необходимо заняться совсем другой магией.

Хотя я обычно добираюсь до города подземными туннелями, сейчас выбираю улицы Навиума. Комендант повсюду расставила патрули на случай внезапного вторжения карконов. Хотя до побережья от казарм всего две мили, я иду вдвое дольше, чем обычно. Я постоянно сворачиваю, следя, чтобы за мной не было хвоста.

Когда наконец я добираюсь до прибрежной полосы, то тут же замечаю часовых. Большинство из них прячется в низких скалистых утесах вдоль линии берега, за которым тянется полоса песка. Патрули стоят и на самом пляже.

Ясно, что солдаты поставлены здесь, чтобы Гримарр не мог незаметно осуществить вылазку на берег. Но будь причина только в этом, Комендант не прислала бы сюда такое множество людей. Нет, тут кроется что-то еще. Комендант знает, что я выжила.

Я выскальзываю из тени прибрежной хижины и быстро перебегаю к низкому амбару чуть выше меня самой. Скрывшись за его стеной, я вынимаю платок и покрываю маску грязью из коробочки, которую принесла с собой. А потом быстро перебегаю к сарайчику, который еще ближе к берегу.

Теперь, когда я почти у цели, то вижу, что никакого способа добраться до берега незамеченной нет. Если, конечно, не отвлечь как-то часовых. О небеса, вот незадача!

Как мне сейчас не хватает Элиаса! Он может сделать невыполнимую миссию выполнимой. Каким-то образом ему удавалось всех обвести вокруг пальца, задача решалась легко и просто. Я помню, что меня это одновременно и раздражало, и вдохновляло.

Но Элиаса здесь нет. А быть схваченной патрулями Коменданта – слишком большой риск. Злая и разочарованная, я собираюсь возвращаться, и тут за моей спиной вырастает тень. Я успеваю наполовину выхватить из ножен меч, но сильная рука зажимает мне рот. Я кусаю ее и бью своего противника локтем под дых. Он кряхтит от боли, но старается не шуметь, чтобы не услышали люди Коменданта. Запах кедра и корицы.

– Харпер? – шепчу я.

– Проклятье, Сорокопут, – выдыхает он в ответ. – У тебя очень острые локти.

– Ты идиот, – какая досада, что я вынуждена шептать. С каким удовольствием я бы как следует на него наорала! – Какого черта ты здесь делаешь? Я приказывала тебе…

– Я передал твои приказы Дексу. – В голосе Харпера звучит что-то вроде извинения, но этого недостаточно, чтобы моя ярость улеглась. – Сорокопут, это работа для двух Масок, а не для одной. Может, сделаем ее раньше, чем нас обнаружат?

Проклятье! Он раздражает меня все сильнее. Особенно потому, что он, похоже, прав. В очередной раз. Я напоследок ударяю Харпера локтем в живот, понимая, что это выглядит детской местью. Но испытываю удовлетворение, когда он охает от боли.

– Ладно, иди, отвлеки этих дураков, – приказываю я, кивая на ближайший патруль из нескольких солдат. – И сделай это как следует. Раз уж ты здесь, помоги мне.

Он бесшумно исчезает. И уже через полчаса я выбираюсь на прибрежную песчаную полосу, чтобы увидеть то, что хотела увидеть. С Харпером мы встречаемся в условленном месте. Попытка обмануть солдат и заставив их думать, что началась карконская вылазка, немного утомила его.

– Ну что? – спрашивает он меня.

Я качаю головой. Сама не знаю, торжествовать мне или испытывать ужас.

– Добудь мне лошадь как можно скорее, – говорю я. – Мне нужно срочно кое с кем встретиться. И придумать способ связаться с Квином. – Я оглядываю побережье, все еще покрытое обломками утонувшей флотилии. – Если все так плохо, как я думаю, нам понадобится любая помощь.

* * *

Прошел уже месяц с момента моего появления в городе. Через неделю после того, как меня едва не убили на темной улице Навиума, Гримарр наконец решается на финальную вылазку. Нападает он в полдень. Карконские паруса видны неподалеку от берега, и барабаны восточной сторожевой башни начинают бить тревогу, оповещая о самом худшем. Маленькие штурмовые лодки Гримарра начинают переправлять его армию к Навиуму. Припасы карконской армии подошли к концу – Керис обрезала все поставки провизии. Он устал ждать, изголодался и разозлился и теперь желает взять город.

Катапульты Навиума непрерывно мечут огонь и камни, но это недостаточная защита от сотен боевых кораблей, которые в ответ обстреливают город. Комендант с Острова приказывает разместить две с половиной тысячи солдат в руинах юго-восточного предместья, где ожидается высадка карконов. По большей части это отряды ополченцев, как говорит мне Декс. Плебеи – верные защитники своих семей – обречены на гибель, если мой план не сработает.

Декс находит меня во дворе казарм Черной Гвардии. Плебеи, которым мы предоставили там убежище, очень взволнованы. У многих родственники в ополчении, и сегодня им предстоит встретиться с Гримарром и его ордой в бою. Все они лишились домов и имущества. С каждой секундой надежда на то, что они сумеют вернуть это, слабеет.

– Мы готовы, Сорокопут, – говорит Декс.

По моему приказу две дюжины людей, не умеющих ничего, кроме как подчиняться приказам, будут убиты. Вестовые, часовые на сторожевых башнях, барабанщики, передающие приказы… Если мы хотим победить Гримарра, надо сначала обезвредить Коменданта. А это означает – перерезать ее линии сообщения. Другого способа нет. После того, как барабанщики умолкнут навеки, у нас будет всего несколько минут на осуществление своего плана. И этот план должен сработать.

«Хочешь низложить ее? Для этого сначала надо стать такой, как она».

Я отдаю Дексу приказ, и он исчезает. За ним следует отряд в двадцать человек. Несколькими секундами позже прибывает Авитас со свитком. Я беру его и узнаю печать Керис Витурии. Литера К ясно видна и плебеям, окружающим меня. Новости распространяются быстро. Итак, Керис Витурия, комендант города, женщина, из-за которой сгорели плебейские предместья Навиума, послала Кровавому Сорокопуту и ее Черной Гвардии письмо.

В глубине души я благодарю Кухарку, где бы она сейчас ни была. Это она добыла для меня печать, рискуя жизнью. И передала печать мне вместе с посланием: «Что бы ты там ни задумала, пусть это сработает, потому что если она нанесет ответный удар, он будет жестоким. И придется туда, где ты менее всего ожидаешь и где будет больнее всего».

Я открываю письмо – на самом деле это пустой лист пергамента – и притворяюсь, что читаю его, а потом бросаю свиток в ближайший костер, будто бы придя в ярость.

Плебеи наблюдают за мной с растущей тревогой. Я почти преуспела. Почти готово. Эти люди – сухой хворост, который только и ждет искры огня. Я готовила их к этому моменту всю неделю, рассказывая истории про Коменданта, которая пирует вместе с Отцами патрициев, пока плебеи страдают от голода. Поползли слухи, что Керис Витурия хочет захватить корабли карконов и создать из них торговый флот. Поэтому Отцы позволят безжалостному Гримарру разгромить и юго-восточное предместье, лишь бы кварталы патрициев и торговцев остались целы. Все это ложь, но в ней есть доля правды, в которую легко поверить и которая легко возбуждает народный гнев.

– Я никогда не пойду на это, – заявляю я громко, чтобы все слышали. Я изображаю гнев, который быстро перерастает в настоящий. Для этого мне достаточно вспомнить преступления Керис – как она пожертвовала тысячами жизней только для того, чтобы получить корабли для войны, задуманной Князем Тьмы… Как она воспользовалась страхом и слабостью Отцов, которые всегда ставят свою жадность выше нужд народа… Она предательница, и то, что я сейчас делаю – первый шаг к ее низложению.

– Сорокопут, – Авитас отступает на шаг, играя свою роль с большим мастерством. – Но это же приказ. Приказ есть приказ.

– Не в этих обстоятельствах, – отвечаю я. – Она не может просто отсиживаться в башне – в башне, которую она украла у лучшего адмирала этого города – и думать, что мы не бросим ей вызов.

– У нас нет столько людей…

– Если вы собираетесь бросить вызов Керис Витурии, – вперед выступает наш провокатор из Черной Гвардии, как бы случайно оказавшийся в толпе и переодетый плебеем, – тогда позвольте мне пойти с вами. Мне есть, за что ей отомстить.

– И я пойду, – Из толпы выходят еще двое мужчин, один из клана Аквилла, другой из клана Атрия. Я смотрю на прочих плебеев. Ну же. Давайте.

– И я хочу пойти, – вперед выходит женщина – не из моих провокаторов, незнакомая, – в руках она держит дубинку. За ней выходят и другие. Молодая девушка, похожая на ее сестру. И еще один мужчина.

– И я пойду! И я! – из толпы слышится все больше голосов, люди заражаются возбуждением друг от друга, и, наконец, готовностью горит вся толпа. Это зеркальное отражение бунта, который замышляла Мама Рила, только на этот раз бунтующих возглавляю я.

Я разворачиваюсь, чтобы идти, и вижу, что Авитаса рядом нет. Он отправился за солдатами ополчения, которых уже заранее склонил на мою сторону, и за плебеями из других наших убежищ.

Возглавляемая мной толпа наполняет улицы, направляясь к Острову. Когда ко мне присоединяется Харпер со своими людьми, за нашими спинами – целое войско. Авитас идет рядом со мной, в одной руке он держит факел, в другой – обнаженный меч. Лицо его, вопреки обыкновению, горит гневом. Харпер родом из плебеев, но, как и все Маски, он умеет скрывать свои чувства. Я никогда не спрашивала его, что он испытывает при виде разгрома в предместьях плебеев.

– Не отвлекайся, Сорокопут, – слышу я его голос, и мне неприятно осознавать, что он читает мои мысли. – Твое чувство вины сейчас неважно. Ты разберешься с ним позже.

Когда мы наконец добираемся до моста на Остров, городская стража при нашем приближении смыкает ряды. Я иду прямо на них, и тут вперед из толпы бросается ополченец. Очень вовремя!

– Карконы уже атакуют сторожевые башни! – кричит он капитану стражи. – Позвольте мне пройти туда и умереть как герой! Или же продолжайте защищать ее и умрите как трусы.

– Нет нужды разыгрывать такой спектакль, Кровавый Сорокопут.

На той стороне моста распахиваются огромные деревянные ворота, ведущие в Башню Острова. В них появляется Комендант в сопровождении дюжины Отцов. Ее холодный голос дрожит от ярости. За спиной Керис Отцы в ужасе созерцают мечи, факелы и гневные лица толпы. Стража безмолвно расступается, и мы беспрепятственно проходим на мост.

– Сорокопут, – выговаривает Комендант. – Ты ничего не понимаешь в тонкой работе…

– Мы тут умираем от голода, пока ты жрешь жареную дичь и свежие фрукты в башне, которая тебе не принадлежит! – выкрикивает яростный голос из-за моей спины.

Я подавляю усмешку. Один из присутствующих Отцов как раз сделал себе состояние на торговле фруктами, и последняя поставка на Остров была три дня назад. Я постаралась, чтобы эта новость дошла до плебеев.

– Генерал Витурия! – подбегает вестовой из юго-восточного предместья, на этот раз даже не подосланный мной. – Карконы совершили высадку! Их ведет колдун Гримарр, его люди уже наводнили Предместье! Вот, прочтите доклады, они уже складывают множество погребальных костров! Они захватили группу меченосцев, которые отказались присягать Гримарру, и сожгли их на костре! Приказывайте, генерал!

Керис на миг замирает, не находясь с ответом. Это длится всего лишь мгновение, мгновение ее слабости. «Хочешь низложить ее? Для этого надо стать такой, как она».

– Я принимаю командование этой военной операцией, – я прохожу мимо Керис, мимо Отцов и жестом подзываю Авитаса и ополченцев из первых рядов моего войска. – Керис Витурия, ты отстранена от командования. Можешь наблюдать за ходом действий, как и присутствующие Отцы кланов.

Пусть это сработает. Небеса, помогите!

Я поднимаюсь по лестнице, Авитас и мои ополченцы следуют за мной. Когда мы поднимаемся на площадку командования, Авитас зажигает ярко-голубой факел, и мы продолжаем восхождение. Все наши надежды сейчас горят в огне этого факела. Он кажется таким маленьким, неспособным одолеть мрак великой ночи.

Авитас дважды машет факелом. Мы ждем.

Небеса! Было невероятно трудно синхронизировать действия всех наших людей так, чтобы план сработал без помех.

– Сорокопут! – Харпер указывает мне на запад моря, где из-за мыса появляется лес мачт.

Это флот меченосцев.

Со стороны плебеев, которые тоже поднимались вслед за мной, слышатся торжествующие выкрики. Отцы, напротив, выглядят испуганными.

А что до Коменданта – за все годы нашего знакомства я никогда не видела ее ни удивленной, ни испуганной. Но сейчас ее лицо белеет, словно у трупа.

– Флот не утонул той ночью, – говорю я ей. – Он просто отплыл подальше и переждал шторм. А ты уговорила своего хозяина-джинна забросать берег обломками старых кораблекрушений, чтобы народ поверил, что флота меченосцев больше нет, и в этом виновата я. Я была на побережье, Керис, пробралась мимо твоих сторожевых псов. Мачты, обрывки парусов, обломки дерева… Все, что валяется сейчас на нашем берегу, принадлежат кораблям, утонувшим много лет назад.

– С чего бы мне пытаться спрятать наш флот? Это дикое обвинение.

– С того, что тебе нужны эти корабли для войны Князя Тьмы с Маринном и книжниками, – отвечаю я. – Так что ты решила дождаться нашествия карконов и позволила погибнуть тысячам плебеев. Позволила ублюдку Гримарру высадиться на нашей земле, чтобы потом напасть на его войско и захватить корабли карконов. Тогда бы ты получила вдвое больший флот для войны.

– Адмирал Аргус и вице-адмирал Висселлиус никогда не будут подчиняться твоим приказам.

– Ты полагаешь, что они живы? – Я в открытую смеюсь. – То-то я удивлялась, что жены их не оплакивали, пока кланы носили траур.

Внезапно со сторожевых башен Навиума слышится барабанный бой. Это мои барабанщики посылают известия вместо тех, которых убили люди Декса. Вестовые появляются у подножия башни – они ждали только моего сигнала. Я передаю им приказы, которые нужно переправить в юго-западный квартал. Сейчас отрядам, расположенным там, предстоит отбить главный удар карконских варваров.

Я замечаю, что Комендант пытается незаметно отступить к дверям. Тут же ее окружают мои люди и не дают скрыться. Я хочу, чтобы она видела, что сейчас произойдет. Хочу, чтобы стала свидетельницей крушения своего плана.

Авитас поднимает последний синий факел, я принимаю его и посылаю сигнал сперва в сторону южной башни у моря, а потом – на север, в сторону военного порта.

Тяжкий звон цепей, заграждающих вход в канал, слышен даже отсюда. Со стороны военного порта, где еще стоят жалкие остатки нашего флота – две дюжины кораблей.

Никто из плебеев, наблюдающих за происходящим со стороны моста, не может ошибиться в том, чьи флаги реют над мачтами. Два скрещенных меча на черном поле. Герб клана Витурия, причем изначальный, до того, как Керис добавила в него свою мерзкую литеру К.

Также невозможно не узнать гордую седовласую фигуру на носу флагманского корабля.

– Адмирал Аргус и вице-адмирал Висселлиус мертвы, – говорю я Керис. – Теперь флот возглавляет адмирал Квин Витуриус. Команду составляют люди клана Витурия, истинные люди клана Витурия, вместе с добровольцами из клана Атрия.

Это тот миг, когда Керис Витурия понимает, что я сделала. Она видит, что ее отец, которого она считала бежавшим и скрывающимся, вступает в игру. Комендант чувствует, что я победила. По ее лбу стекают капли холодного пота, она невольно сжимает и разжимает кулаки – и рвет на груди униформу, будто ей не хватает воздуха. Тогда я замечаю ее татуировку – ВСЕ…

Она перехватывает мой взгляд, сжимая губы в тонкую линию. И тщательно застегивает воротник униформы.

– Этого не должно было произойти, Кровавый Сорокопут, – голос Коменданта тих и ровен, как всегда в те моменты, когда она более всего опасна. – Запомни это, пока игра не закончена. Если бы ты просто убралась с моего пути, то могла бы спасти жизнь многим. Но теперь… – она пожимает плечами. – Теперь я вынуждена прибегнуть к крайним мерам.

По моей спине пробегает холодок, но я не подаю вида и оборачиваюсь к Черным Гвардейцам. Все они происходят из союзных кланов.

– Арестуйте ее и отведите в камеру для допроса.

Я нарочно отворачиваюсь, когда они уводят ее. И переключаю внимание на Отцов.

– Что она вам обещала? – спрашиваю я. – Хороший рынок сбыта для ваших товаров? Прекрасных покупателей твоего оружия, Отец Татиус? Твоего зерна, Отец Модиус? Твоих лошадей, Отец Эквитиус, и твоей древесины, Отец Лигниус? Война – это отличная возможность подзаработать денег для таких жадных, трусливых подлецов, как вы?

– Сорокопут, – Авитас тем временем передает мне послание барабанщиков. – Гримарр отводит назад свои войска. Он заметил, что мы атакуем его корабли, и хочет защитить свой флот.

– Ваш план не сработает, – я обращаюсь только к Отцам. – Южные моря сегодня ночью покраснеют от крови карконов. И когда народ Навиума будет рассказывать истории о сегодняшнем дне, ваши имена в легендах будут звучать не лучше, чем имена карконов. Их будут произносить с омерзением и презрением. Но еще есть шанс все изменить. Если вы сейчас же присягнете на верность Императору Маркусу Фаррару и принесете обеты мне, как его заместителю, здесь и сейчас. Если вы после этого подниметесь на корабли вместе со своими людьми, – я указываю на корабли, идущие сюда из военного порта, – и не примете участие в сражении.

Остальное не занимает слишком много времени. Декс остается на Острове, наблюдает за ходом битвы и возвращает толпы плебеев в безопасное место. Мы с Авитасом поднимаемся на борт последнего корабля – я настаиваю на этом. Кровь моя кипит, призывая к бою, я страстно желаю отомстить этим варварам, расплатиться с ними за разрушение предместий. Я хочу лично найти Гримарра и причинить ему боль.

– Сорокопут, – зовет меня Авитас, который уезжал в предместья. Он уже вернулся, неся с собой сияющий боевой молот.

– Я нашел это в особняке Аквилла, – сообщает он, – когда проверял там запасы провианта. Смотри, какая вещь.

Молот выкован из черного металла, на нем выгравированы три слова, которые мне хорошо знакомы. Верность до конца.

Рукоять молота ложится мне в ладонь так удобно, как будто я родилась с ним в руках. Он идеален, не слишком тяжел и не слишком легок. Один его конец заострен для быстрых смертельных ударов, а тупым концом очень удобно ломать кости.

До рассвета я успеваю поработать обоими концами молота. Когда небо окончательно светлеет, мы видим, что уцелели только двенадцать кораблей варваров, и все они стремительно отплывают к югу. Квин Витуриус преследует их. Хотя я старалась найти и лично убить колдуна Гримарра, ему удалось бежать. Я всего один раз видела его в бою – высокого, бледного, похожего на мертвеца. Да, он еще жив, но, я надеюсь, проживет недолго.

Клич наших моряков наполняют меня дикой радостью. Мы победили. Мы победили! Карконы бегу! Квин догонит и уничтожит отступающих. Плебеи поддержали меня. Комендант брошена в тюрьму. Скоро мы предъявим ей обвинение в предательстве.

Я возвращаюсь в казармы Черной Гвардии. Мой доспех залит кровью врагов, на плече висит боевой молот. Плебеи, которые ютятся в казармах, почтительно уступают мне дорогу. При появлении Харпера и наших людей они издают радостные приветственные крики.

– Кровавый Сорокопут! Кровавый СОРОКОПУТ!

Под их славословия я взлетаю по лестнице, как на крыльях, а в комнате меня ждет послание с печатью Императора Маркуса. Я догадываюсь, что там, в конверте. Прощение для Квина Витуриуса, восстановление его в правах Отца Клана и новое назначение для него – Адмирал военного флота Навиума. Два дня назад я послала Императору запрос путем зашифрованного барабанного послания. Маркус утвердил назначение, Ливия немало поработала над этим.

– Кровавый СОРОКОПУТ. Кровавый СОРОКОПУТ!

Кто-то стучит в мою дверь. Авитас распахивает ее, и на пороге появляется Декс с пепельно-серым лицом. Тело мое обращается в свинец, когда я вижу выражение его лица.

– Сорокопут, – он с трудом выдавливает слова. – Только что мы получили барабанную весть из Антиума. Вы немедленно должны оставить все дела и вернуться в столицу. Императрицу, вашу сестру, отравили…

29: Лайя

Прошлое сгорит, и никто не остановит пожара.

Князь Тьмы предупреждал меня о том, что грядет. Он был достаточно прямолинеен – с таким же успехом он мог бы выкрикнуть свои планы мне в лицо. А я была такой дурой и ничего не поняла.

– Нет! Лайя! Остановись! – Я едва слышу этот голос сквозь рев пламени пожара в лагере беженцев. Я продираюсь сквозь толпу потрясенных мореходов и книжников и бегу к городу. У меня все еще есть шанс попасть в библиотеку и найти книгу предсказаний Пророков. Пока что только верхние уровни в огне! Может быть, нижние этажи еще целы…

– Проклятье, что ты делаешь, безумная? – Муса хватает меня за плечи и резко разворачивает. Лицо его покрыто пеплом и мокро от слез. – Мореходы оставили лагерь беженцев. Они сейчас все спешат к библиотеке, пытаются ее спасти. А вот книжникам нужна помощь, Лайя!

– Приведи Дарина! – кричу я. – Возьми Зеллу и Таурэ, они помогут! А я должна попасть в библиотеку, Муса!

– Аапан, здесь столько книжников, которые…

– Когда ты наконец поймешь? Сопротивление не имеет значения! Единственное, что важно – это остановить его. Если этого не сделать, он освободит джиннов, и все мы умрем, в том числе и те, кого мы сейчас спасаем!

Его ответ теряется среди панических криков, звучащих со всех сторон. Я разворачиваюсь и бегу, по пути набрасывая на себя невидимость и протискиваясь между солдат-мореходов к главным воротам. Сотни жителей Адисы высыпали на улицы и в ужасе смотрят на пожар, кто-то зовет на помощь. Фургоны пожарной бригады уже несутся к библиотеке. Пожарные раскатывают огромные шланги, похожие на змей, выгружают насосы, чтобы качать воду из моря.

Я бегу мимо них, благодаря небеса за дар невидимости. К тому времени, как я добегаю до Великой Библиотеки, навстречу мне несется поток людей в синих мантиях. Это библиотекари. Они спасаются из горящего здания, неся в руках охапки книг, свитки, толкая перед собой тележки, наполненные бесценными томами. Многие, выгрузив драгоценный груз на мостовую, рвутся снова внутрь. Но огонь распространяется, и пожарные не пускают их в самое пекло.

Меня никто не может остановить. Я невидима и кое-как протискиваюсь сквозь толпу мореходов, которые бегут из главных дверей. На нижних уровнях библиотеки царит хаос. На столе стоит командующий эвакуацией и выкрикивает остальным приказы. Все повинуются, стараясь действовать как можно быстрее, будто он – Маска, угрожающий им поркой в случае невыполнения.

Я поднимаю взгляд и вижу, что даже первый ярус Библиотеки просто огромен. Это лабиринт из дюжин коридоров. Как мне узнать, где находится нужная мне книга пророчеств? Может, она на этом уровне?

Думай, Лайя! Мореходам доверили хранилище тысячелетней мудрости, потому что они аккуратны и организованны. Это означает, что где-то должна быть схема библиотеки. И я действительно нахожу ее. Схема вырезана на большой панели стены над столом главного библиотекаря. Я вижу, что в библиотеке больше двадцати этажей, а книг такое количество, что у меня кружится голова. Я уже близка к отчаянию, что не смогу в этом разобраться, когда вдруг вижу строчку «История меченосцев. Уровень 3».

Чем выше я поднимаюсь, тем пустыннее лестницы. Библиотекари не настолько глупы, чтобы рисковать жизнью, поднимаясь на верхние уровни. Когда я достигаю второго уровня, лестница уже полна дыма, сверху слышится треск огня. Зато путь свободен, и только на третьем этаже я вижу силу пожара. Сюда уже проник огонь. И хотя все в дыму, до книжных шкафов по правую руку пламя еще не добралось. Я поднимаю рубашку себе на лицо, из глаз уже сочатся слезы из-за дыма. Я спешу к шкафам и начинаю лихорадочно перебирать книги. Полка подписана – «Арканезские провидцы и лживые предсказания». Следующая полка, с тысячами книг – о Южных Пределах. Дальше – о племенах кочевников. Еще дальше – «История книжников». «Завоевание книжников». «Ласертские меченосцы»…

Я все ближе подбираюсь к цели, но с другой стороны к ней подбирается огонь. Я оглядываюсь через плечо и понимаю, что в дыму уже не вижу лестницы. Огонь движется куда быстрее, чем я ожидала, и в пламени видны кривящиеся лица. Ифриты огня! Значит, это они используют свою силу, чтобы заставлять пламя двигаться быстрее и распространяться дальше. Я пригибаюсь, прячась между шкафами. Хотя я и невидима, вдруг ифриты способны видеть сквозь мою магию? Гули вот могут. Если ифриты меня заметят, мне конец!

Корешок еще одной книги привлекает мое внимание: «Всегда побеждать: славная жизнь и победы генерала Квина Витуриуса».

Это дед Элиаса. Я смотрю, как называется полка. Табличка говорит, что это «История меченосцев». Я быстро просматриваю книги. Похоже, это сплошные биографии генералов и императоров, и я закусываю губу от досады. Почему мы с Мусой не могли вернуться в город раньше? Всего один час мог бы все изменить. Даже лишние десять минут!

Я ведь близко к цели. Так близко!

– Эй ты, там!

За моей спиной вырастает фигура женщины в красном. Руки ее покрыты ярко-алыми татуировками, в волосы вплетены серебряные и золотые монетки, на лбу – оранжевая повязка. Моя невидимость для нее не работает – взгляд бледных, обведенных черным глаз устремлен прямо на меня. Это йадуна.

– Ты – Лайя из Серры, – приглядевшись, она широко распахивает глаза от удивления, и я отступаю на шаг. Должно быть, мое лицо известно ей из постеров, которые развесили в Адисе по приказу принцессы Никлы.

– Беги отсюда, девочка. Быстро, пока лестница еще не в огне!

– Мне нужно найти книгу о пророках, об их предсказаниях…

– Если задержишься, умрешь и уже не сможешь прочесть ни одной книги на свете, – она хватает меня за руку, и ее касание обжигает мою кожу холодом. Это магия! Я заметила, что воздух вокруг женщины прохладен и свободен от дыма. Огонь, похоже, ее совершенно не тревожит, хотя мне уже трудно дышать от дыма и жара.

– Прошу тебя, – часто вдыхая, я хватаю ее за рукав. Дым все сгущается. – Помоги мне. Мне очень нужно найти предсказания. Князь Тьмы…

Йадуна, похоже, не слушает. Она с силой тянет меня к лестнице, я упираюсь, как только могу.

– Стой! – я пытаюсь вырваться. – Князь Тьмы собирается освободить джиннов!

Я умоляю, мне отчаянно нужна ее помощь. Но она тянет меня за собой, полная магии, стремясь поскорее вывести меня в безопасное место.

– Мы, йадуна, не ссорились с джиннами, – отвечает она. – И с самим Мехерьей тоже. Его планы нас не касаются.

– Все считают, что это их не касается, пока чудовища не постучатся к ним в двери! – кричу я, хотя она недовольно морщится на мой крик. – Пока они не поджигают ваши собственные дома, не ломают ваши жизни, не убивают ваших родных!

– Я отвечаю за Великую Библиотеку, и я должна вывести тебя и любого, кто окажется здесь в опасности, наружу!

– Небеса, как ты думаешь, кто поджег библиотеку? Разве за это ты не отвечаешь? – в это время я вижу, как нечто белое выкатывается из клубов густого дыма и движется нам навстречу с явно враждебной целью. Ифрит!

– Берегись! – Я рывком увлекаю йадуну за собой на пол – и над нами прокатывается ифрит ветра, так близко, что едва не задевает меня. Йадуна вскакивает, провожая ифрита гневным взглядом. А потом выставляет вперед руки и бросается за ним, как комета. Облачение ее становится белым, как лед, когда она вбегает в пламя и исчезает в нем. Я тут же возвращаюсь к полкам, но почти ничего не вижу в дыму. Кашляя и задыхаясь, я на ощупь прокладываю себе путь на коленях.

Лайя. Что это за шепот у меня в голове? Мне кажется, или он реален? Некто в темной мантии опускается на колени рядом со мной, глядя в душу ярко-золотыми глазами. Но это не может быть настоящий Князь Тьмы, иначе моя невидимость уже слетела бы с меня. Это какая-то проекция, или обман, наведенный гулями. И это не уменьшает моего страха и отвращения.

Ты здесь погибнешь, задохнешься в дыму, – говорит Князь Тьмы. – Умрешь, как твои родные, понапрасну. Из-за одной только глупости. Я предупреждал тебя…

– Лайя!

Образ Князя Тьмы исчезает. Меня зовет настоящий, реальный человеческий голос. Это Дарин! Преисподняя, что он здесь делает? Я разворачиваюсь и ползу на его голос, который снова и снова произносит мое имя. Я нахожу брата на краю лестницы, уже наполовину объятой пламенем. Глупец!

Я не осмеливаюсь сбросить невидимость, боясь, что снова упаду в обморок. Просто приближаюсь к брату и хватаю его за руку.

– Я здесь! Уходи, Дарин, уходи скорее! Я должна тут кое-что найти!

Но брат хватает меня и тащит вниз по лестнице.

– Нет, мы уйдем отсюда оба! – кричит он. – Второй уровень в огне!

– Я должна…

– Ты должна выжить, если хочешь его остановить! – Глаза Дарина пылают. Он тащит меня за собой изо всех сил, третий этаж превращается в стену пламени.

Мы скатываемся по ступенькам, перепрыгивая через рухнувшие куски постройки, прорываясь через ад пылающих углей. Они падают на голые руки моего брата, оставляя ожоги, но он не обращает внимания на боль, все тащит и тащит меня за собой. Над нами стонет в огне огромная балка, и Дарин едва успевает оттолкнуть меня в сторону, когда она рушится на лестницу с ужасающим треском. Мы вынуждены вернуться на несколько ступенек вверх, и я кашляю от дыма. Грудь горит от боли, я сгибаюсь пополам, не в силах справиться с кашлем.

– Обхвати меня за плечи, Лайя, – кричит Дарин. – Я тебя не вижу!

Небеса, я не могу дышать, не могу ни о чем думать! Главное – не сбрасывать невидимость! Если ты потеряешь сознание, Дарин не сможет тебя отсюда вынести. Не сбрасывай невидимость!

Мы добираемся до второго этажа и видим, что лестница обрушена. Какая же я дура! Мне никогда не следовало сюда приходить! Это я виновата, что Дарин пошел за мной следом, и теперь мы оба погибнем. Мать осудила бы меня за это безрассудство. Мама, прости меня! Прости, отец. О небеса, мне так жаль… Такой же смертью умер Элиас. Я хотя бы смогу увидеть его снова в Землях Ожидания и попрощаться с ним.

Дарин видит то, чего не вижу я – выход наружу. Он тянет меня туда. Я кричу, жар для меня слишком силен.

Мы с братом прорываемся сквозь сплошное пламя. Он несет меня на себе, обхватив за талию, ноги мои свисают и беспомощно скребут по полу. Мы вываливаемся вместе с клубами дыма из горящих ворот наружу, в ночь. Все вокруг смазано. Я смутно различаю приставные лестницы, людей с ведрами и помпами, толпу… Густую людскую толпу.

Тут темнота поглощает меня, а когда я открываю глаза, то вижу, что сижу у стены в каком-то боковом переулке, а передо мной на корточках сидит Дарин. Брат покрыт ожогами и золой и всхлипывает от облегчения.

– Какая же ты дура, Лайя! – восклицает он, встряхивая меня за плечи. Должно быть, я снова стала видимой, потому что он беспрестанно обнимает меня, трясет, тормошит и снова обнимает. – У меня же никого нет, кроме тебя. Только ты одна! Ты об этом подумала, прежде чем бросаться в горящее здание?

– Прости меня, – хрипло, едва слышно говорю я. – Я думала… надеялась…

О небеса, книга. Я ведь так и не нашла книгу. Осознание своей неудачи накрывает так сильно, что меня тошнит.

– Библиотека… что с ней?

– Ее больше нет, девочка.

Из темноты к нам с Дарином выходит фигура. Это йадуна. Ее красивая алая мантия порвана и прожжена во многих местах, но она все равно излучает холод. Кожа женщины словно покрыта корочкой льда. Ее обведенные темным глаза смотрят прямо на меня.

– Ифриты хорошо справились со своей работой.

Дарин медленно поднимается, тянется к рукояти меча. Я кое-как встаю рядом с ним, но прислоняюсь к стене. Мир вокруг кружится, ноги не держат. Конечно, йадуна явилась арестовать нас. И у нас нет шансов с ней справиться. Где мне найти силы для сражения?

Йадуна, однако же, не стремится нас схватить. Просто смотрит и стоит неподвижно.

– Ты спасла мою жизнь, – говорит она. – Ифрит пытался убить меня. Я у тебя в долгу.

– Пожалуйста, не арестовывай нас, – говорю я. – Просто отпусти. Этим заплатишь свой долг.

Я ожидаю возражений, но она только смотрит на меня с непроницаемым видом.

– Ты слишком молода, чтобы жить в такой глубокой тени, – говорит она наконец. – Ты похожа на него. На твоего друга, которого зовут Муса. Я видела его в городе рассказывающим истории. Он использует силу своего голоса, чтобы создать легенду. Вы оба запятнаны тьмой. Вам следует прийти на мою родину, в Котаму, на восток. Наш народ мог бы вам помочь.

Я качаю головой.

– Я не могу идти на восток. Не сейчас, когда Князь Тьмы угрожает нам всем.

Женщина склоняет голову на плечо.

– Ты имеешь в виду Мехерью?

– Ты уже говорила это слово, – отвечаю я. – Но я не знаю, что оно означает.

– Это его имя, Лайя из Серры. Его первое и истинное имя – Мехерья. В нем содержится все, что он сотворил, и все, что еще сотворит. Его сила в этом имени, но в нем же и его слабость. Однако же, – она пожимает плечами, – это древняя магия. Месть Князя Тьмы давно предсказана. С твоей стороны, Лайя из Серры, было бы мудро покинуть эти земли и уйти в Котаму…

– Мне плевать на Котаму. – От гнева я забываю, что разговариваю с женщиной, которая могла бы убить нас обоих одним движением руки. – Я должна остановить его.

– Зачем? – качает головой она. – Знаешь ли ты, что случится, если ты его остановишь? Каковы будут последствия?

– В любом случае я пока не знаю, как его остановить.

Поднимается ветер, завывает в узкой улочке – есть опасность, что пламя пожара распространится по всему городу. Йадуна хмурится, оглядываясь через плечо, потом щелкает пальцами. В руках ее появляется какой-то небольшой прямоугольный предмет.

– Может быть, это тебе поможет, – она бросает предмет мне. Это книга. Толстая, тяжелая книга с серебряными буквами на обложке. «История Провидцев и Пророков в Империи Меченосцев». Автор – Фифиус Антониус Туллиус.

– Теперь, – говорит йадуна, – я считаю свой долг полностью уплаченным. Но помни о моем предложении. Если решишь прийти в Котаму, ищи там Дарджу. Она – лучшая наставница в Заливе Слез. Она поможет тебе справиться с твоей тьмой, научиться ее контролировать. Если, конечно, не будет слишком поздно и эта тьма не поглотит тебя.

После этих слов йадуна исчезает. Я открываю книгу и вижу рисунок, изображающий человека в темной мантии. Лицо его скрыто, руки бледны, из-под капюшона горят красные глаза. Это Пророк.

Мы с Дарином обмениваемся взглядами и спешим скорее оставить это место, пока йадуна не переменила решения.

* * *

Два часа спустя мы с братом все еще бредем по улицам Адисы. Я молюсь небесам, чтобы Муса остался цел и невредим и уже вернулся в кузницу. Искать его в лагере беженцев у меня нет времени и сил. Только не сейчас, когда я прочла нечто важное.

К моему великому облегчению, я вижу, что в кузнице горит свет. Муса сидит в большой гостиной, Зелла мажет ему ожоги какой-то мазью. При виде меня он открыл было рот, но я не дала ему заговорить.

– Сорокопут выжила после попытки убийства, – говорю я. – Ты об этом знал? Когда это произошло, при каких обстоятельствах?

– Ты хотя бы сядь…

– Я должна это знать сейчас же, Муса!

С недовольным ворчанием он поднимается и идет в свою спальню, где какое-то время копается, а потом возвращается с несколькими свитками. Я тянусь к ним, но он легко шлепает меня по руке.

– Все зашифровано, ты не разберешь, – он бесконечно долго пересматривает свитки и наконец находит нужный. – Вот оно. Ее попытались зарезать по приказу Керис, – говорит он. – Один из телохранителей нашел ее и отнес в казармы. Через двое суток она уже была на ногах и раздавала приказы.

Я раскрываю книгу о Пророках на заложенной мной странице и протягиваю Мусе.

– Читай.

– «Кровь отца и кровь сына – предвестники тьмы, – вслух читает Муса. – Король озарит дорогу Мясника, и когда Мясник склонится перед своей величайшей любовью, приблизится ночь. Только призрак сможет уцелеть посреди побоища. Наследница Львицы да завладеет гордостью Мясника, тогда гордость истает как дым. Кровь семи поколений исчезнет из мира до того, как Король снова станет искать отмщения». Ад бы побрал этих Пророков, что за бред?

– Это не бред, – возражаю я. – Это имеет смысл, если знать, что сорокопут – такая птица, которая терзает свою добычу на куски, прежде чем съесть ее. Я однажды читала об этом. Люди называют сорокопута птицей-мясником. Вот что значит титул «Кровавый Сорокопут».

– Это пророчество не может иметь в виду ее, – говорит Муса. – Помнишь другое предсказание? «Мясник будет сломлен, никто не вмешается».

– Может быть, эта часть предсказания еще не исполнилась, – предполагает Дарин. – Мы ведь ищем фрагмент Звезды, верно? В этих твоих докладах есть что-нибудь об украшениях, которые носит Кровавый Сорокопут? Или о каком-нибудь особенном оружии, с которым она не расстается?

– У нее есть… – Муса шелестит свитками, потом склоняет голову набок и прислушивается. Я слышу щебет феи. – Кольцо? Да, у нее есть кольцо Кровавого Сорокопута, полученное ей при вступлении в должность. А еще – кольцо клана Аквилла.

– Где она его взяла? – спрашиваю я.

– Проклятье, откуда мне… – он снова склоняет голову и вслушивается. – Кольцо она получила от отца, – сообщает он. – В день его смерти. Перед самой смертью он отдал кольцо ей.

Кровь отца. Должно быть, когда его убили, на кольцо попала часть его крови. И, конечно, это кольцо сейчас – предмет ее гордости, потому что это символ ее рода.

– А где Князь Тьмы? – спрашиваю я. – Он все еще в Навиуме?

Я знаю ответ еще до того, как Муса успевает заговорить. Он утвердительно кивает.

– Видишь теперь? – восклицаю я, крутя на руке браслет, который подарил мне Элиас. – Князь Тьмы сидит в Навиуме, потому что там находится предмет, который ему нужен. Он никогда не уйдет оттуда, пока не получит свое. У Кровавого Сорокопута на руке – последний осколок Звезды.

30: Элиас

– Бану аль-Маут…

Голос взывает ко мне, когда я скитаюсь по городу джиннов. Он идет издалека, тонкий, как нить, протянутая через океан тишины. Но я сразу узнаю, кто зовет меня. Аубарит Ара-Насур. Факира. Я сам попросил ее приходить на край Леса и звать меня, если я буду ей нужен.

Но я не могу ответить на ее зов. Не сейчас, когда я узнал так много. Наконец я понимаю, почему Маут запрещает своим Ловцам Душ оставаться людьми. Человечность – это чувства. Чувства – это непрочность, неустойчивость. Главная и единственная цель Маута – сохранение моста между миром мертвых и миром живых. Неустойчивость угрожает этому мосту.

Это знание приносит мне странное утешение. Я не знаю, как отказаться от своей человечности. Не уверен, что мне удастся это сделать, однако я понимаю, ради чего должен попытаться.

Маут прикасается ко мне. Магия поднимается от земли черным туманом, собирается в плотную струю. Я тянусь к ней. Магия ограниченна, Маут пока не готов доверить мне больше.

Я покидаю город джиннов, и меня немедленно окружает густое облако призраков, такое плотное, что я едва могу видеть сквозь них.

– Бану аль-Маут… Помоги нам…

Мольба в зове Аубарит слышна совершенно четко даже отсюда. Ее голос звучит испуганно.

Прости, Аубарит. Мне очень жаль. Но я не могу.

– Младший, – я вздрагиваю от голоса призрака, который резко материализуется передо мной. Это Истаявшая. Она кружится вокруг меня в великом возбуждении.

– Ты должен идти, – шепчет она. – Твой народ гибнет. Твоя семья. Ты нужен им так же, как моя любимая малышка нужна мне. Ступай же к ним. Ступай.

– Моя… семья? – переспрашиваю я, невольно думая о Коменданте и меченосцах.

– Твоя истинная семья. Певцы пустыни, – шепчет Истаявшая. – Их страдание велико, им больно.

Но я не могу идти к ним на помощь прямо сейчас. Я должен переправлять призраков, иначе они начнут скапливаться. Джинны будут красть магию, и проблемы у меня станут куда больше нынешних.

– Бану аль-Маут… помоги нам… пожалуйста.

Но если кочевникам угрожает опасность, я хотя бы должен знать, что это такое. Может быть, я смогу помочь им быстро, каким-то простым действием, и сразу же вернусь в лес, чтобы продолжить свою главную работу.

Я стараюсь не обращать внимания на то, как у меня за спиной трескается земля, как вопят призраки и стонут деревья. Когда добираюсь до южной границы, то укрепляю стену своей магией, чтобы призраки не вздумали выбраться наружу следом за мной. Я спешу к блестящим в отдалении кибиткам стойбища.

Едва выйдя из Земель Ожидания, я слышу знакомый звук – бой барабанов меченосцев. Ближайший гарнизон в нескольких милях отсюда, но зловещее эхо барабанного боя слышится даже здесь. Хотя барабаны слишком далеко, чтобы я мог разобрать команды, долгий опыт солдатской жизни подсказывает мне, что они не предвещают ничего хорошего. И что это касается кочевников.

Когда я добираюсь до стойбища, то вижу, что оно выросло во много раз. Раньше здесь стояли только племена Насур и Саиф, а теперь тут более тысячи кибиток. Похоже, тут сейчас маджилис – Совет Племен, который собирается очень редко, только в чрезвычайных обстоятельствах.

На Совет приходят многие тысячи кочевников и проводят долгое время в одном месте. Если бы я был генералом меченосцев, планирующим большое нападение и захват рабов, я бы не нашел момента лучше маджилиса.

Я вхожу в лагерь. Дети разбегаются от меня и прячутся под кибитками. Запах в лагере стоит ужасный, тошнотворно сладкий, и я замечаю двух дохлых лошадей, которые гниют под солнцем, собирая рои мух.

Неужели меченосцы уже нанесли удар? Не может быть! Если бы они напали, то забрали бы детей в рабство.

В северной части лагеря я замечаю круг таких знакомых кибиток, что у меня перехватывает дыхание. Племя Саиф. Моя семья.

Я медленно иду туда, боясь того, что могу там увидеть. В нескольких ярдах от лагеря передо мной вырастает странное привидение. Это не живой человек, понимаю я. Но он не прозрачный, в отличие от призраков. Он кажется чем-то промежуточным между человеком и призраком. Сперва я его не узнаю. Но потом искаженные черты лица кажутся мне ужасно знакомыми. Это Дядюшка Акби, старший брат Мамы Рилы, вождь племени Саиф. Дядюшка когда-то впервые посадил меня на лошадь. Мне было три года. Когда я пятикурсником приехал на каникулы в племя Саиф, он обнимал меня и плакал от радости, как если бы я был его родным сыном.

Привидение медленно ковыляет в мою сторону, и я на всякий случай обнажаю клинок. Это не призрак. Тогда кто же он?

– Элиас Витуриус, – обращается ко мне странный полупризрак на садейском. – Она никогда не любила тебя и не хотела брать. Зачем ей была лишняя забота, писклявый крошка? Единственная причина, по которой она тебя приняла, – это страх дурного глаза. Что ты принес нам, кроме зла и страдания, кроме смерти и разрушения…

Я содрогаюсь. Ребенком я всегда боялся, что Дядюшка Акби думает обо мне что-то подобное. Но вслух он таких вещей никогда не говорил.

– Иди сюда, иди и смотри, что постигло нас из-за твоего промаха! – Привидение скользит вперед, к стойбищу Саиф, где на раскладных кроватях лежат шестеро кочевников. Похоже, что все они мертвы.

Среди них лежит и Дядюшка Акби.

– Нет… о нет! – Я бросаюсь к его телу. Проклятье, где же остальные члены клана Саиф? Где Мама? Как это могло произойти?

– Бану аль-Маут! – рядом со мной появляется Аубарит. При виде меня она разражается слезами. – Я ходила к лесу не меньше дюжины раз, призывая тебя! Ты должен нам помочь! – она говорит сквозь рыдания. – Кочевники впадают в безумие. Больных так много…

– О преисподняя, что случилось?

– Две недели назад, как раз после твоего ухода, к нам начали присоединяться другие племена. Они прибывали медленно, постепенно. Кто-то потерял факиров и больше не знал, как отправлять дальше своих мертвых… Я помню, как мне было тяжело, когда дедушка умер… А потом, всего два дня назад…

Она трясет головой.

Да, как раз когда я исчез в лесу.

– Два дня назад призраки умерших перестали покидать нас. Мертвецы не умирают, их рух – их души – не покидают тел. Даже те, чьи раны смертельны, не могут отойти с миром. И эти мертвые… они просто чудовищны, – факира содрогается. – Они мучают своих близких. Заставляют людей кончать с собой. Твой… твой дядюшка – один из них. Сам посмотри, что случилось. Те, кто пытался убить себя, все равно не могут умереть!

Передо мной появляется тощая фигура. Она просто бросается мне в объятия из кибитки неподалеку. Я ни за что бы ее не узнал, не подай она голос – изможденный, но все равно такой мелодичный, такой наполненный историями.

– Мама, это ты? – Небеса, да она превратилась в собственную тень! Я хочу обрушить страшные проклятья на голову тех, кто довел ее до такого состояния. Я вижу обтянутые кожей кости, которые раньше были сильными, полными руками, ввалившиеся щеки вместо красивого круглого лица… При этом она смотрит на меня с таким же изумлением, как я на нее.

– Аубарит Ара-Насур сказала мне, что теперь ты живешь в Лесу, среди духов, – говорит Мама. – Но… но я до сих пор в это не верила.

– Мама… – По традиции я должен разделить с ней скорбь по Дядюшке Акби. Так я смогу принять часть ее боли на себя. Но на это сейчас нет времени. Я просто беру ее руки в свои. Они такие холодные… руки, которые всегда были горячими. – Ты должна сказать племенам, чтобы они поскорее разъехались в разные стороны. Очень опасно сейчас оставаться всем вместе. Ты слышала барабаны?

При виде ее удивленного лица я понимаю, что ни она, ни остальные члены племени понятия не имеют о замыслах меченосцев.

А ведь Империя уже сейчас планирует что-то против кочевников, о чем они не подозревают!

– Аубарит, – обращаюсь я к факире. – Мне нужно найти Афию…

– Я здесь, Бану аль-Маут, – формальное обращение Афии коробит меня. Кочевница подходит ко мне подавленная, с опущенными плечами. Я хочу спросить ее, как там Джибран, но часть меня боится узнать правду о ее брате. – Новости о твоем прибытии быстро распространились.

– Пошли разведчиков повсюду, кроме Леса, – говорю я ей. – Думаю, меченосцы готовят нападение. Удар будет сильным, вам нужно подготовиться.

Афия качает головой. Она так сильно изменилась! Прежняя Афия, гордая и упрямая, исчезла.

– Как мы можем готовиться к войне, если наши собственные мертвые отказываются умирать и мучают нас?

– Об этом мы подумаем, когда будем точно знать, что происходит, – быстро отвечаю я, хотя у меня нет ни малейшего понятия, что делать. – Может быть, я ошибаюсь и меченосцы просто устраивают обычную муштру у себя в гарнизонах.

Но я, увы, не ошибаюсь, и Афия тоже об этом знает. Она быстро отходит к своим людям. Вокруг собираются кочевники, и Афия начинает отдавать приказы. Джибрана в числе собравшихся я не вижу.

Я смотрю на стойбище – как же здесь много народа! И все же…

– Аубарит, Мама, – обращаюсь я к ним, – скажите, вы можете увести к югу хотя бы часть соплеменников? Велеть им рассеяться по пустыне?

– Они не пойдут, Элиас. Твой дядюшка созвал маджилис. Но еще до начала совета трое вождей других племен сошли с ума, погруженные в безумие духами. Двое бросились в море, а твой дядя… – Глаза Мамы наполняются слезами. – Все слишком испуганы, чтобы расходиться. Они по-прежнему верят, что сила в численности.

– Вы должны что-то сделать, Бану аль-Маут, – шепчет Аубарит. – Рух нашего собственного народа убивает нас. Если сейчас придут меченосцы, им нужно будет всего лишь окружить нас и перерезать всех. Мы уже побеждены.

Я сжимаю ее руку.

– Нет, Аубарит. Еще нет.

Это работа проклятого Князя Тьмы. Он сеет хаос в нашем мире, уничтожая кочевников. Уничтожает моих друзей, племя Саиф, мою семью. Я знаю это так же хорошо, как знаю собственное имя. Я разворачиваюсь к лесу и призываю силу Маута.

А потом останавливаюсь. Последнее, чего от меня хочет Маут, – это чтобы я пользовался магией ради спасения жизней людей, которых я люблю. Для нас, Элиас, долг превыше всего. Любви здесь нет места. Я хорошо выучил свой урок в городе джиннов. И должен отринуть свои чувства. Вот только не знаю, как это сделать.

Однако кое-что я все-таки знаю. Знаю, как быть Маской. Холодным. Беспощадным. Бесчувственным.

Аубарит снова начинает говорить.

– Бану…

– Молчать, – голос принадлежит мне, а вот интонации – совсем другие, жесткие и ледяные. Я узнаю этот голос внутри меня – голос Маски. Маски, которой, я думал, мне уже больше никогда не стать.

– Элиас! – Мама поражена моей грубостью. Она учила меня быть совсем другим. Но я разворачиваюсь к ней, и при виде моего лица, лица сына Керис Витурии, она отступает на шаг назад. Но потом овладевает собой. В конце концов, что бы ни случилось, она остается кеханни и не потерпит неуважительного обращения к себе, тем более от одного из ее детей.

Но Аубарит, чувствуя, какая буря сейчас бушует внутри меня, кладет руку на локоть Маме и отводит ее в сторону.

Долг прежде всего, вплоть до самой смерти – это девиз Блэклифа. Он возвращается, чтобы преследовать меня до самого конца. Долг прежде всего.

Я снова открываю свой разум Мауту, но на этот раз размышляю. Мне нужно остановить призраков, чтобы кочевники могли отправлять их дальше. Значит, я могу вернуться в Лес, к исполнению своего долга.

Я так отчаянно призываю магию, жажду ее отклика, прикосновения… И ответа на вопрос, что же мне делать.

Где-то рядом рыдает ребенок. Этот звук надрывает сердце. Я должен пойти к нему, посмотреть, что случилось. Но я игнорирую его плач. Притворяюсь, что я такой же, как Шэва. Холодный, бесчувственный, ставящий долг превыше всего. Я притворяюсь, что я – Маска.

И чувствую, как где-то в глубине Леса шевелится магия.

Любви здесь не место. Я повторяю эти слова про себя снова и снова. И в какой-то момент магия приходит, притягиваемая Маской внутри меня. Но она все еще не доверяет мне. Я призываю себе на помощь старую привычку терпеть, которую в Блэклифе вбила в меня Комендант. Я смотрю, выжидаю и остаюсь спокойным, как наемный убийца, следующий за жертвой по пятам.

Когда наконец магия входит в меня, я вцепляюсь в нее. Глаза Аубарит расширяются – очевидно, она почувствовала присутствие огромной силы.

Парадокс магии разрывает меня изнутри. Я нуждаюсь в ней, чтобы спасти народ, который люблю, но не могу заботиться об их спасении, чтобы иметь право владеть магией.

Любви здесь не место.

Магия заполняет меня целиком, открывает мое зрение, и я вижу то, что было скрыто. Черные сгустки теней лежат вокруг, выделяясь, как опухоли на теле. Гули. Я пинками отшвыриваю тех гулей, что поблизости, и они отбегают в сторону, но совсем не уходят. Особенно густо они собрались у шатров, куда Аубарит и другие факиры сложили зараженных странным недугом.

На меня накатывает облегчение. Решение оказалось проще, чем я думал, пока не видел гулей.

– Вам нужна соль, – говорю я Аубарит и Маме. – Люди, пораженные странной болезнью, окружены гулями, которые удерживают их души внутри тел. Обсыпьте солью тех, кто наверняка должен быть мертв. Гули ненавидят соль. Если прогоните этих мерзких тварей, души смогут отделиться от тел, и факиры снова смогут общаться с ними.

Аубарит и Мама не заставляют себя ждать и бегут искать соль, а также раздать указания своим соплеменникам. Когда кочевники начинают посыпать тела усопших солью, в воздухе слышится шипение и рычание гулей, хотя слышать его могу только я. Вместе с факирой я обхожу лагерь, и магия по-прежнему наполняет меня. Я хочу убедиться, что гули не просто ожидают, когда я наконец уйду, чтобы снова вцепиться в свою добычу.

Я уже совсем готов вернуться в Земли Ожидания, но тут крик, донесшийся издалека, останавливает меня. Афия подлетает ко мне на коне, натягивая поводья.

– Меченосцы послали легион, – говорит она. – Почти пять тысяч человек. Они идут на нас. И идут быстро.

О, проклятье! Именно в тот миг, когда моя тревога за кочевников вырастает до предела, магия Маута оставляет меня. Я чувствую себя совершенно пустым изнутри. Слабым.

– Когда меченосцы будут здесь, Афия? – спрашиваю я. Скажи же мне, что они хотя бы в нескольких днях пути. Может быть, если я очень сильно пожелаю, это окажется правдой. Скажи мне, что они все еще готовятся к нападению, чистят оружие, собирают отряды!

Голос Афии дрожит при ответе:

– Они будут здесь к рассвету.

Часть III

Антиум

31: Кровавый Сорокопут

Мы с Авитасом Харпером не тратим времени на еду. Мы не тратим времени и на сон. Пьем мы из походных фляжек, не слезая с седел, и останавливаемся только для того, чтобы на очередной станции курьерской связи сменить лошадей.

Я смогу исцелить свою сестру. Если только не опоздаю.

Трое суток в пути – и мы уже в Серре. Только тут я наконец останавливаюсь, вернее, меня силой стаскивает с коня Авитас. Сил сопротивляться нет, так ослабили меня голод и усталость.

– Руки прочь!

– Ты должна поесть. – Харпер не менее моего устал и раздражен, его светло-зеленые глаза горят гневом, когда он тащит меня к воротам казарм Черной Гвардии. – Ты должна отдохнуть. Иначе у твоей сестры – и у Империи – совсем не останется надежды, потому что не останется тебя.

– Хорошо, одна быстрая трапеза, – соглашаюсь я. – И два часа сна.

– Две трапезы и четыре часа сна, – возражает он. – Соглашайся или умирай.

– Ты просто не знаешь, что такое – иметь братьев и сестер, – рычу я. – По крайней мере таких, которые тебя знают и любят. А если бы у тебя были братья, и причина несчастий твоей семьи была бы не в тебе…

Мои глаза горят, словно засыпанные песком. Только попробуй меня утешать! Яростно думаю я. Только посмей.

Харпер смотрит на меня пару мгновений, потом отворачивается и отдает гвардейцу на часах приказ приготовить нам еду и комнаты. Когда он снова поворачивается ко мне, я уже привела свои чувства в порядок.

– Где ты предпочтешь спать – в казармах или в своем прежнем доме? – спрашивает Авитас.

– Мой дом там, где моя сестра, – отвечаю я. – Пока я до нее не доеду, мне трижды плевать, где я буду спать.

В какой-то момент я засыпаю прямо за столом, сидя на стуле. И просыпаюсь уже в середине ночи, потому что мне снится кошмар. Я обнаруживаю, что нахожусь у себя в комнате, в постели, и кто-то укрыл меня одеялом.

– Харпер, – зову я в темноту. Он появляется из ниоткуда в изножье моей кровати. И преклоняет колено. Его волосы в беспорядке, покрытое серебряной маской лицо беззащитно. Он кладет теплую руку мне на плечо и снова укладывает на подушку. Глаза его кажутся совсем прозрачными, полными усталости, заботы и чего-то еще, чему я не знаю названия. Я жду, что он уберет руку, но он не спешит ее убирать.

– Поспи еще, Сорокопут. Еще хоть немного.

* * *

Через десять дней после отъезда из Серры мы наконец прибываем в Антиум, покрытые потом и дорожной пылью, на взмыленных и измученных лошадях.

– Она еще жива, – говорит Фарис, встретивший нас с Авитасом в высоких вратах города. Конечно, о нашем приезде его предупредили вестовые.

– Ты должен был охранять ее! – Я хватаю его за горло, гнев придает мне силы. Часовые в воротах отшатываются, группа рабов-книжников, проходивших мимо, в ужасе рассыпается. – Твой долг был в том, чтобы следить за ее безопасностью!

– Накажи меня, если хочешь, – сдавленно выговаривает Фарис. – Я заслужил это. Но сначала поспеши к ней и попытайся помочь.

Я отшвыриваю его в сторону.

– Как это произошло?

– Яд, – отвечает он. – Медленно действующий яд. Одним небесам ведомо, какой негодяй сумел подсунуть его императрице.

Керис. Это наверняка ее работа. Хвала небесам, что хотя бы сейчас она заключена в тюрьму в Навиуме!

– Обычно мы ждем шесть часов после того, как рабы попробуют блюда, приготовленные для императрицы, и только после этого приносим их ей, – продолжает Фарис. – За этим процессом всегда наблюдаю или я, или Раллиус. Но на этот раз потребовалось семь часов, прежде чем раб, попробовавший еду, умер. Она успела съесть немного и была за трапезой всего полчаса назад, так что удалось промыть ей желудок и спасти ее от немедленной смерти, но…

– Что с ребенком?

– Жив, повитуха утверждает, что он жив.

Во дворце тихо и спокойно. Фарису, по крайней мере, удалось не выпустить новости о болезни императрицы наружу. Я ожидаю застать у ее постели Маркуса – но он в тронном зале, принимает просителей, и еще долго не собирается возвращаться. Маленькая, но очень желанная милость небес.

Фарис чуть медлит у дверей покоев Ливии.

– Она… изменилась, Сорокопут. Она не такая, какой вы ее помните.

Когда я вхожу в спальню моей сестры, то едва замечаю толпящихся около ее кровати фрейлин с унылыми сочувственными лицами. И моя ненависть к этим курицам немного стихает, несмотря на то, что они живы и здоровы, в то время как моя сестра на грани жизни и смерти.

– Вон, – приказываю я им. – Все до единой. Быстро. И если хоть кто-нибудь узнает от вас о ее болезни…

Они выметаются почти мгновенно, хотя и неохотно, то и дело оглядываясь через плечо на Ливию с искренним беспокойством. Ливии всегда быстро удавалось заводить друзей – так мягко и уважительно она относится ко всем вокруг себя.

Когда женщины наконец уходят, я оборачиваюсь к Харперу.

– Охраняй двери снаружи ценой своей жизни, – говорю я. – Пусть ни одна душа не посмеет войти. Мне плевать, будь это хоть сам Император. Если что – найди способ отвлечь его.

Авитас салютует мне и выходит, закрывая дверь за своей спиной.

Комната Ливии погружена в тень, она лежит на кровати неподвижно, как мертвая. Ее лицо кажется совершенно бескровным. Я не вижу на ней ран, но чувствую запах яда, который будто сочится из пор ее тела. Это безжалостный враг, убивающий ее изнутри. Сестра чуть слышно и часто дышит, кожа ее совершенно серая. Чудо уже в том, что она смогла продержаться так долго и все еще жива.

– Это не чудо, Кровавый Сорокопут, – из тени за ее кроватью выходит он – высокий, облаченный в плащ, с пылающими, как солнце, глазами.

– Что ты здесь делаешь? – выдыхаю я.

Хотя, конечно же, проклятый небесами джинн не мог не знать планов Коменданта. Возможно, даже сам смешивал яд для моей сестры.

– Ты слишком открыто носишь свои мысли – так же, как носишь свои знаки отличия, – усмехается джинн. – Мысли Коменданта далеко не так прозрачны. Нет, я не в курсе ее планов. Зато я способен удержать твою сестру на грани смерти, не дав ей отойти до твоего прибытия. Теперь дело за тобой. Исцели ее.

– Объясни, почему ты мне помогаешь, – яростно требую я, злясь уже потому, что мне приходится с ним говорить и я не могу немедленно заняться спасением Ливви. – Только не лги. Скажи мне правду. Ты же союзник Керис. Ты годами помогал ей. А это – ее рук дело. Что за игру ты ведешь?

Я сомневаюсь, что он признается. Скорее, он разозлится и набросится на меня.

Но когда он начинает говорить, в голосе его слышится искренность.

– У тебя есть кое-что, нужное мне, Сорокопут. Вещь, ценность которой ты не осознаешь. Но для того, чтобы я мог воспользоваться этим предметом, нужно, чтобы мне отдали его по любви. И с доверием.

– И ты таким образом пытаешься завоевать мою любовь и доверие? Ты никогда не добьешься своего.

– Любви, скорее всего, не добьюсь, – соглашается он. – Этого я и не жду. Но вот доверие вполне возможно. И ты научишься мне доверять. Тебе просто придется. Вскоре тебя ожидает испытание, дитя. Все, что ты любишь, сгорит в огне. В этот день у тебя не останется друзей, союзников, товарищей по оружию. В этот день единственным оружием станет твое доверие мне. Но заставить тебя доверять мне я не могу, – и он отступает, открывая путь к кровати Ливии.

Вполглаза следя за джинном, я осматриваю сестру. Слушаю стук сердца. Чувствую ее сердце, биение ее крови в моем разуме. Князь Тьмы не солгал мне. С таким количеством яда в крови ни один человек не прожил бы так долго.

– Ты напрасно тратишь драгоценное время, Сорокопут, – говорит Князь Тьмы. – Пой. Я поддержу ее, пока она не станет готова держаться сама.

Если бы он хотел причинить мне боль, настоящую боль, он оставил бы ее умирать. Он бы уже убил ее.

Песня Ливии так легко выходит у меня из горла. Я ведь знаю сестру с рождения, с раннего детства. Я держала ее на руках, укачивала, любила… Это песня о нежности, о чувстве юмора, которое, я знаю, еще живо в ней, несмотря на все пережитые ужасы. Жизнь возвращается в тело Ливии, кровь начинает быстрее бежать по жилам.

Но пока я сшиваю разорванное, то ощущаю, что что-то идет не так. Я продвигаюсь ниже, от ее сердца – к животу, стараясь достичь мыслью того, что внутри.

Ребенка.

Он – в этом моя сестра не ошиблась, она носит мальчика, – сейчас спит. Но с ним что-то не так. Биение его сердечка должно быть быстрое, как трепетание крыльев бабочки. Но оно бьется слишком медленно. Ребенок плохо развивается, мы можем потерять его.

Небеса, как мне найти песню этого ребенка? Я ничего не знаю об этом малыше, кроме того, что в нем есть черты и Маркуса, и Ливии. И он – наш единственный шанс объединить Империю.

– Кем ты хотела бы его видеть? – спрашивает меня Князь Тьмы. Я подпрыгиваю от звука его голоса. Я настолько глубоко я ушла в исцеление, что забыла о присутствии джинна. – Воином? Вождем? Дипломатом? Его рух, дух, уже находится внутри тела, но еще не сформирован. Если хочешь, чтобы он выжил, ты должна вылепить его прямо сейчас из того материала, который у тебя есть: из памяти его крови и семьи. Но если ты так поступишь, знай, что между вами образуется нерушимая связь. Ты будешь связана с ним всю его жизнь и никогда не сможешь избавиться от этого бремени.

– Он – член моей семьи, – шепчу я. – Мой племянник. Я никогда не захочу от него избавиться.

Я тихо мурлычу себе под нос, ища верные ноты для его песни. Хочу ли я, чтобы он был похож на меня? Или на Элиаса? Уж точно я не хочу, чтобы мой племянник походил на Маркуса.

Я хочу, чтобы он был членом клана Аквилла, истинным меченосцем. Поэтому я пою песню моей сестры Ливии, запечатлеваю в нем ее доброту и смех, решительность и благоразумие моего отца, мудрость и острый ум матери. Впеваю в него и страстность Ханны.

Из качеств Маркуса я оставляю ребенку только одно – силу в бою, искусство битвы. Оно звучит как одно короткое слово, острое, сильное и чистое. Таким был бы Маркус, если бы мир не разрушил его и не превратил в чудовище. А Маркус не позволил бы миру себя разрушить.

Но все равно чего-то недостает. Я это чувствую. Этот ребенок однажды должен стать Императором. Ему нужны какие-то глубокие корни, нечто, что поддержит его, когда все остальное зашатается. Ему нужна любовь его народа.

Эта мысль зарождается в моей голове так естественно, словно всегда была там. Так что я пою в ребенка мою собственную любовь. Я научилась этой любви на улицах Навиума, в боях за мой народ, который сражался за меня, а также в госпитале, исцеляя детей и уча их не бояться врага.

Сердце ребенка начинает биться в унисон с моим. Тело его становится сильнее. Я чувствую, как он толкает ножкой мою сестру изнутри, и с огромным облегчением оставляю их обоих.

– Хорошая работа, Сорокопут, – одобрительно говорит Князь Тьмы. – Теперь она уснет. Тебе тоже нужно поспать, если не хочешь, чтобы исцеление совсем лишило тебя сил. Постарайся пока держаться подальше от раненых и больных, если можешь. Иначе твоя магия будет тянуть тебя им на помощь. Она будет требовать, чтобы ты ее слушалась, использовала, вкладывалась в нее. Но ты должна отвергать ее призывы, иначе она тебя очень быстро разрушит.

С этими словами он исчезает, тает в воздухе. А я смотрю на Ливви, которая спит мирным спокойным сном, и на щеках ее снова играет румянец. Я осторожно прикасаюсь к ее животу, словно меня притягивает таинство жизни, сокрытой внутри. Глаза мои наполняются слезами, когда я чувствую еще один толчок маленькой ножки.

Мне хочется заговорить с ребенком, но тут занавески за кроватью шелестят. Я тут же хватаюсь за рукоять боевого молота, который висит на перевязи у меня за спиной. Звук исходит откуда-то из коридора, соединяющего спальни Маркуса и Ливии. Внутри у меня все сжимается. Я ведь даже не подумала о том, чтобы проверить этот ход и поставить часовых. Сорокопут, какая же ты дура!

Через мгновение в комнату с улыбкой входит император Маркус.

Может быть, он не видел, как я исцеляла Ливию… Может, он ничего не знает… Ведь уже прошло несколько минут, он не мог стоять тут и смотреть все это время… Князь Тьмы знал бы, что он здесь, он предупредил бы меня…

Но потом я вспоминаю, что Маркус сумел скрыть слова Пророков от Князя Тьмы, который заглядывал в его разум. Может быть, он научился закрываться и от самого джинна.

– Оказывается, ты кое-что от меня скрывала, Сорокопут, – говорит Маркус, и его слова убивают мою надежду. Я не сумела спрятать от него свою магию. – Ты же знаешь, я не люблю, когда от меня скрывают что-то важное.

32: Лайя

Конечно, хранителем осколка Звезды должна была оказаться она. Кровавый Сорокопут. Не какой-нибудь мальчишка на конюшне или изнеженный придворный. Она не такой человек, у которого я могла бы просто украсть кольцо без долгих церемоний.

– Небеса, но как я могу забрать у нее кольцо? – Я в отчаянии меряю шагами внутренний двор кузницы. Ночь темна. Таурэ и Зелла сейчас в лагере беженцев, помогают людям, а мореходам и так достаточно проблем на сегодня, помимо несчастных книжников.

– Даже когда я невидима, я ей не противница, – говорю я. – Она же Маска, в конце концов! А если вокруг нее крутится Князь Тьмы, моя невидимость и вовсе гроша не стоит. Путь к Навиуму займет у меня два месяца. А Луна Урожая грядет всего через семь недель!

– Она сейчас не в Навиуме, – сообщает мне Муса. – Она уехала в Антиум. Можно попробовать подослать кого-то из наших людей украсть кольцо. Там много наших.

– Лучше подошли фей, – предлагает Дарин. – Они, случаем, не могли бы…

Ответом нам служит яростный щебет.

– Нет, – переводит Муса. – Никто из фей не может прикоснуться к осколку Звезды. Их страх перед Князем Тьмы слишком велик.

– В любом случае перечитай это еще раз, – я киваю Мусе на раскрытую книгу. – «Только призрак сможет уцелеть посреди побоища. Наследница Львицы да завладеет гордостью Мясника, тогда гордость истает как дым». Наследница моей матери – это я, Муса. Поэтому ты избрал меня для своей цели. И я же – призрак. Знаешь ли ты кого-нибудь еще, кто умеет становиться невидимым?

– Если ты и есть Призрак, – возражает Муса, – как насчет того, что ты должна пасть?

Конечно, я не забыла.

«Жена-призрак падет, плоть Призрака иссохнет».

– Это не имеет значения, – говорю я. – Ты готов рискнуть судьбой всего мира, чтобы узнать, что это значит?

– Возможно, я не готов рисковать твоей судьбой, аапан, – отвечает Муса. – Лагерь беженцев – это просто ужас. Почти десять тысяч человек осталось без крова, еще тысяча раненых. Ты нужна нам как глас книжников, как щит и меч. И еще сильнее ты нужна нам, если план Князя Тьмы сработает. Если ты позволишь себя убить, то очень меня подведешь.

– Ты же знал, что делал, когда заключал со мной сделку, – отвечаю я. – Помнишь условия? Ты помогаешь мне найти последний фрагмент Звезды и низвергнуть Князя Тьмы, а когда я возвращаюсь, то возглавляю Сопротивление на севере. Кроме того, если все пойдет по плану, Князь Тьмы не победит.

– Но меченосцы все равно нападут на нас. Возможно, не прямо сейчас, но рано или поздно – непременно. Комендант уже пыталась захватить военный флот меченосцев, а заодно и карконский. Ей это не удалось. Корабли были нужны Керис для нападения на мореходов. Свободные Земли должны быть готовы к войне. А книжникам нужен кто-то, обладающий властью, чтобы говорить от их имени, когда придет решающий день.

– Это не будет иметь значения, если мы все погибнем.

– Посмотри на себя, – Муса неодобрительно качает головой. – Ты же одной ногой стоишь на пороге, собираешься в любой момент отчалить в Антиум.

– Муса, до Луны Урожая меньше семи недель. У меня нет времени.

– Что ты хочешь нам предложить? – спрашивает Дарин. – Лайя права, у нас нет времени.

– Твое лицо, Лайя, известно по всей Империи. Князь Тьмы может читать твои мысли, а невидимость на нем не работает. Тебе нужны люди в Антиуме, которые смогут тебе помочь, – говорит Муса. – Люди, знающие город и меченосцев. Я мог бы помочь тебе найти таких людей. Пусть они помогут тебе приблизиться к Сорокопуту. Тогда Князь Тьмы не сможет разглядеть этот план в твоих мыслях.

– А что, если он сможет разглядеть его в мыслях других людей?

– Мои люди и моя доверенная персона достаточно хорошо тренированы, чтобы закрывать свой разум. Обладают разумом изощренным, как стальной капкан, а также умом и ловкостью рэйфа. Однако же…

– Никаких «однако же»! – тревожно говорю я. – Чего бы ты от меня ни хотел, я смогу заняться этим только по возвращении.

– До сих пор я тебя еще почти ни о чем не просил, Лайя.

– Что-то мне подсказывает, что ты собрался наверстать упущенное, – бормочет Дарин себе под нос.

– Именно так, – Муса поднимается со своего сиденья за кузницей, морщась при резком движении. – Идите со мной. Я все объясню по дороге. Хотя, – он косо смотрит на меня, – тебе сначала стоит принять ванну.

Меня охватывает внезапное подозрение.

– Куда мы идем?

– Во дворец, конечно. Мы идем говорить с королем.

* * *

Четыре часа спустя я сижу рядом с Мусой на бархатном диванчике в коридоре перед тронным залом. Мы ждем аудиенции с человеком, которого я попросту не хочу видеть.

– Это скверная идея, – шепчу я Мусе. – У нас нет никакой поддержки от беженцев или адисских книжников, нас не прикрывают бойцы Сопротивления…

– Ты же собралась в Антиум охотиться на джинна, – отзывается тот. – Я хочу, чтобы ты поговорила с королем сейчас. До того, как умрешь.

– Он не будет меня слушать! Того, что он когда-то был знаком с моей матерью, недостаточно! Ты же прожил здесь всю жизнь, у тебя куда больше шансов убедить его помочь книжникам. Он ведь тебя знает, иначе никогда не согласился бы дать аудиенцию…

– Нет, он согласился на аудиенцию со знаменитой дочерью своего старого друга. А теперь запомни: ты должна убедить его, что книжники отчаянно нуждаются в помощи, а также в том, что нам грозит нападение меченосцев, – говорит он. – Ни в коем случае не упоминай Князя Тьмы. Только…

– Я понимаю, – киваю я. Конечно, я понимаю, потому что ты говоришь мне это уже в четвертый раз. – Я хватаюсь за глубокий вырез своего платья, открывающий литеру К, вырезанную на моем теле Комендантом, и подтягиваю его вверх. Парадное платье, которое выдал мне Муса, жмет в груди и при этом болтается в области талии. Оно сшито из лазурного шелка с сетчатыми вставками цвета морской волны, украшено крохотными зеркалами и изумрудным бисером. По вороту и подолу вышиты золотые цветы. От пояса к низу оно темнеет, лазурный цвет переходит в темно-синий, подходящий к туфелькам, которые одолжила мне Таурэ. А еще я зачесала волосы наверх, сделала высокий пучок и постаралась отмыться так чисто, что кожа до сих пор горит.

Когда я ловлю свое отражение в зеркале, то тут же отвожу глаза и думаю, что бы сказал Элиас, если бы увидел меня в таком наряде. Если бы он был здесь сейчас, рядом со мной, в своих лучших одеждах… Если бы он, а не Муса, сопровождал меня и это была бы не аудиенция, а какой-нибудь праздник или бал!

– Хватит вертеться, аапан, – голос Мусы возвращает меня с небес на землю. – Платье помнешь.

Сам он одет в безупречно белую рубашку и длинный синий камзол с золотыми пуговицами. Волосы, обычно зачесанные назад, на этот раз свободно падают по плечам темными кудрями, хотя он и прикрыл голову капюшоном. Но, несмотря на это, его провожало множество взглядом, когда он шел во дворец с капитаном Элейбой. Некоторые придворные даже пытались подойти к нему, и Элейбе приходилось отгонять их резкими жестами.

– Я просто не могу это сделать, Муса, – от волнения я не могу сидеть спокойно и шагаю взад-вперед по коридору. – Ты говорил, что у нас есть только один шанс убедить короля помочь нам. Что будущее нашего народа зависит от этого разговора. Но ведь я – не моя мать. Я не тот человек, который тебе нужен…

Из-за дверей королевских покоев слышатся шаги, и капитан Элейба распахивает ее изнутри.

– Удачи тебе. – Муса подталкивает меня в спину и отступает на шаг. Только тут я понимаю, что он не намерен меня сопровождать.

– Ты что, не пойдешь со мной, Муса?

– Лайя из Серры, – возглашает Элейба своим громовым голосом, – дочь Мирры и Джахана из Серры. Тебя ожидает король. А также тебя, Муса из Адисы, принц-консорт Ее королевского высочества Никлы Адисской.

Мой рот сам собой приоткрывается от изумления. Я понимаю, как глупо выгляжу. Муса качает головой.

– Нет, Элейба, меня не звали…

– Тогда тебе вообще не следовало приходить, – говорит капитан непреклонно. – Заходите. Король ждет.

Муса делает несколько шагов, но идет следом за мной, так что я не вижу его лица. Я вхожу в зал аудиенций – и меня сразу же поражает вид высокого купола над головой, усыпанного драгоценными камнями, пола, выложенного черным деревом и перламутром, розовых кварцевых колонн, которые, кажется, светятся изнутри… Внезапно я чувствую себя неотесанной простушкой.

Глубокий старик – очевидно, это и есть король – ожидает нас в дальнем конце зала. Рядом с ним сидит уже знакомая мне молодая женщина. Принцесса Никла. Их троны вырезаны из гигантских древесных стволов и покрыты причудливой резьбой в виде рыб, дельфинов, акул и крабов.

Зал совершенно пуст, если не считать королевской семьи и их личной охраны. Элейба занимает свое место за троном короля, но то, как она нервно сжимает кулаки, выдает ее тревогу.

Король выглядит плачевно. В прошлом сильный и крепкий человек внезапно состарился от болезни. Никла кажется полной сил на фоне своего хрупкого отца. Ничего общего с грубой и просто одетой женщиной, которая посещала нас в тюрьме. Сейчас она в платье с богатой вышивкой, напоминающем мое. Волосы собраны в высокую прическу и убраны под синий головной убор, напоминающий волну, катящуюся на берег.

При виде ее гневного лица я замедляю шаг и невольно оглядываюсь в поисках запасных выходов. Как жаль, что я не смогла прийти сюда с оружием!

Но принцесса позволяет себе только слегка нахмуриться. На этот раз ее не окружают гули, и я рада это видеть. Хотя несколько этих тварей таится по углам тронного зала.

– Что я вижу? Возвращение блудного зятя, – зычный голос короля совсем не соответствует его хрупкой и больной внешности. – Я по тебе немного скучал, юноша. Скучал по твоему острому уму.

– А я – по вам, Ваше Величество, – искренне отвечает Муса. Он подчеркнуто не смотрит на Элейбу.

– Лайя из Серры, – наследная принцесса нарочито игнорирует своего мужа – о небеса, мужа! – Приветствую тебя в Адисе. Мы очень давно хотим с тобой встретиться.

Вы очень давно хотите меня убить, вот что ты имеешь в виду. Ведьма проклятая!

Должно быть, мое раздражение отражается у меня на лице, потому что Муса бросает на меня предостерегающий взгляд. А потом низко кланяется королю. Я повторяю его движение, хотя и нехотя. Складки у краев губ Никлы делаются еще глубже.

О небеса. Как мне говорить с королем? Я ведь никто. Как мне его хоть в чем-нибудь убедить?

Король жестом приказывает нам подняться.

– Я знал твоих родителей, Лайя из Серры, – говорит он. – Ты так же красива, как твой отец. Как говорится, «красива, как джинн». Но в нем не было огня, в отличие от Львицы, – Ирманд смотрит на меня с неподдельным интересом. – Ну же, дочь Мирры, ты хочешь что-то попросить у меня? В память твоей покойной матери, которая многие годы была моим другом и союзником, я выслушаю твою просьбу.

Принцесса Никла слегка кривится на словах «друг» и «союзник». Ее темные глаза блестят. Во мне вскипает гнев – я вспоминаю, какие слова она говорила о моей матери. Вспоминаю, что о ней говорили городские дети. Взгляд Никлы устремлен на меня, и в нем читается явный вызов. Что-то темное и колеблющееся возникает за ее спиной, у одной из розовых колонн. Это гуль.

Напоминание о тьме, с которой нам предстоит встретиться, заставляет меня распрямить плечи и смело взглянуть в лицо королю. Я – не никто. Я Лайя из Серры, и в этот момент я – голос своего народа. Другого голоса у них нет.

– Книжники ужасно страдают, Ваше Величество, – говорю я. – И вы можете положить конец их страданию.

Я рассказываю ему о пожаре в лагере беженцев, о потерях книжников. Я рассказываю о войне, которую Империя объявила против моего народа, о геноциде, устроенном Комендантом, об ужасах Кауфа. А потом, хотя Муса неоднократно просил меня этого не делать, говорю о Князе Тьмы. В этот миг своей жизни я – кеханни.

И я должна сделать так, чтобы в мою историю поверили.

Я не решаюсь взглянуть на Мусу. Он стиснул кулаки, костяшки пальцев побелели, взгляд устремлен на Никлу. Я была сосредоточена на короле и не видела, что вокруг принцессы сгущаются тени. Не видела, что эти тени одна за другой присасываются к ней, как пиявки.

Муса выглядит как человек, на чьих глазах мучают кого-то любимого… да он и есть такой человек. Я понимаю это сейчас.

– Помогите книжникам, Ваша милость, – говорю я. – Они страдают, в то время как могли бы жить спокойно. А еще – подготовьте ваши войска к обороне. Нанесет удар Князь Тьмы или нет, вы должны…

– Я должен? – Старик удивленно приподнимает брови. – Я – должен?

– Да, – выкрикиваю я. – Если вы хотите спасти свой народ, вы именно должны готовиться к войне.

Никла поднимается и делает шаг в мою сторону, положив руку на рукоять меча. Но потом овладевает собой.

– Не слушай эту дурочку, отец. Она – ничто. Просто девчонка, которая торгует байками.

– Не принижай меня, – я тоже делаю шаг вперед, и все плывет перед моими глазами: Элейба, извлекающая меч из ножен, напряженные стражники по сторонам трона, Муса, который что-то умоляюще шепчет у меня из-за спины. – Я – дочь Львицы! Я разрушила Блэклиф и спасла жизнь Элиаса Витуриуса. Я выжила после издевательств Коменданта Керис Витурии и после предательства сопротивленцев. Даже после предательства Князя Тьмы! Я прошла всю Империю и смогла войти в тюрьму Кауф, чтобы спасти своего брата и сотни других книжников. Я – не ничто! – Я смотрю королю в глаза. – Если вы не приготовитесь к войне, Ваша Милость, мы все погибнем, когда Князь Тьмы освободит джиннов.

– А как мы можем готовиться к войне без серрийской стали, а, Лайя из Серры? – ядовито спрашивает принцесса. – Мы знаем, что твой брат все еще жив. Конечно, Муса его наверняка спрятал, и он втайне кует оружие для вашего Сопротивления.

– Дарин из Серры готов ковать оружие для мореходов, – вмешивается в разговор Муса, и я удивляюсь, когда это Дарин успел ему это сообщить. – И обучать этому ваших кузнецов. Но только в том случае, если книжники и мореходы будут получать равное количество оружия, и если столько же кузнецов из книжников будут учиться вместе с вашими. Кроме того, книжникам, оставшимся без крова, будут предоставлены убежища в городе и работа за достойную плату.

– Все это ложь, – шипит Никла. – Отец, они пытаются тобой манипулировать. Единственное, что им нужно – это оружие для Сопротивления.

Мне очень хочется ответить на это обвинение, но я стараюсь игнорировать Никлу. Я должна убедить в своей правоте не ее, а короля.

– Ваше Величество, – говорю я. – Это очень хорошее предложение. Никто другой не сделает вам подобного. Меченосцы не станут вам помогать, а где вы еще возьмете серрийскую сталь?

Король внимательно смотрит на меня, в голосе его больше не слышится снисходительности.

– Ты храбрая, Лайя из Серры, раз смеешь говорить с королем таким тоном.

– Я не храбрая, – отвечаю я. – Просто я в отчаянии от страданий моего народа.

– Что же, девочка, я слышу в твоих словах истину. Но все же… – король оглядывается на свою дочь. В отсутствие гулей она выглядела величественной, даже красивой, но сейчас ее лицо злобно и безжалостно, губы бескровны, зрачки чрезмерно расширены.

Старый король качает головой.

– Возможно, ты говоришь правду. Но если мы вооружимся серрийской сталью, подготовим наш флот, всячески приготовимся к обороне, меченосцы могут объявить нам войну, решив, что мы планируем на них напасть.

– Меченосцы и так всегда готовы к войне, – говорю я. – Они не станут нападать на вас только по той причине, что вы будете подготовлены, как они.

Он вздыхает тяжелым старческим вздохом.

– Дитя, тебе известно о том, что мореходы вынуждены уже пять веков отплясывать под дудку Империи, которая то и дело теснит нас по границам, откусывая по кусочку наших земель? Ты знаешь, каким сложным стал наш танец, когда к нам потекли потоки книжников? Я стар. Моя смерть уже близка. Какое наследство я оставлю своей дочери? Десятки тысяч беженцев. Разрушенную Великую Библиотеку. Разделенный народ – половина хочет помогать книжникам, а другая половина мечтает, чтобы они наконец оставили нас в покое. Мы устали помогать им. И я сию минуту должен мобилизовать свои войска только потому, что мне сказала об этом девочка, которая, оказывается, участвует в незаконном изготовлении оружия?

– Пожалуйста, помогите хотя бы книжникам из лагеря беженцев, – прошу я. – Они…

– Мы выдадим им новые палатки. В свое время. Это все, что я могу для них сделать.

– Отец, – вмешивается Никла. – Я предлагаю отправить эту девушку и ее брата, который прячется где-то в городе, в тюрьму.

– Нет, – решительно говорит король Ирманд.

И, хотя эти слова наделены властью, я с тоской смотрю на худые дрожащие руки в старческих пятнах, выдающие его возраст. Совсем скоро его дочь станет королевой. – Если мы задержим их, дочь моя, у меченосцев могут возникнуть к нам резонные вопросы об условиях мирного договора. Это же имперские беженцы, верно?

– Государь, – умоляю я. – Прошу вас, выслушайте меня. Вы были другом моей матери, доверяли ей. Прошу, доверяйте теперь мне! Ради ее памяти!

– Для меня честь – встретиться с дочерью Мирры… Мы с твоей матерью далеко не во всем соглашались, в последние годы до меня доходило немало разных слухов о ней. Но сердце ее было искренним и верным, в этом я никогда не сомневался. В память нашей дружбы я даю вам с братом два дня на то, чтобы покинуть город. Капитан Элейба проследит за вашими сборами и отбытием. Муса, – король переводит взгляд на моего спутника, – а ты больше не смей сюда возвращаться.

Король протягивает капитану гвардии руку. Она тут же помогает ему встать с трона и поддерживает.

– Проследи, чтобы Лайя из Серры и ее брат нашли дорогу к пристани, капитан. Аудиенция окончена.

33: Кровавый Сорокопут

Я не могу торжествовать, что спасла Ливию и этим разрушила планы Коменданта. Маркус знает, что я могу делать. Обнаружив меня, он почти ничего не сказал, но я подозреваю, что он непременно использует свое знание. Это лишь вопрос времени.

Но хуже всего то, что всего через несколько дней по прибытии в Антиум я узнала, что Керис удалось вырваться на свободу.

– Отцы патрицианских кланов нашли в законе чертову дырку, – Маркус расхаживает по своему кабинету, попирая сапогами обломки стола, который он разломал в приступе ярости. – Запрещено держать в заключении дольше недели главу патрицианского клана без согласия двух третей остальных отцов кланов!

– Но она же не Мать клана Витурия!

– На момент, когда ты ее посадила, она ею была, – отвечает Маркус. – И этот бред подтвержден законом.

– Из-за нее в Навиуме погибли тысячи человек.

– О небеса, какая же ты тупая, – рычит Маркус. – Навиум отсюда в тысяче лиг. Тамошние патриции и торговцы ничем не могут нам помочь оттуда! Им даже не удалось удержать ее в заключении! Ее союзники в Антиуме уже распространяют слухи, что ее вины в произошедшем нет! Какая досада, что я не могу отрубить все эти болтливые языки вместе с головами, – он склоняет голову набок, будто прислушивается. – Отрубишь одну голову – на ее месте вырастет дюжина новых, да, не говори мне, я знаю, знаю…

О небеса. Он опять говорит с призраком своего брата. Я хочу, чтобы это поскорее прекратилось. Потихоньку отхожу в дверям, надеясь выскользнуть и прикрыть за собой дверь. Снаружи меня ждет Харпер, который с тревогой слушает бормотание Маркуса из кабинета.

– Не позднее, чем через две недели, Керис будет здесь, – говорю я, когда мы выходим наружу, на полуденный свет солнца. – И после времени, проведенного взаперти, она разъярена и еще более опасна. А Маркус при этом проводит время в разговорах с призраком своего брата, Харпер. Когда Керис узнает об этом, то постарается использовать в своих целях. Пошли весточку Дексу. – Мой друг остался в Навиуме, чтобы руководить восстановлением разрушенных кварталов. – Попроси его следить за ней. И скажи, что он нужен мне здесь – как можно скорее.

Через час Харпер находит меня в моем кабинете. В ожидании его я меряю комнату шагами. Вместе мы садимся за работу.

– Плебеи относятся к Керис с подозрением из-за того, что случилось в Навиуме, – говорю я. – Теперь наша задача – разрушить доверие патрициев к ней.

– Нужно извлечь пользу из ее характера и биографии, – говорит Харпер. – Большинство патрициев – настоящие снобы. Никто из ее союзников не знает, что отец Элиаса был плебеем. Нужно распространить информацию об этом.

– Этого недостаточно, – говорю я. – Дело очень уж давнее, и Элиас к тому же мертв. Но… – я размышляю. – Хочется использовать что-то, что мы о ней не знаем. Есть у нее секреты? Например, эта ее татуировка – она тебе что-нибудь о ней говорила, когда вы работали вместе?

Харпер качает головой.

– Мне известно только то, что татуировка появилась у нее почти двадцать лет назад. Примерно через год после того, как она подбросила Элиаса кочевникам в пустыне. Тогда она жила в Дельфиниуме.

– Я видела эту татуировку, когда была в Навиуме, – говорю я. – Не всю, только несколько букв. Буквы ВСЕ. Может быть, это чьи-то инициалы?

– Нет, это начало девиза ее клана, – отвечает Харпер. – «Всегда побеждать».

Да, конечно!

– Надо посмотреть реестр умерших в Дельфиниуме, – говорю я. – В Империи не так много татуировщиков. Узнай, умер ли кто-нибудь из них в Дельфиниуме примерно в это время. Чтобы сделать татуировку, ей пришлось раздеться, а она никогда не оставила бы в живых того, кто видел ее нагой.

Стук в дверь отвлекает меня от планирования. На пороге появляется светловолосый капрал из плебеев и лихо салютует мне.

– Позвольте доложить, я капрал Фаврус, принес рапорт из гарнизона, – взглянув на мое мрачное лицо, он поспешно продолжает: – Вы приказывали доставить вам рапорты из всех северных гарнизонов за последний месяц, сэр.

Да, теперь я вспоминаю. Карконы в районе Тиборума вели себя слишком уж тихо, и я хотела узнать, что они замышляют.

– Подожди снаружи.

– Я могу принять рапорт, – говорит Авитас. – К тебе там целая очередь с докладами о более важных вещах, о союзниках и врагах Маркуса. Появиться сейчас во дворе для небольшой тренировки – не самая плохая идея. Возьми свой боевой молот, напомни им, кто ты такая.

Я хочу сказать ему, что слишком устала для тренировок, но тут вспоминаю слова, которые однажды сказал Квин своему внуку Элиасу: «Когда ты чувствуешь себя слабым, обращайся к полю боя. В битве ты найдешь силу и вернешь свою доблесть».

– Да, пожалуй, небольшая тренировка мне не помешает, – говорю я. – А еще мне нужны разведданные. Харпер, ты единственный, кому я могу это доверить! Сделай это быстро! Когда сюда прибудет Керис, все станет куда сложнее.

Авитас выходит, мгновение спустя входит Фаврус и начинает, запинаясь, отчитываться передо мной о положении дел с карконами.

– Они по большей части удалились в свои горы, Сорокопут. Было несколько спонтанных столкновений, но более ничего необычного. Из Тиборума слышно лишь о паре небольших набегов на предместья города.

– Подробности, – приказываю я, хотя едва слушаю его. Мой мозг занят сразу десятком куда более важных задач.

Он отвечает не сразу. Я поднимаю на него глаза как раз вовремя, чтобы отметить беспокойный взгляд в сторону, прежде чем он начинает описывать стычки в обычной терминологии – сколько погибло наших, сколько убито врагов, сколько было нападавших…

– Капрал Фаврус, – я привыкла к более детальным отчетам. – Вы можете мне рассказать, какие оборонные меры были приняты, что оказалось эффективным, а что не сработало?

– Я не подумал, что это может быть важным, Сорокопут… Командир гарнизона сказал, что застрельщики не имеют значения…

– Все, что имеет отношение к нашим врагам, имеет значение, – отрезаю я. Мне ненавистна мысль, что придется доложить центуриону об оплошности этого парня, но он, в конце концов, Маска и Черный гвардеец. Он должен лучше знать свои обязанности. – Если мы чего-то не знаем о карконах, это может стать причиной нашего поражения. Скажем, мы все считали, что они мирно сидят вокруг костров и отправляют свои нечестивые обряды под руководством колдунов. А они в это время переживали голод и войны, которые вынудили их собрать огромный флот и отправиться опустошать наш главный портовой город.

Фарвус, ужасно бледный, коротко кивает.

– Прости, Сорокопут. Конечно. Я сейчас же отправлюсь уточнить детали о застрельщиках.

Я понимаю, что он просто мечтает уйти, но инстинкт велит мне задержать его. В нем есть что-то странное. Я достаточно времени пробыла Маской, чтобы научиться слушать свой внутренний голос, когда он меня о чем-то предупреждает.

Я внимательно оглядываю капрала, который остается каменно-неподвижным, только по вискам его катится пот. Странно, учитывая тот факт, что в моем кабинете достаточно прохладно.

– Свободен, – я машу рукой, позволяя ему идти и притворяясь, что не заметила его волнения. Я все еще размышляю о нем по дороге на тренировочный двор. Гвардейцы уступают мне дорогу, смотрят настороженно. Я выхватываю молот из перевязи и предлагаю кому-нибудь бросить мне вызов. Один из Масок – парень из патрицианской семьи, из клана Раллия, который служил здесь задолго до моего прибытия – принимает мой вызов, и я заставляю себя на время забыть о рапорте Фавруса. Пара хороших тренировочных боев, и, возможно, ответ сам придет ко мне.

Я так давно не тренировалась! Так что почти успела забыть, как прочищает мозги хороший бой, когда во всем мире остаешься только ты и твой противник. Я забыла, как приятно сражаться с теми, кто умеет это делать: с Масками, верными, искренними и хорошо обученными, закаленными уроками выживания в Блэклифе. Я быстро беру верх над патрицием и с удовольствием принимаю благодарность за хороший бой от побежденного. Через час на дворе собирается еще несколько человек – посмотреть, как мы тренируемся. Еще два противника, и больше никто не рискует бросить мне вызов.

Однако мне не дает покоя капрал Фаврус. Я все еще думаю о его странном поведении, когда ко мне через двор подходит гвардеец по имени Алистар. Это один из друзей Харпера, плебей, который прослужил здесь, в Антиуме, уже лет двенадцать. Хороший человек и верный, как говорит Декс.

– Алистар, – капитан останавливается передо мной, удивленный. Я еще никогда лично к нему не обращалась, он не знал, что мне известно его имя. – Ты знаешь капрала Фавруса?

– Конечно, Кровавый Сорокопут. Он новичок в Черной гвардии. Его перевели к нам из Серры. Тихий немногословный солдат.

– Проследи за ним, – приказываю я. – Я хочу знать о нем больше. Ни одна деталь не будет лишней. Особое внимание обрати на его связи с северными гарнизонами. Он упомянул тут карконских застрельщиков, но… – Я подозрительно качаю головой. – Я уверена, он чего-то не договаривает.

Алистар отбывает исполнять мой приказ, а я нахожу у себя в кабинете личное дело капрала Фавруса времен прошлого Кровавого Сорокопута. Меня удивляет факт, что, похоже, в лице капрала я нашла самого скучного солдата, когда-либо служившего в Черной гвардии. Сказать о нем решительно нечего. И тут моя дверь распахивается, и вваливается Сильвио Раллиус. Его темная кожа кажется серой от волнения.

– Кровавый Сорокопут, командир, – выдыхает он, – прошу тебя, скорее идем во дворец. Император – у него там что-то вроде припадка – он бился и кричал на кого-то, кого никто другой не может видеть. А потом он отправился в покои Императрицы.

Ливия! Я бросаюсь бежать, не тратя слов. Когда я добираюсь до покоев своей сестры, где в дверях стоит на страже Фарис, то едва могу дышать.

– Император там, внутри, – говорит Фарис сдавленным голосом. – Сорокопут, у него не припадок, он просто… просто…

– Ты на грани предательства, лейтенант Канделан, – обрываю его я. Небеса, он что, не знает, какое наказание полагается за подобные речи? Другие стражники могут его услышать, передать его слова врагам Маркуса. А еще во дворце есть рабы-книжники, которые могут быть подкуплены Комендантом… И что тогда будет с Ливией? – Все императоры порой бывают… слишком возбуждены. Ты просто не знаешь, какова тяжесть короны. И никогда не поймешь этого. Власть Императора – тяжкое бремя.

Небеса, что за чушь я несу! Но как Сорокопут я обязана всегда выступать на стороне Императора.

По крайней мере до тех пор, пока я его не убью.

Едва я вхожу, на меня обрушивается боль Ливии. Я чувствую ее страдание, ее горечь. А подо всем этим – биение быстрого маленького сердечка ребенка, который, к счастью, не знает, что за чудовище сидит рядом с кроватью его матери.

Лицо у моей сестры мертвенно-белое, она прижимает одну руку к животу. Маркус, вытянув ноги, сидит на кресле рядом с ней и ласково, как влюбленный, гладит ее по другой, свободной руке.

Но я тут же понимаю, почему рука Ливии выглядит так странно. Она лежит под неправильным углом, потому что Маркус только что сломал ее.

Император поднимает на меня свои желтые глаза.

– Давай-ка, исцели ее, Кровавый Сорокопут, – приглашает он. – Хочу посмотреть, как ты это делаешь.

Я не трачу времени на раздумья о том, как сильно я ненавижу этого человека. Просто быстро начинаю петь песнь Ливии, не в силах больше выносить ее боль. Ее кости соединяются, срастаются, снова становясь целыми и здоровыми.

– Интересный трюк, – мертвым голосом говорит Маркус. – А на тебе самой он сработает? Например, если я потребую дать мне твой боевой молот и переломаю тебе колени, ты сможешь сама себя исцелить?

– Нет, – спокойно отвечаю я, хотя внутри у меня все горит от омерзения. – Себя саму я исцелить не могу.

Он грустно качает головой.

– А если я переломаю колени ей, ты сможешь ее починить своей песней?

Я в ужасе смотрю на него.

– Отвечай мне на вопрос, Сорокопут. Иначе я сломаю ей и вторую руку.

– Да, – отвечаю я сквозь зубы. – Да, я смогу ее исцелить. Но она – мать твоего ребенка…

– Она – патрицианская шлюха, которую ты мне подсунула в обмен на твою никчемную жизнь, – цедит Маркус сквозь зубы. – Единственное, зачем она нужна – это чтобы выносить моего наследника. А когда он наконец родится, я вышвырну ее… я ее… – Маркус так стремительно бледнеет, что становится страшно. Он издает полукрик, полурев, сжимает кулаки так, что ногти вонзаются в ладони. Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что Раллиус и Фарис вот-вот ворвутся на помощь своему Императору, с которым все так плохо.

Но они не врываются. Возможно потому, что надеются – плохо ему из-за меня.

– Хватит! – кричит он, но обращается не ко мне и не к Ливии. – Ты же сам сказал мне это сделать! Это все ты! – Он хватается за голову и издает животный крик боли.

– Исцели вот это, – он хватает меня за руку, едва не ломая мне пальцы, и прижимает ее к своей голове. – Исцели меня!

– Я… я не…

– Исцели меня! Или, клянусь небесами, когда срок приблизится, я вырежу своего ребенка из брюха твоей сестры, пока она будет еще жива! – Он хватает меня и за левую руку, и прижимает ее к другому своему виску, так вцепляясь в мои запястья, что я стону от боли. – Исцели меня сейчас же.

– Сядьте, – никогда в жизни я так не желала кого-нибудь убить. Я на миг задумываюсь, можно ли использовать мою целительную силу для убийства. Могла бы я песней раздавить его кости внутри тела? Остановить его сердце?

Небеса, я не имею понятия о том, как лечить безумие. Как исцелить человека от галлюцинаций? И только ли галлюцинации его мучают? Где находится болезнь? У него в сердце или в голове?

Все, что я могу сделать – это начать искать его песню. Сначала я дотягиваюсь до его сердца, но оно кажется совершенно здоровым, бьется равномерно, такое сердце может биться еще много лет. Я исследую разум и наконец вхожу в его душу. Это ощущается так, будто я ступила в отравленное болото. Тьма. Боль. Гнев. И всепожирающая пустота. Я невольно вспоминаю Кухарку, но ее внутренняя темнота иная. Она ощущалась как ничто, а то, что живет в Маркусе, пульсирует болью.

Я пытаюсь очистить его разум от этой боли и ярости, но у меня ничего не получается. Я могу только поймать отблеск чего-то очень знакомого: истаявший облик, желтые глаза, темные волосы, печальное лицо. Он мог бы стать куда более великим, чем он есть, если бы только послушал меня. Закариас?

Эти слова кто-то будто прошептал мне на ухо, но я не знаю, кто именно. Небеса, во что я позволила себя втянуть? Помоги мне, беззвучно кричу я, не зная сама, к кому обращаюсь. Может быть, к отцу. Или к маме. Я не знаю, что мне делать.

– Прекрати.

Это не просьба, а приказ, и при звуке этого голоса даже Маркус удивленно оборачивается. Такой голос нельзя игнорировать даже главе Империи Меченосцев.

Посреди комнаты стоит Князь Тьмы. Окна закрыты, дверь тоже. Выражение ужаса на лице Ливии говорит мне, что она тоже никак не причастна к появлению здесь джинна.

– Она не может исцелить тебя, Император, – говорит Князь Тьмы непререкаемым тоном. – От твоего страдания нет исцеления. Потому что призрак твоего брата реален. Пока ты не подчинишься его воле, он будет тебя преследовать.

– Ты… – Впервые за долгие годы лицо Маркуса выражает что-то отличное от злобы и ненависти. Он выглядит перепуганным. – Так ты знал! Зак сказал, что в твоих глазах он увидел будущее. Посмотри на меня. Посмотри теперь на меня! И скажи мне, какой будет моя смерть.

– Я не покажу тебе твоей смерти, – говорит Князь Тьмы. – Я покажу тебе только самые темные моменты твоего будущего. Твой брат тоже видел такие моменты своей жизни. Скоро ты встретишься с худшим, чего только можно ожидать, Император. Оставь в покое Сорокопута. Оставь императрицу. Займись наконец своей Империей, иначе выйдет, что твой брат погиб понапрасну.

Маркус пятится от Князя Тьмы к двери и бросает на меня взгляд, полный ненависти. Этого взгляда достаточно, чтобы я поняла – со мной он еще не закончил. Пошатываясь, Маркус переступает порог и закрывает за собой дверь.

Я оборачиваюсь к Князю Тьмы, все еще дрожа от того, что видела в душе Маркуса. На губах моих дрожит все тот же вопрос: «Что за игру ты ведешь со мной?» Но я не должна его задавать.

– Это не игра, Кровавый Сорокопут, – отвечает джинн на незаданный вопрос. – Это нечто противоположное. Ты скоро все поймешь.

34: Элиас

До прибытия меченосцев осталось двенадцать часов. Двенадцать часов на то, чтобы подготовить к бою несколько тысяч кочевников, которые сейчас в плохой форме. Двенадцать часов на то, чтобы переправить в безопасное место детей и раненых.

Если бы было, куда бежать, я попросил бы кочевников попросту скорее убраться отсюда. Но к востоку лежит море, к северу – Лес. А с юга и запада надвигаются меченосцы.

Маут тянет меня, и его тяга становится все сильнее с каждой минутой. Я знаю, что должен возвращаться в лес. Но если я не сделаю что-нибудь, здесь погибнут тысячи кочевников. А значит, Земли Ожидания наводнят тысячи новых призраков, и мое положение станет еще хуже.

Кочевники, конечно же, примут решение остаться здесь и защищаться. Залдары – по крайней мере те их них, кто сохранил рассудок – уже готовят лошадей и оружие. Но этого недостаточно. Хотя численностью мы превышаем меченосцев, они куда лучшие бойцы. Одно дело – засады по ночам, отравленные дротики, но совсем другое – прямое столкновение, бой в чистом поле против хорошо обученной армии. Тем более что здешние бойцы несколько дней нормально не спали и не ели.

– Бану аль-Маут, – голос Афии звучит куда увереннее, чем час назад. – Соль отлично работает. Нам нужно еще позаботиться о мертвецах, но главное – рух освобожается. Духи больше не тиранят своих родных.

– Но мертвых слишком много, – рядом с Афией появляется Мама, бледная и изможденная. – И все они нуждаются в погребальных обрядах.

– Я говорила с другими залдарами, – говорит Афия. – Мы можем выставить тысячу всадников…

– Вам не придется этого делать, – отвечаю я. – Я позабочусь обо всем.

Задлара глядит на меня с сомнением.

– С помощью твоей… магии?

– Не совсем, – я быстро прикидываю, что мне еще нужно. Все необходимое есть в наличии, но нужна еще одна вещь, которая облегчит процесс. – Афия, у вас есть при себе дротики, которыми вы пользуетесь при набегах?

Мама и Афия обмениваются взглядами, потом моя мать подходит ко мне так близко, чтобы ее слышал только я, и берет меня за руку.

– Сынок, что ты задумал?

Может, и следует ей сказать. Хотя она наверняка попытается отговорить меня от этого плана. Она ведь любит меня, а любовь ослепляет. Так что я просто осторожно отстраняюсь, не глядя ей в глаза.

– Мама, поверь, тебе не нужно этого знать.

Когда я покидаю стойбище, Маут призывает меня с такой силой, что мне кажется – сейчас он просто утащит меня в Лес. Как тогда, когда джинны перенесли меня к Лайе.

Но это единственный выход.

Впервые я убил человека, когда мне было одиннадцать. Лицо моего врага – это была женщина – преследовало меня много дней после убийства. Я слышал ее голос. А потом я снова убил человека. И еще одного. И еще. Довольно скоро мне перестали являться их лица. Я перестал постоянно думать о том, как их могли звать, были ли у них родные и друзья. Я убивал, подчиняясь приказам. Потом, когда освободился из Блэклифа, то убивал просто для того, чтобы остаться в живых.

Когда-то я помнил точное число убитых мной людей. Теперь уже не помню. Где-то на моем долгом пути часть меня научилась забывать, это перестало быть важным. И эту часть себя мне сейчас нужно привести в действие.

Пока я обдумываю свой план, связь между мной и Маутом слабеет. Он не дает мне магии, но хотя бы позволяет идти, куда я хочу, не испытывая боли.

Армия меченосцев стоит лагерем на невысоком плато. Их палатки чернеют на фоне бледной пустыни, походные костры горят в теплой ночи, как звезды. Мне понадобилось полчаса, чтобы вычислить, где в лагере палатка командира, и еще пятнадцать минут – чтобы спланировать свое вторжение, а заодно и отступление. Меня знают в лицо, но большинство считает меня умершим. Они никак не ожидают меня встретить, и в этом мое преимущество.

Между палатками лежит густая тень, и я перебегаю от одной к другой, пробираясь по лагерю. Командир расположился в самом центре, его палатку явно ставили в спешке и на скорую руку. Вместо полагающегося пустого пространства вокруг нее наставлены палатки солдат. Попасть туда непросто, но возможно.

Когда я приближаюсь, приготовив отравленные дротики, часть меня отчаянно сопротивляется тому, что я собрался сделать.

«Победа – или смерть, – звучит в голове голос Коменданта. Старое воспоминание… – Третьего не дано».

Я всякий раз вспоминаю об этом, когда собираюсь убивать. Даже когда я охотился на Масок, чтобы Лайя могла освобождать узников из призрачного каравана, даже тогда я чувствовал это внутреннее сопротивление. Мне было трудно это делать. Мои враги будут убиты, но вместе с ними умрет и частичка меня.

Поле боя – мой храм.

Я подбираюсь к командирской палатке и вижу, что в ней есть небольшой отсек, скрытый от посторонних глаз. Я осторожно и беззвучно прорезаю ткань и сморю в щель. За столом сидят пятеро Масок, включая командира. Они ужинают и обсуждают план грядущих действий.

Да, они не ожидают увидеть меня, но все же они Маски, нельзя их недооценивать. Мне нужно действовать быстро, прежде чем они поднимут тревогу. Нужно сперва вырубить их дротиками, которые дала мне Афия.

Клинок – мой жрец.

Я должен это сделать. Я должен обезглавить армию. Тогда у кочевников будет шанс спастись. Иначе эти Маски будут убивать моих сородичей. Мою семью. Убивать, мучить, обращать в рабов.

Танец смерти – моя молитва.

Но даже понимая, что сделают эти Маски, если я не расправлюсь с ними первым, я не желаю им зла. Не хочу быть частью этого кровавого мира, полного насилия и мести. Я не хочу быть Маской.

Смертельный удар – мое освобождение.

Мои желания не имеют значения. Эти люди должны умереть. Кочевников нужно защитить, а свою человечность мне необходимо побороть. Я увеличиваю разрез и вхожу в палатку.

И отпускаю на свободу своего внутреннего Маску.

35: Кровавый Сорокопут

Через неделю после того, как Маркус сломал руку Ливви, Харпер наконец возвращается из Архивного Чертога, где проводил каждую свободную минуту с тех пор, как получил мой приказ.

– Архив как раз собрался переезжать, – объясняет он. – Кругом страшный бардак. Все покрыто записями дат рождений, генеалогиями, списками… Рабы-книжники пытаются поддерживать порядок, но они же не умеют читать, так что ничего не могут правильно сделать.

Он кладет на мой стол стопку свидетельств о смерти и падает на стул напротив меня.

– Ты была права. За последние двадцать лет насильственной смертью умерло десять татуировщиков, все они жили в городах, где служила тогда Комендант. Один погиб совсем недавно, неподалеку от Антиума. Места жительства других самые разные, от земель кочевников до Дельфиниума. И я нашел кое-что еще.

Он протягивает мне список имен. Их всего тринадцать, и это сплошь патриции из известных кланов. Я узнаю два имени, этих двоих недавно нашли мертвыми здесь, в Антиуме. Помню, что я читала эту новость две недели назад, как раз когда Маркус отправил меня в Навиум. Еще одно имя тоже кажется знакомым.

– Даэмон Кассиус, – произношу я вслух. – Откуда я знаю это имя?

– Его убили в прошлом году в Серре бойцы Сопротивления книжников. За несколько недель до убийства серрийского татуировщика. Каждый из этих патрициев был убит незадолго до смерти очередного татуировщика. Способы убийства самые разные. Все случаи произошли за последние двадцать лет. Все эти патриции – Маски.

– Теперь я вспомнила, – говорю я. – Кассиус был убит у себя дома. Его жена обнаружила тело в запертой комнате. Мы с Элиасом тогда проходили Испытания. Я, помнится, очень удивлялась, как удалось группе бунтовщиков из книжников справиться с Маской.

– Титус Руфиус, тридцать два года, – читает Харпер дальше. – Несчастный случай на охоте, девять лет назад. Иустин Сергиус, двадцать пять лет, отравлен. Предположительно, рабом-книжником, который признался в преступлении шестнадцать лет назад. Кайус Сисселлиус, тридцать восемь. Утонул в собственном имении, в реке, где он купался с младенчества. Этот случай произошел три года назад.

– Авитас, посмотри на их возраст, – говорю я, изучая список. – И все они – Маски, а значит, учились вместе с ней. Она их всех знала.

– И все умерли скоропостижно, трагически, – говорит он. – Почему? Зачем она их всех убила?

– Они каким-то образом перешли ей дорогу, – говорю я. – Она всегда была амбициозна. Может, они получали назначения, за которыми она охотилась, или как-то отвергали ее, или… или… Ох!

Я вспоминаю, что Квин говорил мне об Ариусе Харпере. «Его убила группа Масок на следующий день после выпуска – сокурсники Керис, Черепа. Это было подлое убийство, их было более дюжины на одного. Забили его до смерти. И все убийцы были из патрициев».

– Нет, они не переходили ей дорогу. Это была месть, Харпер. Это те самые Маски, которые убили Ариуса Харпера, твоего отца. Он был забит до смерти. – Я смотрю на список в своей руке и невольно думаю, были ли у отца моего напарника такие же зеленые глаза.

Авитас какое-то время пораженно молчит.

– Я… я не знал, как он умер.

О, преисподняя.

– Прости меня, – быстро говорю я. – Я думала… Авитас, о небеса…

– Теперь это уже неважно, – быстро отвечает он, внезапно чрезвычайно заинтересовавшись видом из окна моего кабинета. – Он давно уже мертв. А с чего бы Коменданту беспокоиться о моем отце? Она ведь не сентиментальная особа.

Я поражена тем, как он быстро овладел собой, и размышляю, стоит ли мне еще раз извиниться. Или сказать ему, что, если он хочет оставить обстоятельства смерти отца втайне, это его право. Думаю, лучшее, что можно сейчас сделать – это просто продолжать разговор. Быть Кровавым Сорокопутом. Двигаться дальше.

– Это не сентиментальность, – отвечаю я, хотя сама не уверена в своих словах. В конце концов, Комендант ведь покровительствовала Авитасу, взяла его под свое крыло. Конечно, в своем стиле. – Здесь речь о силе. Она любила Харпера, а они его убили. Забрали у нее силу. Убивая их, она возвращала себе эту силу.

– И как нам использовать это против нее?

– Мы должны передать эту информацию Отцам, – говорю я. – Они должны узнать обо всем – о татуировке Керис, о смерти татуировщиков, об Ариусе Харпере, убийствах Масок… обо всем.

– Нам нужны доказательства.

– У нас они есть, – я киваю на свидетельства о смерти. – Всякий, кому нужны доказательства, легко их найдет. Если мы передадим эти свидетельства в руки нескольким доверенным Отцам, дальше новость распространится сама собой. Вспомни, как она смогла оправдаться за то, что случилось в Навиуме. То, что она лгала, не имело никакого значения. Главное – число людей, поверивших в ее ложь.

– Надо начать с Отцов Сисселлиуса и Руфиуса, – говорит Харпер. – Они – ее ближайшие союзники. Остальные Отцы им доверяют.

Три дня мы с Харпером посвящаем распространению слухов. А потом, когда я нахожусь при дворе и слушаю спор Маркуса с послом кочевников, до моего слуха доносится…

– Ее собственные однокурсники, и все из патрициев! Она спала с плебеем! Можете себе представить…

– Но доказательств нет…

– Их недостаточно, чтобы бросить ее в тюрьму, но Сисселлиус сам видел свидетельства о смерти. Связь между смертями очевидна. Вы же знаете, как этот человек ненавидит пустые слухи. Кроме того, доказательство она носит на собственной коже… эта ужасная татуировка…

Всего через несколько дней я чувствую, что атмосфера меняется. Отцы уже по-другому относятся к Керис. Некоторые даже открыто высказываются против нее. Когда Комендант наконец прибудет в Антиум, ее ждет далеко не такой теплый прием, к которому она привыкла.

* * *

Капитан Алистар отправил мне послание. Он сообщает, что у него есть необходимая информация. В этот же день в Антиум возвращается Декс, и я призываю их обоих к себе на тренировочный плац.

– Керис объявится здесь на этой неделе, – сообщает Декс, только что сошедший с седла. Он устал от долгого пути, одежда забрызгана дорожной грязью. Но все равно Декс готов потренироваться со мной. Он низко надвигает шлем, так что я не вижу его губ. Сквозь звон клинков и возгласы тренирующихся солдат почти ничего не слышно.

– Она знает, что ты распространила слухи о ее татуировке и об убийствах. Она послала к тебе двух убийц. Я ликвидировал их раньше, чем они успели сюда добраться, но одним небесам ведомо, что Керис сделает, когда прибудет. Тебе лучше подготовиться.

– Она скачет прямо в Антиум?

– Она остановилась в «Приюте», – говорит Декс. – Я пытался проникнуть к ней, но едва не попался в руки ее людей. Тогда я подумал, что лучше поспешу к тебе. Мои осведомители доложат, когда… – Глаза Декса фокусируются на чем-то за моей спиной, и он мрачнеет.

У входа в казармы, отделенные от нас тренировочным плацем, стоят несколько Черных гвардейцев. Там что-то происходит, к ним подтягиваются другие. Я сперва думаю, что там произошла драка и спешу в их сторону, по-прежнему сжимая в руке боевой молот.

Один из солдат кричит:

– Срочно зовите доктора!

– Нет смысла, уже поздно, это яд змеи карка…

Люди собрались вокруг своего товарища-гвардейца, которого тошнит на землю черной желчью. Я сразу узнаю его: это капитан Алистар.

– Проклятье! – Я опускаюсь рядом с ним на колени. – Быстро сюда полкового врача! Я сказала – сейчас же!

Но даже если бы наш лекарь был здесь, уже слишком поздно. Черная желчь, краснота на ноздрях и ушах Алистара – все это узнаваемые признаки яда карка. Алистар – покойник.

Харпер проталкивается сквозь толпу и бросается на колени рядом со мной.

– Сорокопут, что…

– Ничего, – Алистар из последних сил хватает меня за одежду и тянет к себе. Он едва может говорить. – Ничего… Нет нападений… Ничего… Сорокопут – их нигде…

Рука его ослабевает и падает. Труп Алистара валится на землю.

Тысяча проклятий!

– По местам, – говорю я собравшимся. – Разойтись всем.

Люди рассеиваются, со мной рядом остаются только Харпер и Декс, которые в ужасе смотрят на своего мертвого товарища.

Я наклоняюсь над трупом и вынимаю из его коченеющих пальцев стопку бумаг. Я ожидаю, что это информация о капрале Фаврусе, но обнаруживаю рапорты из гарнизонов севера, прямо от командующих.

– Карконы просто растворились, – Харпер читает, глядя мне через плечо, и в его голосе то же удивление, которое сейчас чувствую я. – Ни одного нападения в районе Тиборума. На дальнем севере тоже тихо, причем месяцами. Капрал Фаврус лгал. Карконы ведут себя тихо.

– Карконы никогда не ведут себя тихо, – отвечаю я. – Год назад в это же время они напали на кланы дикарей. Мы остановили их только под Тибориумом. Потом остановили под Навиумом. Они потеряли свой флот. На их южных территориях жестокий голод, и жрец-воин подстегивает их праведный гнев. Они должны были вырезать нас целыми деревнями отсюда до самого моря.

– Взгляни на это, Сорокопут, – Харпер, осматривавший тело Алистара, вынимает из-под его одежды еще один свиток. – Думаю, он нашел это в вещах Фавруса. Шифровка.

– Значит, расшифруй ее, – огрызаюсь я. Происходит что-то скверное… очень скверное. – Найди Фавруса и доставь его ко мне. Смерть Алистара – не совпадение. Этот капрал вовлечен в заговор. Отправь послания в северо-западные гарнизоны. Прикажи им направить разведчиков к ближайшим карконским кланам. Пусть узнают, где они сейчас, чем заняты. Отчеты должны быть у меня уже к ночи, Харпер. Если эти ублюдки планируют нападение на Тиборум, город может пасть. Возможно, уже слишком поздно. Декс!

Мой старый друг вздыхает, уже зная, что ему не светит отдохнуть перед тем, как снова отправиться в путь.

– На север, – приказываю ему я. – Проверь все перевалы Невеннских гор. Возможно, планируется нападение на Дельфиниум. У варваров недостаточно людей, чтобы удержать город, но эти тупицы могут попытаться это сделать.

– Я пришлю вести через барабанщиков, как только узнаю что-нибудь стоящее, Сорокопут.

К ночи мы получили барабанную весть от самого далекого восточного гарнизона. Карконы полностью разгромили восточные лагеря. Склады разграблены, скот угнан, сады и поля сожжены. Это значит, что варвары сейчас не планируют атаку на Тиборум.

Они собирают свои войска где-то еще. Но где именно? И к чему это приведет?

36: Лайя

Муса ничего не желает мне объяснять, когда мы выходим из дворца. Единственное, что выдает его отчаяние, – это ускоренный шаг.

– Извините, – я толкаю его в бок, сворачивая вслед за ним на незнакомую улицу. – Ваше королевское высочество…

– Не сейчас, – огрызается он. Кроме того, что я хочу у него спросить, есть и более насущная проблема. А именно – как нам отделаться от капитана Элейбы. Король быстро сказал ей несколько слов, а потом она вышла вслед за нами из дворца и теперь следует позади, в нескольких футах. Когда Муса сворачивает в соседний квартал, где дома стоят особенно густо, я готовлюсь воспользоваться невидимостью, подумав, что он планирует напасть на капитана. Но вместо этого он попросту останавливается в каком-то переулке.

– Ну? – говорит он, обернувшись к ней.

Элейба прочищает горло и обращается ко мне:

– Его Величество Король Ирманд благодарит тебя за предупреждение, Лайя, и заверяет, что он всеми силами воспротивится нашествию враждебных духов в его земли. Он принимает предложение Дарина из Серры касательно изготовления оружия и клянется обеспечить убежищами всех книжников города, пока у них не появится возможность обустроить себе постоянное жилье. А еще он хочет передать тебе вот это. – Элейба протягивает мне серебряное кольцо с печатью. На печати изображен трезубец. – Покажи это любому мореходу – и честь обяжет его помочь тебе.

Муса улыбается.

– Я знал, что ты до него достучишься.

– Но наследная принцесса, она…

– Король Ирманд правит Маринном уже шестьдесят лет, – говорит Элейба. – А принцесса Никла… не всегда была такой, как сейчас. У короля нет других наследников, и он не хочет подрывать ее авторитет публичным несогласием. Но он сам знает, что лучше для его народа.

Я не знаю, что на это ответить, и просто глупо киваю.

– Удачи тебе, Лайя из Серры, – тихо говорит Элейба. – Кто знает, может, мы еще встретимся.

– Готовьте ваш город к обороне, – говорю я ей, пока мужество меня окончательно не покинуло. Элейба поднимает свои безупречно выгнутые брови, и я спешу договорить, чувствуя себя идиоткой, что смею давать советы человеку на двадцать лет старше и в сто раз опытнее. – Вы же капитан гвардии, у вас есть власть. Пожалуйста, сделайте для города все, что возможно. И попросите всех своих друзей в Свободных Землях сделать то же самое.

Когда она наконец уходит, Муса отвечает на мои незаданные вопросы.

– Мы с Никлой поженились десять лет назад. Мы тогда были чуть старше тебя, но куда глупее. У нее был старший брат, который должен был унаследовать корону. Но он умер, она стала наследницей, и мы… разошлись.

Он говорит слишком быстро, поместив целое десятилетие в одно предложение.

– Я не упоминал об этом, потому что не видел смысла. Все равно мы много лет как расстались и живем раздельно. Она забрала мои деньги, титул, состояние…

– И твое сердце.

Муса сухо смеется, и его смех отдается эхом от каменных стен.

– И сердце тоже, – соглашается он. – Ступай, переоденься и собери свои вещи. Попрощайся с Дарином. Я встречу тебя у восточных ворот, передам провизию и информацию о своем доверенном лице.

Он, должно быть, видел, что я хочу его утешить, сказать что-то ободряющее, но отворачивается и быстро ныряет в темноту. Где-то через полчаса я уже переоделась, заплела волосы в толстую косу и вернула одолженное мне Мусой платье в его комнату при кузнице. Дарин сидит во дворе с Таурэ и Зеллой и поддерживает огонь, пока женщины покрывают клинок глиной.

Дарин поднимает глаза, когда я подхожу. Увидев мою дорожную одежду и сумку на плече, он извиняется перед товарищами и идет ко мне.

– Дай мне час на сборы, – говорит он, выслушав мой краткий рассказ об аудиенции у короля. – Надо сказать Мусе, чтобы приготовил нам двух лошадей, а не одну.

– Нет, Дарин, ты нужен книжникам. А теперь еще и мореходам.

Плечи Дарина каменеют.

– Я согласился ковать оружие для мореходов до того, как узнал, что ты собираешься уходить. Они подождут. Я тебя не оставлю.

– Тебе придется это сделать, – настаиваю я. – Я должна остановить Князя Тьмы. Если у меня ничего не получится, нужно дать нашему народу возможность сражаться и защищать себя. Зачем нужны все наши страдания, если они не помогут народу книжников, не дадут ему хотя бы шанс выжить в битве?

– Куда ты, туда и я, – тихо повторяет Дарин. – Ты что, забыла наше обещание друг другу?

– Неужели наше обещание значит больше, чем судьба всего народа?

– Ты говоришь, как мать.

– Ты так это произнес, как будто в этом есть что-то плохое.

– Потому что это плохо. Она ставила Сопротивление, народ выше всего. Это было для нее важнее мужа и детей, важнее ее собственной жизни. Если бы ты знала…

У меня на затылке приподнимаются волосы.

– Если бы я знала что?

Он только вздыхает.

– Ничего. Неважно.

– Нет, – говорю я. – Ты уже поступал так со мной раньше. Я знаю, что наша мать не была совершенной. Я слышала разные… слухи о ней, когда бродила по городу. Но она не была той, кем ее пытается представить принцесса Никла. Она не была чудовищем.

Дарин сбрасывает свой кузнецкий фартук на наковальню и начинает лихорадочно собирать инструменты в мешок, упрямо отказываясь говорить о нашей матери.

– Тебе все равно нужен человек, который в случае чего тебя прикроет, Лайя, – говорит он. – Афия не может этого сделать, не может и Элиас. А значит, никого лучше родного брата у тебя нет.

– Ты же слышал Мусу. У него есть человек, который мне поможет.

– Ты знаешь, что это за человек? Его имя? Почему ты так уверена, что ему можно доверять?

– Я не уверена, но я верю Мусе.

– Почему ты ему веришь? Ты его едва знаешь! Как едва знала Кинана. Извини, я хотел сказать, Князя Тьмы. Как ты едва знала Мейзена…

– На их счет я ошибалась, – говорю я. Мой гнев разгорается, но я подавляю его изо всех сил. Мой брат злится, потому что ему страшно, а мне знакомо это чувство. – Но я не думаю, что ошибаюсь насчет Мусы. Да, он раздражает меня, часто действует на нервы, но он с нами честен. У него, как и у меня… у нас обоих есть магия, Дарин. Он единственный человек, с которым я могу об этом поговорить.

– Ты могла бы поговорить со мной.

– После Кауфа я с тобой едва могу поговорить даже о том, что мы будем есть на завтрак, не то что о магии! – как я ненавижу это делать… Ненавижу ссориться с братом. Часть меня желает сразу сдаться, позволить ему сопровождать меня. Мне было бы не так одиноко, не так страшно.

Твой страх не имеет значения, Лайя. И твое одиночество тоже. Имеет значение только спасение народа книжников.

– Если со мной что-нибудь случится, – говорю я, – кто будет говорить с королем от лица книжников? Кто еще на свете знает правду о Князе Тьмы и его планах? Кто поможет мореходам подготовиться к войне, чем бы она ни кончилась?

– О преисподняя, Лайя, прекрати! – Дарин никогда не повышает голоса, и я так пугаюсь, что тут же уступаю. – Я еду с тобой. Это решено.

Я тяжело вздыхаю. Я так надеялась, что до этого не дойдет. Хотя подозревала, что такое может случиться. Мой брат упрям, как осел. Теперь я понимаю, почему Элиас просто оставил записку, когда собрался исчезнуть, а не пришел прощаться. Не потому, что он меня не любил. Наоборот – потому что любил слишком сильно.

– Я просто могу исчезнуть, – говорю я. – И ты не сможешь меня нагнать.

Дарин смотрит на меня с недоверчивым отвращением.

– Нет, ты не можешь так поступить со мной.

– Именно так бы я поступила, если бы знала, что это точно поможет удержать тебя на месте.

– И ты рассчитывала, что я спокойно приму это, – говорит Дарин. – Что я просто так дам тебе уехать, сознавая, что единственный член моей семьи, моя сестра, снова подвергает себя смертельному риску…

– Ничего себе! А то, что все те месяцы ты тайно от меня встречался со Спиро – это нормально? Если кто-нибудь на свете и должен понимать, почему я так поступаю, Дарин, так это ты! – Мной наконец овладевает гнев, и слова сами собой льются наружу потоком яда. Лучше сдержись, Лайя! Не надо! Но я не могу остановиться, это сильнее меня. – На наш дом напали из-за тебя одного. Дедушка и бабушка погибли из-за тебя. Я пошла в Блэклиф из-за тебя. Я получила эту метку, – я оттягиваю воротник, чтобы открылся глубокий шрам в виде буквы К, памятка от Коменданта, – из-за тебя! Я прошла полмира, потеряла верного друга… Пережила то, что мой любимый мужчина теперь навеки прикован к какому-то проклятому миру мертвых. Все это из-за тебя. Так что не говори мне теперь, что я не должна рисковать собой. Просто не смей открывать рот на этот счет.

Я и сама не знала, как много горечи накопилось у меня в душе, пока не начала кричать на брата. И теперь мой гнев взял надо мной власть и изливается из меня водопадом.

– Ты останешься здесь, – рычу я. – И будешь делать оружие. Чтобы наш народ получил шанс уцелеть в бою. Ты должен это делать ради памяти дедушки, бабушки, Иззи и Элиаса! И ради меня тоже. Не думай, что я это забуду!

Дарин беспомощно приоткрывает рот, а я вихрем уношусь прочь, захлопнув за собой дверь. Гнев сам собой несет меня из кузницы в город. Когда я уже на полпути к западным воротам, меня нагоняет Муса.

– Отличная семейная ссора, – сообщает он, появляясь словно из ниоткуда. Ловкий, будто рэйф. – Не думаешь, что перед окончательным уходом тебе стоило бы извиниться? Ты немного… перестаралась.

– Есть на свете хоть какие-нибудь разговоры, которые ты не подслушиваешь?

– Я же не виноват в том, что феи обожают слушать, – пожимает плечами тот. – Хотя и для себя я извлек некоторую полезную информацию – ты наконец вслух призналась в своих чувствах к Элиасу. До этого ты избегала говорить о нем.

Мои щеки заливает жар.

– Мои чувства к Элиасу – не твое дело.

– Не мое. До тех пор, пока он не мешает тебе исполнять обещание, данное мне, – поправляет Муса. – С такой формулировкой я соглашусь, аапан. Пойдем, я отведу тебя к лошади. В седельных сумках ты найдешь карты и провиант. Я разметил для тебя маршрут – строго на восток, через горы. К Сумеречному Лесу ты доберешься недели через три с небольшим, если все пойдет хорошо. Мой человек встретит тебя по другую сторону леса и проводит в Антиум.

Мы уже у западных ворот. На ближайшей часовой башне колокол бьет полночь. Вместе с последним ударом я слышу тихий шелест – звук кинжала, покидающего ножны. Я хватаюсь за оружие, но тут у меня над ухом что-то свистит.

Вокруг слышится сердитый щебет, я чувствую касание крохотных ручек. Я падаю, увлекая Мусу за собой, и над нашими головами пролетает стрела. Еще одна летит в нас из темноты, но не достигает цели, обрушиваясь на землю в полете – спасибо феям Мусы.

– Никла! – яростно кричит Муса в темноту. – Покажись!

Среди теней что-то движется, и из темноты выходит наследная принцесса. Ее лицо искажено от злобы, его едва можно разглядеть из-за гулей, клубящихся вокруг нее.

– Я так и знала, что предательница Элейба тебя отпустит, – шипит Никла сквозь зубы. – Она за это заплатит.

Слышатся звуки шагов. Это приближаются солдаты, которых привела с собой Никла. Они заключают нас с Мусой в плотное кольцо.

– Никла, послушай голос разума, прошу тебя. Мы с тобой оба знаем…

– Не смей говорить со мной! – орет принцесса, и гули радостно купаются в ее боли. – У тебя был шанс, но ты его упустил.

– Когда я опрокину ее, беги, – шепчет мне Муса.

Я еще не до конца осознаю, что он сказал, как Муса минует меня и бросается прямо на Никлу. Тут же вперед выступают телохранители в серебряных доспехах, и видно лишь мелькание тел.

Я не могу просто так позволить людям Никлы схватить его! Одним небесам ведомо, что с ним тогда может случиться! Но если я нанесу удар хоть кому-то из этих мореходов, король Ирманд обратится против нас… Я хватаюсь за рукоять кинжала, но чья-то рука хватает меня и оттаскивает назад, прочь от схватки.

– Беги, сестренка, – говорит Дарин, держащий в руке боевой посох. За его спиной я вижу Таурэ, Зеллу и нескольких книжников из лагеря беженцев. – Мы постараемся, чтобы тут никто не погиб. А ты выбирайся из города и спаси всех нас.

– Муса, и ты… Если они вас арестуют…

– У нас все будет в порядке, – перебивает Дарин. – Ты была права. Мы должны быть готовы к бою. Но у нас не будет шансов, если ты сейчас не уйдешь. Скачи скорее, Лайя. Останови его. Я всегда буду с тобой. Здесь, – он прижимает руку мне к сердцу. – Беги.

И я бегу, как в незапамятный день в Серре, пока голос брата звенит у меня в ушах.

* * *

В первые три дня пути я едва останавливаюсь, в любой момент ожидая погони от Никлы и ее людей. В голове моей постоянно вертится калейдоскоп возможных исходов стычки у ворот: мореходы заключают под стражу Дарина, Мусу, Зеллу, Таурэ… Король посылает солдат мне вдогонку… Книжникам отказывают в пропитании или, еще хуже, совсем изгоняют из Адисы, лишают даже временного прибежища…

Но на четвертый день после выезда из города я просыпаюсь до рассвета, потому что меня будит тихий щебет у самого уха. Я так привыкла слышать этот звук рядом с Мусой, что невольно оглядываюсь, ожидая его увидеть. Но вместо этого мне на грудь приземляется свиток, в котором написано всего три коротких слова.

«Мы в порядке».

После этого я перестаю оглядываться через плечо и начинаю смотреть только вперед. Элейба сказала правду – на любой станции курьерской связи служители, едва завидев королевское кольцо, предоставляют мне свежую лошадь и провиант, не задавая вопросов. Это самая лучшая помощь, потому что я очень тороплюсь. Каждый новый день приближает меня к Луне Урожая, то есть к победе Князя Тьмы. Я боюсь, что он сумеет найти подход к Кровавому Сорокопуту и заставит отдать ему кольцо. Кинан освободит гневных джиннов, и тогда мы все пропали.

По пути я размышляю над остальными частями пророчества Шэвы. Слова о Мяснике тревожат меня, но не так сильно, как слова «Мертвые встанут – живых не останется».

Мертвые – это те, за кого отвечает Элиас. Означает ли эта строка, что они вырвутся из Земель Ожидания? А если вырвутся, что за этим может последовать? И что там, в конце пророчества? Все какое-то мутное, кроме слов о том, что «Жена-Призрак падет, плоть Призрака иссохнет». Это как раз совершенно ясно – я должна умереть.

Снова и снова я напоминаю себе, что пророчество – это не то, что высечено в камне. Оно не сбывается буквально.

По пути я встречаю других путников, но плащ с капюшоном и кольцо с королевской печатью надежно охраняют меня от лишних расспросов. Сама я ни с кем стараюсь не беседовать. После недели пути по горам и еще десяти дней спуска в тихую равнину, усеянную деревнями, на горизонте показался Сумеречный лес – синяя полоса под густыми облаками. Так далеко от городов нет курьерских станций, а хутора и деревни остались в стороне от моей дороги. Но я не чувствую себя одиноко. Меня наполняет чувство предвкушения.

Совсем скоро я увижу Элиаса.

Я вспоминаю, как назвала его, когда в сердцах кричала на Дарина: мой любимый мужчина.

Я думала, что любила Кинана, но та любовь была рождена отчаянием и одиночеством, потребностью увидеть себя и свои стремления в глазах кого-то другого.

То, что я чувствую к Элиасу – совсем иное. Это пламя, которое я несу у своего сердца и прижимаю к нему, когда силы мои иссякают. Иногда, в глубокой ночи, я пытаюсь представить наше с ним общее будущее. Но никогда не позволяю себе слишком внимательно вглядываться в эту картинку. Зачем терзать себя картинами того, чего не может быть?

Я думаю, как он мог измениться за те несколько месяцев, пока мы не виделись. Какой он сейчас? Нормально ли он ест? Следит ли за собой? Небеса, надеюсь, он не оброс бородой. Его борода всегда меня раздражала.

Лес тем временем из размытой линии на горизонте превращается в стену деревьев. Их скрюченные стволы мне хорошо знакомы. Даже под полуденным светом солнца Земли Ожидания кажутся мрачными и зловещими.

Я спешиваюсь и отпускаю лошадь пастись, а сама приближаюсь к стене деревьев. Поднимается ветер и зловеще шелестит древесной листвой. Шелест листьев складывается в тихую песню, в печальный шепот.

– Элиас? – зову я. Тишина кажется неестественной. Даже стонов призраков не слышно. Меня одолевает беспокойство. А что, если Элиас не справился, не смог переправлять призраков? Что, если с ним что-то случилось?

Тишина Леса наводит меня на мысли о хищнике, затаившемся в высокой траве в ожидании жертвы. Но по мере того, как солнце склоняется к закату, во мне восстает знакомая темнота, побуждая войти под сень деревьев. Давным-давно я чувствовала эту темноту с Князем Тьмы, когда пыталась добиться от него ответов на свои вопросы. Я почувствовала ее снова после смерти Шэвы, когда думала, что джинны могут навредить Элиасу.

Эта темнота не кажется мне злой. Она – просто часть меня.

Я ступаю под древесный свод, обнажив клинок. Ничего не происходит. Лес очень тих, слышно только птичье пение, да какие-то мелкие лесные зверьки шныряют в густой траве. Призраков нет. Я захожу еще глубже в лес, позволяя внутренней тьме вести меня вперед.

Когда я уже далеко в лесу, тени вокруг меня сгущаются. И я слышу зовущий меня голос.

Нет, не один голос. Слаженный хор множества голосов.

Добро пожаловать в Земли Ожидания, Лайя из Серры, – поют они. – Добро пожаловать в наш дом, в нашу тюрьму. Подойди ближе, еще ближе.

37: Элиас

Маски даже не замечают дротиков, пока первая моя жертва не падает лицом в блюдо с рисом. Они расслабились. Их разведчики сообщили, что кочевники – легкая добыча, так что они толком не расставили часовых, слишком уверенные в своей силе.

Такая беспечность мне на руку. Но этого недостаточно.

Первый Маска, который меня замечает, тут же отбивает два дротика, летящие ему в грудь, и бросается на меня. В руке его, словно по волшебству, появляется обнаженный меч.

Внутри меня шевелится тьма – моя собственная магия. Хотя я сейчас и далеко от Земель Ожидания, у меня достаточно физической магии. Быстро перехожу на хождение по ветрам и вот, я уже за спиной врага, вонзаю в него еще один дротик. Двое других Масок снова пытаются меня атаковать, оружие свистит в воздухе, а третий – командующий армией – бросается к выходу, чтобы поднять тревогу.

Я по ветрам перебегаю вперед, материализуюсь прямо перед ним и вонзаю клинок прямо в горло застывшему от удивления Маске. Не думай ни о чем, просто делай, Элиас. Кровь брызгает мне на руки, трудно не думать о том, какой ужас я сейчас вершу. Но тем временем приближаются оставшиеся Маски, а тело командира может послужить мне отличным щитом. Я прикрываюсь им от ударов его товарища. Надетый на него доспех отлично отражает эти удары. Потом я швыряю труп в одного из оставшихся на ногах Масок и уворачиваюсь от удара другого, когда он пытается достать меня ногой.

У него есть брешь в доспехах, сразу над кистью руки. Я вонзаю в эту плоть последний оставшийся дротик Афии, и он безвольно валится на землю. Но в горло мне вцепляется последний Маска.

Ты смертен. Шэва напомнила мне об этом факте как раз перед тем, как Князь Тьмы убил ее. Если я умру здесь, у Земель Ожидания не останется хранителя. Это дает мне силы, чтобы ударить Маску коленом и вырваться из его хватки. Я выхватываю его же собственный нож из ножен и бью в грудь – раз, другой, третий, – а потом вонзаю лезвие ему в горло.

В палатке, где только что было столько шума, воцаряется тишина. Слышно только мое неровное дыхание. Снаружи звучит смех солдат, их недовольные голоса… Шум живого лагеря – отличное прикрытие для моего нападения.

Скоро кто-нибудь обнаружит трупы меченосцев, так что нужно убираться отсюда. Я выскальзываю из лагеря тем же путем и краду себе лошадь с коновязи на границе. К тому времени, как поднимется тревога, я буду уже далеко. Я скачу на запад, к ближайшей сторожевой барабанной башне.

Я быстро перекидываюсь словом с легионерами, которые охраняют подходы к башне. Один из них начинает что-то подозревать, и тогда я пускаю стрелу ему в грудь. Другому я вонзаю клинок прямо в горло. Теперь мне уже легче убивать, чем в лагере. Я легко взбегаю по ступенькам, приближаясь к солдатским спальням, и стараюсь не дожидаться, когда лучшая часть меня начнет взывать: Они не заслужили смерти! Не сделали тебе никакого зла!

Последний, кого я встречаю на сторожевой башне – это главный барабанщик. Он сидит на верхнем этаже рядом с барабаном, чей диаметр равен его росту, в ожидании сигналов, которые могут прийти с севера. Его обязанность – расшифровывать послания и заносить их в свитки, и сейчас он занят именно этим. Он настолько поглощен своей работой, что не слышит моего приближения. А я сейчас слишком устал, чтобы подбираться к нему тихо. Мне нужно испугать его. Так что я просто появляюсь в дверном проеме, как призрак из ночного кошмара, весь покрытый засохшей кровью и с обнаженным оружием в руках.

– Вставай, – спокойно говорю я ему. – Иди к барабану.

– Я… нет… – Он бросает взгляд на дверь, ведущую вниз, к часовым.

– Они все мертвы, – поясняю я, указывая вниз окровавленной рукой. – Если ты еще сам этого не понял. Шевелись.

Он поднимает барабанные палочки, хотя от страха дважды роняет их.

– Я хочу, чтобы ты передал мое послание, – говорю я, приближаясь и занося над его головой один из моих телуманских клинков. – И если ты посмеешь допустить в нем хоть одну ошибку – ты сам понимаешь, что с тобой будет.

– Но если я простучу ложное послание, мой командир… он убьет меня.

– Твой командир – это высокий мужчина-Маска, светлокожий, с русой бородой и со шрамом через подбородок, переходящим на шею? – Барабанщик кивает, и я спешу успокоить его: – Он не убьет тебя. Он сам мертв. А если ты не передашь мое послание, я выпущу тебе кишки и сброшу с башни. Так что выбирай.

Это послание – приказ легионам, которые готовятся к нападению на кочевников, отступать обратно в гарнизон в сорока милях отсюда. Приказ срочный. Когда барабанщик заканчивает свою работу, я убиваю его. Он, конечно, знал, что с ним будет. Но я не могу смотреть ему в глаза, когда наношу смертельный удар.

Доспехи мои затвердели от крови, я не могу выносить эту вонь. Я сбрасываю их прямо здесь, нахожу в кладовой чистую одежду и возвращаюсь в Земли Ожидания. Чем ближе я подхожу к ним, тем больше чувствую облегчение. Теперь у кочевников есть время для того, чтобы уйти в безопасное место. Меченосцы не скоро разберутся, что приказ был ложным. Моя семья сможет убежать от мести Империи. Теперь я должен заняться отправкой призраков, начать восстанавливать равновесие. Пришло время.

Когда я приближаюсь к стене, то понимаю – что-то идет не так. Стена должна быть высокой и золотой, пульсирующей силой магии. Однако она кажется бледной и какой-то неровной. Я думаю, что должен починить ее. Но как только я вхожу под своды деревьев, меня ударяет болью и смятением призраков, тяжестью их памяти. Я запрещаю себе вспоминать, зачем я убил всех этих меченосцев, и думаю только о том, как им было плохо. От этого у меня внутри все мертвеет. Я отбрасываю мысли о кочевниках, о Маме и Аубарит. Маут восстает во мне, и он требователен. Я подзываю к себе ближайшего призрака, который послушно плывет мне навстречу.

– Добро пожаловать в Земли Ожидания, в царство призраков, – говорю я ему. – Я – Ловец Душ. Я здесь, чтобы помочь тебе пересечь границу и оказаться на той стороне.

– Так я и впрямь умер? – шепчет призрак. – Я думал, это был просто сон…

Магия позволяет мне прикоснуться к воспоминаниям вновь прибывших, увидеть истории их жизни, их нужды. Через мгновение я понимаю, что этому призраку больше всего нужно прощение. Но как я могу его дать? Как Шэва справлялась с этим, да еще так быстро, силой одной только мысли?

Я медлю, не в силах решить эту загадку, и именно сейчас крик призраков достигает апогея. Происходит нечто странное. В Лесу чувствуется некое движение. Мои земли ощущаются совсем иными, они изменились.

Заглянув в карту у себя в голове, я понимаю, что произошло. Границу Земель Ожидания кто-то перешел. Кто-то, кого здесь быть не должно.

И кто бы это ни был, он направляется к роще джиннов.

38: Кровавый Сорокопут

Я сгорбилась над столом, глубоко погрузившись в раздумья. И тут кто-то кладет мне руку на плечо. Я едва не отрубаю ее выхваченным мечом, но успеваю рассмотреть, что это Харпер.

– Больше так не делай, – рявкаю я на него, – если не хочешь потерять какую-нибудь конечность.

Мой стол завален бумагами. При взгляде на него сразу понятно, как я провела последние несколько дней: лихорадочно читая рапорты, доставленные Алистером. Я встаю – и у меня кружится голова. Кажется, я пропустила ужин. А до того – обед и завтрак.

– Который час?

– Третий предрассветный колокол, Сорокопут. Прости, что потревожил тебя, но Декс только что прислал весточку.

– Это очень вовремя, – от Декса мы ничего не слышали уже четыре дня, и я уже начала волноваться, не случилось ли чего с моим другом.

Я подношу лампу к руке Харпера, протягивающей мне пергамент, и вижу, что он без рубашки. Каждый мускул его тела напряжен, губы плотно сжаты и обычное ощущение спокойствия, которое от него исходит, сейчас исчезло.

– Проклятье, что-то серьезное?

– Просто прочитай послание.

«На перевале Умбрал собирается войско карконов. Почти 50 тысяч человек. Командует Гримарр. Собирай легионы. Варвары идут на Антиум».

– И еще кое-что, Сорокопут, – говорит Авитас. – Я попробовал расшифровать письмо, которое мы нашли у Алистера, но писали исчезающими чернилами. Единственное, что я успел разобрать наверняка, пока чернила еще были видны – это подпись.

«Она».

– Керис Витурия, – кивает Авитас, и мне хочется кричать.

– Эта предательница, сука, – рычу я. – В «Приюте» она, очевидно, встречала вестников карконов. И где этот проклятый капрал Фаврус?

– Нашли мертвым в его комнате. Следов насилия на теле нет. Яд.

Значит, Керис подослала к нему убийцу, как убила и капитана Алистара. Зная, насколько отчаянно Комендант хочет стать Императрицей, нетрудно понять, чего она добивается. Она желает утаить от нас приближение карконов. Хочет выставить Императора Маркуса и меня дураками, опасными и некомпетентными глупцами. Что будет, если кровожадный колдун со своими полчищами осадит Антиум? Керис известно, что если мы призовем подкрепления, то справимся с карконами, но сражаться против пятидесятитысячного войска нам будет непросто. И она наверняка попытается воспользоваться хаосом войны, чтобы уничтожить Маркуса, Ливию и меня. Керис отобьет атаку карконов, прославится как герой и получит то, чего всегда хотела – корону, которую наверняка обещал ей Князь Тьмы.

Но у меня нет никаких доказательств всего этого. Хотя нутром я чувствую, что права.

«Так не должно было произойти, Кровавый Сорокопут. Помни это. Игра еще не закончена».

– Нам нужно сказать обо всем Императору, – говорю я. Нужно как-то убедить его вывезти Ливию из города в безопасное место. Если Гримарр идет сюда, столица станет самым опасным местом для моей сестры. Антиум погрузится в хаос. А хаос – это стихия Керис.

Облачившись в доспехи, мы целый час проводим в императорском зале военных советов. По городу бегают вестники и приводят к нам все новых генералов Империи, многие из которых – Отцы своих кланов. На столе расстелена дюжина карт, каждая показывает в подробностях участки северных земель.

– Почему мы об этом ничего не знали? – спрашивает генерал Криспин Руфиус, кружа по комнате, как хитрый гриф. Маркус сбросил со скалы Кардиум брата Криспина несколько месяцев назад. Я не ожидаю поддержки от этого генерала. – Мы регулярно получали рапорты из северных гарнизонов. Если бы что-то было не так, они должны были заметить неладное и доложить нам.

Маркус склоняет голову набок, словно слушая что-то, неслышное для остальных. Отцы обмениваются взглядами, а я стараюсь не выругаться вслух. Сейчас не время начинать беседу с покойным братом, Император! Маркус что-то бормочет себе под нос, кивает головой. Когда же он наконец говорит вслух, голос его звучит совершенно спокойно:

– Рапорты были подделаны. Кем-то, кто ставит свои интересы выше интересов Империи. – Намек его совершенно прозрачен, и, хотя у меня нет никаких сведений о том, что Руфиус вовлечен в заговор, остальные присутствующие смотрят на него с подозрением. Лицо генерала густо краснеет.

– Я попросту хотел сказать, что все это выглядит очень странно.

– В любом случае дело сделано, – говорю я, держа руку на рукояти. Это напомнит ему, что я заманила его брата и прочих Отцов, состоявших с ним в заговоре, на виллу Аквилла. Поймала в ловушку, а потом лично руководила их казнью на скале. – Теперь мы пожинаем плоды. Тот, кто спланировал это, хочет ослабить Империю. Для этого он пытается натравить нас друг на друга. У вас есть выбор – либо продолжать обсуждать, почему же мы не знали о планах карконов, либо помочь нам остановить этих ублюдков.

В зале стоит тишина. Маркус, воспользовавшись моментом, разворачивает карту перевала Умбрал к северу от Антиума.

– Гримарр собирает войска на севере, возле перевала, – говорит он. – Оттуда четыре дня пути до Антиума для хорошей лошади и две недели – для армии.

Несколько часов мы ожесточенно спорим. Антиум охраняет шесть легионов – это тридцать тысяч человек. Один генерал хочет послать легион навстречу Гримарру и перехватить его, не допуская до города. Капитан городской стражи, мой кузен Баристус Аквиллас, вызывается возглавить эту небольшую армию. Я раздраженно меряю шагами помещение. Каждая минута промедления позволяет Коменданту еще ближе подобраться к Антиуму. Жизнь моей сестры и племянника подвергается все большей опасности как со стороны Керис, так и со стороны карконов.

Отцы атакуют Маркуса вопросами и предложениями, а я жду, что он вот-вот поведет себя непредсказуемо. Например, начнет открыто говорить с призраком. Однако передо мной прежний Маркус, будто угроза войны воскресила в нем того опасного и хитрого врага, который отравлял нашу с Элиасом жизнь в Блэклифе.

К рассвету он отпускает генералов с новыми приказами: собрать и вооружить легионы и готовиться дать бой, а также укрепить оборону Антиума. Барабаны неумолчно бьют, запрашивая подкреплений у губернаторов Силаса и Эстиума. Тем временем Маркус призывает на службу солдат запаса. Тут не о чем волноваться: жители Антиума – меченосцы до мозга костей. Гримарр со своими людьми разорил наш порт. При известии о новом нападении в казармы со всего города прибывают сотни мужчин и женщин, желающих участвовать в ополчении. Все они пылают жаждой мести.

– Мой государь, – когда генералы уходят, я отвожу Императора в сторону. Время для разговора не самое подходящее, но кто знает, в какую сторону изменится настроение Маркуса через несколько минут? Прямо сейчас он хотя бы кажется полностью вменяемым. – Я хотела поговорить с вами о вашей жене и наследнике.

Все тело Маркуса напрягается. Он снова слушает голос невидимки – призрака Зака. Я беззвучно умоляю духа, чтобы он убедил Императора послушать голос разума.

– А что с ними? – спрашивает он меня.

– Если город будет осажден, это последнее место, где следует находиться Императрице. Луна Урожая будет уже через месяц. Это срок родов Ливии. Я хотела бы посоветовать вам переправить ее в безопасное место, в идеале – в Силас или в Эстиум.

– Нет.

– Ей будет угрожать не только осада, – продолжаю я. – Через несколько дней в город прибудет Керис. Она уже покушалась на жизнь Императрицы. Она очень зла и будет предпринимать новые попытки. Мы должны схватить ее раньше, чем это произойдет. Если она не будет знать, где находится Ливви и ваш наследник, то не сможет навредить им.

– Если я отправлю жену и нерожденного ребенка из Антиума, народ подумает, что я боюсь этих жалких синемордых ублюдков, одетых в грязные шкуры, – говорит Маркус, не отрываясь от карты. Но я вижу, что мышцы его напряжены, как натянутые веревки. Он с трудом сдерживает гнев. – Мой ребенок родится в Антиуме, в императорском дворце, при многих свидетелях, чтобы не было вопросов о его принадлежности к моему роду.

– Мы могли бы устроить все втайне, – в моем голосе начинает звучать отчаяние. Я должна обезопасить наш род. Нельзя позволить, чтобы моей сестренке причинили еще больше зла. Я и так защищала ее слишком плохо. – Никто не должен знать, что она уехала. Город готовится к войне, Отцы кланов и не заметят ее отсутствия.

– Что-то ты слишком беспокоишься о выживании моей династии.

– Ливия – единственный родной человек, который у меня остался, – говорю я. – Я не хочу, чтобы и она погибла. Что же до вашей династии, я – ваш Кровавый Сорокопут. Я не буду грешить против правды и пытаться обмануть вас словами о том, что люблю вас, государь. Я нахожу вас… непростым человеком. Но моя судьба и судьба моей сестры тесно переплетены с вашей. Если династия угаснет, мы обе тоже умрем. Прошу вас, переправьте Ливию и ребенка в безопасное место. – Я перевожу дыхание и добавляю: – Думаю, он бы этого тоже очень хотел.

Я не произношу имени Закариаса, упоминать его вслух было бы непростительной глупостью. Маркус наконец поднимает глаза от карты. Зубы его стиснуты, кулаки сжаты. Я готовлюсь получить удар, но он только шипит сквозь зубы, будто терпит сильную боль.

– Отправь ее к моей семье, – говорит он. – Мои родители в Силасе. Никто не должен об этом знать, чтобы не пронюхала Блэклифская Сука. Если из-за этого решения с моим наследником что-нибудь случится… Сорокопут, твоя голова будет торчать на колу. Ступай, займись ее отправкой, а потом живо обратно ко мне. Нас с тобой ждет кое-какая работа.

* * *

Над горизонтом собираются тучи, низкие и тяжелые. Я чувствую приближение бури. Ливви нужно отправить в дорогу до того, как разразится гроза.

Фарис разместил своих людей по всей улице. По официальной версии, которую мы придумали для свидетелей отъезда, Императрица собирается навестить больную тетушку в городском предместье. К вечеру она вернется во дворец. Да, мы отправим карету обратно, но с другой женщиной, переодетой в Ливию.

– Мы с Раллиусом нормально справимся, Сорокопут, – Фарис бросает взгляд на отряд Черных гвардейцев, ожидающих в конце улицы. Дюжина рослых, хорошо вооруженных воинов.

– Помни, что вы сопровождаете мою единственную сестру и наследника трона, – говорю я. – Я могла бы послать с вами легион, и того было бы недостаточно.

– Это просто смешно, – протестует Ливия, когда я провожаю ее в экипаж. Начинают падать первые капли дождя. – Мы же удержим город. Ты удержишь город.

– Да, карконы идут сюда, – киваю я. – Но дело не только в них. Сюда идет и Керис. Мы однажды уже чуть не потеряли тебя из-за того, что я была недостаточно бдительна и забыла о ее ненависти. Единственная причина, по которой ты осталась в живых…

– Я знаю, – сестра говорит совсем тихо. Она никогда не спрашивала меня об исцелении и о том, почему раньше я не могла ее исцелять. Возможно, она чувствует, что я не хочу об этом говорить.

– Мы не можем так рисковать, – я говорю жестко. – Рисковать будущим всей Империи. Уезжай. Будь бдительна. Доверяй Фарису и Раллиусу, больше никому. Когда здесь снова будет безопасно, я пришлю за тобой.

– Я не хочу уезжать, – Ливия хватает меня за руку. – Не хочу оставлять тебя здесь. Я отказываюсь ехать.

Я вспоминаю отца. Его строгость и непреклонность. Теперь его место занимаю я. Я – Мать клана Аквилла, и будущее нашего клана, нашего народа зависит от того, смогу ли я защитить их.

– Ты поедешь туда, куда тебе сказано, – говорю я, отнимая у нее свою руку. Гремит гром – гроза пришла быстрее, чем я рассчитывала. – И будешь жить в сокрытии. Ты будешь делать это так же легко и красиво, как ты делаешь все остальное, Императрица Ливия Аквилла Фаррар. Верность до конца. Повтори наш девиз.

Сестра кусает губу, ее светлые глаза горят гневом. Но потом Ливия кивает, и я знаю, что она все сделает, как надо.

– Верность до конца, – повторяет она.

До того, как на Антиум обрушивается гроза, Ливия покидает столицу. Но мне не суждено долго пребывать в покое. «Нас с тобой ждет кое-какая работа», – сказал Маркус. Я не скоро забуду ему все те страдания, которые он причинял Ливии. Я вспоминаю нас год назад, во время Испытания. Вспоминаю свои кошмары, в которых Маркус стал Императором, и я должна выполнять его приказы. Что же он приготовил для меня?

39: Лайя

Кровь моя обращается в свинец при звуке голосов джиннов, их единого многослойного голоса. В нем так и пульсируют хитрость и гнев, но отчетливее всего звучит нота невообразимой скорби. Та же самая нота, которая есть в голосе у Князя Тьмы.

– Где Элиас? – спрашиваю я, хотя заранее знаю, что они не скажут мне правды. Просто надеюсь, что любой их ответ будет лучше молчания.

Мы расскажем тебе, – убеждают они. – Но для этого ты должна прийти к нам.

– Я не настолько глупа, – говорю я, не выпуская кинжала из рук. Это слегка поддерживает меня, хотя я понимаю, что практической пользы кинжал принести не может. – Я ведь знакома с вашим королем, помните? Он такой же лживый, как вы все.

Нет, на этот раз никакой лжи, Лайя, дочь Мирры. В отличие от тебя, мы не боимся правды, потому что именно правда могла бы освободить нас из темницы. А тебя правда могла бы освободить из твоей темницы. Приди к нам.

Элиас никогда не доверял джиннам, и я не должна. Однако Элиаса здесь нет. И призраков тоже. Происходит что-то очень скверное, иначе он был бы на месте. Мне необходимо пройти сквозь лес. Другой дороги в Антиум, к Кровавому Сорокопуту, к последнему осколку Звезды не существует.

Стоять здесь и мучительно обдумывать все это у меня нет времени. Я просто пускаюсь в путь к западу, следуя указаниям внутреннего компаса и продвигаясь так быстро, как только могу. Может быть, Элиас отбыл совсем ненадолго. Может, он успеет вернуться.

А может быть, он не знает, что я здесь. Вдруг с ним что-то случилось?

Нет, – шепчут джинны, – ему просто нет до тебя дела. Он занят куда более важными вопросами.

В их голосах я не слышу злорадства – просто констатацию факта, и от этого испытываю еще больший страх.

Наш король ведь показал тебе правду, верно? Ты видела это в его глазах: Элиас уходит. Элиас выбирает исполнение долга, а не тебя. Он не поможет тебе, Лайя. Но мы можем помочь. Если ты нам позволишь, мы покажем тебе истину.

– С чего бы вам мне помогать? Вы же знаете, зачем я здесь. Знаете, что я пытаюсь сделать.

Мы же сказали – правда освободит нас из темницы. А тебя – из твоей темницы. Просто позволь нам тебе помочь.

– Держитесь от меня подальше, – говорю я. Джинны умолкают. Могу ли я надеяться, что они и впрямь оставят меня в покое? В спину мне дует ветер, подталкивает вперед, играет моими волосами и надувает одежду. Я подпрыгиваю и оборачиваюсь, готовая в каждой тени увидеть врага. Но это просто ветер.

С наступлением ночи я замедляю шаг. У меня уже нет сил идти дальше, придется остановиться. Я ложусь в корнях большого дерева, прижимаюсь спиной к стволу и не выпускаю из рук кинжала. Лес непривычно тих. Как только я опускаюсь на землю и прислоняюсь к дереву, приходит ощущение огромного покоя, будто я в знакомом безопасном месте. И это не то ощущение, которое бывает на дороге, по которой часто приходилось ездить. Это что-то другое, более древнее. Оно у меня в крови.

В самый темный час ночи меня охватывает сон. Я задремала и во сне лечу над Землями Ожидания, скользя над верхушками деревьев, ощущая восторг и страх. Мой народ. Они держат в заключении мой народ. Все, что я знаю – это то, что я должна прийти к ним. Добраться до них, если только возможно…

Я пробуждаюсь от накатившего на меня сильнейшего ощущения, что происходит что-то ужасное. Деревья, которые меня окружают сейчас, не те, под которыми я засыпала. У этих деревьев стволы широкие, как улица в Адисе, и они пульсируют зловещим красным светом, будто горят изнутри.

– Приветствую тебя в нашей тюрьме, Лайя из Серры.

Князь Тьмы возникает из тени. Голос его звучит почти нежно. Он протягивает свои странно мерцающие руки к древесным стволам, будто желая их обнять. Деревья шепчут ему что-то невнятное. Одно слово, которое я не могу расслышать. Но он жестом заставляет их умолкнуть.

– Это ты… ты перенес меня сюда?

– Мои братья перенесли тебя. Будь благодарна за то, что при этом они ничем тебе не навредили. Они могли разорвать тебя на тысячу кусков.

– Если бы ты мог убить меня, ты бы уже это сделал, – отвечаю я. – Меня защищает Звезда.

– Это верно, любовь моя.

Я кривлюсь от отвращения.

– Не называй меня так. Ты ничего не знаешь о любви.

До сих пор он стоял ко мне спиной – но теперь разворачивается, и его взгляд обездвиживает меня.

– Увы, знаю. – Горечь в его голосе заставляет сворачиваться воздух вокруг него, настолько она древняя. – Я был рожден для любви. Это было мое призвание, цель моей жизни. А теперь это мое проклятие. Я знаю о любви больше, чем кто-либо другой из живущих. И уж точно больше девчонки, которая готова отдать свое сердце первому встречному.

– Скажи мне, где Элиас.

– Не торопись, Лайя. Ты всегда так торопишься. Прямо как твоя мать. Посиди немного с моими братьями. У них так редко бывают гости.

– Ты ничего не знаешь о моих родителях. Скажи мне, где Элиас.

Горло мое перехватывает, когда Князь Тьмы снова подает голос. Голос его звучит слишком интимно, как будто он пытается добиться от меня близости.

– А если я не скажу тебе, где Элиас, что ты сделаешь? Уйдешь отсюда?

– Именно так, – отвечаю я, но голос мой звучит слишком слабо. Ноги, похоже, онемели. Небеса, мне плохо. Я наклоняюсь вперед, касаясь руками земли, и мое тело сотрясает судорога. В голове возникает единственное слово, которого я никак не ожидала. Дом.

– Земли Ожидания говорят с тобой, Лайя из Серры. Они знают тебя.

– Но… но почему?

Князь Тьмы смеется, и его смеху вторят голоса джиннов из рощи. Смех заполняет воздух, накатывая со всех сторон.

– Потому что они – источник всей магии, существующей в мире. Все мы связаны с ней, а через нее – и друг с другом.

Где-то в этих словах таится ложь. Я чувствую ее. Но в них есть и правда, и я никак не могу провести между ними границу.

– Скажи мне, любовь моя, – в его устах это слово звучит оскорбительно. – У тебя бывали видения после того, как ты пользовалась своей магией?

Кровь моя холодеет. Тюремная камера. Поющая женщина.

– Так это ты посылал мне видения? Ты… ты следил за мной?

– В правде обретешь свободу. Позволь мне освободить тебя, Лайя из Серры.

– Мне не нужна твоя правда, – отвечаю я, желая изгнать его из своей головы, но он пробирается внутрь, скользкий, как угорь. Вместе со своими братьями он вцепляется в мой разум и сжимает его все крепче и крепче. Как я могла позволить себе заснуть! Позволить джиннам похитить меня! Поднимайся, Лайя! Беги!

– От правды не убежишь, Лайя. Ты заслуживаешь знать ее, дитя. От тебя ее так давно скрывали. С чего же мне начать? Может быть, с самого начала: с твоей матери.

– Нет!

Воздух вокруг меня колеблется. Я не знаю, реально ли происходящее, или это все наваждение. Передо мной появляется моя мать. Она беременна. Я понимаю, что она беременна мной. Она расхаживает туда-сюда по лужайке перед домом, говоря с моим отцом. Вдалеке видны поросшие лесом зеленые горы Маринна.

– Нам нужно возвращаться, Джахан, – говорит она. – Как только ребенок родится…

– И ты предлагаешь взять ребенка с собой? – отец проводит рукой по своим густым, непослушным волосам, которые я у него унаследовала. Позади звенит детский смех: это Дарин, толстощекий младенец, ничего не понимающий в происходящем. Он смеется на коленях у Лиз, которой на вид лет семь. При виде сестры мое сердце сжимается. Я ведь так давно ее не видела. В отличие от беззаботного Дарина, она смотрит на мир настороженно, глаза ее тревожно перебегают от отца к матери. Она – ребенок, чье счастливое детство отравлено непонятными разногласиями родителей. В ее мире порой бывает солнечно, но чаще там гремят грозы.

– Мы не можем подвергать детей подобной опасности, Мирра…

Темнота. Я чувствую запах раньше, чем вижу свет. Это запах цветущих абрикосовых деревьев и горячего песка. Я в Серре. Снова передо мной появляется мать, она одета в облегающую кожаную одежду, на плече – лук и колчан. Ее светлые волосы стянуты в пучок на затылке, взгляд яростный. Она стучит в дверь – давно знакомую старую дверь нашего дома. Отец, стоящий рядом с ней, опускается на колени. На одном плече он держит меня, на другом – Дарина. Мне четыре года, Дарину – шесть. Отец целует наши щечки снова и снова, что-то шепчет нам, только я не слышу слов.

Дверь открывается, и на пороге появляется бабушка. Она уперла руки в бока и выглядит настолько сердитой, что мне хочется крикнуть: Пожалуйста, не сердись! Потом ты пожалеешь, что сердилась на нее! Ты будешь так сильно скучать по ней, страдать из-за того, что много лет назад не поприветствовала ее раскрытыми объятиями. Бабушка окидывает взглядом моего отца и нас с Дарином. Потом делает шаг в нашу сторону.

Снова темнота. И наконец – знакомое место, которое я предпочла бы никогда не видеть. Темная комната, светловолосая женщина внутри… Теперь я узнаю ее. Это моя мать. И эта комната – не просто комната. Это тюремная камера.

– Правда освободит тебя от иллюзий, Лайя из Серры, – шепчет голос Князя Тьмы. – Освободит тебя от груза надежды.

– Я не хочу этого, – но образ моей матери не спешит растворяться. – Я не хочу быть свободной. Просто скажи мне, где Элиас, – умоляю я, запертая в тюрьме собственного разума. – Отпусти меня.

Князь Тьмы безмолвствует. Вдалеке трещат факелы, дверь в камеру моей матери отворяется. Внезапный свет освещает ее, и я вижу следы ударов, раны на ее теле, спутанные волосы, крайне истощенное тело.

– Ну что, ты готова к сотрудничеству? – спрашивает ее холодный, как зима, голос, которой ни с чем не спутаешь.

– Я никогда не буду сотрудничать с тобой, – и моя мать плюет под ноги Керис Витурии. Комендант намного моложе, чем сейчас, но выглядит не менее грозно. До меня доносится тонкий плач ребенка. Я знаю, кто это плачет. Это Лиз, моя сестра.

Я извиваюсь и кричу, пытаясь вырваться из видения. Я не могу это видеть, слышать… Но Князь Тьмы и его братья удерживают меня на месте.

– Она далеко не так сильна, как ты, – говорит Керис моей матери. – Твой муж тоже слабее тебя. Он сломался, умолял о смерти. И о твоей смерти тоже. В нем нет никакой верности, он рассказал мне все.

– Нет. Он бы никогда так не сделал.

Керис распахивает дверь камеры.

– Мы так мало знаем о людях, пока они не ломаются на наших глазах. Тогда мы наконец видим их жалкие слабые душонки. Я давно выучила этот урок, Мирра из Серры. А теперь пришла пора тебе его выучить. Я сдеру с тебя шкуру, обнажу твою душу. И для этого мне даже не понадобится к тебе прикасаться.

Еще один крик, на этот раз взрослый. Это кричит мужчина.

– Они спрашивают о тебе, – говорит Комендант. – Не понимаю, почему ты заставляешь их так страдать. Так или иначе, Мирра, ты выдашь мне имена твоих союзников в Серре. – В глазах Керис пляшет нечестивая радость. – Пока ты не сделаешь этого, я буду пытать твою семью.

Она выходит, а моя мать ревет от ярости ей вслед и бросается на дверь камеры. По полу пляшут тени. Проходит один день, за ним другой. Все это время моя мать вынуждена слушать крики Лиз и отца, которых пытают. И я вынуждена это слушать. Мать все сильнее соскальзывает в безумие, она пытается бежать, обмануть стражников, убить их… Ничего не получается.

Дверь камеры открывается, и стражники Кауфа втаскивают внутрь моего отца. Он без сознания. Его швыряют в угол, как тряпку. Следом швыряют Лиз, и я не могу видеть, что сделала с ней Керис. Сестра еще совсем ребенок, ей всего двенадцать. О небеса, мама, как ты смогла это вынести? Как ты умудрилась окончательно не сойти с ума?

Моя сестра трясется и сворачивается в клубок в темном углу. Ее молчание, безвольно отвисшая челюсть, пустота в глазах – это зрелище будет теперь преследовать меня до самой смерти.

Мама берет Лиз на руки. Та никак не реагирует. Прижимая искалеченное тело дочки к себе, моя мать укачивает ее на руках и поет.

Звезда, звезда

В мой дом пришла,

Сияньем озарила…

Лиз закрывает глаза. Мама обнимает ее, гладит по лицу, ласкает. В глазах ее нет ни слезинки. В них вообще ничего нет.

И смехом, словно

Птичья песнь,

Историю творила…

Мама кладет одну руку Лиз на затылок, а другой обхватывает подбородок.

Когда же спать

Она пошла,

То будто солнце скрылось…

Сухой треск, будто ломается птичье крылышко. В моих видениях он казался куда громче, чем был на самом деле. На самом деле он очень тихий. Лиз безжизненно обвисает у матери на руках, и та опускает ее на пол. Шея сестренки сломана – рукой мамы.

Наверное, я кричу. Наверное, этот ужасный крик, этот визг издаю я сама. В этом мире я кричу? Или в каком-то другом? Я не знаю. Я не могу отсюда выбраться. Не могу бежать от того, что я только что видела.

– Мирра? – шепчет мой отец, приходя в себя. – Лиз… Где Лиз…

– Она спит, любимый, – голос мамы звучит спокойно, отстраненно. Она подползает к отцу и кладет его голову себе на колени. – Она наконец уснула.

– Я… я так устал, не знаю, сколько смогу еще…

– Не бойся ничего, любимый. Никто из вас больше не будет страдать.

Когда она ломает шею и ему тоже, звук получается более громкий. А за ним следует тишина, от которой кости во мне словно размягчаются. Это настоящая смерть надежды, быстрая и никем не оплаканная.

Львица все еще не плачет.

В камеру входит Комендант, быстрым взглядом окидывает тела.

– Ты сильна, Мирра, – признает она, и в ее бледных глазах светится что-то вроде восхищения. – Сильнее, чем была моя мать. А знаешь, я собиралась оставить твою дочь жить.

Мама вскидывает голову. Все ее существо наполнено отчаянием.

– Разве это жизнь? – выговаривает она.

– Может, ты и права, – соглашается Керис. – Но как ты можешь быть уверена? Кто знает.

Снова темнота, время смещается. Комендант держит в руке, затянутой в огнеупорную перчатку, пригоршню углей и приближается к моей матери, которая привязана к столу.

В памяти моей всплывает голос: «Тебя когда-нибудь привязывали к столу, чтобы накормить раскаленными углями?» Это говорила мне Кухарка. Давным-давно, на кухне в Блэклифе. Почему она сказала мне такие слова?

Время ускоряется. Теперь волосы у мамы уже не золотистые, а снежно-белые. Комендант полосует ее лицо кинжалом, и оно покрывается шрамами – ужасными, отвратительными шрамами… Лицо моей матери, Львицы, окончательно исчезает под ними, превращаясь в лицо…

«Тебя когда-нибудь полосовали тупым ножом по лицу, а подручный Маска в это время поливал твои раны соленой водой?»

Нет. Я не в силах поверить. Должно быть, Кухарка просто пережила такие же мучения, как и моя мать. Должно быть, это любимый способ Коменданта заставлять говорить особенно крепких сопротивленцев. Кухарка – старуха, а моей матери было бы сейчас… она была бы сейчас еще довольно молода!

Но Кухарка никогда не вела себя как старуха. Она обладала силой и ловкостью довольно молодой женщины. Это те же самые шрамы… Те же самые волосы…

И глаза! Я никогда не вглядывалась в глаза Кухарки. Но теперь я вспоминаю их очень ясно: глубоко посаженные, синие, потемневшие от теней, которые в них навеки поселились.

Но этого не может быть. Не может быть.

– Это правда, Лайя, – говорит Князь Тьмы, и моя душа содрогается, потому что я знаю – он не лжет. – Твоя мать жива. И ты знаешь ее. А теперь ты свободна.

40: Элиас

Как смог посторонний проникнуть в рощу джиннов без моего ведома? Стена на границе не должна была его пропустить. Хотя он мог прорваться, если стена ослабла. Где-то на востоке на стену давят призраки, и я замедляю бег.

Справляюсь ли я с укреплением стены? С переправкой призраков? Их волнение кажется огромным, такого я раньше не слышал. Они практически ревут от ярости.

Но если в роще находится человек, одним небесам известно, что он сейчас терпит от джиннов!

Я решаю тут же направиться к нарушителю границы. Маут давит на меня. Я ощущаю его, как жернов, прикованный к ногам. Дорогу мне преграждают призраки. Их так много, что сквозь них почти ничего не видно.

Она у нас, Элиас, – слышу я голос джиннов. Призраки умолкают. Внезапная тишина пугает меня. Как будто весь Лес вслушивается.

Она у нас, Элиас, и мы порвали ее разум в клочья.

– Кто – она? – Я отвлекаюсь от призраков, от зова Маута. – Кого вы захватили?

Приди к нам – и увидишь сам, захватчик.

Неужели они смогли как-то добраться до Мамы? Или до Афии? Страх распространяется в моем теле быстро, как яд, и я ускоряю бег по ветрам. Козни джиннов уже привели к страданиям племени Аубарит, к одержимости Афии и Джибрана. К тому, что Мама потеряла своего брата, а сотни кочевников погибли. Кровавый Сорокопут сейчас слишком далеко, вне их досягаемости. Из всех, кого я люблю, только Сорокопут и еще одна женщина пока не испытали на себе козней джиннов.

Но Лайя никак не могла к ним попасть. Она ведь в Адисе, ищет способ остановить Князя Тьмы. Скорее, Элиас, скорее! Я борюсь с притяжением Маута, прорываюсь сквозь толпу страшно взволнованных призраков и наконец добираюсь до рощи джиннов.

На первый взгляд роща выглядит, как обычно. А потом я вижу ее, скорчившуюся на земле, и узнаю ее по заплатанному серому плащу. Это ведь я подарил ей этот плащ давным-давно, той ночью, когда еще не представлял, как много эта женщина будет для меня значить.

Из-под сени деревьев к северу от поляны за мной наблюдает тень. Князь Тьмы! Я бросаюсь к нему, но он тут же исчезает, уносится так далеко, что, если бы не эхо его смеха на ветру, я бы подумал, что это игра воображения.

В два прыжка я добираюсь до Лайи, не в силах поверить, что она настоящая. Земля содрогается подо мной куда сильнее, чем когда-либо до того. Маут гневается. Но сейчас мне нет до него дела. Проклятье, что джинны сделали с Лайей?

– Лайя, – зову я ее, заглядывая ей в лицо. Золотые глаза открыты, но совершенно не видят меня, смотрят куда-то далеко, в другой мир. Губы чуть расходятся. – Лайя! – Я разворачиваю ее лицо к себе. – Послушай меня. Что бы ни сказал тебе Князь Тьмы, в чем бы они все ни старались тебя убедить, это ложь. Это просто ложь…

Мы не лжем. Мы показали ей правду, и эта правда сделала ее свободной. Больше она никогда не сможет надеяться.

Мне нужно срочно очистить ее разум от их отравы.

Как ты думаешь это сделать, захватчик, если магия не подчиняется тебе?

– Отвечайте, что вы с ней сделали!

Как скажешь.

Через несколько мгновений мое тело так же приковано к роще, как тело Лайи, и джинны показывают мне, зачем она пришла в Земли Ожидания. Ей нужно попасть в Антиум, к Кровавому Сорокопуту, и завладеть ее кольцом. Ей нужно остановить Князя Тьмы.

Но сейчас она забыла о своей цели, в ее душе полыхает огонь. Лайя потеряна, заключена в темнице, прикована к месту, чтобы снова и снова смотреть на то, что случилось с ее родными.

Мы показываем тебе ее историю, чтобы ты смог разделить с ней это страдание, Элиас, – говорят джинны. – Ну же, кричи от боли, кричи от бессильной ярости! Мы так любим этот звук!

Мечи и угрозы здесь не помогут. Джинны сейчас у нее в голове.

Сильный рывок Маута почти сбивает меня с ног. Я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы, так сильна боль. Что-то очень скверное происходит в Землях Ожидания. Я чувствую это. Что-то творится на границе.

Оставь ее, Элиас. Иди. Исполняй свой долг.

– Я ее не оставлю!

У тебя нет выбора. Если, конечно, ты хочешь, чтобы мир живых продолжал существовать.

– Не оставлю! – бешено кричу я. – Я не позволю вам замучить ее до смерти, даже если для того, чтобы вас остановить, понадобится разрезать меня на куски! Пусть весь мир горит огнем, но я не оставлю ее страдать.

У всего есть своя цена, Элиас Витуриус. Цена ее спасения будет вечно лежать у тебя на совести. Ты готов платить?

– Просто отпустите ее! Прошу вас. Я… я сочувствую вашей боли, вашим страданиям. Но она в них не виновата. Маут, помоги мне!

Зачем я прошу, зачем умоляю? Я ведь заранее знаю, что это не приведет к добру. Мне поможет только безжалостность, только бесчувственность. Отказ от человечности. Я должен покинуть Лайю.

Но я не могу этого сделать. Не могу притвориться, что я ее не люблю.

– Вернись ко мне, Лайя, – тело ее тяжело обвисает в моих руках, волосы спутаны. Я откидываю их, чтобы видеть ее лицо. – Забудь их, забудь их ложь. Они только и умеют что лгать. Возвращайся назад.

Да, Элиас, – бормочут джинны. – Вложи в нее свою любовь. Вложи в нее свое сердце.

Когда же они наконец заткнутся?

– Вернись обратно в мир. Что бы они ни показали тебе, в каком бы воспоминании ни заключили тебя, это неважно. Куда важнее твое возвращение. Ты нужна своему брату. Ты нужна своему народу. Ты нужна мне.

Пока я говорю, я могу видеть ее мысли. Я вижу джиннов, вцепившихся в ее разум. Они выглядят как странные искривленные языки бездымного пламени – ничего общего с прекрасными созданиями, которых я видел в городе джиннов. Лайя пытается отбиваться, сбросить их с себя, но ей это не под силу.

– Ты сильна, Лайя. И ты так нужна здесь. – Щеки ее холодны, как лед. – Тебе еще столько предстоит сделать.

Глаза Лайи стекленеют, и я содрогаюсь. Я прижимаю ее к себе, зову. Но все равно она постареет и умрет, а я останусь таким же, как сейчас. Она – мгновение, а я – целая вечность.

Это можно принять. Думаю, что смогу жить свою вечность без нее, если буду точно знать, что у Лайи была долгая жизнь. Я легко отдал бы все свои годы, которые мог провести с ней, лишь бы сейчас она очнулась.

Пожалуйста. Прошу тебя, вернись.

Тело ее выгибается в моих руках, и одно чудовищное мгновение я думаю, что она умирает.

Но тут она открывает глаза и смотрит на меня с глубоким изумлением. Небеса, благодарю вас!

– Они ушли, Лайя, – говорю я. – Но нам нужно поторопиться. Тебе пора выбираться отсюда.

После того, во что втянули ее джинны, ее разум особенно уязвим. Даже небольшое давление со стороны призраков, атака джиннов будут для нее слишком опасны.

– Я… я пока не могу идти. Ты не мог бы…

– Обхвати меня руками за шею, – говорю я – и бегу по ветрам с ней на руках прочь от рощи джиннов. Лайя плотно прижимается ко мне. Маут яростно давит на меня, и земля под ногами дрожит и трескается. Я достигаю границ, когда давление становится совсем уже невыносимым. Тяга так сильна, что по мне ручьями течет пот. Но мне нужно вынести Лайю отсюда, а потом я пойду и наведу порядок среди призраков, отгоню их от границы, если они еще не вырвались наружу.

– Элиас, – шепчет Лайя. – Ты… ты настоящий? Или ты тоже – обман джиннов?

– Нет, я – не обман, – я наклоняюсь, чтобы прикоснуться к ней лбом. – Нет, любимая. Я настоящий. И ты настоящая.

– Что здесь происходит? Что-то ведь не так, – она вздрагивает у меня на руках. – Оно кажется таким раздувшимся, будто вот-вот прорвется. Я это чувствую.

– Это просто призраки, – говорю я. – Ничего такого, с чем я не могу справиться. – По крайней мере я на это надеюсь. Передо мной за стеной деревьев появляется заросшая травой долина – земли Империи.

Граница сейчас кажется мне совсем слабой, даже слабее, чем тогда, когда я в первый раз перешел ее. За мной следует множество призраков, и сейчас они давят на мерцающую преграду, а крики их звучат торжествующе, будто они радуются податливости стены.

Я выхожу дальше за пределы леса и кладу Лайю на землю. За спиной у меня качаются деревья, словно танцуют какой-то безумный танец. Нужно возвращаться, но я тяну время и просто смотрю на нее. На облако темных волос, на ее поношенные башмаки и мелкие царапины на лице – по дороге ее хлестали ветки… Она крепко сжимает подаренный мной кинжал.

– Джинны, – шепчет она. – Они… они сказали мне правду. Но эта правда… – она, не договаривая, качает головой.

– Эта правда слишком страшна, – отзываюсь я. – Правда о наших родителях – страшнее любой другой. Но мы – не они, Лайя.

– Она там, Элиас, – говорит Лайя, и я понимаю, что она имеет в виду свою мать. Так же известную как Кухарка. – Где-то там. Я не могу… я… – она снова проваливается в то воспоминание, и, хотя Лес остался позади, я понимаю, что вытащить оттуда Лайю было недостаточно. Она по-прежнему во власти джиннов. Я хватаю ее за плечи, встряхиваю. Ударяю по щеке, заставляю ее взглянуть на меня.

– Прости меня, если сможешь, – прошу я. – Только помни, что судьба никогда не оказывается такой, как мы думали. Твоя мать, моя мать – мы никогда не поймем их мучений и боли. Мы можем только страдать от последствий их ошибок и грехов, но не обязаны носить это в своем сердце. Мы этого не заслужили.

– Элиас, неужели хаосу никогда не будет конца? Неужели наша жизнь никогда не наладится?

Она смотрит на меня чистыми и ясными глазами, на миг свободная от того, что видела в Лесу.

– Неужели мы не будем гулять с тобою под луной, не будем проводить вместе целые дни, варить варенье или заниматься…

Любовью. При одной мысли об этом мое тело загорается, как огонь.

– Ты мне снился, – шепчет она. – Во сне мы были вместе…

– Это был не сон, – отвечаю я, привлекая ее к себе. То, что она ничего не помнит, просто убивает меня. Как бы я хотел, чтоб она помнила. Чтобы она могла удерживать в своей душе тот день, как это делаю я. – Я правда был там, и ты была рядом. Это был прекрасный час или несколько часов. И так, как сейчас, будет не всегда. – Хотел бы я сам верить в свои слова! Но что-то сдвинулось в моем собственном сердце, что-то поменялось. Я чувствую себя другим, более холодным. Этого достаточно, чтобы я говорил тверже, надеясь, что словами о желанных чувствах я могу сделать их реальными. – Мы найдем выход, Лайя. Не такой, так другой. Но если… если я буду меняться… Если я покажусь тебе другим, ты все равно знай, что я тебя люблю. Что бы со мной ни случилось. Скажи, что ты всегда будешь это помнить, прошу тебя…

– Твои глаза, – она смотрит на меня снизу вверх, и от ее пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. – Они… стали темнее. Стали похожи на глаза Шэвы.

– Я не могу больше с тобой оставаться. Прости. Мне нужно возвращаться. Нужно переправлять призраков. Но мы обязательно увидимся снова. Клянусь тебе. А теперь поспеши. Тебе нужно в Антиум.

– Подожди, – она с трудом поднимается, все еще покачиваясь на ногах. – Не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня здесь.

– Ты достаточно сильна, – говорю я ей. – Ты ведь – Лайя из Серры. Ты не Львица. Ее наследство, ее грехи не относятся к тебе так же, как и наследство Керис не относится ко мне.

– Что ты сказал мне тогда? – спрашивает Лайя. – Той ночью, много месяцев назад, когда мы направлялись в Кауф. Я спала в кибитке вместе с Иззи. Что ты сказал?

– Я сказал – ты…

Но тут Маут окончательно теряет терпение и насильно тащит меня в Земли Ожидания. Он влечет меня туда с силой, от которой болят кости.

Я отыщу тебя, Лайя! Я найду способ. Это еще не конец, – пытаюсь я кричать всем своим существом, но, как только я оказываюсь в Землях Ожидания, все сторонние мысли мгновенно покидают меня. Потому что я вижу, как прогибается, ломается граница. Я должен срочно укрепить ее, но чувствую себя так, будто пальцем пытаюсь заткнуть брешь в плотине.

У всего есть цена, Элиас Витуриус, – снова говорят со мной джинны, и в их голосах звучит непреложная истина. – Мы тебя предупреждали.

По Землям Ожидания прокатывается рев, ужасный звук, словно исходящий из недр земли. Призраки вопят. Этот вопль становится все громче, когда они дружно ударяются о границу. Я должен их освободить. Они слишком близко и вот-вот прорвутся наружу.

Слишком поздно, захватчик. Слишком поздно.

Дружный крик достигает апогея, и страждущие души, за которые я отвечаю, преодолевают границу Земель Ожидания и вырываются в мир живых. Их завывания подобны живой смерти, летящей на крыльях ветра.

41: Кровавый Сорокопут

– Я не пойду к Пророкам, – отказываю я Маркусу. Слишком хорошо я помню, что сказал мне Каин всего несколько недель назад. «Мы еще увидимся – перед твоим концом». – Вы просто не понимаете. Они…

– Проклятье, Сорокопут, наберись храбрости, – Маркус хватает меня за руку и тащит вон из тронного зала. – Эти зловещие ублюдки пугают всех, но не их надо бояться. У нас на носу нашествие варваров, а Пророки могут видеть будущее. Так что ты отправляешься вместе со мной в их вонючую пещеру, если не хочешь проверить, можно ли исцелить песнями переломанные колени твоей сестры.

– Будь ты проклят…

Он бьет меня наотмашь и кривится, хватаясь за голову. Я вытираю кровь с разбитой губы и оглядываюсь, пока он бормочет, разговаривая сам с собой. Тронный зал совершенно пуст, но неподалеку стоят часовые и могут это услышать.

– Соберитесь, государь, – шепчу я. – Мы оба не хотим, чтобы об этом узнала Керис.

Маркус, тяжело дыша, смотрит на меня исподлобья.

– Заткнись, – и хотя он говорит совсем тихо, голос его звучит не менее грозно. – И двигайся следом за мной.

Обычно по тропе к горе Вайденнс течет поток паломников, но сейчас тут совершенно пусто. Всем велели вернуться в город и готовиться к приближению Гримарра. На тропе, ведущей к пещере Пророков, нет никого, кроме нас с Маркусом и отряда в двенадцать Масок – личного эскорта Императора. Всю дорогу я борюсь со своим гневом. Я не должна действовать под влиянием ярости. Как бы я ни ненавидела Пророков, все они – священные персоны Империи. Когда-то я обидела одного из них, и последствия были ужасны. А если что-то со мной случится, Ливия и ее сын останутся без защиты.

Я проклинаю себя. Даже сейчас, когда я ненавижу Пророков и испытываю к ним глубокое отвращение, какая-то часть меня все равно чтит их. Эти эмоциональные качели – взад-вперед – доводят меня до тошноты. Просто проводи туда Маркуса, и пусть он говорит сам. Не вмешивайся, не принимай в этом участия. Не задавай вопросов и не давай им возможности что-то сообщить тебе. А если они попытаются – сразу скажи, что не желаешь их слушать.

Гроза, бушевавшая все утро, теперь отошла в горы. Дождь промочил нас до костей и превратил тропу к жилищу Пророков в скользкую и опасную для жизни ловушку. К тому времени, когда мы наконец добираемся до ущелья, которое ведет к нужной пещере, мы все мокры и покрыты грязью. Это портит и без того скверное настроение Маркуса.

Пещера Пророков темна, там нет ни единого признака жизни. Я втайне надеюсь, что, может быть, провидцы не допустят нас к себе. Когда посетитель им не угоден, он просто не может туда войти.

Но, когда мы приближаемся к пещере, там загорается голубой огонь. От скалы отделяется темная фигура, ее красные глаза ярко горят в ночи и заметны издалека. Когда мы подходим ближе, фигура начинает говорить. Это та же самая пророчица, которая проводила меня в пещеру в прошлый раз.

– Император Маркус Фаррар и Кровавый Сорокопут, – говорит Пророчица. – Добро пожаловать. А вот вашим людям придется остаться снаружи.

Как и в прошлый раз, Пророчица ведет меня вниз по длинному туннелю, стены которого блестят сапфировым блеском при свете синих светильников. Вспоминая тот день, я только крепче стискиваю рукояти своих мечей. Сначала ты будешь повержена. Сначала ты будешь сломлена.

Тогда я еще была Элен Аквиллой. Теперь я совсем другой человек. Хотя я знаю, что мой мысленный щит не работает против Пророков, я все равно использую его. Если красноглазые демоны хотят проникнуть ко мне в голову, пусть хотя бы знают, что их там не хотят видеть.

Мы углубляемся все дальше под своды горы, и нас встречает другой Пророк, женщина, имени которой я не знаю. Но Маркус судорожно вздыхает, и я понимаю, что эта Пророчица знакома Императору.

– Артан, – выговаривает он сквозь зубы так же, как я произнесла бы имя Каина.

– Многие столетия в трудные времена Императоры меченосцев приходят к Пророкам за советом, – говорит Артан. – Ты ищешь совета, Император Маркус. Честь обязывает меня дать его тебе. Садись, прошу тебя. Я буду говорить с тобой. – Она указывает на низкую скамью, потом прочищает горло и переводит взгляд на меня. – Я буду говорить с тобой наедине.

Та же Пророчица, которая привела нас сюда, берет меня под локоть и выводит прочь. По пути она ничего не говорит. Я слышу вдали звук капающей воды, похожий на звон металла. Он эхом отражается от стен снова и снова – странный, неприятный, монотонный звук.

Мы выходим в круглую пещеру, по стенам которой блестят черные самоцветы. Из тени навстречу мне выходит Каин. Не размышляя, я хватаюсь за рукоять клинка.

– Нет, Сорокопут, – Каин поднимает иссохшую руку – и моя рука замирает. – Здесь тебе ничто не угрожает.

Я нехотя убираю ладонь с рукояти, ища, на что бы отвлечься от всепоглощающей ярости.

– Что это за звук? – спрашиваю я о странной капели. – Он очень раздражает.

– Просто голос пещер, поющих свои истории, – пожимает плечами Каин. – Некоторые полны хрусталем, другие – водой. Здесь много небольших пещер, размером с человеческий дом. Другие же достаточно велики, чтобы разместить в них целый город. Но все они любят петь. Однажды мы услышим здесь пение рогов речных кораблей, оставляющих Дельфиниум.

– Дельфиниум в сотнях миль отсюда, – говорю я. О преисподняя! Я же знала, что под городами есть цепь туннелей и пещер, но не подозревала, что пещеры Пророков настолько протяженны. Земля к западу отсюда – сплошной камень, и все немногочисленные тамошние пещеры занимают медведи и дикие кошки. Я думала, что восточная цепь пещер примерно такая же.

Каин глубокомысленно созерцает меня.

– Ты очень изменилась, Кровавый Сорокопут. Ты научилась закрывать свои мысли.

Меня охватывает удовлетворение. Надо не забыть рассказать об этом Харперу.

– Это Мехерья научил тебя, как научил Фарраров? – спрашивает меня Каин и поясняет, видя мой непонимающий взгляд: – Ты знаешь его как Князя Тьмы.

– Нет, не он, – огрызаюсь я, а потом спрашиваю: – Почему ты зовешь его «Мехерья»? Это его имя?

– Это его имя и его история, его право рождения, его проклятие. Истина о любом живом существе, человеке или джинне заключена в его имени. В имени Князя Тьмы заключено его сотворение. И будет заключено его уничтожение. – Он склоняет голову к плечу. – Ты пришла сюда, чтобы спросить меня о Князе Тьмы, Кровавый Сорокопут?

– Я не хотела сюда приходить, – отвечаю я. – Но Маркус приказал сопровождать его.

– А, понятно. Тогда давай вести светские беседы. Итак, как здоровье твоей сестрицы? Она ведь скоро станет матерью, так?

– Если Комендант прежде не убьет ее, – мрачно отвечаю я. – И если она переживет роды.

Против своего желания я ищу ответы на эти вопросы в его глазах – и не нахожу там ничего.

Он расхаживает по пещере, и я нехотя начинаю ходить следом за ним.

– Кочевники говорят, что под ногами матери живут небеса, – говорит он. – Так велика жертва материнства. И, разумеется, никто не страдает от войны больше матерей. Эта война не будет отличаться от прочих.

– Ты говоришь, что Ливия будет страдать? – Я хочу вытрясти из него ответ любой ценой. – Она сейчас в безопасном месте.

Каин устремляет на меня неподвижный взгляд.

– Безопасных мест не существует. Неужели ты еще не выучила этот урок, Кровавый Сорокопут? – Хотя он говорит с живым интересом, я чувствую в его словах оскорбление, и моя рука сама собой тянется к рукояти боевого молота.

– Ты хочешь причинить мне боль, – говорит Каин. – Но поверь, любой мой вдох и без того является великой мукой. Давным-давно я присвоил кое-что, что мне не принадлежало. И с тех пор я и весь мой народ ежесекундно расплачиваемся за это.

Увидев во мне полное отсутствие сочувствия, он вздыхает.

– Довольно скоро, Кровавый Сорокопут, ты увидишь, как мы падем – я и мои братья. Тебе не понадобится ни молот, ни меч, мы сами покончим со своим существованием. Придет час последней расплаты за наши грехи. – Он отвлекается на что-то, возникшее в арке у меня за спиной. – Это касается и твоего императора.

Через мгновение в нашу пещеру входит Маркус. Он мрачен. Я киваю Каину на прощание и надеюсь, что больше уже никогда его не увижу.

Мы с Императором идем прочь по длинному туннелю и выходим к нашим людям, которые прячутся в скалах, чтобы укрыться от хлестких струй дождя. Маркус смотрит на меня через плечо.

– Ты возглавишь оборону города, – говорит он. – Я скажу об этом генералам.

– Среди них есть более опытные командующие, чем я. Ведь речь идет об обороне против захватчиков, мой государь.

– «Сила птицы-мясника – это сила Империи, потому что она – факел в ночи. Твоя династия вознесется или падет с ударами ее молота, твоя судьба вознесется или падет по ее воле».

Когда Маркус смотрит на меня, я вдруг понимаю, что, наверное, чувствовал Каин, когда я смотрела на него. От Императора исходит волна сильнейшей ненависти. И при этом он странным образом унижен. Он явно не говорит мне всего, что узнал от Пророчицы.

– Пророчица… она… сказала что-нибудь еще?

– До сих пор эта ведьма еще никогда не ошибалась, – говорит Маркус. – По крайней мере в том, что касалось меня и тебя. Так что хочешь ты или нет, Сорокопут, тебе придется возглавить оборону Антиума.

Глубокой ночью мы наконец возвращаемся в столицу, въезжая через северные ворота. Отряды плебеев заняты укреплением стен. Легионер отдает им приказы, побуждая работать быстрее. Ноздри режет резкий запах смолы, которую мешками таскают солдаты по лестницам сторожевых башен. Помощники несут наверх охапки стрел, расфасованных по специальным ведрам, чтобы лучникам было удобнее их выхватывать, не прерывая стрельбы. Хотя в небесах светит луна, город выглядит так, будто сегодня в нем никто не спит. Торговцы предлагают еду и эль, рабы-книжники носят воду рабочим на стенах.

Все это продлится недолго. Когда придут карконы, всем гражданам прикажут отступить и скрыться в своих домах. Они будут ждать и надеяться, что их братья, отцы, дяди, кузены, сыновья и внуки смогут удержать город. Но сейчас такой момент, что все население Антиума трудится сообща, в едином порыве и без страха. Мое сердце наполняется гордостью. Я так счастлива быть Кровавым Сорокопутом, призванным возглавить меченосцев на пути к победе.

И я добуду для них эту победу! Мы одержим верх над карконами и остановим Коменданта.

Маркусу, похоже, плевать на всеобщие труды. Он никого не замечает. Глубоко задумавшись, шагает вперед и не глядит на тех, кто трудится во имя Империи.

– Мой государь, – окликаю его я. – Возможно, сейчас удачный момент, чтобы поприветствовать народ.

– Заткнись, дура. Я занят планированием военных действий.

– Победа и поражение в войне зависят от людей, которые в ней сражаются, – напоминаю ему я. – Потратьте одну минуту. Просто ободрите их. Они будут долго это помнить.

Он с раздражением смотрит на меня и наконец отрывается от своего эскорта, чтобы поговорить с группой ополченцев. Я наблюдаю за ним со стороны и краем глаза замечаю компанию детей. Один из них – это девочка – носит на лице игрушечную серебристую маску. Она сражается на деревянных мечах с другой девочкой, младше и ниже ростом, которая, очевидно, изображает варвара. Стук игрушечных мечей – еще один инструмент, играющий в великом оркестре города, готовящегося к войне.

Девочка в маске подныривает под меч своей противницы, отвешивает ей пинка и опрокидывает на землю.

Я улыбаюсь. Девочка смотрит вверх и при виде меня поспешно стягивает свою маску. Она робко салютует мне. Ее поверженная противница – должно быть, младшая сестренка – просто смотрит на меня, широко раскрыв рот.

– Не совсем верно, – поправляю я руку салютующей воительницы. – Локоть выше. Ладонь совершенно прямая, кончик среднего пальца должен оказаться как раз напротив середины лба. Взгляд должен быть устремлен в пространство между нами. Старайся часто не моргать. – Когда она наконец делает все правильно, я одобрительно киваю: – Вот теперь хорошо. Ты похожа на настоящую Маску.

– Крисса говорит, что я еще слишком мала, – девочка бросает взгляд на сестренку. – Но когда придут карконы, я не собираюсь оставаться в стороне. Я буду сражаться.

– Значит, мы точно их победим, – улыбаюсь я, переводя взгляд с одной сестренки на другую. – Главное – заботьтесь друг о друге. Всегда и при любых обстоятельствах. Поклянитесь мне.

Я отхожу от детей, размышляя, вспомнят ли они во взрослой жизни клятву, которую сейчас дали. Будет ли она иметь для них значение через десять, двадцать лет? Я думаю о Ливви, которая, я надеюсь, сейчас уже далеко. Сестра в безопасности. Это единственное, что сейчас дает мне утешение и надежду. Мы победим армию Гримарра. Мы – куда лучшие бойцы! Но все же колдун – грозный противник, война будет нелегкой. Одним небесам известно, что может случиться в этом хаосе. Меня преследуют слова Каина: «Безопасных мест не существует». Будь проклята Комендант, которая из-за своей алчности обрушила на нас столько несчастий! Будь она проклята за то, что больше заботится, как ей стать Императрицей, чем думает об Империи, которой собирается править.

Я слышу крик Маркуса – он приказывает мне идти с ним. Когда мы наконец возвращаемся во дворец, он гудит, как улей. Кони, люди, оружие, повозки заполняют внутренний двор. Дворцовая стража таскает мешки с песком на стены дворца, укрепляет ворота. Народ постоянно входит и выходит, так что очень трудно отследить шпионов и наемных убийц, посланных Комендантом.

Приходи за Маркусом, Керис, – взываю я. – Сделай за меня мою работу. Но к сестре и ее ребенку ты больше не прикоснешься. Никогда, пока я жива!

Когда мы идем к тронному залу, в воздухе висит гул голосов. Мне показалось, что кто-то из придворных произнес имя Керис, но Маркус шагает слишком быстро. Мне не удается остановиться и послушать. Двери тронного зала распахиваются, Маркус входит в них широкими шагами. Внутри его ожидает толпа патрициев, всем не терпится услышать, что скажет Император о приближающемся вражеском войске. Я не чувствую атмосферы страха, скорее мрачную собранность и странное напряжение. Как будто всем присутствующим известен какой-то секрет, которым они не спешат с нами поделиться.

Через несколько мгновений, когда толпа патрициев расступается, мы с Маркусом видим невысокую светловолосую женщину в окровавленных доспехах, рядом с которой стоит другая женщина. Она высокая, такая же светловолосая, но беременная на последнем сроке.

Комендант вернулась в Антиум. И она привезла с собой мою сестру.

42: Лайя

Когда мама отдала мне браслет, мне только что исполнилось пять. Занавески в бабушкином доме были опущены, так что я не могла смотреть на луну. Кажется, при этом присутствовал дедушка. А еще Дарин, Лиз и отец. Но я помню только натужную улыбку мамы. Ее синие глаза и длинные пальцы. Я сидела у нее на коленях, пытаясь отогреть замерзшие ножки в складках ее теплой рубашки. «Ты сегодня не Лайя, – помнится, сказала она. – Ты – северный ифрит, который хочет заморозить меня до смерти».

Потом ее кто-то позвал. «Пора идти». Тогда она прошептала мне на ухо, чтобы я как следует хранила браслет, и обняла меня. Ее объятие было слишком крепким, но меня это не встревожило. Я бы хотела стоять так всю жизнь, крепко прижавшись к ней. Хотела приклеиться к ней, никуда ее не пускать.

Мы обязательно увидимся снова. – Она поцеловала меня в ладошки, а потом – в лоб. – Я тебе обещаю.

Когда, мамочка?

Скоро.

Скрипнула калитка ворот, и мама выскользнула наружу. Она остановилась на миг, чтобы улыбнуться нам с Дарином, стоявшим между бабушкой и дедушкой. А потом быстро ушла в ночь. И ночь поглотила ее.

* * *

Я прихожу в себя после ужасов, которые показал мне Князь Тьмы. Прошло отвратительное ощущение от того, что он и его сородичи копаются в моем разуме. Я держусь за браслет, который подарил мне Элиас, и не собираюсь сдаваться. Теперь я свободна от джиннов.

Я медленно ковыляю прочь от леса. За спиной слышатся голоса призраков, и я ускоряю шаг. Мертвые встанут – живых не останется, – звучат у меня в ушах слова пророчества Шэвы. В Землях Ожидания что-то произошло. Что-то ужасное, и мне нужно скорее оказаться как можно дальше отсюда.

Я пускаюсь бежать, стараясь вспомнить, что должна сделать. Я очень хочу изгнать из головы голос Князя Тьмы.

Муса отметил на моей карте одну деревню. Я должна добраться туда, встретить его человека и с ним вместе отправиться в Антиум. Но до того мне нужно собрать воедино свой разбитый разум. Я не могу изменить того, что уже сделано. Я могу только двигаться вперед. Надеюсь, до того, как я снова встречусь с Кухаркой, смогу примириться с тем, что она сделала с отцом и с Лиз. Смогу понять, что ей пришлось пережить и чем она пожертвовала ради Сопротивления.

Я направляюсь к северо-западу. В паре миль отсюда видны невысокие холмы. В долине между ними должна лежать нужная мне деревня – Миртиум. Человек Мусы будет ждать меня там. Так как теперь я на землях меченосцев, мне следует воспользоваться своей магией, стать невидимой. Но я не делаю этого. Одна мысль о новых видениях, о зрелищах боли и страдания ужасно пугает меня.

Меня ужасает мысль, что я снова увижу ее. Я думаю о Дарине. Знал ли он, что сделала наша мать? Не потому ли он так напрягается всякий раз, когда я заговариваю о ней? Как бы я хотела, чтобы он сейчас был рядом!

Хотя я совсем разбита, у меня хватает терпения дождаться темноты и только потом потихоньку войти в деревню. Летняя ночь тепла и тиха. Единственный звук, который я слышу – это шелест ветерка и плеск ручья неподалеку. Я крадусь вдоль стен домов и слышу собственные шаги. Они кажутся мне оглушительными, как стук копыт лошади, украшенной бубенцами.

Трактир – это большое здание на главной деревенской площади. Я долго выжидаю, прежде чем осмеливаюсь приблизиться к нему. Муса мало рассказал мне о человеке, которого я должна встретить. Он боялся, что, если меня поймают, я смогу выдать его приметы нашим врагам. Все, что я знаю – он не меченосец и будет ждать меня в трактире, у камина. Я должна набросить на себя невидимость, подойти вплотную и сообщить ему шепотом, что я прибыла, а потом следовать его указаниям. Тогда он приведет меня в посольство Маринна в Антиуме, где мне выдадут карты города, дворца и информацию о том, где можно найти Кровавого Сорокопута. Это поможет мне подобраться к ней поближе, забрать кольцо и поскорее убраться прочь.

Золотой свет струится на улицу из широких окон трактира, слышатся возбужденные голоса. Похоже, трактир полон.

– Если Сорокопут не сможет их остановить…

– Да как она их остановит, если у нее всего-то…

– Город никогда не возьмут, эти свиньи вообще не умеют обращаться с оружием…

Оставаясь в тени по ту сторону улицы, я щурюсь, стараясь заглянуть в зал. Но это невозможно. Придется подойти ближе.

У трактира есть еще небольшие окошки по бокам, они выходят на улицы поменьше, которые не так ярко освещены. Я быстро перебегаю через площадь, надеясь, что никто меня не заметил, и забираюсь на какой-то старый ящик, чтобы заглянуть в боковое окошко. Судя по тому, что я вижу, главная зала полна меченосцами.

Я ищу взглядом барную стойку, стараясь хоть что-то разглядеть сквозь толпу посетителей и снующих туда-сюда служанок, которые таскают тяжелые подносы с едой и напитками. У барной стойки тоже плотно сидят селяне. Все эти люди очень громко говорят. О преисподняя, как я собираюсь найти в этом хаосе того, кто мне нужен? Мне просто придется стать невидимой. Выбора нет.

– Привет, девочка.

Я едва не выскакиваю из собственной кожи, когда позади меня вырастает фигура, закутанная в плащ. Первая мысль, которая приходит мне в голову – что Князь Тьмы каким-то образом выследил меня и теперь встречает здесь, в этой деревне. Что это его новый обман, игра с моим разумом.

Но фигура в плаще подходит ближе и поднимает капюшон, открывая белые, как лунный свет, волосы – такими они никогда у нее не были – и смотрит на меня темно-синими глазами. Эти глаза ярко сияют на испещренном шрамами лице, которое совершенно лишено старческих морщин. Я только сейчас это замечаю. Ее длинные пальцы запятнаны чем-то ярко-желтым. Она среднего роста, и это смущает меня. Ведь я запомнила маму высокой, потому что сама тогда была маленькой.

– Эй, девочка! Что с тобой?

Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее, но она отстраняется. Это же не может происходить на самом деле? Неужели я сейчас смотрю в лицо своей матери, которую так давно потеряла?

Конечно же, это происходит на самом деле. Каким-то образом Князь Тьмы узнал, что именно она собирается меня встретить. Зачем бы иначе терзать меня правдой о ней? Он мог бы показать мне эту правду много недель назад. И тогда, когда я использовала невидимость. Но он этого не сделал. Выжидал момента, когда удар будет для меня особенно болезненным.

Часть меня хочет броситься к ней, обнять, почувствовать, взять ее руки в свои. Как бы я хотела, чтобы здесь был Дарин! Чтобы здесь была Иззи…

Но та часть меня, которая беззвучно кричит «Мама!», умолкает под давлением моего темного «я». Оно надрывается воплем «Лгунья!». Я хочу визжать это слово ей в лицо, проклинать ее, задать сотни вопросов, которые мучили меня с того момента, когда я узнала правду.

На ее лице отражается понимание происходящего.

– И кто тебе сказал? – спрашивает она. Ее глаза непривычно холодны. – Точно не Муса. Он сам не знает. Да никто не знает, кроме Керис.

– Князь Тьмы сказал мне, – шепчу я в ответ. – Он рассказал мне, кто ты есть на самом деле.

– Кем я была, – поправляет она, набрасывает на голову капюшон и отворачивается в темноту. – Пойдем. Поговорим по дороге.

На меня накатывает волна паники. Только не уходи! Я хочу бежать за ней следом – и в то же время никогда не хочу видеть ее вновь.

– Я никуда с тобой не пойду, – говорю я вслух, – пока ты не объяснишь, что с тобой случилось. Почему ты ни слова не сказала мне, пока мы обе были в Блэклифе? Ты же долгие годы служила Керис. Как ты могла…

Она молчаливо сжимает и разжимает кулаки. Прямо как Дарин, когда он расстроен.

Я вскидываю голову, но она не желает встречаться со мной взглядом. Лицо ее искажается, губы кривятся.

– Послушай меня, девочка, – говорит она наконец. – Нам нужно идти. У тебя есть миссия, верно? Постарайся не забывать об этом.

– Миссия. Миссия. Как ты можешь… – Я стискиваю руки и прохожу мимо нее. – Я сама доберусь до места. Ты мне не нужна. Я не…

Но через несколько шагов я оборачиваюсь. Я не могу просто так ее оставить. Небеса, ведь я так скучала по ней! Я тосковала без нее с пяти лет. Именно тогда ее забрали от меня.

– У нас впереди долгая дорога, – ее голос ничем не напоминает голос моей матери, каким я его помню. Это не та женщина, которая называла меня своим маленьким сверчком, щекотала, пока я не начинала задыхаться от смеха и учила стрелять из лука. Кем бы она сейчас ни была, это больше не Мирра из Серры. – По дороге у тебя будет достаточно времени, чтобы кричать на меня и попрекать прошлым. Я буду только рада, – ее рот на покрытом шрамами лице растягивается в улыбке. – Но времени у нас нет. Кровавый Сорокопут сейчас в Антиуме, и нам нужно скорее попасть туда. Если не поспешим, не сможем войти в город.

– Нет, – шепчу я. – Давай сперва разберемся между собой. Это куда важнее. Я уверена, что у тебя есть тысяча проверенных способов пробраться в…

– Да, есть, – подтверждает Кухарка. – Но сейчас на столицу идет десятитысячное войско карконов. Все мои способы куда-либо пробраться не будут стоить ломаного гроша, если они окружат город раньше, чем мы там окажемся.

43: Кровавый Сорокопут

Фарис и Раллиус бледны, как призраки, когда я встречаю их в покоях Ливии. Они потрясены произошедшим, у каждого не меньше дюжины ран, которые кровоточат. У меня нет времени лечить их. Нужно узнать, что случилось. Каким образом Керис снова удалось взять над нами верх?

– Нападение карконов, – говорит Фарис, меряя шагами уютную гостиную Ливии, пока придворные дамы ухаживают за ней в спальне. – Их было двести человек, этих синемордых демонов. Они появились словно из ниоткуда.

– Они поджидали нас, – рычит Раллиус, пытаясь размотать повязку на ноге. – Может, они и не ожидали появления самой Императрицы, но явно на что-то рассчитывали. Если бы Керис со своими людьми не появилась вовремя, мы бы не справились.

– Если бы не Керис и ее люди, – в ярости выдыхаю я, – карконов бы тоже там не было! Она с ними заодно. Все это она подстроила, чтобы добраться до Ливии. Хвала небесам, что с Ливией были вы и другие Маски. Должно быть, Керис поняла, что всех вас ей не перебить, и предпочла вместо этого сыграть героиню.

Хитрый и злобный план, но как раз в духе Коменданта. Она любит менять ход событий. А теперь плебеи столицы приветствуют ее как героиню, спасшую жизнь императорского наследника, тоже наполовину плебея. Скорее всего, она на это и рассчитывала.

– Идите и позаботьтесь о своих ранах, – говорю я. – И поставьте еще стражу вокруг Императрицы. Я хочу, чтобы ее пищу пробовали не за несколько часов до еды, а за сутки. Она не должна покидать своих покоев. Если Ливия захочет выйти наружу, пусть прогуляется в дворцовом саду.

Маски уходят, а я снова и снова обдумываю то, что они рассказали. Я жду прибытия Декса, которого послала привести повитуху Ливии. Спустя несколько часов он наконец возвращается, но приводит с собой совсем другую женщину. Это не та повитуха, которую я лично выбрала для заботы о моей сестре.

– Прежняя повитуха пропала, Сорокопут, – докладывает он, когда приведенная им женщина исчезает в спальне Ливии. – Похоже, она неожиданно уехала из города. Также пропало большинство городских повитух – я прошелся по многим адресам. С трудом нашел эту, и она не из меченосцев, а из мореходов. Не знаю, чем Керис Витурия смогла так напугать всех этих женщин, но, видимо, до этой мореходки ужасный слух попросту не дошел.

Я не могу удержаться от того, чтобы тихо не выругаться. Керис спасла мою сестру от карконов, потому что могла это использовать в своих целях – теперь плебеи поют ей хвалу. Но я вижу, что она изобрела другой способ убить Ливию. Множество женщин умирают в родах, особенно если рожают без повитухи.

– А что там с военными врачами в казармах? Уверена, кто-то из них мог бы принять роды.

– Они лучше разбираются в ранах, полученных в бою, Сорокопут. Роды для них – что-то совсем непонятное. Для этого существуют повитухи, это их дело. Военные врачи так говорят, – оправдывается Декс при виде моего гневного лица, – они, а не я.

Новая повитуха – худая женщина из мореходов, с нежными, ловкими руками и громовым голосом, который на плацу пригвоздил бы к месту любого сержанта-меченосца, – улыбается Ливии и задает ей какие-то особые вопросы.

– Декс, охраняй ее, как зеницу ока, – шепчу я. – Мне плевать, решишь ли ты поставить вокруг нее охрану из десятка Черных гвардейцев или поселишь ее на время в казармах. Просто пусть она остается жива. И найди ей какую-то замену на всякий случай. Не может быть, чтобы во всем огромном городе осталась только одна повитуха.

Он кивает. Я отпускаю его, но он мнется рядом со мной.

– Свободен, Атриус.

– Простите, я хотел сказать о плебеях, – говорит он. – Вы же слышали, что они восстают в поддержку Коменданта. Так вот, все… стало несколько хуже.

– Проклятье, да куда уж хуже?

– История о том, как она убила нескольких высокородных патрициев, которые причинили ей зло, разошлась довольно широко, – отвечает Декс. – Отцы кланов в ярости. Но плебеи говорят, что Керис не побоялась противостоять тем, кто был могущественнее ее. Они говорят, что она защищала своего любимого, который был тоже из плебеев. Боролась за свою любовь и несла праведное возмездие. Говорят, что убитые патриции более чем заслужили такую смерть.

Проклятье. Если сейчас Комендант заручится поддержкой плебеев вместо поддержки патрициев, я буду бессильна против нее. Вот что я сделала – невольно увеличила список ее союзников.

– Пусть слух расходится дальше, – говорю я и вздыхаю, когда Декс согласно кивает. – Мы должны найти другой способ низложить ее.

И в этот миг из дверей спальни высовывается повитуха и жестами приглашает нас зайти.

– Он силен, как бык, – широко улыбаясь, говорит она, с любовью гладя живот Ливии. – Боюсь, он доставит своей матушке немало боли, прежде чем выйдет наружу. Но Императрица отлично справляется, и ребенок тоже в полном порядке. Через несколько недель, девочка моя, ты будешь держать на руках свое драгоценное дитя.

– Мы чем-то можем ей помочь? – спрашиваю я. – Может быть, есть какие-то специальные настойки или…

Я понимаю, что несу чушь. Какие настойки, Сорокопут? Ты это серьезно?

– Отвар из лепестков золотой розы в козьем молоке, – отвечает повитуха. – Давайте ей каждое утро, пока свое молоко не пойдет. И настойка лютика дважды в течение дня.

Когда она наконец уходит, Ливви садится в постели. Я с удивлением вижу, что в руке она сжимает нож.

– Надо было убить ее, – шепчет она.

Я поднимаю брови.

– Кого? Повитуху? Что за…

– Лепестки золотой розы, – говорит Ливви, – используют, когда женщина никак не может разродиться. Они побуждают ребенка скорее выйти наружу. А мне до родов еще несколько недель.

Я немедленно призываю Декса. Когда он выбегает за повитухой с оружием в руках, Ливия качает головой.

– Это все работа Керис, верно? От начала и до конца. Карконское нападение… Бегство повитух. И эта повитуха.

– Я остановлю ее, – обещаю я сестре. – Знаю, ты можешь не верить мне, потому что я совершила уже столько ошибок, но…

– Нет, – Ливия берет меня за руку. – Мы не будем срываться друг на друга, Эл… Сорокопут. Что бы ни случилось. И да, мы должны ее остановить. Но при этом нам нужно заручиться поддержкой плебеев. Если сейчас они поддерживают Керис, ты просто не сможешь публично выступать против нее. Ты должна держаться своей линии, сестра. Мы не сможем посадить на трон этого ребенка, если плебеи не будут видеть в малыше одного из них. А они не захотят его, если ты не расправишься с Керис.

* * *

Вечер застает меня в зале военных советов. Я отчаянно спорю с Отцами кланов, желая только одного – сделать то, что я считаю нужным.

Генерал Сисселлиус, который на поверку оказался таким же несносным, как и его проклятый дядюшка Надзиратель, шагает рядом с огромной картой, разложенной на столе, и периодически тычет в нее пальцем.

– Если мы пошлем небольшой отряд навстречу Гримарру, – говорит он, – то только напрасно потратим боевую силу. Это самоубийство. Как могут пять сотен – или даже тысяча – остановить войско в десять раз больше?

Авитас, который вместе со мной участвует в совете, бросает на меня взгляд через плечо. Только не поддавайся гневу, говорит этот взгляд.

– Если мы пошлем навстречу врагу большое войско, – в тысячный раз повторяю я, – мы оставим Антиум без защиты. Без легионов из Эстиума и Силаса в городе останется всего шесть легионов. Подкреплениям из земель кочевников, из Навиума и Тиборума потребуется не меньше месяца, чтобы сюда добраться. Мы должны послать небольшой отряд, чтобы причинить врагу как можно больше урона, пока он сюда не добрался.

Это основы военной тактики, так что я поражена, как Сисселлиус и ряд других Отцов следом за ним вообще могут мне возражать. Они просто пользуются случаем, чтобы подорвать мой авторитет, а заодно и авторитет Маркуса. Может, они уже и не доверяют Коменданту, но это не значит, что их устраивает Маркус в качестве Императора.

Маркус, в свою очередь, одержим Керис Витурией и смотрит только на нее. Когда наконец он переводит взгляд на меня, в нем горит безудержная ярость.

Почему она здесь, Сорокопут? Почему она все еще жива? Его глаза гиены полыхают, обещая много боли для моей сестры, и я отвожу взгляд.

– Почему войсками командует Сорокопут? – вопрошает Отец Руфиус. – Разве не лучший выбор – Керис Витурия? Государь Император, вы, должно быть, не понимаете…

Это выступление прервано свистом метательного ножа, который Маркус бросил в Руфиуса. Нож пролетает в волоске от него. То, как в страхе взвизгивает Руфиус, меня радует.

– Еще раз заговори со мной в таком тоне – и останешься без головы, – говорит Маркус. – Керис показала себя никудышным тактиком при нападении варваров на Навиум.

Мы с Авитасом обмениваемся быстрыми взглядами. Это первый раз, когда Император осмелился открыто осудить Коменданта.

– Сорокопут в итоге отбила наш порт и спасла жизни тысячам плебеев, – продолжает Маркус. – Я принял свое решение. Кампанию против карконов возглавит Сорокопут.

– Но государь…

Огромная рука Маркуса так стремительно хватает Руфиуса за горло, что я едва успеваю отследить это движение.

– Продолжай, – тихо говорит Император. – Я тебя слушаю.

Руфиус поспешно выдавливает извинения, и Маркус отпускает его. Тот пятится назад, как облезлый петух, который только что едва не попал в горшок с супом. Император оборачивается ко мне.

– Небольшой маневренный отряд, Сорокопут. Наноси удары и быстро отступай. Пленных не брать. И не тратить людей без нужды. Для обороны города нам понадобятся все до последнего солдата.

Краем глаза я вижу, что Керис внимательно смотрит на меня и кивает в знак приветствия. Это первый раз, когда она обращает внимание на мое присутствие после того, как вернулась в Антиум с моей сестрой. У меня по спине пробегает холодок. Ее взгляд безжалостен и расчетлив. Она что-то обдумывает. Я много раз видела этот взгляд, когда была курсантом Блэклифа. Последний раз я видела его перед тем, как Маркус убил мою семью.

Я хорошо знаю, что означает этот взгляд. Она снова готовит мне ловушку.

* * *

Авитас прибывает ко мне в кабинет сразу после заката.

– Все готово, Сорокопут, – докладывает он. – Люди смогут выступить на рассвете.

– Хорошо. – Я прочищаю горло и после небольшой паузы снова начинаю: – Харпер…

– Возможно, Кровавый Сорокопут, ты собираешься сказать, что мне не следует ехать. Что я должен остаться здесь и следить за нашими врагами, а также, на всякий случай, быть ближе к Императору.

Я закрываю рот, весьма смущенная. Именно это я и собиралась сказать.

– Прости меня, – Авитас выглядит очень усталым. Я научилась распознавать его выражения лица. – Но именно этого и ждет от тебя Комендант. Возможно, даже рассчитывает на это. Что бы она ни задумала, твое выживание в ее планы уж точно не входит. А шансов выжить у тебя будет куда больше, если тебе будет прикрывать спину человек, который хорошо знает Керис.

– Что она планирует, ад ее побери? – восклицаю я. – Я имею в виду, кроме захвата трона. У меня есть доклады, что человека из клана Витурия видели в Архивном Чертоге. Спустя всего несколько часов после возвращения Керис на ее вилле появились Отцы трех старейших патрицианских кланов. Она привлекла на свою сторону даже хранителя сокровищницы. Десять лет назад она убила его сына и сделала татуировку в честь своей победы. Да, это было давно, но она остается его убийцей. Все эти люди должны бы ее ненавидеть, а вместо этого они преломляют с ней хлеб.

– Она как-то смогла перетянуть их на свою сторону, – говорит Харпер. – Керис хочет запугать тебя, заставить потерять самообладание. В Навиуме ты захватила ее врасплох. Больше она этого не допустит, именно поэтому я должен ехать с тобой.

Я медлю с ответом, и на его лице отражается нетерпение.

– Сорокопут, подумай головой! Она отравила капитана Алистара. Она отравила Фавруса. Она даже до Императрицы добралась! Ты не бессмертна. Она может добраться и до тебя. Ради всего святого, будь благоразумна. Ты нужна нам. Ты не можешь играть ей на руку своими действиями.

Слова срываются у меня с губ словно сами собой.

– Почему ты так беспокоишься обо мне?

– А ты как думаешь – почему? – резко отвечает он, в голосе не слышно обычной заботы. Я встречаю взгляд его зеленых глаз и вижу там гнев. Но голос его холоден. – Потому что ты Кровавый Сорокопут, а я – твой напарник. Твоя безопасность – моя обязанность.

– Порой, Авитас, мне хочется, чтобы ты говорил то, что на самом деле думаешь, – отвечаю я. – Ладно, ты едешь со мной. – Заметив его изумленный взгляд, я добавляю: – Я не глупа, Харпер. Постараемся одержать над ней верх. И есть еще кое-что очень важное.

Нечто тревожит меня. Ни один генерал не будет говорить о подобном публично перед сражением. Но эта мысль постоянно гложет меня, особенно после того, как я поговорила с Ливией о плебеях.

– Есть у нас карты, на которых отмечены выходы из города? Дороги, по которым можно вывести большое количество народа?

– Я найду такие карты.

– Обязательно сделай это до отъезда, – приказываю я. – И распорядись по-тихому, чтобы эти выходы охранялись и были свободны. Мы должны защищать эти дороги любой ценой.

– Думаешь, есть вероятность, что мы не сможем сдержать карконов?

– Думаю, если они объединят свои силы с Керис, глупо их недооценивать. Хотя мы и не знаем, что за игру она ведет, нужно подготовиться к худшему.

Мы выступаем утром, и я усилием воли отгоняю мысли о Керис и ее махинациях. Если мне удастся нанести серьезный удар войскам Гримарра или хотя бы частично ослабить их раньше, чем они дойдут до Антиума, она упустит свой шанс свергнуть Маркуса. Я стану народным героем вместо нее. Карконы в двенадцати днях пути от столицы, но мой легкий отряд может двигаться куда быстрее. У нас есть пять дней, чтобы устроить варварам адскую жизнь.

Летучий отряд скачет быстро, и уже на третий день вечером наши разведчики подтверждают, что карконское войско расположилось лагерем у перевала Умбрал, как и говорил Декс. С ними идут отряды тундаранских дикарей, с их помощью Гримарру удалось распланировать свой маршрут. Эти тундаранские варвары-женоненавистники знают северные горы не хуже меченосцев.

– Какого черта они просто стоят там лагерем и ждут? – спрашиваю я Декса. – По идее, они должны были бы уже уйти от перевала и продвигаться вперед по равнине!

– Думаю, еще не все собрались, они поджидают отряды подкреплений, – отвечает Декс. – Пока что их войско не выглядит более многочисленным, чем тогда, когда я впервые послал рапорт о нем.

Я отправляю своего кузена Баристуса на разведку к северному краю перевала – узнать, присоединяются ли к карконскому войску новые отряды. Но, вернувшись, он вместо ответов привозит вести, которые рождают у нас дополнительные вопросы.

– Это чрезвычайно странно, командир, – докладывает он. В моей палатке, кроме меня, присутствуют Декс и Авитас. Баристус расхаживает перед нами, возбужденный и недоумевающий. – По северным перевалам все чисто, никаких отрядов, стремящихся соединиться с основными силами. Да, очень похоже, что они чего-то ждут, но чего именно – я не могу сказать. Сначала я думал, что они ждут прибытия обоза с оружием или артиллерию для осадных машин. Но у них нет осадных машин. Как, ад подери, они собираются рушить стены Антиума без катапульт?

– Может быть, Керис обещала им открыть ворота города, – предполагаю я. – Это очень похоже на нее – лить воду на обе мельницы.

– И что потом? – спрашивает Декс. – Она позволит им осаждать нас несколько недель?

– Для нее этого времени достаточно, чтобы обеспечить гибель Маркуса в бою, – говорю я. – Чтобы помешать родиться моему племяннику. – В конце концов, это же Империя, которой хочет править Керис. Она не позволит пасть ее столице. Но несколько тысяч жизней простых людей – просто ничто для нее. Я отлично усвоила этот урок.

– Если мы нападем на карконов здесь, – говорю я, – мы разрушим ее план раньше, чем она успеет приступить к его исполнению.

Я внимательно изучаю план, который нарисовал для меня солдат ополчения, шпионом проникший в лагерь карконов. Запасы еды, оружейные, расположение разных хранилищ провианта… Самое важное оборудование и припасы у них хранятся в центре лагеря, куда практически невозможно проникнуть.

Но в моем отряде – Маски. И словно «невозможно» их только подстегивает.

Мы наносим удар глубокой ночью, когда карконский лагерь по большей части погружен в сон. Часовых мы убиваем достаточно быстро, и Декс успевает довести нас до карконских складов и вывести наружу раньше, чем разожженный нами огонь успевает разгореться. Мы, похоже, уничтожили одну шестую часть их запасов. К моменту, когда наши враги поднимают тревогу, мы успеваем уйти обратно в горы.

– В следующую вылазку я иду вместе с тобой, Сорокопут, – говорит мне Харпер. – Я чувствую, что что-то неладно. Они слишком спокойно восприняли это наше нападение, не пытаются принять ответные меры.

– Может, потому, что мы захватили их врасплох, – предполагаю я. Харпер нервно расхаживает по палатке, и я кладу руку ему на плечо, чтобы успокоить. Между нами пробегает мгновенная искра, и он изумленно поднимает на меня глаза. Я тут же убираю руку.

– Ты… нужен мне в арьергарде, – сообщаю я, чтобы скрыть неловкость. – Если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы ты быстро отвел оставшихся людей в Антиум.

Следующую вылазку мы производим прямо перед рассветом, пока варвары еще оправляются от предыдущего нападения. На этот раз я беру с собой отряд в сто человек, вооруженный луками и огнем. Мы собираемся пускать горящие стрелы.

Но как раз когда мы пускаем первый залп, становится ясно, что карконы нас ожидают. С запада от основной армии отделяется тысячный отряд и устремляется вверх по склону в организованном порядке, которого я никогда не видела у карконов.

Однако мы заняли позицию выше по склону, так что успеваем выбить из строя значительное число их людей. У них нет лошадей, и эти горы – не их земля, они плохо здесь ориентируются. Нам же тут известна каждая пядь.

Когда запас стрел у нас иссякает, я подаю сигнал к отступлению – и тут же звучит безошибочно узнаваемый бой барабанов нашего арьергарда. Арьергарда Авитаса. Один гулкий удар – два – три…

Это означает засаду. Мы разработали для себя особую систему сигналов. Я резко разворачиваюсь с боевым молотом в руке, ожидая нападения. Мои люди смыкают ряды. Яростно ржет конь – этот тревожный звук ни с чем нельзя перепутать. Барабаны звучат снова, и на этот раз вокруг меня слышны сдавленные проклятья.

Потому что на этот раз барабаны отбивают отчаянный зов на помощь.

– Наш арьергард атакуют, – кричит Декс. – Проклятье, но как…

Он прерывается на то, чтобы отбить метательный нож, летящий в него из темноты. Теперь мы можем думать только о выживании, потому что со всех сторон мы окружены карконами. Они поднимаются из-за длинных земляных укрытий, выскакивают из-за деревьев, осыпают нас стрелами и рубят клинками.

Со стороны арьергарда мы слышим только боевые крики карконов. Варвары нападают на наших товарищей со склона горы, с востока. Их тысячи… И еще подходят с севера. Только на юге вроде бы чисто, но ненадолго, если мы не выберемся из этой засады.

Нам конец. Проклятье, нам, похоже, конец.

– Быстро в то ущелье! – Я указываю своим людям на узкую тропу между смыкающимися клещами карконских войск, которые с двух сторон осыпают нас стрелами. По дну ущелья течет река, которая вдалеке обрывается водопадом. Там нас ждут лодки – достаточно, чтобы переправить нам всех. – Скорее! Они приближаются!

Мы скачем во весь опор, ужасаясь тому, что крики, доносившиеся со стороны арьергарда, постепенно утихают. Наших людей просто сметают враги. Небеса, сколько там наших! Сколько Черных гвардейцев! А еще там Авитас. Что-то не так, я это чувствую. Если бы Авитас был с нами, может, он бы предвидел засаду. Мы смогли бы отступить раньше, чем карконы напали на арьергард.

А теперь…

Я смотрю вверх, на горы. А что, если Авитас не пережил нападения? Это ведь не исключено. Врагов было слишком много. Все наши могли погибнуть.

Он никогда не говорил Элиасу, что они – братья. Никогда не говорил с Элиасом как с братом. Небеса, а сколько раз я огрызалась на него, говорила резкие слова только потому, что он хотел помочь мне, сохранить мою жизнь. И та искра, пробежавшая между нами, погасла раньше, чем я успела найти для нее имя… Мои веки пылают.

– Сорокопут! – кричит Декс и сбивает меня на землю. Воздух прорезает стрела, которая пронзила бы меня, оставайся я в седле. Я вскакиваю на ноги и снова поднимаюсь в седло. Ущелье уже совсем близко – восьмифутовые скальные стены над руслом ручья. Вслед нам летит целый ливень стрел.

– Щиты! – кричу я. Стальные наконечники вонзаются в дерево, и мы с моими людьми невольно перестраиваемся в стройные ряды – годы тренировок дают себя знать. Всякий раз, когда стрела кого-то выбивает из седла, остальные смыкают ряды. Оглянувшись, я могу видеть, сколько нас еще осталось.

Всего семьдесят пять из пятиста, посланных Маркусом.

Мы мчимся вниз по дороге за водопадом, и грохот летящей воды перекрывает все прочие звуки. Дорога извивается, заставляет нас петлять, пока наконец мы не выезжаем на пыльный плоский берег, где нас ожидает с дюжину лодок.

Моим людям не нужны приказы. Нам хватает криков карконов у нас за спиной. Лодки одна за другой заполняются людьми и отплывают от берега.

– Сорокопут, – Декс трогает меня за руку. – Тебе нужно плыть.

– Я поплыву последней. Когда остальные уже будут на борту, – говорю я. Четыреста двадцать пять человек… И среди них Авитас… мертвы. Небеса, как же быстро все произошло.

Позади слышится звук схватки, звон мечей. Я мгновенно выхватываю молот и бегу к ущелью. Если там еще осталось хотя бы несколько моих людей, я буду защищать их до последней капли крови.

– Сорокопут! Нет! – кричит Декс, обнажая мечи, и несется за мной. На входе в ущелье мы обнаруживаем группу меченосцев. Среди них трое Масок, отчаянно отбивающихся от тундаранов. Но враг сильно превосходит наших числом, и Маски начинают поддаваться. Появляется несколько ополченцев, поддерживающих четвертого Маску. По его шее струится кровь, я вижу одну рану на животе, другую – на бедре.

Это Харпер.

Декс принимает друга из рук ополченцев и, сгибаясь под его тяжестью, бежит со своей ношей к последней оставшейся лодке. Ополченцы снова и снова разряжают луки, воздух звенит от стрел. Чудо, что я еще ни разу не ранена. Один из Масок, отбивающихся от врагов, оборачивается, и я вижу лицо своего кузена Баристуса.

– Мы задержим их, – рычит он. – Уходи, Сорокопут! Предупреди всех в городе! Предупреди Императора! Скажи, что еще одно…

И тут Декс утаскивает меня прочь, тянет за собой по тропе из ущелья, вталкивает в лодку и начинает бешено грести, оттолкнув ее от берега. Скажи им, что еще одно – что? Мне хочется кричать во все горло от отчаяния. Декс гребет изо всех сил, и лодка, обойдя пороги, быстро несется по стремительной реке. Я опускаюсь на колени рядом с Харпером.

Кровь повсюду, она хлещет из его ран. Если бы с ним рядом не было меня, он бы умер за несколько минут. Я беру его за руку. Если бы не самопожертвование Баристуса, мы бы все уже были мертвы.

Я надеюсь, что мне удастся нащупать песню Харпера. Он настоящий Маска, все его мысли и чувства спрятаны так глубоко, что и песню его будет нелегко отыскать.

Но оказывается, что его песня совсем близко к поверхности. Она сильная и яркая, как усыпанное ослепительными звездами зимнее небо. Я погружаюсь в сущность этой песни. Я вижу улыбку темноволосой женщины с зелеными глазами, его матери, и сильные руки мужчины, который очень напоминает Элиаса. Харпер ходит по темным коридорам и залам Блэклифа и терпеливо переносит ежедневные тяготы, которые мне знакомы не понаслышке. Он так сильно скучает по своему отцу, по этой таинственной фигуре, оставившей в его душе пустое место, которое он никогда так и не сможет заполнить.

Он – открытая книга. Я читаю в ней, что он действительно освободил Лайю несколько месяцев назад, когда мы поймали его в ловушку. Он отпустил ее, потому что знал, что иначе я ее убью. И что Элиас никогда мне этого не простит. Я падаю в глубину его глаз – гневных, холодных, слабых и сильных, отважных и теплых. Нет, я для него не Кровавый Сорокопут. Я для него – Элен. И я была слепа, если до сих пор не видела, что он чувствует ко мне. Я запечатлена в его душе так же ярко, как Элиас запечатлен в моей. Харпер всегда думает обо мне. Он беспокоится о том, где я, в порядке ли и что сейчас чувствую.

Когда наконец его раны закрываются и сердце начинает биться ровно, я прекращаю песню, ощущая ужасную слабость. Декс смотрит на меня диким вопрошающим взглядом, но ничего не говорит.

Я осторожно укладываю голову Харпера поудобнее, и тот открывает глаза. Я хочу велеть ему молчать и лежать спокойно, но его лихорадочный шепот прерывает меня.

– Гримарр с войском, напавшим на нас, пришел с востока, Сорокопут, – выдыхает он, страстно желая сказать то, что должен. – Он напал на меня… едва не убил меня…

Вот и еще один повод ненавидеть эту скотину.

– Они как-то умудрились обойти нас с тыла, – говорю я. – Или заранее поджидали нас…

– Нет, – перебивает Авитас, хватая меня за ремешок доспеха. – Понимаешь, они пришли с востока. Я послал туда разведчика, потому что у меня было подозрение. Есть еще одна армия. Они разделили свое войско надвое, Сорокопут. На Антиум идет не пятьдесят тысяч. Их вдвое больше.

44: Лайя

Сперва я страшно растеряна и не знаю, как заговорить с Кухаркой. С моей матерью… С Миррой. Я просто смотрю на нее дикими глазами. Одна часть меня отчаянно жаждет узнать ее историю, в то время как другая беззвучно кричит от боли, которую я испытывала все те двенадцать лет, пока ее не было рядом.

Может быть, говорю я себе, она сама захочет первой заговорить со мной. Объяснить мне, как ей удалось выжить. Я не жду, что она будет передо мной оправдываться за содеянное в тюрьме. Она ведь и не знает, что мне об этом известно. Но я надеюсь, что она расскажет хотя бы о том, почему до сих пор скрывала свою личность от меня. Может быть, она извинится передо мной за это.

Но она просто молча идет вперед, полностью сосредоточившись на дороге. Ее лицо, ее профиль словно бы выжжены на внутренней стороне моих век. Я вижу тысячи ее обликов, о которых она и сама, должно быть, не знает. Меня так сильно тянет к ней. Я ведь не видела ее столько лет! И я не хочу поддаваться своему гневу. Не хочу ссориться с ней, как это было с Дарином. В первую ночь, когда мы останавливаемся на ночлег, я просто сижу рядом с ней у огня и молчу.

На что я надеялась? Может быть, на встречу с женщиной, которая называла меня своим маленьким сверчком и гладила по голове теплой, нежной рукой? С женщиной, чья улыбка была, как вспышка света во тьме. И эта улыбка всегда озаряла мой путь…

Но как только я пытаюсь придвинуться к ней ближе, она прочищает горло и отодвигается. Всего на пару дюймов, но я чувствую ее нежелание сближаться.

Своим хриплым голосом она спрашивает меня об Иззи, о том, что было со мной с того времени, как я оставила Блэклиф. Часть меня не желает отвечать. Ты не заслуживаешь это знать. Ты не заслуживаешь знать ничего о моей жизни! Но другая часть видит перед собой сломленную женщину, которая некогда была моей матерью…

Так что я рассказываю ей об Иззи. О ее самопожертвовании и своем безрассудстве. Я рассказываю ей о Князе Тьмы, Кинане и о том, как он предал не только меня, но и всю семью.

Что она подумает обо мне? Как я могла позволить себе влюбиться в существо, приведшее нас в тюрьму Кауф? Я жду, что она осудит меня, но она молчит. Только кивает головой и сжимает руки в кулаки, а потом поднимается и исчезает в ночи. Наутро она ни слова не говорит об этом.

Следующие несколько ночей, стоит мне сделать какое-то движение в ее сторону, она невольно морщится, словно боится, что я придвинусь, прижмусь к ней. Так что я стараюсь к ней не приближаться, сажусь по другую сторону костра, а на дороге сохраняю дистанцию в несколько ярдов. Разум мой кипит невысказанными словами, но я молчу. Как будто ее молчание придушило и мою речь.

Но я больше не могу сдерживаться и понимаю, что просто должна задать ей свои вопросы, иначе они разорвут меня изнутри. И плевать на последствия.

– Почему ты не убила ее? – Ночь теплая, и мы не разжигаем огня, просто расстилаем свои спальники на земле и лежим, глядя на звезды. – То есть Коменданта? Ты ведь могла отравить ее. Или заколоть. Небеса, ведь ты же – Мирра из Серры, ты…

– Мирры из Серры больше нет! – кричит Кухарка так громко, что с ближайшего дерева срываются несколько птиц – испуганных, как и я сама. – Она мертва. Она умерла в тюрьме Кауф в день, когда умерли ее муж и дочь! Я не Мирра. Меня зовут Кухаркой. И ты не будешь больше упоминать при мне эту предательницу, эту убийцу, эту суку, не будешь говорить, что она могла бы сделать или не сделать! Ты ничего о ней не знаешь.

Она часто дышит, темные глаза сверкают от ярости.

– Я пыталась, девочка, – шепчет она наконец. – В первый раз, когда я сделала попытку напасть на Керис, она сломала мне руку и едва ли не до смерти выпорола Иззи. Ей тогда было всего пять лет. Меня заставили на это смотреть. Когда я наконец подготовилась к следующей попытке, Блэклифская Сука выколола Иззи глаз.

– Почему ты не сбежала? Ты ведь могла выбраться оттуда.

– Я пыталась. Но шансы, что Керис меня схватит и вернет назад, были слишком велики. И тогда она бы снова мучила Иззи. Уже достаточно людей пострадало из-за меня, решила я. Может быть, Мирра из Серры и рискнула бы жизнью ребенка, чтобы спасти свою шкуру, но это потому, что у нее не было души. Она была такой же злобной сукой, как Комендант. Но я – не она. Давно уже не она.

– Ты не спрашивала меня о бабушке и дедушке, – шепчу я. – И о Дарине. Ты…

– Я не заслуживаю знать, как сейчас живет твой брат, – отвечает она. – Что же до твоих бабушки и дедушки, – губы ее расходятся в улыбке, которую я не узнаю, – я отомстила их убийце.

– Маске? Но как?

– Я долго охотилась на него. Когда я с ним закончила, он сам просил о смерти. Я была милосердной и убила его. – Глаза ее черны, как холодные уголья. – Ты осуждаешь меня.

– Нет. Я сама хотела его убить. Но…

– Но я сделала это с удовольствием. Делает ли это меня злой? Пойми же, девочка. Нельзя провести столько времени в тени и не стать темной изнутри.

Я вздрагиваю, вспомнив слова йадуны: «Ты слишком молода, чтобы жить в такой глубокой тени».

– Я рада, что ты его убила, – говорю я медленно, обдумывая каждое слово. Но такой вопрос просто невозможно задать деликатно. – Почему… почему ты не прикасаешься ко мне? Неужели ты не…

Не хочешь этого так же сильно, как хочу я, – вот что я собиралась сказать.

– Прикосновение к собственному ребенку – утешение и радость для матери, – чуть слышно шепчет она. – Но я не мать, девочка. Я – чудовище. Чудовища не заслуживают утешения.

Она отворачивается от меня и замолкает. Я смотрю ей в спину, долго смотрю. Она так близко. Протяни руку – и коснешься. Она достаточно близко, чтобы расслышать сказанные шепотом слова прощения.

Но я не думаю, что она будет рада объятию дочери. И не думаю, что ей есть дело до моего прощения.

* * *

Когда мы подходим к Антиуму, то понимаем, что к городу приближается беда. По дорогам прочь от города тянутся нагруженные мебелью и коврами повозки обеспеченных горожан, окруженные стражей. Мы замечаем даже целый караван с десятками охранников. Я не вижу, что они перевозят, но среди охраны не меньше дюжины Масок.

– Они бегут из столицы, – с презрением говорит Кухарка. – Слишком испуганы, чтобы остаться и защищать свои дома. Похоже, это все патриции. Двигайся быстрее, девочка. Если богачи покидают город, значит, карконы уже на подходе.

Мы больше не останавливаемся на долгий отдых, идем днем и ночью. К тому времени, как мы добираемся до предместий Антиума, становится ясно, что война уже коснулась прославленной столицы меченосцев. Мы переваливаем через Серебряные Холмы, и с высоты нам открывается вид на город.

А также огромное войско, окружившее его с трех сторон. Защищена только северная часть города, та, что со стороны гор.

– Вот это зрелище, – бормочет Кухарка себе под нос. – Если это не справедливое отмщение Небес, то я не знаю, что такое справедливость.

– Как их много, – я едва могу говорить. – А люди в городе… – я качаю головой, думая о том, сколько там может быть рабов-книжников. Моего народа. – Там ведь наверняка полно книжников. Комендант убила не всех рабов. Ей не позволили патриции. Что будет с ними, если город падет?

– Они умрут, – пожимает плечами Кухарка, – как и все прочие неудачники, которым выпало там застрять. Оставь это меченосцам. Это их столица, пусть они ее и защищают. А тебе нужно думать кое о чем другом. Например, о том, как мы собираемся попасть внутрь.

– Варвары только что пришли, – я смотрю на карконские отряды, которые продолжают стекать с перевала на северо-востоке и присоединяются к армии. – Они стоят далеко от города, вне досягаемости городских катапульт, а значит, не планируют немедленного штурма. Ты говорила, что знаешь тайные проходы.

– Да, со стороны гор, с севера, – отвечает Кухарка. – Нам придется обходить Серебряные холмы. Это займет у нас еще несколько дней.

– Пока они будут вставать лагерем, там будет хаос, – говорю я. – Можно было бы этим воспользоваться и прокрасться через них ночью. У карконов ведь есть с собой какие-то женщины…

– Это шлюхи, – поясняет Кухарка. – Не думаю, что я сойду за одну из них.

– У них есть и кухарки, – возражаю я. – И прачки. Эти варвары повсюду таскают за собой своих женщин, чтобы те их обслуживали. Я могла бы пробраться невидимой.

Кухарка качает головой.

– Ты говорила, что твоя невидимость вызывает у тебя изменения разума. Посылает видения, которые могут длиться часами. Нужно придумать что-то другое. Это плохая идея.

– Но другого выхода нет.

– Это самоубийство.

– Это нечто, что было бы под стать тебе, – тихо говорю я. – Раньше. Давно…

– Именно поэтому я и не позволю тебе так поступить сейчас, – отрезает она, но я вижу, что она колеблется. Она не хуже меня понимает, как мало у нас вариантов.

Где-то через час я невидимо иду рядом с Кухаркой, которая, согнувшись, тащит на плечах корзину с вонючим бельем для стирки. Двоих часовых, заступивших нам путь, мы убили без особого труда. Но теперь мы просто окружены карконами, и так просто с ними не разделаешься.

Их так много! Как и люди Империи, они отличаются цветом кожи и волос и чертами лица. Но что их выделяет из прочих народов – так это густые татуировки. Верхние части их лиц покрыты синей краской, и белки глаз на синем фоне выглядят устрашающе.

Горят сотни костров, а вот палаток, за которыми мы с Кухаркой могли бы укрываться, маловато. Мужчины по большей части одеты в кожаные штаны и меховые жилеты, и я совершенно не могу разобрать, чем отличаются их простые воины от командующих. Единственные, кто выделяется одеждой – это карконы в странных доспехах из кости и стали, носящие длинные посохи с человеческими черепами на концах. Перед этими носителями посохов прочие расступаются, но они редко ходят по лагерю. По большей части топчутся вокруг огромных сложенных, но не разожженных костров, рассыпая вокруг них концентрические круги из чего-то, напоминающего багровый песок.

– Это карконские колдуны, – шепчет мне Кухарка. – Главное их занятие в жизни – запугивать своих сородичей попытками вызвать духов. Духи никогда не приходят на их зов, но колдунов все равно тут почитают, словно богов.

Лагерь провонял потом и тухлыми овощами. И без того жарко, так еще повсюду горят костры, валяются кучи лошадиного навоза, который карконы не утруждаются убирать. Кувшинов с каким-то прозрачным хмельным напитком повсюду почти так же много, как и людей. В воздухе стоит запах прокисшего молока, вызывающий тошноту.

– Эй! – Пожилой каркон сильно толкает Кухарку, которая нечаянно задела его своей корзиной. – Тек фидкайярд уркин!

Кухарка трясет головой, изображая бедную немощную старуху, которая страшно растеряна. Каркон выбивает корзину у нее из рук, и его приятели дружно ржут, когда грязное белье фонтаном обрушивается на землю. Он отвешивает ей пинка в живот, пока она ползает на четвереньках, пытаясь как можно скорее собрать белье.

Я быстро поддерживаю ее под локоть, помогая встать. Надеюсь, что карконы слишком пьяны и не заметят, что старуху поддерживает невидимая рука. Но, когда Кухарка поднимается, первым делом шепчет мне на ухо:

– Девочка, ты мерцаешь! Скорее двигаем отсюда!

Я смотрю на себя – и вижу, что невидимость в самом деле начинает подводить меня. Князь Тьмы! Должно быть, он в Антиуме, и его близость влияет на мою магию.

Кухарка быстро минует группу пьяных карконов и старается идти прямо на север.

– Ты все еще здесь, девочка? – спрашивает она напряженным голосом, хотя и не оглядывается.

– У них тут полный бардак, – шепчу я. – Но небеса, как же их много!

– На юге долгие зимы, – говорит Кухарка. – Зимой им там нечем заняться, кроме как размножаться.

– Почему они решили сейчас нанести удар? – спрашиваю я. – И почему именно по Антиуму?

– У них там голод, и один хитрый колдун решил этим воспользоваться. Ничто так не побуждает человека к войне, как бурчащие от голода животы его детей. Карконы посмотрели на север и увидели там богатую и сытую Империю. Это продолжается долгие годы: у меченосцев есть все, а у карконов – ничего. Империя отказывалась вести с ними торговые дела. Гримарр, их верховный колдун, напомнил об этом своему народу – и мы получили то, что получили.

Мы прошли уже почти весь лагерь до его северной границы. Перед нами стоит глухая скальная стена, но Кухарка уверенно держит путь прямо на нее. Она бросила где-то свою корзину белья. Уже достаточно темно, и мы прилично отдалились от лагеря.

– Они рассчитывают победить одним только численным превосходством. Хотя, возможно, у них есть еще какой-то козырь в рукаве. Что-то, с чем не справиться меченосцам.

Я смотрю на луну. Она почти полная. Еще три дня – и она растолстеет в Луну Урожая. К Луне Урожая забытые обретут господина.

Кухарка дважды оглядывается, чтобы убедиться, что за нами не следят, и наконец указывает мне на скалу. Потом кивает вверх.

– В пятидесяти футах отсюда наверху есть пещера. Цепь пещер выводит далеко в горы, – говорит она. – Жди меня здесь – и оставайся невидимой, просто на всякий случай.

– Что ты собираешься сде…

Она скрючивает пальцы. В этом движении мне видится что-то ужасно знакомое… И тут она начинает карабкаться по отвесной скале с ловкостью паука. Я ахаю. Это необычайно – нет, просто невозможно! Кухарка, конечно, не летит по воздуху, но в ее движениях присутствует такая легкость, будто она вообще не человек.

– Проклятье, но как…

Сверху падает веревка и концом ударяет меня по голове. Откуда-то с высоты свешивается голова кухарки.

– Обвяжись ей вокруг пояса, – говорит она. – Потом упрись ногами в скалу, ищи там зацепок – и лезь ко мне.

Когда я добираюсь до нее, то часто дышу от усталости. Наконец, я собираюсь с силами и спрашиваю, как она это сделала. Но Кухарка в ответ только шипит – «Тс-с!» – и быстро шагает в глубину пещеры, даже не оборачиваясь.

Теперь мы глубоко в недрах горы. Только сейчас Кухарка решает, что мне можно сбросить невидимость.

– Боюсь, это займет несколько минут, – предупреждаю я. – У меня может случиться видение, и я не уверена…

– Я прослежу, чтобы ты не умерла.

Я киваю, но понимаю, что ужасно боюсь. Мне так не хочется новых видений! После того, что показал мне Князь Тьмы…

Хотя моя мать не может меня видеть, она склоняет голову к плечу, будто чувствуя мою неловкость. Щеки мои вспыхивают, и, хотя я ищу оправданий, найти их мне не удается. Я хочу сказать: «Прости, я трусиха. И всегда такой была». Небеса, как же это все унизительно! Будь она просто Кухаркой, мне было бы все равно. Но это же моя мать. Моя мама. Я столько лет оценивала каждый свой поступок с точки зрения того, что она о нем подумает.

Она оглядывается на туннель – и наконец садится на земляной пол.

– Я устала, – говорит она. – Проклятые карконы. Давай уже, девочка, присядь рядом со старухой.

Я опускаюсь на пол рядом с ней, и впервые она не отодвигается, – потому что меня не видит.

– Эти твои видения, – говорит она через некоторое время. – Они тебя пугают?

Я вспоминаю, как видела ее в тюремной камере. Слышала ее песню, тихий треск. Эти звуки, которые сначала для меня ничего не значили, а теперь значат все. Я не смогу рассказать ей о том, что именно я видела. Просто не смогу это выговорить. Сказать вслух – означает сделать это реальностью.

– Да, пугают, – отвечаю я, обхватывая себя за колени.

Что мне предстоит увидеть в этот раз, когда я уже знаю, что видения приходят из прошлого? Какой-то новый кошмар?

– Тогда покончи с этим как можно быстрее, – советует она. – Чем раньше начнешь, тем раньше закончишь.

Голос ее не назовешь нежным, но и грубым он сейчас не кажется. Чуть помедлив, она протягивает мне руку ладонью вверх. И трудно сглатывает, сжимая зубы.

Я прикасаюсь к ее руке. Кожа теплая, покрыта мозолями. Хотя лицом она больше не похожа на мою маму, и голосом тоже – у нее остались те же руки. Я крепко вцепляюсь в ее ладонь, и она передергивается.

Я сбрасываю невидимость, открываясь видениям, потому что ни одно видение не может быть хуже, чем реальность. Ужасно держать за руку женщину, которая выносила и родила меня, а теперь испытывает отвращение от моего прикосновения.

Видения поглощают меня. На этот раз я иду по улицам, полным огня. Мимо обгорелых дымящихся стен. Из горящих зданий доносятся крики, ужас проникает в меня, и я громко кричу.

Когда я открываю глаза, Кухарка склоняется надо мной. Одна ее ладонь лежит у меня на лбу, другая все еще сжимает мою руку. На лице ее написана боль, как если бы прикосновение к моей коже обжигало ее. Она ничего не спрашивает о видениях, и я ничего не рассказываю ей.

* * *

Когда мы добираемся до входа в Посольство Маринна, то видим мокрую крутую лестницу, ведущую к деревянной двери. Кухарка замедляет шаг.

– Здесь должны были стоять два охранника, – говорит она. – Посольство всегда охранялось. Видишь тот рычаг? Один его поворот позволяет обрушить лестницу в случае нападения.

Я вынимаю из ножен кинжал, а Кухарка снимает с плеча лук. Она легонько толкает дверь – и та открывается. Мы входим в безмолвный пустой коридор. На улице за зданием посольства гремят барабаны, и память невольно переносит меня в Блэклиф. По улицам грохочут экипажи. Те, кто сидит в них, выкрикивают какие-то прошения. Солдаты рявкают на них и отдают приказы. Слышится ритмичный стук множества марширующих ног, резкий голос велит взводу занять позицию на стенах. Антиум готовится к войне.

– Все идет неправильно, – говорю я. – Здесь нас должны были встретить люди Мусы и передать нам карты, наручники, рассказать о перемещениях Кровавого Сорокопута…

– Должно быть, они покинули город перед атакой карконов, – говорит Кухарка. – Но не могли же все они уехать.

Отчего же, могли. Я это чувствую. В этом доме никого нет уже много дней.

Мы предоставлены сами себе.

45: Элиас

Призраки врываются в Империю, как пылающие камни, пущенные из баллисты. Стена на границе полностью рухнула.

Я чувствую духов так же, как чувствую Земли Ожидания. Они – кусочки зимы на ковре лета, и передвигаются, как стайка рыб – бок о бок в одном направлении. Сейчас они направляются на юго-запад, к деревне меченосцев, где я обычно добываю себе еду. Там живут честные простые люди, достойные трудяги. И сейчас они не подозревают, что за ужас на них надвигается.

Я хочу помочь им. Но именно этого хотят и джинны – чтобы я отвлекся, забыл о своих обязанностях. Снова они пытаются использовать против меня мою человечность.

Только не сейчас. Сейчас имеет значение только одно. Не люди, которые могут пострадать от нашествия призраков, а граница Земель Ожидания. Я должен восстановить ее. В Лес постоянно приходят новые призраки. Что, если они тоже вырвутся наружу? Я должен держать их в пределах Земель.

Как только в моей голове формируется эта мысль, от земли начинает подниматься волна магии. Она наполняет мое тело. На этот раз магия куда сильнее, и при ее приливе я наконец понимаю, как же подло мной манипулировали джинны. Ощущать Маута, позволять магии войти в меня – это великое облегчение, но также и великая вина. Я содрогаюсь от близости Маута. Это ощущение ничем не похоже на использование физической магии, там я скорее обуздываю некую силу, которая и так является частью меня. А эта магия – целиком внешняя, приходящая снаружи. Она проникает в меня, как болезнь, окрашивает мир в другие цвета. Эта сила меняет во мне что-то основное и изначальное. Я больше не чувствую себя самим собой.

Но мои чувства сейчас не имеют значения. У меня впереди много работы.

Магия позволяет мне увидеть границу такой, какой она должна быть. Все, что я должен сделать – это силой воли восстановить ее. Я собираюсь с силами.

А где-то к югу отсюда призраки приближаются к деревне. Не думай об этом.

Магия Маута трепещет во мне, его присутствие ощущается еще сильнее. Постепенно, кирпичик за кирпичиком, я восстанавливаю стену, вызывая у себя в голове образы огромных кирпичей, сотканных из незакатного света. Когда я открываю глаза, стена полностью восстановлена и сияет ярче, чем когда бы то ни было. Но возведение границы не может заставить беглых призраков вернуться. Хотя и может удержать в своих пределах новых призраков, которые будут прикованы к Землям Ожидания.

А я ожидаю много новых умерших.

И что теперь? Должен ли я преследовать беглых призраков? Маут толкает меня на юго-запад, и это довольно убедительный ответ. Я бегу по ветрам, и это дается мне на удивление легко, намного легче, чем раньше. И хотя я все жду, что магия иссякнет при моем удалении от Леса, она остается такой же сильной, потому что это магия Маута.

Призраки рассеялись, они наводнили окрестности, разбившись на маленькие группы. Сперва я направляюсь к деревне, которая ближе всего к Землям Ожидания. За милю от деревни я уже слышу крики.

Я останавливаюсь на деревенской площади. Селяне даже не замечают моего появления из ниоткуда – так велик хаос, учиненный призраками.

– Таддиус! Сынок! Нет! – вопит женщина с седыми волосами. Молодой человек на ее глазах заламывает руки старику и вздергивает их кверху с нечеловеческой силой.

– Отпусти – что ты делаешь – а-а-а… – слышится ужасный хруст, и отец юноши падает, лишившись чувств от боли. Молодой человек поднимает старика легко, как маленький камешек, и швыряет его в сторону деревни, на много ярдов вперед.

Я обнажаю мечи, готовясь к атаке, но тут Маут дергает меня.

Конечно, Элиас, какой же ты идиот, говорю я себе. Нечего и пытаться в одиночку справиться со всеми, кто одержим призраками. Шэва, помнится, сказала мне, прикоснувшись к моему сердцу и лбу: «Истинная сила Маута находится здесь – и здесь». Магия влечет меня к приближающейся группе одержимых селян. В горле поднимается волна тепла, и я чувствую, что Маут побуждает меня заговорить с ними.

– Стойте, – говорю я. Но нет – это говорит не Элиас. Это говорит Бану аль-Маут. Я перевожу взгляд с одного одержимого на другого. Я жду, что они набросятся на меня, но они только смотрят пустыми глазами, чувствуя шевелящуюся во мне магию. Призраки боятся ее.

– Подойдите, – приказываю я им. Голос мой звучит с небывалой силой, в нем чувствуется власть повелителя. Они не могут ослушаться. – Ко мне!

Они скалятся и кривятся, но ничего не могут сделать. Я набрасываю на них магию Маута, как веревку, связывая их воедино. Некоторые идут за мной в украденных ими телах, другие остаются призраками, но все они тащатся за мной с гневными стонами. Вскоре вокруг меня образуется круг из нескольких дюжин духов.

Может быть, связать их всех вместе и забросить в Земли Ожидания? Я уже поступал так с призраками, которые напали на кочевников.

Нет. Я смотрю на их искаженные мукой лица и понимаю, что духи сами не хотят быть здесь. Они хотят идти дальше, оставить этот мир. Отправить их обратно в Лес – значит продлить их мучения.

Магия изменяет мое зрение, и я вижу призраков такими, какие они есть: страдающими, одинокими, испуганными, сожалеющими… Некоторые жаждут прощения. Другие – доброты. Кто-то ищет понимания, а кто-то – объяснений.

Еще есть призраки, которые требуют справедливости и суда. С этими духами сложнее всего, потому что они должны снова и снова переживать боль, которую причинили другим, прежде чем освободиться. Всякий раз, когда я смотрю на призрака и пытаюсь понять, что ему нужно, приходит ответ от магии. И с помощью этой магии я дарую им помощь.

Это занимает много времени. Проходит несколько часов, а я пока переправил только дюжину призраков… теперь две дюжины… Вскоре все призраки толпятся вокруг меня, жаждут поговорить, хотят, чтобы я их увидел. Селяне зовут на помощь, наверное, надеются, что моя магия облегчит их боль. Я бросаю взгляд в их сторону – и вижу не людей, а создания, которые попросту медленно движутся к своей смерти. Люди смертны, а следовательно, мне до них нет дела. Меня интересуют только призраки.

Это новая для меня мысль. Странная. И она исходит не от меня. Но сейчас мне некогда над этим размышлять – прибывают все новые призраки. Я останавливаю взгляд на каждом, заглядываю ему в душу, пока наконец не переправляю дальше всех до единого. Даже тех, кто явился на мой зов в человеческих телах.

Когда я заканчиваю свою работу, приходит время взглянуть на разрушения, оставленные призраками. Я вижу с десяток мертвых тел… И еще, как минимум, столько же не вижу.

Какое-то тяжелое отстраненное чувство завладевает мной. Что это – печаль? Сострадание? Я отмахиваюсь от него. Селяне теперь смотрят на меня с ужасом. Они простые люди, в конце концов. В любом случае, это только вопрос времени – скоро страх подтолкнет их взять в руки мечи, факелы и вилы. Я все еще смертен и не хочу с ними сражаться.

Один молодой человек выступает вперед из толпы. На лице его застыло странное выражение. Он открывает рот и хочет произнести слова благодарности. Но раньше, чем он успевает сказать их вслух, я разворачиваюсь и ухожу. Меня ждет еще много работы, и его благодарности я не заслуживаю.

* * *

Несколько дней я провожу в метаниях по городам и деревням. Я ищу призраков, призываю их к себе, собираю в группы и занимаюсь их отправкой на ту сторону. В некоторых селениях вся процедура занимает не больше часа, в других местах мне требуется на нее почти весь день.

Моя связь с Маутом растет, но она еще не совершенна. Я чувствую, магия еще не соединилась со мной, она существует отдельно. И я не смогу быть истинным Ловцом Душ, пока не найду способа полностью вобрать ее в себя.

Вскоре магия настолько крепнет, что я могу почти мгновенно переноситься в места скопления призраков. Я уже переправил сотни, но остаются еще тысячи. И за то время, которое призраки провели среди людей, появилась еще сотня новых, потому что были человеческие жертвы. Я добираюсь до городка, где погибли почти все жители, и призраки, овладевшие ими, уже успели переместиться к следующему населенному пункту.

Прошло почти три недели после побега призраков. Опускается ночь, разражается страшная гроза, и я укрываюсь за поросшим травой холмом, свободным от камней и кустарников. Я всего в нескольких милях от гарнизона меченосцев. Гарнизонные барабаны бьют. Странно, что они делают это в такой час ночи, но я не обращаю на них внимания и даже не пытаюсь переводить их послание.

Дрожа от холода в пропитавшемся водой кожаном доспехе, я пытаюсь собирать хворост. Но дождь все не утихает, и после получаса неудачных попыток разжечь проклятый костер я наконец сдаюсь и решаю ночевать так. Я сжимаюсь в комок, натянув капюшон на лицо.

– Что проку владеть магией, – бормочу я себе под нос несчастным голосом, – если при этом не можешь даже развести для себя жалкий костерок, чтобы согреться?

Я не жду ответа на свой вопрос, поэтому очень удивляюсь, когда чувствую прилив магии. А потом она охватывает меня снаружи, как кокон, создавая вокруг ореол тепла.

– О… благодарю, – я пытаюсь прикоснуться к этому кокону пальцем, но он неосязаем. Это просто окружающее меня тепло. Я и не знал, что способен на такое.

Ты еще очень многого не знаешь. Знала ли Шэва Маута лучше, чем я? Она всегда с таким почтением говорила о магии, почти с благоговением… А я смотрел на это, как ребенок смотрит на лица своих родителей, ища в них ответы на все вопросы мира.

Почувствовал ли Маут смерть Шэвы? Она ведь была связана с ним целую тысячу лет. Скорбел ли Маут о ней? Испытывал ли гнев по отношению к Князю Тьмы?

Я вздрагиваю при мысли о повелителе джиннов. А потом думаю о том, кем он был раньше – Ловцом Душ, переправлявшим с такой любовью души умерших людей. Теперь он стал чудовищем, которому нужно только одно – уничтожить человеческий род. В историях, которые я слышал от Мамы, он всегда был либо Безымянным Королем, либо Князем Тьмы. Я размышляю о том, есть ли у него истинное имя, неведомое никому из людей.

Неприятно сознавать, но я понимаю, что с джиннами обошлись жестоко. Однако это не оправдывает нынешних поступков Князя Тьмы. Хотя ненавидеть его, как раньше, я уже не могу.

Когда я наконец поднимаюсь, отдохнувший и согревшийся благодаря помощи Маута, до рассвета еще остается несколько часов. Я чувствую какую-то прореху в ткани мира. Призраки, которых я ощущал неподалеку, теперь исчезли. Но в мире присутствует что-то еще, какие-то другие темные духи. Я не вижу их, но знаю, что они рядом.

Я поднимаюсь, оглядываясь. Вокруг меня простираются широкие возделанные поля. Гарнизон расположен к северу отсюда. Дальше на несколько сотен миль тянутся земли усадеб патрициев. Дальше – столица, потом хребет Невенн, за ним – Дельфиниум.

Магия указывает мне на север, словно стремясь утянуть меня в этом направлении. Я простираю туда свой разум и чувствую хаос. Кровь… Большую битву. И появление все новых призраков. Только они, в отличие от остальных, не стремятся попасть в Земли Ожидания. Они свежи, бодры и пленены странной магией духов, подобной которой я никогда еще не видел.

Проклятье, что это такое?

Эти призраки каким-то образом втянуты в битву. Они связаны с кровью. Может ли сейчас на севере разразиться большая война? В это время года на Тиборум часто случаются набеги врагов Империи… Но Тиборум – на западе.

Маут поднимает меня на ноги, и я иду по ветрам к северу, устремляя взгляд на мили вперед. Наконец, я нахожу толпу призраков, а над ними вьется еще одно облако духов. Большинство призраков устремляются в какое-то конкретное место, яростные и голодные. Я вижу, что они несутся к мертвым телам, кровопролитию и войне. Я понимаю это так же ясно, как если бы они мне прямо сказали об этом. Что за война, какая война? Я в полном замешательстве. Может быть, карконы снова вырезают стойбища дикарей в Невеннских горах? Если так, понятно, куда стремятся все эти призраки!

Барабаны ближайшего ко мне гарнизона отбивают сигналы, и на этот раз я внимательно слушаю. Карконы вот-вот атакуют. Всем резервным войскам срочно явиться в казармы Южной Реки. Послание раз за разом повторяется, и до меня наконец доходит, что призраки спешат вовсе не в Невенны.

Они стремятся в Антиум.

Часть IV

Осада

46: Кровавый Сорокопут

У карконов нет катапульт, нет осадных машин. У них также нет таранов и артиллерии.

– Что за бред, – говорю я Дексу и Авитасу, глядя на огромное войско, осадившее нас. – Что толку притащить сюда стотысячную армию и бессмысленно сидеть за нашими стенами, пожирая собственные припасы? Им ведь хватит провианта дня на три, не больше.

Может быть, существует какой-то хитрый план Коменданта, который позволит карконам прорваться в город. Она знает, что они весьма тупы, и в обычных условиях мы без труда бы их уничтожили. Возможно, Керис хочет как-то воспользоваться посеянным ими хаосом.

– Они просто идиоты, – говорит Декс. – Думают, что могут взять наш город только потому, что их очень много.

– А может быть, идиоты – это мы, – слышу я за спиной голос Маркуса. При звуке голоса Императора солдаты на стенах преклоняют колени. Император жестом подзывает нас к себе и подходит сам. На почтительном расстоянии движется его личная охрана. – Мы – идиоты, а они задумали что-то особенное.

– Мой государь?

Император встает рядом со мной, и его глаза гиены сужаются. Он вглядывается в карконскую армию. Солнце садится, скоро опустится ночь.

– Мой брат говорит со мной с той стороны смерти, Сорокопут, – сообщает Маркус спокойным голосом, и в его поведении не видно признаков безумия. – Он сказал, что карконы привели с собой колдунов-жрецов, и среди них – самый могущественный колдун за всю историю их народа. У них нет с собой осадных орудий, потому что они в них не нуждаются. – Помолчав немного, он продолжает: – Город готов к обороне?

– Мы удержим город, государь. По крайней мере, точно продержимся несколько месяцев.

Губы Маркуса кривятся. Он что-то скрывает. Что это? О чем ты умалчиваешь?

– К Луне Урожая мы точно узнаем, сможем ли продержаться, – говорит он с совершенной уверенностью. Я замираю. – Так сказали Пророки.

– Ваше величество, – на лестнице позади нас появляется Керис Витурия. Я приказала ей заняться обороной восточных ворот, самых крепких в городе. А главное, самых далеких от дворца, где находятся Маркус и Ливия. Мои шпионы докладывают, что она честно исполняет свои обязанности и не пытается от них увильнуть.

По крайней мере, пока.

Как бы я хотела убрать ее подальше от города! Но плебеи с энтузиазмом поддерживают Керис, и если мы просто отошлем ее, это еще больше подорвет авторитет Маркуса. У нее, преисподняя ее побери, слишком много союзников. Зато поддержки патрициев она почти лишилась. Отцы кланов, похоже, в последнее время остаются у себя на виллах и готовятся принять участие в грядущей битве.

– К вам прибыл посланник карконов, – сообщает Керис. – Они хотят переговоров.

Хотя Керис настаивает, чтобы Маркус оставался в стороне от битвы, он отмахивается от нее. Это еще один ход в игре Коменданта. Поэтому мы втроем выезжаем навстречу послу в сопровождении личной охраны Маркуса, окружающей его полукольцом, и моего телохранителя Авитаса.

Карконский посланник скачет навстречу нам один. При нем нет белого флага переговоров и он обнажен до пояса. Половина его белого тела покрыта синей краской, другая густо татутирована. Волосы у каркона еще светлее моих, а глаза кажутся практически бесцветными на фоне выкрашенного синей краской лица. Скакун под ним просто огромен, и сам он ростом не ниже Элиаса. На шее бренчит ожерелье из костей.

Это кости человеческих пальцев, понимаю я, когда он подъезжает ближе.

Хотя до сих пор я видела его только мельком – тогда, в Навиуме – я мгновенно узнаю его. Это сам Гримарр, жрец-колдун.

– Эй, у тебя так мало воинов-мужчин, что ты вынужден таскать с собой баб? – говорит он императору, бросив взгляд на Керис и на меня.

– Я планировал отрубить тебе голову, – отвечает Маркус, – после того, как затолкаю твое мужское достоинство тебе в глотку. Но теперь я передумал. Живи, а я посмотрю, как тебя медленно выпотрошит Керис.

Комендант молчит. Они с Гримарром быстро обмениваются взглядами, и это говорит о том, что раньше они уже встречались.

Она знала, что он идет на нас и у него стотысячное войско. Что же она посулила этому чудовищу в человеческом обличье, раз он последовал совету идти войной на Антиум и согласился посадить ее на трон Империи? Несмотря на очевидный факт, что карконы совершенно не владеют военной тактикой, Гримарр далеко не глуп. Ему почти удалось победить нас в Навиуме. У него должно быть в запасе что-то помимо долгой осады.

– Говори, что хотел сказать. – Маркус вынимает клинок из ножен и картинно полирует его. – Я пока еще не решил – может, я и не передумал.

– Я и мои собратья-колдуны предлагаем тебе сдать нам город Антиум. Если вы немедленно сдадитесь, мы гарантируем, что ваши старики будут просто изгнаны, а не убиты. Ваши солдаты станут рабами, а не претерпят мучительную казнь через сожжение. Ваши жены и дочери достанутся в жены нашим мужчинам вместо того, чтобы быть обесчещенными. Если же ты откажешься сдать город, мы возьмем его в день Луны Урожая. В этом я клянусь тебе кровью моей матери, отца и моих нерожденных детей.

Мы с Авитасом быстро переглядываемся. Снова Луна Урожая.

– И как же вы собираетесь взять наш город? – спрашиваю я. – У вас нет осадных машин.

– Заткнись, баба. Я говорю не с тобой, а с твоим господином. – Гримарр смотрит только на Маркуса, хотя моя рука невольно ложится на рукоять молота. – И каков же будет твой ответ, государь?

– Ты и твоя орда вонючих колдунов, копающихся в конских кишках, можешь засунуть свои условия туда, куда мы вас вот-вот отправим.

– Превосходно. – Гримарр пожимает плечами, будто он ожидал такого ответа, и разворачивает коня.

Когда мы снова оказываемся в стенах города, Маркус поворачивается к нам с Керис.

– Первого штурма ожидаем в течение часа.

– Государь мой Император, – говорит Керис, – но как…

– Просто знайте, что они нанесут удар, и мы должны быть готовы, потому что штурм будет сильным и стремительным, – говорит Маркус каким-то отстраненным голосом, склонив голову на плечо, словно вслушивается в шепот призрака своего брата. – Я буду командовать отрядами у западных ворот. Керис, Сорокопут сообщит тебе, каковы будут твои обязанности.

Он стремительно уходит прочь, ветер взметает его плащ. Я поворачиваюсь к Керис.

– Обороняй восточную стену, – говорю я. – Слабее всего у нас защищены главные ворота. Удержи их, иначе первый уровень города падет.

Комендант салютует мне, и, хотя лицо ее совершенно бесстрастно, я чувствую волны удовлетворения, исходящие от нее. Боги, что она еще задумала?

– Керис, – скорее всего, это бесполезный ход, но я все равно его делаю. – Я знаю, что это твоя работа, – говорю я. – Знаю, ты считаешь, что сможешь сдерживать карконов достаточно долго, чтобы успеть разделаться с Маркусом и Ливией. И со мной.

Она молча бесстрастно смотрит на меня.

– Я знаю, чего ты хочешь, – продолжаю я. – И эта осада, которую ты навлекла на нашу столицу, – доказательство, как сильно ты этого хочешь. Но сотни тысяч меченосцев…

– Нет, ты понятия не имеешь, чего я хочу, – тихо отзывается Керис. – Но ты узнаешь. Совсем скоро.

Она разворачивается и уходит в ночь, а плебеи со всех сторон торжественно приветствуют ее.

– И что, ад побери, это должно означать? – Я смотрю на Авитаса, который стоит у меня за спиной. Моя ладонь, сжимающая рукоять кинжала, мокра от пота. Происходит что-то страшное! Я что-то упустила, где-то недооценила Керис. – Она хочет Империю, – говорю я Авитасу. – Чего она может еще хотеть?

Он не успевает ничего ответить – со стены несутся панические крики. Мы бросаемся к лестнице, ведущей на стену, взбегаем по ней и видим причину этой паники. Небо освещено множеством огромных костров. Одним небесам известно, как Гримарр до сих пор их прятал. Я могла бы поклясться, что совсем недавно их тут не было. Теперь же они занимают все поле, и пламя очень высокое.

Гримарр ходит кругами вокруг главного, самого большого костра, бормоча заклинания. С этого расстояния я не могу слышать его слова, но злая магия каркона каким-то образом искажает восприятие, так что заклятья будто проникают мне под кожу.

– Готовь катапульты, – приказываю я Дексу. – Готовь лучников. Император был прав. Они делают ход, которого мы не ожидали.

Внизу, в лагере карконов, происходит движение – к кострам тащат извивающихся связанных созданий. Сначала мне кажется, что это животные. Наверное, это какое-то ритуальное жертвоприношение.

Вопли наполняют воздух. И я понимаю, что действительно грядет жертвоприношение.

– О преисподняя, – выдыхает Декс. – Это что…

– Женщины, – отвечаю я, внутри у меня все переворачивается. – И… дети.

Их крики наполняют воздух. И когда один из моих людей перегибается через стену и блюет, я не могу его в этом винить. Запах горелой плоти чувствуется даже отсюда. Гримарр поет заклятья, и карконы вторят ему, начиная ритмично бить в барабаны.

Меченосцы на стенах ошеломлены и полны ужаса, но я хожу вдоль рядов, пытаясь их ободрить.

– Противопоставим нашу отвагу их варварству, – кричу я. – Мужайтесь! Иначе мы погрузимся во тьму, в которой пребывают они!

Ритуальное пение замедляется. Кажется, что каждое слово растягивается вдвое, и наконец остается только ритмичный гул, который будто бы поднимается из самых недр земли.

Издалека слышится разрывающий душу вой, пронзительный, как крики сжигаемых жертв, но леденящий душу. Костры угасают, и внезапная тьма кажется ослепляющей. Когда же мои глаза привыкают к темноте, я вижу, что от костров поднимаются вверх какие-то белые создания, похожие на струйки дыма.

– Призраки, – шепчет Харпер. – Они вызвали призраков.

Из карконского лагеря доносятся вопли – призраки набрасываются на карконов и растворяются среди их войска. Некоторые воины остаются такими же, как прежде, другие же странным образом дергаются, будто борются с чем-то невидимым. Движения их становятся резкими и неестественными.

Наступает тишина. А потом ее нарушает топот множества ног – это тысячи карконов разом бросаются вперед.

– Они бегут на наши стены, – я не верю собственным глазам. – Зачем им…

– Посмотри на них, Сорокопут, – шепчет Харпер. – Посмотри, как они двигаются.

Карконы и правда бегут прямиком на стены города, и бегут с нечеловеческой скоростью. Когда они достигают острых пик, ощетинившихся на них в двухстах ярдов от стен, то с противоестественной легкостью и силой просто перепрыгивают их.

Они приближаются, и со стороны меченосцев слышатся тревожные крики. Даже издалека видно, что глаза карконов совершенно белые, словно состоят из одних белков. Они одержимы призраками, которых вызвали их колдуны.

– Авитас, – говорю я тихо, чтобы больше никто не слышал. – План эвакуации. Ты все подготовил? Дороги охраняются? Все чисто?

– Да, Сорокопут, – Харпер отводит взгляд от одержимой толпы. – Все готово.

– Тогда приступай к выполнению.

Он медлит, словно хочет протестовать, но я уже отвернулась от него и приказываю барабанщику:

– Катапульты! Огонь по готовности!

Тот отбивает приказ. Через несколько секунд катапульты уже мечут горящие снаряды в гущу врагов. Многие карконы падают, но большинство уворачивается от снарядов, двигаясь с нечеловеческой скоростью.

– Лучники! Огонь по готовности! – кричу я. Одержимое войско Гримарра приближается с нереальной быстротой.

На карконов со стен льется дождь горящих стрел. Залп, еще один залп! Новые жертвы падают, но врагов все еще слишком много. Теперь понятно, почему у них нет нужды в осадных машинах.

По нашим рядам пробегает тревога. Менее чем в пятистах ярдах отсюда группа одержимых карконов поднимает огромные пылающие снаряды катапульт и начинает швырять их обратно в город, совершенно не боясь, что огонь повредит им самим.

– Это… это невозможно, – шепчу я. – Как они могут…

Снаряды летят через стены назад в Антиум, сбивают людей и оставляют бреши в стенах домов и сторожевых башен. Барабанщики срочно призывают пожарные бригады. Лучники пускают стрелы залп за залпом, легионеры перезаряжают катапульты так быстро, как только могут.

Карконы уже совсем близко к стенам, я могу разглядеть их бешеные звериные оскалы. Они преодолевают рвы, потом второй лес пик, смертельных для армии людей. Эти пики расположены у самого основания стен.

Больше защиты у нас не осталось. За несколько минут вся стратегия и тактика потеряла значение. Нас ожидает отчаянный рукопашный бой без правил.

Да будет так. Карконы начинают карабкаться по стенам, при этом размахивая оружием, будто одержимые всеми демонами преисподней. Я достаю свой боевой молот.

А потом отдаю приказ к атаке.

47: Лайя

Солдатская форма мне слишком велика, к тому же она совершенно мокрая внизу спины. Похоже, предыдущий ее хозяин был ранен и умер далеко не сразу.

К счастью, униформа черная, и кровь на ней не видна. Я пробираюсь сквозь ряды солдат на южной стене Антиума и раздаю людям воду, черпая ее ковшом. Волосы мои спрятаны под шлем, на руках – перчатки. Я несу на плечах коромысло с ведрами, нарочно горблюсь и стараюсь шаркать ногами. Но солдаты настолько устали, что едва замечают водоноса. Им сейчас не до меня. Разденься я до белья и побеги вдоль по стене с криком «Я сожгла Блэклиф!» – никто бы и внимания не обратил.

Я вижу вспышку света, отражающуюся в стали шлема. Это сигнал Кухарки. Наконец-то!

Мы прибыли в Антиум два дня назад. Два дня с тех пор, как карконы напустили на город свои орды белоглазых одержимых солдат. Два дня ужасных уличных боев и разрухи в городе. Варвары с нечеловеческой силой закидывают столицу горящими снарядами, город полон удушающего дыма и отчаянных криков. И над всем этим – постоянный свист стрел.

Я уже притворялась уборщиком, мусорщиком, оруженосцем – все в тщетных попытках подобраться поближе к Кровавому Сорокопуту. Я пыталась воспользоваться невидимостью, но у меня по-прежнему ничего не получается.

А это значит, что Князь Тьмы поблизости. Он – единственное существо в мире, которое способно отнять у меня магию.

Поэтому я переодеваюсь. Но ни одна маскировка пока что мне не помогла. Кровавый Сорокопут возглавляет оборону города и поэтому находится сразу везде. Мне всего несколько раз удалось ее увидеть, и всякий раз рука ее, украшенная родовым кольцом, сжимала рукоять боевого молота, покрытого кровью.

Свет опять отражается в моем шлеме, на этот раз я чувствую в его вспышке нетерпение. Я выбираюсь из толпы солдат, делая вид, что спешу снова наполнить свои ведра, хотя они еще только наполовину пусты. В стену прямо у меня за спиной врезается снаряд, и сила взрыва бросает меня на колени, а ведра летят в воздух, расплескивая воду. Я дрожу, у меня болит все тело, в ушах стоит звон.

Вставай, Лайя! Я подбираю ведра и бегу, перепрыгивая через упавших. Снаряд оставил дымящуюся воронку в земле, у стены, где только что стояло несколько солдат и рабов-книжников. От вони горелой плоти меня тошнит.

Я иду по нижнему уровню, потом нахожу лестницу, ведущую на верхнюю стену. Я иду, пригнувшись и пряча лицо. Похоже, на этот раз мне удалось подобраться к Сорокопуту ближе, чем когда бы то ни было. Теперь важно не упустить свой шанс.

Зеркальце снова вспыхивает – на этот раз слева. Таким образом – посылая зеркалом зайчики – Кухарка указывает, куда мне идти. Я следую за вспышкой, не обращая внимания на крики солдат, которые просят водоноса напоить их. Я притворяюсь, что спешу с каким-то более важным заданием.

Впереди я вижу Сорокопута. Она покрыта засохшей кровью и крайне измождена. Доспех ее пробит во многих местах, волосы спутаны и мокры от пота. Рука с кольцом бессильно свисает вдоль тела.

Когда нас разделяет всего тридцать футов, я замедляю шаг. В десяти футах я скидываю с плеч коромысло, будто готовясь зачерпнуть воды и поднести ее солдатам рядом с Сорокопутом.

Небеса, она так близко, и в кои-то веки убрала свой проклятый молот. Все, что мне остается сделать – это украсть ее кольцо. Как только у меня это получится, настанет очередь Кухарки, которая собирается провести свой отвлекающий маневр. Она отказалась сказать мне, как именно он будет выглядеть, на случай, если Князь Тьмы вздумает заглянуть в мои мысли и этим разрушит все наши планы.

Сорокопут всего в нескольких футах от меня. Рот мой пересох, ноги словно налились свинцом. Просто укради ее кольцо. Сорви его с пальца.

Мне следовало больше тренироваться. Кухарка совсем недолго посвящала меня в азы воровского искусства. По правде сказать, я понятия не имею, как вообще возможно украсть кольцо. Что, если оно плотно сидит у нее на пальце? Даже если я смогу схватить ее за руку и дернуть за кольцо – что, если оно не соскочит? Вдруг она тут же сожмет руку в кулак, почувствовав чужое прикосновение? Что, если…

Волоски у меня на шее чуть приподнимаются. Предчувствие. Что-то грядет… Нужно быть осторожной. Я быстро отхожу на несколько футов от Сорокопута и начинаю подавать ковши воды благодарным солдатам.

Свет впереди нас слегка меняется, воздух как-то странно искажается, будто в нем проскальзывает полоса ночной тьмы.

Кровавый Сорокопут тоже это чувствует. Она поднимается на ноги и снова выхватывает боевой молот. А потом отступает на шаг, когда тени собираются в высокую четкую фигуру.

Это он. Князь Тьмы.

Не одна я шарахаюсь от него – разбегаются все присутствующие, и это спасает меня от его взгляда. Все солдаты вокруг Сорокопута так же спешат избежать внимания джинна, как и я сама.

– Сорокопут, – при звуке его низкого леденящего голоса у меня внутри все сжимается. – Керис Витурия просит у тебя совета. Она сейчас…

Я не дослушиваю остальное. Я быстро бегу вниз по ступенькам, прочь со стены, бросив и ведра, и коромысло, в очередной раз провалив свое задание.

– Проклятье, что за преисподняя? – яростно ругает меня Кухарка, заступив мне путь, когда я уже отбежала довольно далеко от стены. Позади я слышу грохот падения еще одного снаряда. – Девочка, у нас с тобой был план.

– Он не сработал, – я срываю шлем, и мне плевать, кто меня может увидеть. В царящем вокруг хаосе всем не до меня. – Там был он, Князь Тьмы. Появился прямо рядом с ней. Он мог меня заметить, – я трясу головой. – Нужно придумать какой-то другой план. Может, заманить ее в ловушку. Но я не могу придумать, на что она может клюнуть – разве что взять в плен Императора, но это невозможно.

Кухарка берет меня за плечи и разворачивает лицом к стене.

– Сейчас ты вернешься обратно, – говорит она. – Все, что нужно сделать, – это дождаться, когда он уйдет. Все готово, мы не можем так просто…

В воздухе всего в нескольких ярдах гремит взрыв. Только что там разбирала завалы под присмотром легионера группа рабов, детей-книжников… Меня бросает на землю, я откашливаю из легких какой-то сор и пытаюсь отогнать от лица облако пыли.

– Наджаам! – слышится отчаянный крик девочки. – Наджаам!

В ответ ей слышится другой, слабый крик, и через несколько секунд девочка, всхлипывая, уже помогает ребенку выбраться из-под обломков. Оглядываясь на легионера, который все еще пытается откинуть придавившую его балку, девочка хватает малыша за руку. Они бегут со всех ног, прихрамывая, куда-то в лабиринт полуразрушенных улиц.

Кухарка следит за моим взглядом и рывком поднимает меня на ноги.

– Спеши, девочка. Давай.

– Этим детям нужна помощь, – говорю я. – Мы не можем…

– Можем и будем, – отрезает Кухарка. – Шевелись. Мой отвлекающий маневр сработает ненадолго, но тебе должно хватить времени, чтобы добыть кольцо.

Я не могу оторвать взгляд от детей. Девочка оглядывается по сторонам, в замешательстве ища отсюда выход. Лицо ее кажется не по возрасту взрослым, а ее братик – видно, что они брат и сестра – смотрит на нее снизу вверх с надеждой, что сейчас она скажет, как им быть, выведет их отсюда. Девочка замечает меня и Кухарку, сразу видит, что мы из книжников, и бежит к нам.

– Пожалуйста, – задыхаясь, говорит она. – Помогите нам выбраться отсюда. Тут нельзя оставаться. Мы тут умрем. Мама, папа и Субхан уже умерли. Я не хочу, чтобы Наджаам тоже умер. Я обещала родителям защищать его, перед тем, как они… обещала, что я его спасу.

Я подхватываю малыша на руки. Кухарка рычит от ярости:

– Проклятье, что ты делаешь, Лайя?

– Мы все равно не можем добыть кольцо, просто сдернув его с руки Сорокопута, – говорю я сквозь зубы. – Никакой отвлекающий маневр не поможет. Но жизни двоих детей мы можем спасти. Хоть что-то мы можем сделать. Ты же видела туннели, знаешь выход из города. Выведи их отсюда. Уведи их как можно дальше, дай им шанс! Если оставить их в этом аду, они оба погибнут.

– Поставь ребенка на землю, Лайя. У нас с тобой есть задача поважнее.

– Так ты говорила себе, когда бросила нас? – спрашиваю я. – Что у тебя есть задача поважнее?

Лицо Кухарки каменеет.

– Мы не можем им помочь.

– Мы можем вывести их из города.

– Чтобы они умерли от голода в лесу?

– Чтобы у них был хоть какой-то шанс! Чтобы была надежда! – кричу я на нее во весь голос, выплескивая свое чувство вины за то, что отдала браслет Князю Тьмы. Я в ярости от своего бессилия и понимаю, что не способна остановить эту силу. Не могу сделать хоть что-то для спасения своего народа.

– Я вас выведу, – обращаюсь я к детям. И это обещание я собираюсь сдержать любой ценой. – Идемте со мной. Мы вас отведем в туннели под городом. Когда вы из них выйдете, то окажетесь в лесу. Вам просто понадобится пройти через этот лес, за ним горы, и там вы будете в безопасности. Вам придется есть в лесу грибы и ягоды…

В воздухе слышится свист очередного снаряда, который с каждой секундой становится все громче. Я вижу этот снаряд. Он описывает в воздухе дугу, рассеивая пламя, красивый, как падающая звезда.

И снаряд летит прямо на нас.

– Сисси! – Наджаам в ужасе тянется к своей сестре.

Та вырывает малыша из моих рук и бежит. Я в панике поворачиваюсь к моей матери.

– Бежим! – кричу я ей. – Бе…

И тут я чувствую, как чья-то рука обвивает меня за талию. Сильная, знакомая и обжигающе горячая. Последнее, что я слышу – это глубокий низкий голос, будто идущий из недр самой земли.

– Как же ты глупа, Лайя из Серры.

А потом меня с силой отшвыривают в сторону, куда дальше, чем мог бы бросить человек, и мир исчезает в ослепительной вспышке.

48: Кровавый Сорокопут

Я не знаю, сколько времени прошло со дня штурма карконов. Не знаю, скольких я сама убила. Я знаю только одно – сколько погибло наших. И какие именно участки стены штурмуют враги.

Мы обстреливаем их горящими снарядами и камнями, льем смолу. Мы сбиваем их всем, что у нас есть, когда орды варваров приставляют лестницы к нашим стенам и карабкаются по ним. Ценой крови, пота и неимоверных усилий мы пока что сдерживаем их натиск. Но одержимых трудно убить, они невероятно живучи. И прибывают все новые и новые враги.

Мои люди шатаются от усталости, они покрыты кровью и находятся на пределе сил. Нам нужна победа. И сейчас нужно что-то, что поддержит боевой дух и переломит ход сражения.

Я размышляю об этом, когда прибывает Декс. Он выглядит таким же измотанным, как и я сама. Его доклад именно такой, как я и ожидала: у нас слишком много потерь, у врагов – слишком мало. Мы недооценили карконов и переоценили себя.

– Харпер говорит, что туннели забиты народом, – говорит Декс. – Он уже переправил тысяч пять плебеев на Паломническую Дорогу, но многие тысячи все еще ожидают эвакуации. Те, кто эвакуирован, выходят наружу к северу от Паломнического Ущелья. Это суровые земли, в них трудно передвигаться. Эвакуация займет много времени.

– Харперу нужны еще люди?

– Нет, он говорит, что обойдется имеющимися силами.

Я киваю. Хотя бы что-то в этом проклятом небесами городе сейчас идет по плану.

– А что с Отцами?

– Их семьи бежали из города. Большинство Отцов Кланов забаррикадировались в собственных домах и прячутся там.

Эти Отцы нужны нам здесь, на стенах. Они должны сражаться. Но чтобы вытащить их из нор, тоже нужны люди, а у меня сейчас нет ни одной лишней пары рук. Нам катастрофически не хватает воинов. Прибытие подкреплений из Эстиума и Силаса, которые должны были атаковать арьергард карконов, откладывается из-за штормов.

– Как Императрица?

– В порядке, Сорокопут. С ней Раллиус и Фарис. Я продолжаю настаивать, что ей нужно больше охраны…

– Комендант догадается, где она, если я отправлю к ней больше охраны, переместив людей из дворца, – возражаю я. – С Раллиусом и Фарисом она может оставаться незаметной. Что там с отрядами Керис и Императора?

– Император удерживает западные ворота и отказывается оставить бой хоть ненадолго. Потери в его армии самые небольшие. Он в своей стихии. Керис удерживает восточные ворота, – отвечает Декс. – Отец Раллиус и его люди поддерживают ее, как ты приказала, но все равно у них значительные потери. Она просит прислать ей еще людей. Говорит, натиск карконов слишком силен.

Я кривлю губы. Проклятая вероломная ведьма. «Ты понятия не имеешь, чего я хочу». Я до сих пор не представляю, что она имела в виду. Но хотя бы знаю – пожертвовать всей столицей Комендант не готова. Если она это сделает, то чем ей останется править в конце концов? Антиум – средоточие всего, что делает Империю Империей: здесь государственная сокровищница, Архивный Чертог, императорский дворец и, что важнее всего – народ. Если она позволит городу пасть, то сможет потом стать императрицей на пепелище.

Я качаю головой. Как же нам отчаянно нужны подкрепления с юга! Новые силы, чтобы остановить этих чудовищ.

«Работай с тем, что у тебя есть, а не с тем, что хотелось бы иметь». Это собственные слова Коменданта.

– Что еще, Декс?

– Карконы обсыпают свой лагерь какой-то белой субстанцией, словно очерчивают его границы. Представления не имею, что это могло бы быть.

– Это соль, – слышится у меня из-за плеча леденящий кровь голос Князя Тьмы. Но я даже не подскакиваю от неожиданности – слишком уж я устала.

– Соль? – спрашиваю я. – Какого дьявола им понадобилось обсыпать свой лагерь солью?

– Призраки не любят соли, Сорокопут, – поясняет он так обыденно, будто это элементарное знание. – Она не остановит карконов, которые уже одержимы – человеческие тела защищают призраков от соли. Но зато от нападений диких призраков, которые не подчиняются колдунам и в данный момент приближаются, соль может защитить.

– Что, еще призраки? – выдыхаю я.

– Да. Они прорвались через границу Земель Ожидания, и теперь их влечет сюда запах крови и насилия. Их прибытие неизбежно.

Князь Тьмы кладет руку мне на плечо и пропевает несколько высоких нот. Мое израненное, изможденное тело тут же расслабляется, боль уходит. Я с благодарностью принимаю его помощь. Он делает это каждый день, а иногда и дважды в день с момента карконского штурма. Только благодаря этому я еще держусь на ногах и способна сражаться. Он не задает вопросов. Просто появляется, исцеляет меня и снова исчезает.

Он разворачивается, чтобы уйти, но я удерживаю его.

– В день, когда я исцелила Ливию, ты сказал, что однажды… однажды моим единственным оружием станет мое доверие к тебе. – Я качаю головой, глядя на картины смерти и разрушения вокруг нас. Бесчисленные орды карконов, гибнущие меченосцы… Антиум, наша столица, Жемчужина Империи, в огне и в развалинах.

– Этот день еще не пришел, Кровавый Сорокопут, – отвечает он, вглядываясь мне в лицо… нет, не в лицо. Его взгляд задерживается на моем кольце, просто я подняла руку к голове. Мгновение – и он исчезает.

– Декс, – говорю я. – Собери по всему городу как можно больше соли. Нужно посыпать солью стены, госпитали и все места скопления наших людей. Прикажи людям не трогать ее.

Что могут значить слова Князя Тьмы о том, что призраки прорвались через границу Земель Ожидания? Неужели Элиас погиб?

Когда встает луна, карконы трубят отступление. Странно… Ничего не изменилось. Нам по-прежнему едва удается сдерживать натиск. Их одержимые солдаты со сверхчеловеческой силой сеют хаос и разрушение. У них неоспоримое преимущество. Какого же дьявола тогда они сейчас отступают?

В рядах моих людей слышатся крики радости. Я не присоединяюсь к ним. Что бы ни значило отступление карконов, нам оно точно добра не принесет.

Через несколько мгновений ветер доносит до моего слуха странный звук. Он похож на многоголосый стон. Волосы у меня на затылке приподнимаются по мере того, как этот стон звучит все ближе. Слишком неземной звук, чтобы принадлежать этому миру. Дикие призраки.

Люди хватаются за оружие, холодея перед лицом новой опасности. Стоны все усиливаются.

– Сорокопут, – рядом со мной появляется Декс. – Тысяча преисподних, что это за звук?

– Соль, Декс, – кричу я. – Ты рассыпал соль?

– Пока успел насыпать ее только по нашей стене, – отвечает он. – У нас кончились запасы на соляных складах, их не хватит на весь город.

– Этого недостаточно, – я вижу, как к лагерю карконов приближается бледное облако и огибает его по периметру, не касаясь солевой границы. Как муравьиная дорога, аккуратно обходящая лужицу воды.

Стоны, несущиеся из этого облака, заглушают все прочие звуки: бой барабанов, крики людей, рваный ритм моего собственного дыхания. Я вижу в облаке искривленные лица. Тысячи лиц…

Призраки.

Мои люди кричат в ужасе, и я не знаю, что теперь делать. Не знаю, каким оружием сражаться с таким врагом. Как с ним бороться? Чем он опасен?

Помогите, – беззвучно кричит моя душа. – Отец! Мама! Элиас! Кто-нибудь, помогите нам!

Но с тем же успехом я могла бы взывать о помощи к луне над головой.

Облако приближается к стене и начинает переваливаться через нее. Я чувствую ледяные касания пролетающих мимо призраков, которые шипят, когда случайно соприкасаются с солью, покрывающей стену. Но внизу нет никакой соли, и призраки пикируют на незащищенных людей, охраняющих ворота, на улицы города.

Солдаты не понимают, что происходит. Только что они видели перед собой странное пугающее облако. А теперь уже содрогаются и трясутся, делаясь одержимыми. Потом, к моему ужасу, они начинают бросаться друг на друга, как бешеные звери.

Карконы с ревом атакуют городские ворота. Мы осыпаем их стрелами, камнями, льем смолу, но всего этого недостаточно.

Я хватаю Декса за воротник.

– Нам нужна еще соль!

– Она кончилась! Мы использовали все запасы, которые были на складах!

– Если наши люди будут убивать друг друга, мы не удержим ворота! – кричу я. – Мы потеряем город! Беги к Харперу. Скажи ему срочно перекрыть входы в туннели. Мы не можем позволить карконам добраться до нашего народа!

– А как же люди, которые только ждут эвакуации?

– Выполняй приказ!

– Сорокопут! – зовет меня еще один знакомый голос. Я вижу, что ко мне проталкивается Фарис. Внизу, у ворот, наши солдаты терзают друг друга, рвут на куски, сражаются всем, что попадается под руку. Кто-то из солдат на стене начинает бросать в них пригоршни соли, надеясь изгнать призраков из тел одержимых, но это не помогает.

Любая другая армия дрогнула бы и побежала со стен при таком зрелище. Снаружи атакуют карконы, внутри наши люди убивают друг друга. Но мои легионеры держатся.

– Сорокопут, – Фарис, задыхаясь, подбегает ко мне и пытается выровнять дыхание. – Повитуха, которую мы нашли взамен той, последней, мертва. Я только что нашел ее повешенной на балке ее собственного дома.

– Проклятье, так иди и найди другую.

– Других в городе нет.

– У меня сейчас нет на это времени!

– Ты не понимаешь, – Фарис бессильно сползает спиной по стене. Он в панике, руки дрожат, таким я его никогда не видела даже в пылу битвы. – Я побежал за повитухой, потому что время настало. У твоей сестры схватки, Сорокопут. Роды начались.

49: Лайя

Когда я прихожу в себя, Кухарка сперва отказывается со мной разговаривать. На ее лице написан ответ на незаданный вопрос, что случилось с детьми, которых я пыталась спасти. Но все-таки я спрашиваю вслух.

– Их убило взрывом, – отвечает она. – Они умерли быстро. – Ее золотистая кожа бледна, согнутые плечи и дрожащие руки напоминают мне о ее возрасте. – Тебя тоже едва не убило.

Я сажусь в кровати.

– Где мы?

– В старом квартале книжников-рабов, – отвечает она. – Он дальше от хаоса сражения, чем посольство Маринна, хотя и не намного. – Она промокает рану на моем лице влажной тканью, следя, чтобы ненароком не прикоснуться к коже. – Небеса, должно быть, очень любят тебя, девочка. Взрывом тебя отбросило на добрых тридцать футов – и прямо в мусорную кучу.

Голова моя болит, я пытаюсь что-то вспомнить. Небеса, должно быть, очень любят тебя.

Нет, небеса тут ни при чем. Я узнала этот голос и касание руки, очень сильной и слишком горячей.

Но для чего Князю Тьмы спасать мою жизнь? Зачем, если он прекрасно знает, что я собираюсь сделать? В тот миг, впрочем, я совсем не думала о своем плане. Только о том, как бы спасти детей. Неужели я как-то играю ему на руку?

Или здесь кроется что-то еще?

– Твои подвиги дорого нам обошлись, – говорит Кухарка, помешивая в горшке над огнем какое-то снадобье. – Ты знаешь, какой сегодня день?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Кухарка опережает меня.

– Сегодня день Луны Урожая, – говорит она. – Мы потеряли свой шанс добраться до Кровавого Сорокопута. До завтра город падет. Силы меченосцев истощены, подкреплений не видно.

Она нюхает свой отвар и добавляет туда еще какую-то травку.

– Девочка, – говорит она и запинается, как будто ей трудно это выговорить. – Твой… дедушка учил тебя врачеванию?

– Да, где-то полтора года.

Она задумчиво кивает.

– И меня тоже, – говорит она. – Пока я не сбежала из дома, как последняя дура. Когда он познакомил тебя с Нелле, аптекаршей?

– Э-э… – я удивлена, что она знает про Нелле. Хотя нет, ничего странного. Я вспоминаю, что дедушка учил мою мать врачеванию с двенадцати до шестнадцати лет, пока она не покинула дом, чтобы присоединиться к Сопротивлению.

– В самом начале обучения, – отвечаю я. – Наверное, месяца через три.

Нелле научила меня варить десятки зелий и отваров из самых простых ингредиентов. Большинство ее снадобий было предназначено для женщин, чтобы облегчить боли лунного цикла или предотвратить зачатие.

Кухарка кивает.

– Я так и думала.

Она наливает свой отвар в маленькую бутылочку и плотно закрывает ее пробкой. Я думаю, что она собирается дать бутылочку мне, но вместо этого она поднимается на ноги.

– Смени себе повязки на ранах сама, – говорит она. – Все, что нужно, ты найдешь вон там. И не выходи из дома. Я скоро вернусь.

Когда она уходит, я старательно меняю повязки, но не могу перестать думать о взрыве. Я вспоминаю о том, как Князь Тьмы отбросил меня с пути снаряда, о братике и сестренке, которые теперь мертвы. Небеса, они же были такие маленькие! Девочке было на вид не больше десяти, а ее братику, Наджааму, лет семь. «Я обещала родителям… что я его спасу».

– Простите меня, – шепчу я.

Я ведь могла спасти их, если бы двигалась быстрее, или выбрала бы другой маршрут… Сколько еще детей книжников осталось в этом проклятом городе? У многих нет шансов выбраться из него… Сколько их еще погибнет вместе со своими хозяевами-меченосцами, если карконы возьмут Антиум? Я слышу в ушах голос Мусы: «Ты нужна нам как глас книжников, как меч и щит».

Хотя Кухарка и запретила мне выходить, я все же покидаю полуразрушенный домишко, в котором мы нашли убежище. Я выхожу на улицу, кривясь от боли, которую причиняет мне рана на лице.

Дом, в котором мы прячемся, выходит фасадом на площадь. На ней громоздятся кучи мусора и другие ветхие дома. На другой стороне площади несколько книжников копаются в еще дымящихся развалинах, стремясь помочь жителям, заваленным обломками.

Ритмично стучат шаги, их звук становится все громче. Среди книжников быстро проносится какое-то слово, и они мгновенно прячутся у себя в домах. Из боковой улицы появляется патруль меченосцев. Мой дом стоит немного в стороне, но все равно я быстро взбегаю по ступенькам, сжимая кинжал. Я незаметно подхожу к окну, силясь разглядеть, куда идет патруль, и ожидая услышать крики книжников.

Крики действительно слышатся. Нескольких человек патруль обнаруживает, вытаскивает из домов и выстраивает в линию – несомненно, собираясь отправить их защищать драгоценные жизни меченосцев от карконского нашествия.

Когда патруль уходит, из домов, из-за куч мусора выползают оставшиеся книжники и снова возвращаются к дымящимся руинам дома. Удивительно, как им удается так быстро передавать друг другу вести и действовать так слаженно! И тут мое внимание отвлекает скрип ступеней.

– Девочка, – тихо зовет Кухарка. – Ты на месте?

Я выхожу к ней, и она указывает мне на север.

– Идем со мной, – говорит она. – И не задавай вопросов.

Бутылочки с отваром у нее при себе больше нет, и я хочу знать, как она ее использовала. Но пока придерживаю язык за зубами. Мы идем через площадь, и Кухарка ни единым взглядом не удостаивает книжников, работающих над разбором завала.

– Кухарка, – окликаю я ее. Судя по ее взгляду, она уже знает, о чем я собираюсь спросить. – Эти люди… мы могли бы им помочь. Вывести их отсюда.

– Могли бы, – в голосе ее не слышно ни малейшего удивления. – А потом могли бы наблюдать, как Князь Тьмы забирает кольцо у Сорокопута, освобождает своих проклятых сородичей и разрушает весь наш мир.

– Но ведь это моя задача – добыть кольцо, – говорю я. – А не твоя. Ты могла бы вывести книжников из города, показать им путь. Ты же сама сказала, что карконы неизбежно возьмут город. Что случится с этими людьми, если столица падет?

Пока я говорю, мы как раз проходим мимо группы книжников, тушащих очередной пожар под присмотром ополченцев-меченосцев. Это совсем дети, подростки, они с трудом таскают тяжелые ведра с водой. Их надо бы переправить подальше отсюда.

– Это не наша проблема, – шипит Кухарка и тащит меня за собой как можно скорее. Прежде, чем солдаты меня разглядят и тоже приставят к делу. – Пока ты будешь добывать кольцо, меня ждут другие важные дела.

– Какие дела?

– Месть, – шепчет кухарка. – Эта сука, Комендант, тоже здесь, и, клянусь небесами, я…

– Ты считаешь, что отомстить Керис Витурии важнее, чем спасти тысячи жизней?

– Убрав ее, я спасу на несколько тысяч больше. Я долгие годы ждала своего шанса. И теперь, наконец…

– Да плевать я хотела, – говорю я ей. – Какой бы план мести ты ни придумала, сработает он или нет – это не стоит жизней детей книжников, которые просто умрут, если никто не поможет им прямо сейчас. Прошу тебя…

– Девочка, мы не боги. Мы не можем поспеть сразу везде. Народ книжников долго выживал среди разных бед и до сих пор не уничтожен. Значит, они смогут выжить и на этот раз. Наша задача – это все, что имеет значение. Идем же, осталось мало времени. – Она кивает мне на здание впереди. – Это казармы Черной Гвардии. Сорокопут будет здесь через час. Когда она прибудет, ты узнаешь, что должна делать.

– Стой… Подожди! Как я попаду внутрь? Как я…

– Тебе нужен был план, который Князь Тьмы не сможет прочитать у тебя в голове, – говорит она. – Я только что предложила тебе его. Корзина у ворот полна стираной гвардейской униформы. Хватай корзину и беги в кладовку прачечной на втором этаже. Оттуда просматривается коридор. Когда придет время, ты узнаешь, что тебе делать. Если Сорокопут будет пытаться тебя убить, скажи ей, что это я тебя послала. А теперь иди.

– Ты… почему я ничего не знаю! Ты что, знакома с ней?

– Шевелись, девочка!

Я делаю пару шагов, потом оборачиваюсь к ней.

– Кухарка, – я не могу не смотреть в сторону квартала книжников. – Пожалуйста, просто передай им…

– Я буду ждать твоего возвращения здесь. – Кухарка быстро отбирает у меня кинжалы, не обращая внимания на мои протесты, в том числе и тот, что подарил мне Элиас. – Давай, поторопись. Иначе нам обеим конец.

Я чувствую себя очень неуверенно, лишившись всех своих клинков. Но все же послушно иду к казармам. Что задумала Кухарка? Как мне догадаться, что нужно делать? Я замечаю у входа корзину со стиранным бельем и подхватываю ее, прижимая к бедру. После чего, переведя дыхание, направляюсь к главному входу через широкий мощеный двор.

Земля подо мной содрогается – это на той стороне улицы упал огромный снаряд, попавший в дом. Дом стоит несколько секунд, потом рушится. Два легионера, охраняющие вход, ныряют в укрытие, и я следом за ними. Когда становится ясно, что больше снарядов нет, я потихоньку вылезаю и двигаюсь к двери, надеясь, что легионеры еще не достаточно пришли в себя, чтобы мной заинтересоваться. Но мне не везет.

– Эй ты, – окликает один, вскидывая руку. – Подойди, мы должны обыскать твою корзину.

О небеса.

– Не понимаю, зачем нам сейчас все эти сложности, – говорит второй. – И зачем нам сейчас вообще униформа. Все равно мы все уже покойники.

– Заткнись, Эддиус, – легионер заканчивает осмотр корзины и машет мне рукой. – Давай, девчонка, проходи.

Вестибюль казарм заставлен койками. Должно быть, они предназначены для гвардейцев, которые должны отдыхать, сменяясь с караула на стене. Но сейчас все койки пусты. Во всем проклятом городе сегодня никто не спит.

Хотя совершенно ясно, что казармы почти пусты, я осторожно пробираюсь между коек и на цыпочках взбегаю на второй этаж. Тишина пугает меня. Поднявшись по лестнице, я вижу перед собой длинный коридор, уводящий во тьму. Двери по его сторонам закрыты. Открыта только одна. Я слышу из-за нее шорох ткани, чье-то частое, болезненное дыхание и тихие стоны. Я прохожу мимо и наконец нахожу кладовку прачечной. Стоны из-за соседней двери не умолкают. Должно быть, там лежит кто-то раненый.

Где-то через полчаса стоны сменяются криками. Совершенно точно, что это женщина, и на миг я даже думаю, не Сорокопут ли это? Может быть, Кухарка ранила ее? Может, план предполагает, что я просто войду в помещение и заберу у нее кольцо, пока она при смерти? Я тихонько выхожу в коридор и крадусь к комнате, из которой слышатся крики. Мужской голос что-то мягко произносит, как будто пытаясь успокоить женщину.

Новый крик. На этот раз я останавливаюсь и прислушиваюсь. Нет, раненые кричат не так. Это больше похоже на…

– Где же она? – сдавленно выкрикивает невидимая мне женщина. Дверь в коридор с треском распахивается, и я едва успеваю отскочить обратно в кладовку. Перед этим мельком я вижу женскую фигуру, которая меряет шагами комнату. На миг мне даже кажется, что это Кровавый Сорокопут. Но у этой женщины нет маски, и она на последнем сроке беременности.

И в этот миг я понимаю, что за стоны слышала и почему Кухарка спрашивала меня, училась ли я у Нелле. Нелле объясняла мне, как варить зелья от тяжелых месячных и для предотвращения беременности, но также она показывала, как облегчить боль роженице и позаботиться о только что родившей. Мне просто пришлось всему этому учиться, потому что дедушка считал помощь в родах одним из самых важных навыков, основной своей задачей как доктора.

Наконец, я понимаю, каким образом собираюсь получить кольцо Кровавого Сорокопута.

50: Элиас

Когда я перебираюсь через стену, то пытаюсь не обращать внимания на ужасный хаос, в который погрузили город одержимые карконы. Рядом с собой я слышу волчий вой, который издают одержимые солдаты-меченосцы, сцепившиеся друг с другом.

Я всегда ненавидел Антиум. Все в нем так и вопит – «Это Империя!». Все, от высоких неприступных стен до улиц, архитектура которых подразумевает осадные войны. Они созданы, чтобы отражать атаки. Но сегодня я впервые порадовался, что этот город – столица меченосцев. Сейчас его атакует сильный противник, и укрепления Антиума должны помочь ему выстоять.

Я бегу по ветрам над улицами, устремляясь вниз по ступеням, которые должны привести меня к беснующимся одержимым солдатам. Меня ждут сотни призраков, которых нужно отыскать, успокоить магией и, наконец, освободить.

Ступени быстро мелькают под моими ногами, и я уже внизу, у ворот. Но тут я узнаю светловолосую голову воительницы, которая крушит одержимых молотом. Лицо ее потемнело от пепла, залито потом и слезами, однако она умело орудует боевым молотом, сокрушая собственных соотечественников. С запада слышатся стоны и крики, треск дерева и лязг металла. Карконы почти что во вратах.

– Стойте! – кричу я, и мой голос, усиленный магией Маута, гремит, заполняя собой пространство. Одержимые разом останавливаются и оборачиваются ко мне, моя магия притягивает их, как взгляд змеи зачаровывает мышь.

– Э… Элиас? – Кровавый Сорокопут подает голос, но я не удостаиваю ее взглядом.

– Ко мне! – приказываю я призракам. – Освободите тех, чьи тела вы захватили.

Призраки еще полны боевой ярости и не хотят подчиняться. Они сопротивляются, пытаются отползти в стороны. Мой гнев усиливается, и я кладу руки на рукояти мечей. Но магия Маута заливает меня изнутри, и я чувствую небывалый покой. Нет! – агрессивно кричит часть меня, ненавидящая вмешательство магии. Как смеет Маут управлять моим телом и разумом? Моим «я»?

Разве это справедливо? Я должен соединиться с магией, чтобы стать истинным Ловцом Душ. Первым делом я должен был отринуть свои земные привязанности, а теперь Маут заставляет меня отказаться от своей личности и собственного тела. От своего «я».

Нет! – кричит упрямая частица моей души. – Нет. Нет. Нет!

Но как иначе я смогу переправлять такое количество призраков? То, что они вырвались на свободу и сейчас здесь – моя вина. Страдания, которые они причиняют живым, – тоже моя вина. Мне никогда ее не загладить. Все совершенные ими убийства будут тяготить мою душу до самой смерти. Я не могу исправить это зло, но могу его остановить. А чтобы это сделать, я должен сдаться Мауту и отрешиться от себя.

Бери меня, – говорю я магии. – Становись мной. Я готов.

– Освободите тела тех, кого вы захватили, – повторяю я свой приказ.

Призраки медлят. Все они так шокированы фактом собственной смерти, так жаждут снова получить себе тело, чтобы иметь возможность любить, причинять боль, попросту хоть что-то чувствовать…

– Здесь вас ничего не ждет. Только страдание. Ваше место не здесь.

Я магией притягиваю их всех к себе. Маут с каждой секундой все глубже входит в мою кровь, в душу, пропитывает меня собой. Кровавый Сорокопут и Фарис смотрят на меня, раскрыв рты, и не видят своего друга Элиаса Витуриуса. Они видят не того парня, который сбежал из Блэклифа, противостоял Коменданту и Императору и выбрался из тюрьмы Кауф. Они видят не мальчика, вместе с которым переживали суровую школу Блэклифа.

Они видят Ловца Душ.

Призраки с горестными вздохами выходят из захваченных ими тел и один за другим уходят из этого мира. Сначала десятками, потом, когда я позволяю магии полностью завладеть мной, – сотнями. Хаос вокруг утихает, солдаты, бывшие одержимыми, потихоньку приходят в себя.

– Ты пришел, – выдыхает Кровавый Сорокопут, по лицу ее текут слезы. – Ты услышал мой зов и пришел нас спасти. Элиас, карконы уже на стене, они убивают нас. Мы теряем город. Они вот-вот будут здесь.

– Я пришел не на твой зов, – она слышит мой голос – бесстрастный голос Маски. И все же, это не мой голос. Это голос Маута.

– Остановись! – кричу я ему внутри своей головы. – Это же мой лучший друг! – но Маут не внемлет мне.

– Я пришел, – слышу я его голос, исходящий из моих собственных уст, – потому что поклялся исполнять свой долг. Мой долг – охранять мир живых от мира призраков. Оставь меня в покое, чтобы я мог выполнять свою работу, Кровавый Сорокопут. А я оставлю в покое тебя, чтобы ты делала свою работу.

Я убегаю от нее по ветрам, спеша к другой группе одержимых солдат. Небеса, что я натворил? Почему я был так жесток?

Потому что так нужно. Я знаю ответ раньше, чем задаю вопрос. Потому что мой долг – переправлять призраков. Долг превыше всего.

Любви здесь места нет.

Я перелетаю через стену города и оглядываюсь в поисках следующей группы диких призраков. Для человеческого глаза они почти невидимы, похожи на вспышки во тьме. У восточных ворот Антиума карконы собираются вокруг огромного тарана длиной с мариннский торговый корабль. Они тащат таран вперед, раскачивают его и ударяют в ворота древнего города, проламывая их, как удар кулака прорывает лист пергамента.

На стенах пусто. Никто не льет сверху раскаленную смолу. Лучники не осыпают врагов стрелами. Меченосцы отступили. Только единственная фигура, бледнокожая женщина, идет навстречу врагу. За ней следует небольшой отряд. Это Керис Витурия. Она выглядит такой спокойной, когда перед ней рушатся ворота.

В воздухе раздается громкий стон, даже громче, чем вопли умирающих, чем крики сражающихся. Дерево разлетается в щепы, металлические скобы гнутся, и душераздирающий вой победителей поднимается со стороны карконских отрядов.

Восточные ворота разбиты, в них устремляются карконские орды. Город Антиум, основанный еще Таиусом Первым, столица Императора Инвиктуса и Жемчужина Империи, взят. Его жители обречены.

Я отворачиваюсь и ухожу. Потому что это – не моя забота.

51: Кровавый Сорокопут

Я бегу вверх по ступенькам казарм и слышу крики Ливви. Небеса, она, должно быть, умирает! Ребенок умирает! Небеса, что же нам делать…

Когда я врываюсь в комнату, я вижу, что моя сестра стоит на четвереньках, пригнувшись к полу. Раллиус держит ее руку в своей огромной руке, все его тело страшно напряжено, темное лицо искажено гримасой.

– Императрица, – обращаюсь я к ней. – Ливия! Я пришла.

– Он идет, Элли, – выдыхает Ливия. – Ребенок идет. Раллиус утром, как обычно, попробовал мой чай и нашел, что у него какой-то странный вкус. Я не знаю, что делать. Я… мне… мне так плохо…

О преисподняя. Я совершенно ничего не знаю о родах.

– Может быть, тебе лучше подняться и сесть?

Слышится стук в дверь.

Все мы – Раллиус, Фарис, Ливия и я – мгновенно умолкаем. Никто, кроме Маркуса, не может знать, что она здесь. Но я скакала сюда вслед за Фарисом в такой спешке, что нам и в голову не приходило оглядываться. Если кто-то хотел нас выследить – это был его шанс.

Сестра закусывает свой кулак и стонет, прижимая ладонь к животу. Платье ее мокро – уже отошли воды, лицо мертвенно-серое, по нему градом катится пот. Раллиус убирает руку, которой ее поддерживал, и тянет из ножен клинки. Я заслоняю Ливви собой, Фарис взводит арбалет и направляет его на дверь.

– Кто там?

Нам отвечает женский голос.

– Мне… нужно поговорить с Кровавым Сорокопутом. Я… могу вам помочь.

Я не узнаю этот голос, хотя что-то в нем кажется мне странно знакомым. Я жестом приказываю Раллиусу открыть. Менее чем через секунду пришелица прижата им к стене, к ее горлу приставлен клинок Раллиуса.

Ей нет нужды сбрасывать капюшон, я и так ее сразу узнаю. Эти золотистые глаза невозможно забыть.

– Ты! – выдыхаю я, но она поднимает руки, показывая, что безоружна. Ножны у ее пояса тоже пусты.

– Я могу принять роды, – говорит она. – Меня прислала Кухарка.

– Какого адского дьявола эта старая карга прислала именно тебя? – спрашиваю я.

Ливия снова кричит от боли, не в силах сдерживаться, и Лайя бросает на нее взгляд через плечо.

– Ребенок совсем близко, – говорит она. – Через несколько секунд будет следующая схватка, очень сильная. Роды начались.

Небеса, я представления не имею, как она сюда попала. Может быть, это попытка убийства? Но с чего бы Лайе из Серры так рисковать? Она ведь прекрасно понимает, что попытка навредить моей сестре приведет ее к немедленной гибели.

– Я не хочу причинить ей никакого вреда, – говорит Лайя. – Меня привела судьба, Кровавый Сорокопут. Позволь мне помочь.

– Если моя сестра или ее ребенок умрет, – говорю я, открывая ей дорогу, – с ними умрешь и ты.

Она не удостаивает меня ответом, только быстро кивает в знак того, что услышала меня. Она и так все понимает. И быстро разворачивается к Фарису, который сощуривает глаза, рассмотрев ее лицо.

– Подожди-ка, – говорит он. – А ты случайно не…

– Да, это я, – не дослушав, отмахивается она. – Принеси горячей воды. Скорее, лейтенант Фарис. Воды нужно два ведра. И еще чистые простыни из прачечной – штук десять. И полотенца.

Она склоняется над моей сестрой и поднимает ее за локоть.

– Давай-ка избавимся от этой одежды, – говорит она с мягкой уверенностью, которая сразу успокаивает Ливию. Моя сестра выдыхает, пока Лайя помогает ей расстегнуть платье, приказав Раллиусу отвернуться.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Не уверена, что это соответствует прили…

– Она рожает ребенка, Кровавый Сорокопут, – перебивает Лайя. – Это тяжкая и кровавая работа, и ее тело ничто не должно сковывать. Это может навредить ребенку.

– Хорошо, – соглашаюсь я, не в силах разобрать, старается она меня разозлить или просто смеется надо мной.

– Когда лейтенант Фарис вернется с горячей водой, – раздает указания Лайя, – вылей, пожалуйста, ее в ванну. Потом хорошо вымой руки, обязательно с мылом. Сними все свои кольца. Можешь положить их сюда, – она указывает на край ванной, а сама удобно усаживает полуголую Ливию на край моего стола.

Тут возвращается Фарис, бросает единственный взгляд на Ливви и загорается краской раньше, чем я принимаю ведра с водой у него из рук. Он сдавленным голосом спрашивает Лайю, куда положить простыни.

– Стойте на карауле, лейтенант Фарис, – Лайя забирает у него простыни. – Снаружи я встретила всего двух стражников, и они едва обыскали меня. Если мне не слишком трудно было сюда проникнуть, еще легче это будет сделать врагам.

За стенами бьют барабаны, и я слышу панику в отдаваемых ими приказах. Всем отрядам – немедленно к воротам второго уровня! Всеобщий сбор! Вторжение противника! О преисподняя, неужели первый уровень уже взят?

– Я должна идти туда, – говорю я. – Наш город…

– Я одна не справлюсь, Сорокопут, – возражает Лайя. – Хотя я уверена, что твой человек, – она кивает на лейтенанта Раллиуса в углу, смотрящего на нас диким взглядом, – мог бы помочь, но все же Императрица – твоя сестра. Останься с ней, так ей будет спокойнее.

– Но город… карконы…

Тут Ливви снова издает сдавленный вскрик, и Лайя ругается себе под нос.

– Сорокопут, ты уже вымыла руки с мылом?

Я немедленно мою руки, и Лайя, схватив меня за локоть, подтаскивает к Ливии.

– Упрись руками в бедра своей сестры, – она показывает, где именно. – С каждым ее криком нажимай здесь и здесь. Это облегчит ее боль. В промежутках между криками растирай ей плечи. Еще следи, чтобы волосы были откинуты назад и не мешали, и вытирай ей пот.

– О небеса, – выдыхает Ливия. – Меня сейчас вырвет.

Внутри меня все сжимается.

– Что не так?

– Все так, – шепчет Ливия успокаивающе, но взгляд ее явственно просит меня заткнуться. – Это прочищает желудок, только и всего.

Девчонка-книжница подставляет моей сестре ведро и продолжает говорить с ней успокаивающим тихим голосом, а сама в это время растирает руки – ладони и выше, вплоть до локтей, – пока ее золотистая кожа не становится красной. А потом она заходит спереди и просовывает моей сестре руку между ног. Я смотрю в сторону, страшно смущенная. Ливия снова содрогается всем телом, с момента ее последнего вскрика прошло всего несколько минут. Я продолжаю нажимать ей на бедра. Она расслабляется.

– Как… как часто тебе приходилось это делать? – спрашивает Лайю Ливви.

– Достаточно, чтобы точно знать – у тебя все пройдет хорошо, – отвечает книжница. – А теперь давай вместе дышать.

Последующие два часа моя сестра мучается в родах, а девчонка-книжница говорит ей и нам всем, что нужно делать. Иногда Ливия присаживается, иногда начинает ходить по ее приказу. Когда я предлагаю Ливии прилечь на мою кровать, обе женщины оборачиваются и обрывают меня яростным «Нет!». Я тут же умолкаю.

Снаружи барабаны бьют все яростнее и отчаянней. Я нужна там, я должна защищать город. И все же я не могу оставить Ливию. Я должна увидеть, как родится ребенок, потому что в нем – все наше будущее. Если город все же падет, я должна спасти его, переправить в безопасное место. Меня раздирает надвое. Я шагаю по комнате, не находя себе места, не понимая, что же мне теперь нужно делать. Небеса, почему роды – такое хлопотное занятие? И почему до сих пор у меня не было времени что-нибудь узнать о рождении детей?

– Лайя, – обращаюсь я наконец к книжнице, пока Ливия отдыхает между схватками. – Город… город вот-вот возьмут штурмом. Я слышу сигналы барабанов. Мне нельзя здесь оставаться, мое место там. Раллиус мог бы…

Лайя оттаскивает меня в сторону, губы ее плотно сжаты.

– Она никак не может разродиться, – шепчет она. – Что-то идет не так.

– Ты же говорила ей, что все пройдет хорошо.

– Я не дура, чтобы говорить роженице, что с ней что-то не так, – шипит Лайя. – Я приняла немало родов и два раза видела подобное. В обоих случаях умерли и ребенок, и мать. Они в опасности. Ты можешь мне понадобиться. – Она многозначительно смотрит на меня, и я понимаю. «Мне может понадобиться твоя целительская магия».

ВРАГ ПРОРВАЛСЯ! ГЛАВНЫЕ ВОРОТА! ОБЩИЙ СБОР – У ВОРОТ НА ВТОРОМ УРОВНЕ!

Барабаны бьют отчаянно, посылая приказ за приказом, чтобы все держащие в руках оружие знали, куда им идти, что им делать.

Ливия кричит и выгибается, но на этот раз ее крик звучит иначе. Я снова разворачиваюсь к своей сестре, молясь небесам, чтобы барабанщики ошиблись.

Лайя повсюду стелит простыни – на стулья, на пол. Просит меня принести еще воды, а когда она велит мне расстелить на кровати толстое полотенце, моя сестра мотает головой.

– У меня… есть одеяло, – выговаривает она. – Лучше его взять. Оно там… в ящике стола. Я привезла его с собой.

Я быстро нахожу это одеяло – клетчатое, пуховое, мягкое, как облако. Клетка бело-голубая, это наши гербовые цвета. Сейчас я особенно четко сознаю, что рождается ребенок нашего рода. Новый маленький Аквилла. Мой племянник. Это мгновение стоит дороже, чем все удары карконских снарядов, чем все барабаны и крики моей сестры. Как бы я хотела, чтобы здесь сейчас присутствовала мама. И Ханна.

Но вместо них здесь одна только я. Почему же все пошло плохо?

– Ну вот, Ливия, – говорит Лайя. – Время совсем подошло. Ты вела себя храбро и стойко. Нужно еще чуть-чуть храбрости и стойкости – и ты возьмешь в руки своего ребенка. Я обещаю, что после родов боли почти не будет.

– Как… откуда ты знаешь…

– Знаю, уж поверь мне, – Лайя так убедительно улыбается, что даже я ей верю. – Сорокопут, возьми сестру за руки. – Она понижает голос до шепота и добавляет: – И пой для нее.

Сестренка вцепляется в мои руки с силой Маски в полном боевом снаряжении. Раллиус и Фарис стерегут двери, а я нахожу в своем разуме песню Ливии и пою ее, вкладывая всю себя в то, чтобы придать ей сил, удержать ее. Лайя тем временем побуждает ее тужиться, и моя сестра старается, как может.

Я никогда раньше особенно не думала о родах, о детях. Ведь сама я не собиралась никого рожать. И никогда не буду повитухой. У меня есть сестра, но совершенно нет подруг. Все мои друзья – мужчины. Мне никогда не хотелось стать матерью, хотя я всегда радовалась тому, что мама так любила нас. А она отчаянно любила нас, это порой даже пугало… Она называла каждого из своих детей чудом. Теперь, когда моя сестра с криком разрешается от бремени, я понимаю значение этого слова – «мое чудо».

Лайя поднимает за ножки мокрое, скользкое, грязное… человеческое существо. Она выхватывает из моих рук полотенце и укладывает на него ребенка, одновременно разматывая узел пуповины, обхвативший его за шею. Она двигается быстро, почти лихорадочно, и меня наполняет странный, незнакомый доселе ужас.

– Почему он молчит? – восклицаю я. – Почему он…

Лайя засовывает палец в ротик ребенка, очищает его, вынимая какую-то слизь, и через мгновение он издает душераздирающий первый крик.

– О! – кричу я, когда Лайя разворачивает новорожденного ко мне лицом. – Он… я…

– Быстро прошепчи ему на ухо свои пожелания, – говорит книжница. Я удивленно смотрю на нее, она нетерпеливо переводит дыхание. – Это древний обычай, на удачу ребенку.

Она передает мне младенца и поворачивается к моей сестре. Одним небесам ведомо, что она там делает, потому что все мое внимание приковано к новорожденному. Он уже не пищит, только внимательно смотрит на меня и кажется удивленным и испуганным. Я его вполне понимаю.

Кожа у него золотисто-смуглая, на несколько тонов темнее, чем была у Ливии после того, как она проводила все лето, загорая на солнце. Волосы малыша прямые и черные. Глаза – желтоватые, как у отца, и все же это не глаза Маркуса. Это чистые, прекрасные, невинные глаза ребенка.

Он открывает ротик и издает звук. Я слышу что-то вроде «Э-э-э», как будто он первым делом пытается позвать меня по имени. Да, это глупая мысль, но она наполняет меня гордостью. Он уже признает меня за свою.

– Здравствуй, племянник, – я прижимаю его к себе, мое лицо находится всего в паре дюймов от его личика, и шепчу ему на ухо: – Я желаю тебе радости, любящей семьи, приключений, которые превратят тебя в мужчину. Желаю истинных друзей, которые разделят с тобой эти приключения.

Его ручка взлетает, и крохотный кулачок ударяет меня по лицу, оставляя пятнышко крови на серебряной маске. Я узнаю в младенце что-то свое. В нем есть мои черты – не в лице, нет, где-то глубже. Я вспоминаю песню, которую пела для него, и думаю о том, как участвовала в его созидании.

Крики, раздающиеся снаружи, отвлекают мое внимание от новорожденного. Знакомый голос слышится все громче – это Маркус поднимается вверх по ступеням. Он пинком распахивает дверь и предстает на пороге – Император в сопровождении десятка людей клана Аквилла. Все окровавленные, с мечами наголо. Я не знаю, чья это кровь. Их самих или убитых ими карконов. Маркус не смотрит ни на Ливию, ни тем более на Лайю. Он сразу бросается ко мне. Два шага – и он передо мной. Даже не заботясь о том, чтобы убрать меч в ножны, Маркус протягивает руки, чтобы взять своего ребенка. Я протягиваю ему малыша, но все мое тело напрягается от ненависти.

Маркус долго вглядывается в личико младенца. Я не могу понять его выражения. И Маркус, и малыш молчат. Император наклоняет голову к плечу, словно прислушиваясь, а потом кивает.

– Закариас Маркус Ливиус Аквиллус Фаррар, – произносит он. – Я желаю тебе долгого императорского правления, славы в бою и брата, который будет прикрывать твою спину. – Он возвращает мне ребенка. Я поражаюсь, как осторожно и заботливо он это делает. – Сорокопут, немедленно забирай свою сестру и ребенка и увози их из города. Это приказ. Она хочет его убить.

– Кто – Комендант?

– Да, чертова сука Комендант! – рычит Маркус. – Ворота пали. Карконы прорвались на первый уровень. Она оставила свой отряд на одного из лейтенантов и направляется сюда.

– Сорокопут, – неожиданно звучит приглушенный голос Лайи. Она сгорбилась и опустила на лицо капюшон. Я понимаю, что она знает Маркуса. Он ведь как-то раз едва не убил ее, после того как пытался изнасиловать. Я содрогаюсь при мысли об этом. Сейчас она пытается говорить искаженным голосом, хрипло, с придыханием. – Простите… ваша сестра.

Я оглядываюсь – Ливия смертельно бледна.

– Я в порядке, – тихо бормочет она. – Только дайте его… дайте его мне.

Я бросаюсь к ней и хватаю ее за руку. Я начинаю петь ее песню. Мне наплевать на солдат Маркуса, которые могут это увидеть, даже на Раллиуса и Фариса. Я пою, пока не чувствую, что она восстановилась, что смерть отступила от нее. В миг, когда лицо ее приобретает обычный цвет, Маркус сдергивает ее с постели и тащит в прачечную, открывая дверь ногой. Раллиус бежит вперед, за ним Фарис, следом – моя сестра.

Маркус не удостаивает ребенка второго взгляда. Он жестом приказывает мне немедленно уходить.

– Государь, – говорю я, – я не могу оставить город, когда…

– Защищай моего наследника, – рычит он. – Город мы потеряли.

– Не… не может быть…

Но он просто вталкивает меня в туннель и захлопывает дверь за моей спиной. И только очутившись тут, в полной темноте, я понимаю, что не имею представления, где сейчас Лайя.

* * *

Потом мы бежим. Из туннелей не слышно звуков сражения, но мой разум горит при мысли об этом. Часть меня рвется вернуться в битву, но другая часть понимает, что главное – вывести сестру и маленького Закариаса из гибнущего Антиума.

Когда мы добираемся до места отдыха – большой пещеры между туннелями, где Харпер разместил отряд солдат для помощи с эвакуацией – я замедляю ход.

– Мне нужно вернуться, – говорю я.

Ливия отчаянно трясет головой. Закариас тихонько пищит, чувствуя тревогу своей матери.

– Нет. Ты же получила приказ.

– Я не могу оставить город, – говорю я. – Только не так. Не убегая от опасности темными туннелями. Там, позади, остаются люди, которые на меня рассчитывали. Я не могу их подвести.

– Элли, нет!

– Фарис! Раллиус! Отведите ее к Харперу. Вы знаете, где его искать. Помогите ему, чем только сможете. В городе еще осталось множество плебеев, и в туннелях тоже полно народа, нужно вывести их наружу. – Я приближаюсь к ним вплотную и тихо добавляю: – Если что-нибудь случится с ребенком, клянусь небесами, я убью вас обоих своими руками.

Они салютуют мне, и я поворачиваюсь к сестре, чтобы в последний раз посмотреть на ребенка. Я долго-долго смотрю на него, а он глядит мне прямо в лицо и успокаивается.

– Увидимся, малыш, – я наклоняюсь поцеловать его и Ливию и быстро ухожу, не слушая мольбы моей сестры. Она яростно кричит, приказывая мне немедленно вернуться и остаться с ней.

Выйдя из туннеля в казармах Черной Гвардии, я тут же начинаю задыхаться от дыма. Густой дым заполняет прачечную. Огонь ревет, пожирая казармы. С соседних улиц слышатся вопли нападающих карконов. Сюда они еще не добрались, но вот-вот доберутся.

Я заматываю лицо платком и низко нагибаюсь, чтобы не наглотаться дыма. Боевой молот уже у меня в руке. Когда я выбегаю из комнаты, то едва не поскальзываюсь в нескольких лужах крови.

Люди клана Аквилла, телохранители Маркуса, валяются мертвыми. Видно, что прежде, чем умереть, они отправили на тот свет немало людей Коменданта. Ее тела среди трупов нет. Но я и не думала, что она может так погибнуть. Керис Витурия не из тех, кто готов умереть в подобной схватке.

Среди трупов я вижу нескольких мореходов. Какого дьявола они тут делают? И тут я слышу зовущий меня запинающийся голос.

– Со… Сорокопут…

Голос такой тихий, что сначала я даже не могу разобрать, откуда он исходит. Я иду на звук сквозь клубы дыма – и наконец нахожу Императора Маркуса Фаррара. Непобедимого Императора и нашего государя. Он пригвожден к стене своим же собственным мечом. Руки его тщетно зажимают рану на животе. Он мучается от ужасной боли уже несколько часов перед тем, как умереть. И Комендант сделала это нарочно.

Я подхожу к нему. Пламя уже лижет поручни лестницы, снизу слышится громкий треск – обрушивается потолочная балка. Мне нужно срочно выбираться отсюда, бежать через окно. А это чудовище бросить умирать.

Как долго я этого ждала! Как долго желала ему смерти. И все же, видя его таким – пригвожденным к стене, как шкурка животного, убитого для развлечения, – я испытываю только жалость.

И что-то еще. Тягу, желание исцелить его. Нет! О нет, нет, только не это!

– Керис эвакуировала Архивный Чертог, Сорокопут, – шепчет Маркус. Голос его спокоен, только очень тих. Он бережет дыхание, чтобы успеть сказать все, что должен. – Еще она эвакуировала Сокровищницу.

Я облегченно выдыхаю.

– Значит, Империя выживет, даже если мы потеряем Антиум.

– Она сделала это несколько недель назад. Керис хотела, чтобы город пал, Сорокопут. Она знала, что карконы вызовут призраков. Знала, что они победят.

Кусочки головоломки с щелканьем соединяются в единую картину.

– А Отцы патрицианских кланов…

– Еще до начала атаки карконов уехали в Серру, – говорит Маркус. – Она руководила их эвакуацией.

Да… И хранитель сокровищницы согласился встретиться с ней, несмотря на то, что она некогда убила его сына. Должно быть, она рассказала ему о том, что вскоре должно случиться. Наверное, обещала спасти его семью в обмен на перевозку сокровищ Империи в безопасное место.

И Архивный Чертог. «Архивный Чертог как раз собрался переезжать…» Это говорил мне Харпер, когда по моему приказу собирал информацию о Коменданте.

Просто тогда мы не понимали, что это значит.

Керис знала, что город падет. Она сама это спланировала прямо у меня под носом.

Небеса, мне следовало убить ее. И неважно, что подумали бы плебеи, был бы свергнут Маркус или нет. Мне просто уже давно следовало убить эту дьяволицу.

– Легионы из Силаса и Эстиума, – начинаю я.

– Они не придут. Она подделала приказы.

«Так не должно было произойти, Кровавый Сорокопут. Запомни это. Пока игра не закончена».

Маркус не говорит, что это моя вина. Нет нужды произносить это вслух.

– Антиум падет, – тихо продолжает он. – Но Империя выживет. В том числе стараниями Керис, хотя она старается не для того, чтобы мой сын остался в живых и правил. Останови ее, Кровавый Сорокопут. Посади моего сына на трон, – он протягивает ко мне руку. У него еще достаточно сил, чтобы стиснуть мою руку до боли, до крови. – Поклянись клятвой крови, что ты сделаешь это.

– Клянусь, – отвечаю я. – Клятвой крови и кости.

На меня снова накатывает жажда исцелить его. Пока я борюсь с ней, он снова подает голос.

– Сорокопут, – говорит он. – Слушай мой последний приказ.

Исцели меня, – ожидаю я услышать. Магия откликается мне, готовая к использованию, несмотря на то, что мне омерзительна, ненавистна сама мысль о его спасении. Как я могу исцелять его – демона, который убил моего отца, мучил меня, истязал и бил мою сестру?

Огонь стремительно приближается. Беги, Сорокопут! Спасайся!

Маркус отпускает мою руку и пытается нащупать кинжал на поясе. С трудом вытащив его из ножен, он вкладывает его мне в ладонь.

– Удар милосердия, Кровавый Сорокопут. Это мой приказ. Я знаю, что не заслужил милосердия. Я не хочу его, но все же сделай это. Потому что ты хороший человек, – эти слова он словно выплевывает мне в лицо. – Поэтому тебя любил мой брат.

Наши взгляды встречаются. Как всегда, его глаза полны гнева и ненависти. Но в них я вижу что-то еще, чего не видела за все пятнадцать лет, которые знаю Маркуса Фаррара – покорность судьбе.

– Сделай это, Сорокопут, – шепчет он. – Он ждет меня.

Я думаю о малыше Закариасе, о том, как чист и невинен его взгляд. Должно быть, когда-то глаза Маркуса были такими же. Может быть, когда его брат-близнец Зак смотрел на него, он видел именно это – не чудовище, которым Маркус стал, а брата, каким он когда-то был.

Я вспоминаю, как умер мой отец, мать и сестра Ханна. Лицо мое совершенно мокро от слез. Когда Маркус заговаривает снова, я едва слышу его слова.

– Сорокопут… прошу тебя.

– Император умер, – голос мой дрожит, но я обретаю силу в своей серебряной маске и говорю более уверенно, без всяких эмоций. – Да здравствует Император!

Я перерезаю ему горло кинжалом и не отвожу взгляда, пока в глазах бывшего Императора не угасает последний свет жизни.

52: Лайя

Кольцо не спешит истаять.

Я не позволяю себе даже взглянуть на него, пока не выбираюсь из казарм Черной Гвардии. Я прячусь в какую-то нишу возле конюшен, удачно избежав встречи с Императором Маркусом. Ребенок силен и здоров, сестра Кровавого Сорокопута тоже в порядке. Я на прощание шепнула ей на ухо рекомендации держать себя в чистоте, чтобы избежать заражения. Но она видела мое лицо перед тем, как вошел Маркус. И все поняла.

– Беги, – прошептала Императрица, когда я наклонилась к ней. – Возьми стопку полотенец, как будто хочешь отнести их на место.

Я сделала, как она сказала. И заодно прихватила кольца с края ванной. Это было проще простого. Никто даже не взглянул в мою сторону.

Я взяла оба кольца, не зная, какое из них кольцо Кровавого Сорокопута, а какое – фамильная реликвия клана Аквилла. И вот я останавливаюсь посреди пылающего Антиума и с надеждой рассматриваю их.

«Только призрак сможет уцелеть после побоища. Наследница Львицы да завладеет гордостью Мясника, тогда гордость истает как дым, и кровь семи поколений исчезнет из мира до того, как Король снова станет искать отмщения».

Кольцо должно было истаять, исчезнуть. Почему этого не произошло? Я надеваю его на палец. Но оно кажется обычным кольцом, плотно сидит на руке. От него нет таких ощущений, какие были у меня от браслета. Обычная полоска металла.

Я напрягаю разум, пытаясь вспомнить, не упустила ли я чего-нибудь в пророчестве. Может, следовало сделать что-то, чтобы кольцо истаяло? Например, бросить его в огонь или разрубить серрийским клинком? Я оглядываюсь в поисках оружия. Может быть, что-то есть у мертвого солдата.

Волосы у меня на голове поднимаются, и я сразу понимаю, что кто-то рядом. Это чувство за последние несколько месяцев стало привычным для меня.

На этот раз наблюдатель появляется сразу, не таясь.

– Прости меня, Лайя из Серры, – спокойно говорит мне Князь Тьмы, но скрытое насилие пульсирует в его голосе, прорываясь сквозь свист снарядов и крики умирающих. – Я просто хотел взглянуть на твое лицо в тот момент, когда ты осознаешь, что все твои труды, страдания и надежды были напрасны.

– Они не напрасны, – отвечаю я. Не может такого быть.

– Напрасны, – качает он головой, приближаясь ко мне. – Потому что предмет, который ты держишь в руке – вовсе не осколок Звезды.

– Ты лжешь.

– Лгу ли я? – Он стремительно преодолевает расстояние между нами и выхватывает оба кольца у меня из рук. Я кричу, но он просто сжимает их в кулаке и у меня на глазах раздавливает в порошок.

Нет. Невозможно…

Выражение любопытства на его лице даже хуже, чем если бы он просто злобно торжествовал.

– Каково это, Лайя из Серры, – спрашивает он, – узнать, что ты ничем не можешь остановить грядущую войну и разрушение? Войну, которая уничтожит весь твой народ.

Он играет со мной, как кошка с мышью.

– Зачем ты спас меня? – спрашиваю я. – Зачем отбросил от снаряда?

Он медлит с ответом, а потом передергивает плечами, как большой кот.

– Беги к своему брату, Лайя, – говорит он. – Найди корабль, который увезет вас обоих далеко отсюда. Поверь, тебе не стоит видеть то, что совсем скоро должно произойти.

– Ты же знаешь, каково это – уничтожить целый народ. Как мог ты хотеть этого для других, если сам испытал подобное?

– Книжники заслужили быть стертыми с лица земли.

– Ты и так уже уничтожил нас! – кричу я в отчаянии. Я с трудом борюсь с желанием ударить его по лицу. Мне не страшно, просто я понимаю, что этим сделаю и себе, и другим хуже. – Посмотри, во что превратились мы, книжники! Посмотри, чем мы стали! Мы просто ничто, никто. Мы – пыль под ногами. Посмотри… – голос мой срывается, – посмотри, что ты сделал со мной! Ты предал меня! Тебе что, не достаточно?

– Никогда не бывает достаточно! – Теперь он тоже разгневан, мои слова задели что-то такое в его душе, к чему он предпочел бы не прикасаться. – Делай, что я сказал, Лайя из Серры. Беги. Ты слышала пророчество Шэвы. Библиотека уже сгорела, прошлое сгинуло с ней. Мертвые восстали и убивают живых. «В крови придет в мир дитя живое» – в этом, похоже, ты сама поучаствовала. «Жемчужина треснет, холод придет», – он взмахом руки показывает на хаос и разруху вокруг нас.

Конечно, Антиум же называют Жемчужиной Империи.

– Пророчества джиннов всегда сбываются, – говорит он. – Я освобожу моих сородичей. И мы отомстим.

Я отступаю от него на шаг.

– Я тебя остановлю, – выговариваю я. – Я найду способ…

– Ты уже проиграла. – Он хватает меня за лицо обжигающими руками и притягивает к себе. Все, что я сейчас вижу, – это его сверкающие глаза под капюшоном, похожие на маленькие солнца, но я знаю, что он улыбается. – А теперь беги, дитя, – он отталкивает меня прочь. – Спасайся!

53: Элиас

Я и Маут – мы выслеживаем призраков, движущихся небольшими группами – и переправляем дальше. Их десятки, сотни, тысячи…

Крики гибнущих меченосцев звучат теперь издалека. Треск огня, пожирающего город, почти не слышен. Вопли детей и мирных жителей, страдающих и умирающих, теперь куда менее важны для меня, чем любой призрак, нуждающийся в моей помощи.

Когда мне наконец удается собрать всех беглых призраков, приходит время позаботиться о тех, кого вызвали и пленили карконы. Они используют для вызывания призраков и управления ими очень древнюю магию, но она мне знакома. Этой магии научил карконов или Князь Тьмы, или кто-то из его сородичей. Духи становятся прикованными к немногочисленной группе колдунов. Если перебить колдунов, любимцев карконских вождей, призраки будут освобождены.

Я ни секунды не раздумываю, убивать колдунов или нет. Для убийства мне даже не понадобится оружие, хотя оно при мне, в ножнах за спиной. Мне достаточно магии Маута, и я призываю ее с такой легкостью, как будто привычным движением вынимаю из ножен собственный меч. Мы с Маутом окружаем колдунов магией и выдавливаем из них жизнь. Они умирают один за другим. Наконец, на исходе дня, под бой барабанов, оповещающих, какие части города уже пали, я оказываюсь перед огромным зданием, которое мне отлично знакомо. Это казармы Черной гвардии.

Я ощупываю казармы магией в поисках призраков и не нахожу там никого. Но когда уже собираюсь уходить, вдруг замечаю смуглое лицо с золотыми глазами, черную косу.

Лайя.

Я тут же делаю шаг в ее сторону. Та часть меня, которая еще остается прежним Элиасом, тянется к ней, как всегда. Приближаясь к Лайе, я все время жду, что Маут потянет меня прочь или просто завладеет моим телом. Так было, когда я встретил Сорокопута. Но, хотя я чувствую присутствие Маута в своем разуме, он пока бездействует.

Лайя видит меня, и глаза ее расширяются.

– Элиас! – кричит она и кидается навстречу. Обнимает, всхлипывает, прижавшись ко мне. Мои руки сами собой поднимаются обнять ее, будто совершают привычное движение. Я чувствую нечто странное. Нет, не совсем…

Я ничего не чувствую.

– Это было не кольцо, – говорит она. – Я теперь даже не знаю, какой он, последний осколок Звезды. Но, может быть, у нас еще есть время это узнать. Ты поможешь мне?

«Конечно», – хочу ответить я.

– Нет, – сами собой говорят мои губы.

Глаза Лайи округляются от шока. А потом, как тогда в деревне мореходов, тело ее совершенно каменеет.

– Элиас.

Голос, звучащий у меня в голове, принадлежит не мне. Но и не джиннам.

– Ты знаешь меня?

– Нет… не знаю.

– Я долго ждал этого дня. Дня, когда ты наконец освободишься от последних нитей, связывающих тебя с миром живых.

– Маут? Это ты?

– Все то же самое, Элиас. Смотри.

Мое тело остается рядом с Лайей, застывшее во времени. Но моя душа переносится в место, которое я узнаю. Мне знакомо это болезненно-желтое небо, эти черные волны, в которых у самой поверхности кишат странные твари. Я видел это место однажды, когда Шэва спасла меня во время набега и унесла с собой.

Ко мне приближается размытая фигура, низко паря над водой, как и я. Я узнаю это создание. Это Маут.

– Привет тебе в моем измерении, Элиас Витуриус.

– Что это за проклятые небесами твари? – спрашиваю я, указывая на воду.

– Не думай о них сейчас, – говорит Маут. – О них мы поговорим в другой раз. А сейчас смотри.

Он взмахивает рукой – и передо мной разворачивается целый гобелен образов.

Сначала идут картины времен войны книжников и джиннов, потом, продолжая повествование во времени, в них вплетаются нити темноты, похожие на пролитые чернила. Я вижу, как преступления короля книжников – куда более многочисленные, чем я думал, – приводили к ужасным последствиям.

Я вижу истину – мир без джиннов лишен равновесия. Призвание джиннов было в том, чтобы сторожить врата между миром живых и миром мертвых. И никто другой, даже самый умелый Ловец Душ, не сможет заменить их. Заменить целую цивилизацию…

Они должны вернуться в мир, пусть даже это означает войну и разрушение. Потому что без джиннов призраки так и будут скапливаться, и рано или поздно – через пять лет или через пятьдесят – они снова совершат побег. И когда это случится, они разрушат мир живых.

– Почему бы тебе тогда не освободить джиннов, заставив их… забыть то, что с ними случилось?

– Мне для этого нужен проводник – существо из твоего мира, способное управлять моей силой. Но такая огромная сила, которая потребуется, чтобы восстановить целую цивилизацию, неминуемо уничтожит проводника, кого бы я ни выбрал – человека, рэйфа, джинна или ифрита.

Теперь я понимаю, что есть только один путь. Необходимо освободить джиннов. Но у их свободы есть своя цена.

– Лайя, – шепчу я. – Кровавый Сорокопут. Они… они пострадают от этого. Но…

– Ты смеешь ставить свою любовь превыше спасения человечества, дитя? – тихо спрашивает Маут. – Как ты можешь быть таким эгоистом?

– Почему Лайя и Сорокопут должны платить за то, что тысячу лет назад совершил один негодяй-книжник?

– Потому что за жадность и насилие всегда платят. Не всегда мы знаем, кому именно придется платить. Но к добру или нет – плата будет взята.

Я не могу предотвратить неминуемое. Не могу ничего изменить. Проклятье!

– Ты можешь дать тем, кого некогда любил, мир без призраков. Можешь выполнить свой долг. Ты дашь им шанс на выживание в той ужасной резне, которая неминуемо последует. И у них будет шанс победить.

– Но победа придет не сегодня.

– Не сегодня. Ты перерезал узы, связывавшие тебя с чужими людьми, друзьями, семьей, даже с возлюбленной. Теперь отдай себя мне, потому что таково твое предназначение. Это значение твоего имени, цель твоего существования. Время пришло.

Время пришло.

Я знаю, в какой миг все меняется. В миг, когда Маут соединяется со мной в совершенной полноте, так что теперь я не могу сказать, где кончается моя личность и начинается магия. Я снова возвращаюсь в свое тело, на улицу Антиума, к Лайе. Я возвращаюсь в тот самый момент времени, в который уходил, когда она попросила моей помощи, а я отказал ей.

Я смотрю на ее прекрасное лицо – и больше не вижу любимой женщины. Я вижу некое низшее существо. Существо, которое подвержено старению и медленно движется к своей смерти, как все люди. Я вижу смертную.

– Э… Элиас?

Эта женщина – Лайя – заговаривает со мной, и я отвечаю ей.

– Джинны играют в жизни мира важную роль, и их надлежит освободить. – Я стараюсь говорить мягче, потому что для смертной известие может оказаться страшным. – Мир нужно разбить, чтобы сотворить его вновь, – объясняю я, – иначе равновесие никогда не восстановится.

– Нет, – шепчет она. – Нет, Элиас! Мы же с тобой говорим о джиннах! Если они вырвутся на свободу…

– В одиночку я не могу удерживать равновесие мира, – поясняю я. Я и не ждал, что Лайя меня поймет, в конце концов, она всего лишь смертная. – Мир должен сгореть. А потом – восстать из пепла.

– Элиас, – она в ужасе. – Как ты можешь такое говорить?

– Уходи, – говорю я ей. – Я не желаю принимать тебя в Земли Ожидания. По крайней мере, не сейчас. Спеши, и пусть небеса будут к тебе благосклонны.

– Что за ужас сотворило с тобой это место? – кричит она. – Элиас, мне нужна твоя помощь! Ты нужен людям! Здесь тысячи книжников! Если мне не под силу найти Звезду, мне под силу хотя бы вывести их отсюда! Ты мог бы…

– Я должен вернуться в Земли Ожидания, – говорю я. – До встречи, Лайя из Серры.

Лайя хватает ладонями мое лицо, поворачивает к себе, вглядывается мне в глаза. В ней восстает какая-то тьма, похожая на безумие, но это не безумие. Это древняя сила, источник самой магии. И эта сила сейчас в гневе.

– Что ты с ним сделал? – обращается она к Мауту, будто знает, что он соединился со мной, и хочет заглянуть именно ему в глаза. – Отдай его обратно!

Из моего горла исходит голос, похожий на глубокий неземной гул. Меня словно бы отодвинули на окраину собственного разума, и я могу только наблюдать, как голова моя сама собой склоняется к плечу.

– Прости, дорогая, – говорит Маут моими устами. – Другого пути нет.

Я отстраняюсь от нее и разворачиваюсь к востоку, в сторону Сумеречного Леса. Через несколько мгновений я уже среди карконских войск, разоряющих город. Еще шаг – я миную их и спешу прочь от города, наконец-то слившись воедино с Маутом.

Хотя я знаю, что выполняю свой долг, какая-то частица меня прежнего еще жива и оглядывается на то, что я потерял навеки. Это очень странное ощущение.

– Это боль от утраты прежнего себя. Но она скоро угаснет, Бану аль-Маут. Тебе слишком много пришлось испытать за короткий срок, слишком многому научиться. Я и не ждал, что ты сразу придешь в порядок.

– Я… – Я с трудом подыскиваю нужное слово. – Мне больно.

– Отдавать себя всегда больно. Но эта боль не вечна.

– Почему я? – спрашиваю я наконец. – Почему мы должны меняться, а ты неизменен? Почему мы должны отдавать свою человечность, а не ты – приобретать нашу?

– Волны океана колеблются, а удел человека – плыть по волнам. Ветер дует, сильный и холодный, а удел человека – защищаться от ветра. Земля содрогается и трескается, поглощает и разрушает, а удел человека – ходить по земле. Так же и со смертью. Я просто не могу меняться, Элиас. Меняться – дело твое.

– Я больше не чувствую себя собой.

– Так и есть. Ты больше не ты. Ты – это я. А я – это ты. Поэтому мы сможем переправлять призраков и избавлять твой мир от их нападений.

Он умолкает, и Антиум скоро остается позади. Вскоре я забываю о войне. Забываю лицо девушки, которую любил. Я думаю только об одном – о своем предназначении.

Все идет так, как должно.

54: Лайя

Кухарка находит меня возле конюшен через несколько минут после того, как Элиас уходит. Я все еще гляжу ему вслед, не в силах поверить. Это совершенно другой Элиас, не тот, которого я видела всего две недели назад. Не Элиас, который вытащил меня из ада, куда поверг меня Князь Тьмы, и который говорил, что мы найдем какой-нибудь способ быть вместе.

А потом я вспоминаю его слова. «Если я покажусь тебе другим, ты только помни, что я тебя люблю. Что бы со мной ни случилось».

Небеса, что же случилось с ним? И что за сила пробудилась во мне и набросилась на него? Я думаю о том, что Князь Тьмы сказал мне в Адисе: «Ты не знаешь собственной темноты, той, что у тебя в сердце».

Не думай сейчас об Элиасе, Лайя. Разум мой работает лихорадочно. Город пал. Я проиграла. А рабы-книжники заперты здесь. Антиум окружен с трех сторон. Только северная часть города, растущая из горы Виденнс, не окружена карконами.

Именно там мы с Кухаркой вошли в город, и тем же путем отсюда выйдем. И выведем за собой книжников.

Я слишком хорошо знаю чувство, которое сейчас охватывает меня. Это ощущение полной беспомощности. Осознание, что все мои труды, все страдания ничего не значат. Все ложь. Мир жесток и беспощаден, и в нем нет ни любви, ни справедливости.

Я уже переживала это чувство, и вот теперь оно снова со мной. В этом мире – этом огненном аду, полном крови и безумия – справедливость существует только для тех, кто берет ее силой. Тот же, кто не из таких, от рождения проклят.

– Девочка, – окликает меня Кухарка с улицы. – Что с тобой случилось?

– В посольстве Маринна все еще пусто? – спрашиваю я, спеша за ней подальше от звуков битвы. – Карконы захватили тот квартал, или мы можем уйти прежним путем?

– Мы можем уйти.

– Хорошо, – отвечаю я. – Тогда мы соберем столько книжников, сколько сможем. Ты меня понимаешь? Я собираюсь отправлять их к тебе, а ты встречай их у посольства. И говори им, куда они должны идти.

– Карконы уже прорвались на второй уровень. Они дойдут до квартала посольства через несколько часов. И что ты тогда будешь делать? Нет, бежим со мной, и прямо сейчас. Пусть книжники сами думают, как им выбраться.

– Они не выберутся, – отвечаю я. – Потому что никакого другого пути нет. Мы окружены с трех сторон, а горного прохода они не знают.

– Тогда пусть им помогает кто-то другой.

– Нет никого другого! Есть только мы.

– Это дурацкая и опасная идея, – говорит Кухарка. – Мы обе из-за нее погибнем.

– Я у тебя никогда ничего не просила, – говорю я и хватаю ее за обе руки. Она морщится и пытается отдернуть руки, но я держу ее крепко. – У меня просто не было такой возможности. А теперь я прошу тебя – сделай это для меня. Пожалуйста. Я буду собирать их и отправлять к посольству. А ты выведи их из города.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и бегу по улице, зная, что она не откажет мне после того, что я ей сказала.

Квартал книжников охвачен паникой. Люди лихорадочно собирают вещи, ищут своих родных, обсуждают, как бы выбраться из города. Я останавливаю девушку-подростка, которая бежит к главной площади. Она совсем молоденькая, на несколько лет младше меня.

– Куда все собрались? – спрашиваю я.

– Никто сам не знает! – кричит она. – Я не могу найти маму, а меченосцы все ушли. Наверное, идет эвакуация горожан, но нам ничего об этом не сказали!

– Меня зовут Лайя из Серры, – говорю я. – Карконы прорвали оборону. Они скоро будут здесь, но я могу помочь вам покинуть город. Ты знаешь, где находится посольство Маринна?

Она кивает, и я испускаю вздох облегчения.

– Тогда скажи всем, кого встретишь, всем книжникам, что они должны отправляться туда. У посольства Маринна вас будет ждать женщина со шрамами на лице. Она выведет вас из города. Скажи всем, чтобы не брали с собой вещи, не тратили время! Бегите сейчас же, бросайте все.

Девочка лихорадочно кивает и бросается прочь. Я ловлю еще одного книжника, парня примерно того же возраста, что и Дарин, и передаю ему то же самое послание. Каждому, кого я могу остановить и кто готов меня слушать, я говорю одно и то же – идите к посольству. Найдите женщину со шрамами. Некоторые узнают меня, когда я называю им свое имя, но звуки боя все приближаются, и никто не тратит время на расспросы. Мое послание распространяется по кварталу, и скоро я вижу поток книжников, которые покидают площадь.

Я молюсь небесам, чтобы весть достигла всех и каждого, а потом бегу в город. Девочка сказала правду. Единственные меченосцы, которых я встречаю по пути, это солдаты, и все они бегут туда, откуда слышатся звуки боя. Я думаю о караванах и повозках, которые мы с Кухаркой видели по пути в Антиум. Все богатые меченосцы, вся верхушка – они эвакуировались еще несколько недель назад. Бросили свою столицу и оставили умирать солдат, плебеев и книжников.

Я замечаю группу книжников, которые пытаются разбирать завалы под присмотром двух меченосцев. Солдаты особенно не следят за ними, слушая барабанные приказы. Они обсуждают эти приказы приглушенными тревожными голосами, понимая, что карконы движутся сюда. Я пользуюсь моментом, чтобы подобраться поближе к книжникам.

– Мы не можем просто взять и убежать, – пожилая книжница опасливо косится на меченосцев. – Они нас живо вернут обратно.

– Вы должны, – настаиваю я. – Если не убежите сейчас от них, скоро придется бежать от карконов, но тогда вам уже будет некуда идти.

Другая женщина из этой группы бросает свой заступ и бежит со всех ног. Ее пример – все, что нужно книжникам. Взрослые подхватывают на руки детей, остальные бросаются в разные стороны, и все они рассеиваются в разных направлениях раньше, чем меченосцы-охранники успевают понять, что происходит.

Я попросила книжников останавливать по пути всех соплеменников и передавать им мое послание. К тому времени, когда я добираюсь до Квартала иноземцев, мне встречаются сотни книжников, спешащих в сторону посольства.

На улицах, по которым я пробегаю, кипят бои. Небольшой отряд меченосцев-ополченцев сражается с группой карконов, превосходящей их по силе и численности. Хотя мечи варваров из скверной стали и ломаются под ударами клинков меченосцев, все равно ополченцев жестоко теснят. Если такое сейчас происходит по всему городу, то столица полностью перейдет в руки варваров как раз после заката.

Я уклоняюсь от боя, прячусь, бегу переулками. Когда я наконец добираюсь до посольства, то вижу, как к его дверям льется поток книжников. Я слышу легко узнаваемый хриплый голос Кухарки, которая коротко отдает приказы – спускайтесь по лестнице, дальше следуйте по туннелю.

– Ты как раз вовремя! – рявкает она при виде меня. – Давай, спускайся скорее. Несколько рабов знают дорогу. Быстро следуй за ними…

Но, взглянув мне в лицо, она понимает, что я не собираюсь уходить. По крайней мере, пока не закончу здесь все свои дела. Она издает стон отчаяния.

Тем временем прибывает все больше книжников. Среди них я вижу и меченосцев – большей частью плебеев, судя по одежде. Они последовали за толпой бегущих, совершенно верно рассудив, что, если так много книжников куда-то спешит, у них есть на то причина.

– Проклятье, девочка! – восклицает Кухарка. – Видишь, что ты наделала?

Я жестом приглашаю меченосцев присоединяться к нам.

– Я не собираюсь сообщать матери с ребенком на руках, что ей здесь не место и ее не возьмут с собой, – огрызаюсь я. – И мне плевать, из книжников она или из меченосцев. А тебе не плевать?

– Ад тебя побери, девочка, – рычит Кухарка. – Ты такая же, как твой от… – она запинается на этом слове и в отчаянии отворачивается. – Шевелитесь, слизняки! – кричит она, срывая свой гнев на толпе беженцев. – За вами там еще сотни человек, и они хотят жить не меньше вашего!

Подгоняемые криками Кухарки, книжники один за другим спускаются в туннели. Посольство постепенно пустеет, но недостаточно быстро. Карконы тем временем приближаются, заполняют ближайшие улицы. Меченосцы не могут сдержать их напор.

Оглядываясь на улицу, я вижу отступающий отряд ополченцев. Они забрызганы кровью, изранены. Брызги крови красят воздух вокруг них в алый цвет. И несмотря на то, что я считаю Империю злом, глаза мои наполняются слезами. Я никогда, никогда не увижу смысла в ужасах войны, даже когда на ней гибнут мои враги.

– Время идти, девочка, – за моим плечом возникает Кухарка и толкает меня к ступеням подвала. Я не протестую. Без сомнения, в городе еще могли остаться книжники, но я сделала, что могла.

– Помоги мне кое с чем, – она закрывает за нашими спинами решетку подвала, напрягая мускулы. Наверху слышится звон стекла, грубые крики карконов.

Кухарка возится с чем-то в дверях – и наконец вытаскивает предмет, напоминающий огромный свечной фитиль. Через мгновение его конец вспыхивает.

– А теперь прячься! – кричит она, и мы несемся ко входу в туннель и захлопываем за собой ворота за мгновение до того, как земля содрогается. В туннеле отдается гулкое эхо взрыва, с потолка сыплется пыль, и несколько минут я дрожу от страха, что сейчас он обрушится нам на головы. Но потом пыль оседает, гром утихает. Своды выдержали удар, и я оборачиваюсь к Кухарке.

– Это взрывчатка? Но где ты ее взяла?

– У меченосцев на складе, – отзывается та. – Маленькие друзья Мусы показали мне, где ее найти. Все, девочка, дело сделано, вход в туннель обрушен. И что теперь?

– Теперь, – говорю я, – мы убираемся наконец из этого проклятого города.

55: Кровавый Сорокопут

Карконы наводняют Антиум, берут уровень за уровнем, бешеные вопли их воинов леденят кровь. Их одержимые мертвы, благодаря, скорее всего, вмешательству Элиаса.

Но невосполнимый ущерб уже причинен. Они нанесли нашим войскам огромный урон, потери очень велики. Маркус был прав – столица Империи потеряна, она пала.

Мой гнев – это чистое яростное пламя. На волне этого пламени я иду вперед, сокрушая каждого каркона, который встречается мне на пути. Но когда я замечаю впереди знакомую светловолосую фигуру, которая спешит куда-то в центр с небольшим отрядом солдат, мой гнев достигает предела.

– Стоять, проклятая предательница!

Она останавливается при звуке моего голоса, но разворачивается не сразу, словно дразня меня.

– Как ты могла? – Голос мой дрожит от ярости. – Это же твой собственный народ! Только ради власти? Но что проку быть императрицей, если ты не любишь тех, кем хочешь править? У тебя не останется больше подданных, если они погибнут!

– Императрицей? – Она насмешливо качает головой. – Последнее, чего я хочу – это стать Императрицей! Зачем останавливаться на имперском троне, если Князь Тьмы предложил мне власть над кочевниками, книжниками, мореходами и карконами? Над всеми народами мира!

Нет… О преисподняя, нет!

Я бросаюсь на нее, потому что мне нечего терять. Здесь нет ни Отцов, перед которыми нужно держать лицо, ни приказов, которым нужно следовать. Я просто превращаюсь во вспышку чистого гнева, которым я одержима, как демоном.

Она легко отступает в сторону, и ее людям – все они Маски – требуется не так много времени, чтобы скрутить меня. В ее руке блестит нож, и она почти ласково проводит его кончиком по моему лицу, щекам, лбу.

– Интересно, насколько это будет больно, – мурлычет она.

А потом разворачивается, вскакивает в седло и уезжает прочь. Ее люди удерживают меня, пока она не уехала, а потом отбрасывают в сторону, как мусор.

Я не пытаюсь их преследовать. Даже не смотрю им вслед. Комендант могла бы убить меня, но зачем-то оставила в живых. Одним небесам ведомо, почему, но я не собираюсь упускать свой шанс. Я вслушиваюсь в бой барабанов, узнаю, где находятся остатки Черной Гвардии, и уже совсем скоро присоединяюсь к ним. Их очень мало, всего несколько сотен солдат, и они сдерживают волну атакующих на площади, в квартале торговцев. Я пытаюсь найти в неразберихе Декса. Молюсь небесам, чтобы он все еще оставался в живых, и едва не ломаю ему ребра от неожиданности, когда он сам первый находит меня и хватает за плечи.

– Проклятье, Декс, где все наши люди? – кричу я, стараясь перекричать какофонию битвы. – Не может быть, чтобы это было все, что осталось!

Декс качает головой, из десятка его ран сочится кровь.

– Однако это так.

– Что с эвакуацией?

– Удалось переправить через пещеры Пророков несколько тысяч. Еще несколько тысяч до сих пор в туннелях. Входы обрушены. Те, кто успел войти…

Я поднимаю руку. С ближайшей барабанной башни слышится послание. Его непросто расслышать в царящей неразберихе, но хотя бы конец я могу разобрать: «Войско карконов приближается к Паломническому ущелью».

– Харпер выводит эвакуированных как раз к ущелью, – выдыхаю я. Разум мой кричит: Ливия! Ребенок! – Должно быть, карконы послали туда разведчиков и выследили, куда выходит подземный ход. Если они перейдут ущелье, эти ублюдки убьют всех. Всех, кого Харперу удалось эвакуировать.

– Зачем им нас преследовать? – спрашивает Декс. – Зачем им сдались беглецы, если они знают, что сейчас получат целый город?

– Потому что Гримарр знает, что мы не позволим ему удержать Антиум, – отзываюсь я. – Он хочет быть уверен, что, пока его люди вырезают нас в городе, они перебьют и как можно больше тех, кто мог бы впоследствии бросить ему вызов.

Я знаю, что должна сказать, и заставляю себя сделать это.

– Город потерян. Теперь он в руках Гримарра. – Небеса в помощь тем беднягам, которые останутся здесь под властью этого демона. Я не забуду их. Но прямо сейчас я ничего не могу для них сделать. Я только хочу спасти тех, у кого еще остался шанс убежать. – Передай мой приказ. Каждый оставшийся у нас солдат должен отправиться к Ущелью. Это наш последний редут. Если мы сможем их остановить – это произойдет именно там.

* * *

К тому времени, как Декс и я с моими людьми добираемся до Ущелья возле северной границы города, карконы подходят уже совсем близко, твердо намеренные уничтожить нас.

Я смотрю на их войска, льющиеся из Северных ворот по Паломнической дороге, и вижу, что эту битву нам не выиграть. У меня с собой не больше тысячи воинов. У врага – больше десяти тысяч, и еще больше они могут призвать на помощь из города, если понадобится. Хотя наши клинки и лучше карконских, нам их не одолеть.

Паломническое ущелье – это десятифутовая расщелина между острыми утесами посреди широкой равнины. Паломническая дорога идет через долину, вливается в Ущелье – и в итоге проводит к пещерам Пророков.

Я оглядываюсь через плечо, наконец оторвавшись от созерцания карконской армии. По дороге сюда я надеялась, что увижу Паломническую дорогу пустой, что все эвакуированные уже прошли сквозь ущелье в пещеры. Но я вижу сотни меченосцев, а среди них и книжников, которые до сих пор тянутся по дороге. Из выходов туннелей выбираются все новые и новые беглецы, направляясь к пещерам Пророков.

– Передай Харперу послание, – говорю я Дексу. – Доставь его лично. Пусть пустит белый дым, когда последний беглец войдет в пещеры. Потом – обрушить за собой вход. Никого больше не ждать. Ты отправляешься с ним.

– Сорокопут…

– Это приказ, лейтенант Атриус. Сохрани ее жизнь. Сохрани жизнь моего племянника. Ты еще увидишь, как он взойдет на трон.

Мой друг смотрит на меня долгим взглядом. Он понимает, что именно я ему сообщаю: я не хочу, чтобы он возвращался ко мне. Сама я собираюсь умереть сегодня со своим народом, но он должен остаться в живых.

Он отдает мне честь.

– Верность долгу, – цитирует он, – вплоть до смерти.

Я поворачиваюсь к своим бойцам. Маскам, ополченцам, легионерам… Все они несколько суток отбивали атаку за атакой. Они измождены до крайности, дух их сломлен.

Я слышала много красивых речей, когда была простым солдатом. Сейчас я не могу вспомнить ни одной из них. Все, что я припоминаю перед самым концом – это слова, которые давным-давно слышала от Керис. Я могу только надеяться, что она тоже помнит их, и они будут преследовать ее до конца дней.

– Есть успех, – говорю я, – и есть поражение. А пространство между ними – для тех, кто слишком слаб, чтобы жить. Верность долгу – вплоть до смерти.

Солдаты отвечают мне приветственными криками, и мы формируем боевой порядок. Стена щитов, за ними копья и мечи. У наших лучников почти иссяк запас стрел, но что-то еще осталось. Гул приближающейся армии надвигается из долины – карконы поднимаются к нам. Кровь моя поет во мне песню отчаянного боя, я выхватываю свой молот и хохочу.

– Давайте, идите ко мне, ублюдки! Я вас жду!

Гул перерастает в вой. Это вой тысяч глоток, безумной орды, которая жаждет только нашей крови. Она жаждет уничтожить все, что осталось от нашего народа. За своей спиной, в ущелье, я слышу крики ужаса наших беглецов.

Ну что же, думаю я, вот и пришел час показать врагу, из чего сделаны меченосцы.

* * *

Где-то через час карконы уничтожают примерно половину нашего отряда. Мир превратился в кровавое месиво, в нем нет ничего, кроме боли и жестокости. И все же мы сражаемся, в то время как беглецы из города изо всех сил торопятся к пещерам.

Скорее, мысленно подгоняю я их. Ради всего святого, торопитесь, торопитесь! Мы ожидаем вожделенного сигнала, белого дыма от пещер, сдерживая карконов из последних сил. Враг прибывает волна за волной. От пяти сотен наших воинов остается уже четыреста. Двести. Пятьдесят человек… Дыма все нет.

Ущелье слишком широко, чтобы мы могли и дальше его удерживать. Оно завалено трупами, но карконы без труда карабкаются по грудам мертвых тел, будто это обычные холмы, а не трупы их сородичей.

Из города слышится адский звук. Для меня он даже хуже, чем тишина Блэклифа после Третьего Испытания, хуже, чем стоны пытаемых узников Кауфа. Потому что это крики тех, кого я оставила на растерзание захватчикам. Мой народ отдан волкам.

Мы не можем отступить. На Паломнической дороге еще сотни беглецов, десятки выходят наружу из туннелей. Продержаться еще немного. Еще совсем чуть-чуть.

Но больше времени у нас нет. По левую руку от меня от ран падает еще двое моих людей, пронзенных карконскими стрелами. Рука моя едва удерживает молот, скользкий от крови, покрывающей меня с ног до головы. Прибывают новые полчища врагов. Со столькими мне не справиться. Я зову на помощь, но слышу единственный ответ – боевые кличи варваров.

В этот миг я и понимаю, что осталась одна. Все мои люди мертвы. Больше некому прикрыть меня в битве.

Новые и новые карконы карабкаются через груды трупов. Небеса, их что, бесчисленное множество? Их поток когда-нибудь иссякнет?

Не иссякнет, понимаю я. Они никогда не сдадутся. Я хочу визжать, рыдать в голос, убивать и убивать. Они неминуемо пройдут сквозь ущелье. Неминуемо нападут на беглецов и порвут их, как шакалы – раненых кроликов.

Я смотрю на небеса, ища белого дыма – пожалуйста, пожалуйста! И тут мое плечо пронзает острая боль. Я пораженно смотрю на стрелу, вошедшую в мою плоть. Я отбиваю следующую стрелу, летящую в меня, но вокруг слишком много лучников.

Это все не настоящее. Не может происходить на самом деле. Моя сестра – там, наверху, она несет на руках надежду Империи. Что, если она еще не добралась до пещер?

При мысли о ней, о маленьком Закариасе, о двух других детях – девочках, которые хвастали мне, что будут биться с карконами, – я собираю последние остатки своих сил. Я превращаюсь в демона из кошмаров, которые снятся варварам. Сереброликий, покрытый кровью дьявол из преисподней стоит у них на пути и не даст им пройти.

Я убиваю снова и снова. Но я все же человек, а не бессмертное творение. Я всего лишь плоть и кровь, и у меня есть свой предел.

Пожалуйста. Пожалуйста. Дай мне время. Еще немного времени.

Но времени не остается. Время истекло.

Однажды – очень скоро – тебя ожидает испытание, дитя. Все, что ты любишь, сгорит в огне. В этот день у тебя не останется друзей, союзников и товарищей по оружию. Единственным оружием станет твое доверие мне.

Я падаю на колени и плачу, умоляю.

– Помоги мне, – молю я. – Прошу тебя. Прошу тебя! Помоги…

Но как он может мне помочь, если он не слышит меня? Что он может сделать, находясь далеко отсюда?

– Кровавый Сорокопут.

Я разворачиваюсь и вижу за спиной Князя Тьмы. Он поднимает руку, делает резкий жест – и карконы замирают, остановленные великой магией джинна. Он бесстрастно озирает картину страшной резни. А потом смотрит на меня, но ничего не говорит.

– Чего бы ты ни хотел от меня, возьми это, – выдыхаю я. – Только спаси их… умоляю…

– Мне нужна частица твоей души, Сорокопут.

– Ты… – я мотаю головой, не в силах его понять. – Возьми мою жизнь, конечно. Если такова цена…

– Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужна частица твоей души.

Я пытаюсь лихорадочно размышлять.

– Я не… не понимаю… не знаю, как…

И тут ко мне приходит осознание. Воспоминание, вспышка среди темноты. Голос Квина, когда я протягиваю ему маску Элиаса.

«Они ведь часть нас, ну, ты знаешь. Мы становимся истинными собой, только когда они сливаются с нами. Мой отец постоянно повторял это со дня, как вступил в ряды Масок: маска – это личность солдата, без маски часть твоей души оставляет тебя, и восстановить это невозможно».

Часть твоей души.

– Это же просто маска, – говорю я. – Это не…

– Сами Пророки поместили в серебро твоей маски последнюю частицу давно утраченного оружия, – говорит Князь Тьмы. – Я знал это со дня, когда ты получила свою маску. Вся твоя жизнь, все, во что они тебя втянули и чем ты стала – все это было ради сегодняшнего дня, Кровавый Сорокопут.

– Я не понимаю.

– Твоя любовь к народу течет глубоко в твоей крови. Она была взращена за годы, проведенные в Блэклифе. Потом она росла при виде страданий людей в Навиуме. И когда ты исцеляла детей в госпитале, а потом и свою сестру, напитывала этой любовью племянника в ее чреве. Она росла, когда ты видела стойкость твоего народа перед лицом врага. Она пропитала твою душу насквозь, когда ты сражалась за них на стенах Антиума. А теперь она достигла высшей точки. Ты пожертвовала собой за народ!

– Тогда забирай мою маску вместе с головой, потому что она не снимается, – говорю я, и слезы текут по моему лицу. – Это часть меня, живая часть моего тела. Она давно вросла мне в кожу!

– Такова моя цена, – отвечает Князь Тьмы. – Я не могу забрать у тебя маску. Не могу угрожать тебе и вынуждать тебя отдать ее мне. Ты сама должна отдать мне маску с любовью в сердце.

Я оглядываюсь через плечо на Паломническую Дорогу. Сотни путников поднимаются по ней к пещерам, и я знаю, что еще сотни не успели выйти из туннелей. Мы уже потеряли многих и не можем позволить себе потерять еще больше.

«Ты – та, что сдержит тьму».

Ради Империи! Ради отцов и матерей, сестер и братьев. Ради влюбленных!

Ради Империи, Элен Аквилла. Ради твоего народа.

Я хватаюсь руками за кожу на лице и тяну ее вперед. Я изо всех сил пытаюсь сорвать с себя маску, рыдая, завывая, умоляя ее оставить меня.

Я больше не хочу тебя, умоляю я ее. Я хочу жизни для моего народа. Оставь меня, пожалуйста, оставь меня! Ради Империи, оставь меня. Ради моего народа, оставь меня. Пожалуйста… Пожалуйста…

Лицо мое горит. Из разрывов кожи там, где маска начала потихоньку отставать, льется кровь. Самое существо мое разрывается от боли, кричит, мешая мне срывать маску.

«Маска – это личность солдата.…»

Мне нет больше дела до моей личности. Мне все равно, останусь я солдатом или нет. Все, что мне нужно – это чтобы мой народ жил. Жил, чтобы сражаться с врагом каждого нового дня.

Наконец маска отстает от моей кожи. Кровь льется у меня по лицу, стекает на шею, заливает глаза. Я ничего не вижу и едва могу двигаться. Я умираю от боли.

– Возьми ее, – голос мой стал хриплым и прерывистым, как голос Кухарки. – Возьми ее и спаси их.

– Почему ты предлагаешь мне ее, Кровавый Сорокопут? Скажи это вслух.

– Потому что они – мой народ! – Я протягиваю ему маску, и, так как он медлит взять ее, насильно всовываю ему в руки. – Я их люблю, и они не заслужили смерти только потому, что я не смогла их защитить!

Он отвешивает мне поклон в знак глубокого почтения, и я без сил валюсь на землю. Я жду, что сейчас он взмахнет рукой – и враги начнут гибнуть. Но он только разворачивается и медленно идет прочь, поднимаясь по воздуху, как по гладкому склону.

– Нет! – Почему он не нападает на карконов? – Стой, я же доверилась тебе! Пожалуйста – ты же говорил – ты должен мне помочь!

Он оглядывается через плечо, причем смотрит на что-то позади меня, далеко за пределами ущелья.

– Да, я должен, Кровавый Сорокопут.

С этими словами он исчезает – темное облако, подхваченное ветром. Сила, которая сдерживала карконов на месте, исчезает, и они мчатся вперед по залитой кровью траве. Их больше, чем я могу сосчитать. Больше, чем я могу убить.

– Вернись, – я не слышу собственного голоса. Что бы я ни делала – это больше не имеет значения. Князь Тьмы ушел. Небеса, где же мой молот, где мой меч, где…

Но у меня больше нет оружия. И сил тоже нет.

У меня не осталось ничего.

56: Лайя

Когда я наконец выбираюсь из туннеля на яркий солнечный свет, меня едва ли не тошнит от запаха крови. В сотне ярдов отсюда, у входа в узкое ущелье, громоздится огромная гора трупов. За ущельем я вижу стены Антиума.

А рядом с грудой тел я вижу Кровавого Сорокопута. Она стоит на коленях, залитая кровью, а над ней возвышается Князь Тьмы.

Я не слышу, что он говорит Сорокопуту. Но когда она кричит, это звучит так же ужасно, как крики бабушки при известии о смерти моей матери. Как мой вопль отчаяния, когда я осознала, что подлый джинн предал меня.

Это крик великого одиночества и боли предательства. Крик отчаяния.

Джинн отворачивается от нее. Бросает взгляд в моем направлении. И исчезает в порыве ветра.

– Девочка, – следом за мной из туннеля выбирается Кухарка. Она ненадолго возвращалась обратно, чтобы удостовериться, что там больше никого не осталось. Но последние книжники уже вышли наружу, остались только я и она. – Давай пошевеливаться. Они приближаются!

В ущелье врываются карконы. Сорокопут пытается ползти к своему боевому молоту, пытается встать на ноги. И, шатаясь, оборачивается, чтобы посмотреть на небо. В небо поднимается высокий столп белого дыма.

Она плачет и снова падает на колени, роняет молот, склоняет голову. Я понимаю, что она готова умереть.

А еще я понимаю, что я не готова дать ей умереть.

Я потихоньку отхожу в сторону – в сторону от Кухарки, от дороги к безопасности – и крадусь к Кровавому Сорокопуту. На нее бросается обезумевший каркон, но я заступаю ему дорогу. Хотя он пытается вцепиться мне зубами в горло, я успеваю всадить ему в брюхо кинжал. Я едва успеваю вынуть оружие из его обмякшего тела, как на меня бросается новый враг. Ему я перерезаю горло. Третий нападает на меня сзади, я откатываюсь с его пути, и тут ему в спину вонзается стрела.

Я изумленно раскрываю рот при виде того, как Кухарка пускает одну стрелу за другой, убивая карконов с меткостью и беспощадностью Маски. Каждая ее стрела уносит жизнь варвара. Она прерывается лишь на миг, чтобы подхватить полный колчан со спины мертвого каркона.

– Уносим Сорокопута! – кричит она и закидывает ее левую руку себе на плечо, в то время как я подхватываю ее справа. Мы, спотыкаясь, бежим к Паломнической Дороге, но Сорокопут едва может перебирать ногами, и мы продвигаемся слишком медленно.

– Туда, – Кухарка кивает мне на груду валунов. Мы скрываемся в камнях и осторожно кладем Сорокопута на землю. В ущелье пробираются десятки карконов, еще чуть-чуть – и их будут сотни. У нас есть всего несколько минут – в самом лучшем случае.

– Что нам делать? – шепчу я Кухарке. – Мы не можем просто оставить ее тут!

– Знаешь, почему Комендант всегда побеждает, девочка? – Похоже, Кухарка не ждет от меня ответа на этот вопрос, потому что сразу же отвечает сама: – Никто не знает истории ее жизни. Узнай ее историю – и ты узнаешь ее слабости. Узнай ее слабости – и ты сможешь уничтожить ее. Поговори об этом с Мусой. Он тебе поможет.

– Почему ты сейчас говоришь мне об этом? Сейчас не время…

– Потому что ты непременно должна отомстить этой дьяволице за меня, – отвечает она. – Для этого тебе потребуется знание. А теперь вставай. И тащи Сорокопута к той горе. Совсем скоро меченосцы завалят вход в пещеры, если еще не завалили. Тебе придется поспешить.

Тем временем нас заметили. Отряд карконов мчится со стороны дороги прямо на нас. Кухарка поднимается и выпускает в них дюжину стрел. Варвары падают. Но от ущелья уже бегут другие.

– У меня осталось еще пятьдесят стрел, девочка, – говорит Кухарка. – Когда они кончатся, нам конец. Врукопашную мы могли бы уложить в лучшем случае трех-четырех ублюдков, но не сотни. Не тысячи. Кто-то должен остаться здесь, чтобы дать остальным время уйти.

Ох… Ох, нет, только не это! Наконец я понимаю, что она имеет в виду.

– Нет, ни за что на свете, нет! Я не оставлю тебя тут на смерть…

– Ступай! – Мать толкает меня к Сорокопуту, оскалив зубы, но, несмотря на свирепое выражение лица, глаза ее полны слез. – Ты не будешь меня спасать, ты этого не хочешь! Я этого не стою. Ступай!

– Я ни за что…

– Ты знаешь, что я сделала в тюрьме Кауф, девочка? – Глаза ее пылают ненавистью при этих словах. Если бы я не знала ее истории, то могла бы подумать, что ненависть направлена на меня. Но это ненависть к самой себе. – Если бы ты знала, ты бы бросилась бежать от меня…

– Я знаю, что ты сделала. – Сейчас не время играть в благородство. Я хватаю ее за руку и тяну к Сорокопуту. Она не поддается. – Ты это сделала, чтобы спасти меня и Дарина. Потому что папа и Лиз никогда не были такими сильными, как ты, и ты понимала, что рано или поздно они нас сдадут, и тогда умрем мы все. Я поняла это в тот миг, когда узнала об этом, мама. И в тот же миг простила тебя. Но сейчас ты должна пойти со мной. Мы можем бежать…

– Проклятье… Девочка, послушай меня. – Кухарка хватает меня за плечо. – Однажды у тебя могут родиться дети. И ты поймешь, что легче претерпеть тысячу пыток, чем позволить хотя бы одному волоску упасть с их голов. Подари мне эту возможность. Позволь защитить тебя так, как я должна была защитить Л-л-л…Лиз, – это имя с трудом исходит из ее уст. – И как я должна была защитить твоего от… от…

Она рычит от ненависти к собственному заиканию, резко разворачивается и хватает лук. Стрелы, пущенные ею, безжалостно разят врагов.

Жена-Призрак падет, плоть Призрака иссохнет.

Эта строка пророчества никогда не относилась ко мне. Призрак – это не я. Это она. Мирра из Серры, живущая после собственной смерти.

Но если пророчество имело в виду это, я буду сопротивляться пророчеству.

Мама разворачивается, подхватывает Сорокопута. Глаза Сорокопута широко раскрываются, она опирается на мою мать всем телом. Но та перекидывает ее на меня.

У меня нет выбора, кроме как принять ее, хотя колени мои от этого подгибаются. Сорокопут отчаянным усилием выпрямляется, стараясь держаться на ногах, опираясь на меня.

– Я люблю тебя, Л… л… Лайя, – звук моего имени, произнесенного мамой, – это больше, чем я могу вынести. Я отчаянно трясу головой, сквозь душащие меня рыдания пытаясь возражать ей. Нет, не надо. Только не это. Не умирай еще раз!

– Расскажи своему брату всю правду, – говорит она. – Если он, конечно, еще ее не знает. Скажи ему, что я горжусь им! Скажи, что я прошу у него прощения.

С этими словами она выскакивает из укрытия и устремляется вперед, посылая в карконов новые и новые стрелы.

– Нет! – отчаянно кричу я, но все бесполезно, она бежит и стреляет, и, если я не сдвинусь с места, она умрет напрасно. Я смотрю ей вслед один бесконечно долгий миг, зная, что никогда не забуду этого зрелища. Не забуду ее седых волос, развевающихся по ветру, как знамя победы, ее синих глаз, сверкающих яростью. В самом конце своего пути она вновь становится Львицей, женщиной, которую я знала в раннем детстве. И сейчас она даже больше Львица, чем была тогда.

– Кровавый Сорокопут! – кричу я, тряся ее и разворачивая к Паломнической Дороге. – Приди в себя! Пожалуйста!

– Кто… – она старается разглядеть меня, но ее ободранное лицо сплошь залито кровью.

– Это я, Лайя, – отвечаю я. – Ты должна постараться идти, понимаешь? Ты должна.

– Я видела белый дым.

– Иди, Сорокопут! Иди!

Шаг за шагом мы продвигаемся к Паломнической Дороге и поднимаемся по ней достаточно высоко, чтобы сверху рассмотреть горы трупов и карконскую армию, которую проредили. Но врагов по-прежнему слишком много. Мы достаточно высоко, чтобы я могла видеть, как моя мать убивает варваров одного за другим. Она отбивает стрелы, которые пускают в нас карконы, стараясь дать нам как можно больше времени, чтобы спастись.

Я иду дальше, уже не оборачиваясь. Я просто двигаюсь вперед, таща за собой Кровавого Сорокопута, все дальше и дальше, все выше и выше. Но до пещер слишком далеко. Сорокопут изранена, одежда ее пропитана кровью, и тело тяжелеет от боли с каждым шагом.

– Я… сожалею, – бормочет она себе под нос. – Иди… дальше… сама… бросай…

– Кровавый Сорокопут! – слышится откуда-то сверху ясный голос, похожий на блеск серебра. Я знаю это лицо. Это тот Маска, что помог мне в Кауфе. Тот, который дал мне возможность сбежать несколько месяцев назад. Его зовут Авитас Харпер.

– Небеса, благодарю вас…

– Я подхвачу ее с другой стороны, Лайя. – Харпер закидывает руку Сорокопута себе на плечо, и вместе мы довольно быстро тащим ее вверх по дороге до входа в небольшую пещеру, где ожидает еще один Маска – красивый темнокожий юноша. Декс Атриус.

– Харп… Харпер, – шепчет Сорокопут, задыхаясь. – Я же сказала… тебе… обрушить вход. Ты… ослушался приказа.

– При всем моем уважении, Сорокопут, это был идиотский приказ, – отзывается Харпер. – А теперь молчи. Не трать силы.

Только сейчас я позволяю себе обернуться и посмотреть вниз. С высоты Ущелье видно, как на ладони.

Я вижу карконов, которые уже бегут вверх по дороге в нашу сторону. Теперь никто не заступает им путь…

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет…

Но мы уже в пещере, и Декс поспешно толкает нас вперед.

– Теперь взрывай, – говорит Авитас. – Лайя, быстро заходи. Карконы уже близко.

Мне хочется кричать и визжать. Я не хочу ее оставлять! Я не хочу, чтобы она умерла в одиночестве! Я не хочу снова терять ее!

Однако я послушно двигаюсь вперед. И в конце длинного подземного коридора, освещенного синими факелами, останавливаюсь и слышу грохот, сотрясающий землю. А за ним слышится ни на что более не похожий звук множества падающих камней.

А потом – тишина.

Я сползаю на землю рядом с Сорокопутом. Она не видит меня, но протягивает руку и накрывает ей мою ладонь.

– Ты… ты знала ее? – чуть слышно шепчет она. – Кухарку?

Я не могу ответить сразу. Мне нужно подготовиться. К тому времени, когда я наконец собираюсь с силами, Сорокопут теряет сознание.

– Ее настоящее имя было Мирра из Серры! – говорю я громко, хотя и понимаю, что никто меня не слышит. – И… да, я знала ее.

Часть V

Возлюбленный

57: Кровавый Сорокопут

Лайя из Серры не смогла бы попасть в ноты даже ради спасения собственной жизни. Но все равно то, как она мурлычет под нос песенку, звучит приятно и странным образом успокаивает. Она движется по комнате, и я провожаю ее взглядом, стараясь понять, что это за помещение. Через огромное окно льется свет фонарей, в воздухе чувствуется особый запах конца северного лета. Я узнаю очертания низких, украшенных арками зданий за окном, узнаю большую площадь. Значит, мы в Дельфиниуме. В воздухе висит какая-то тяжесть. Над Невеннами вспыхивает молния. Надвигается гроза.

Кожа на моем лице ощущается странно, болит тупой болью. Я касаюсь лица руками. Моя маска. Джинн. А мне казалось, что это был просто кошмарный сон. Я осязаю руками мою кожу впервые за семь лет – и понимаю, что это был не сон. Маски больше нет.

А с ней исчезла и частица моей души.

Лайя, услышав, что я зашевелилась на кровати, поворачивается ко мне. Я вижу у нее на запястье кинжал – и инстинктивно тянусь за собственным оружием.

– Нет нужды, Кровавый Сорокопут, – говорит она, склонив голову на плечо. На лице ее нет особого дружелюбия, но нет и злобы. – Мы не для того пронесли тебя на руках сотни миль пещерными туннелями, чтобы теперь ты первым делом попыталась меня прирезать.

Поблизости слышится тонкий плач. Я с трудом приподнимаюсь и сажусь в постели, широко распахнув глаза. Лайя вздыхает.

– Император постоянно просит есть, – жалуется она. – Он всегда голоден. А когда ему не дают того, что он просит… помоги нам всем небеса!

– Ливви… и ребенок… они…

– В полном порядке, – по лицу книжницы пробегает тень, но она быстро берет себя в руки. – Да, твоя семья спасена.

Я слышу какое-то движение у дверей – входит Авитас. Лайя тут же извиняется и куда-то уходит. Я понимаю значение ее легкой улыбки, и мои щеки вспыхивают.

Я ловлю выражение лица Харпера. Оно не бесстрастно, как у Маски. Это выражение глубочайшего облегчения. Это взгляд друга.

Хотя, если честно, он смотрит на меня не только как на друга. Я же это знаю.

Я хочу что-то сказать ему. Что-то важное. Ты вернулся за мной. Вы с Лайей вырвали меня из пасти Смерти. Ты так много унаследовал от отца. В тебе так много его доброты – больше, чем ты сам готов признать…

Вместо этого я прочищаю горло и резко сажусь в кровати, хотя от этого на меня накатывает тошнота.

– Докладывайте, капитан Харпер.

Его серебряные брови на миг изумленно поднимаются, и мне кажется, что в глазах его мелькает грусть. Но он быстро овладевает собой. Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать, что именно мне сейчас нужно.

– Из Антиума удалось вывести семь тысяч пятьсот двадцать меченосцев, – докладывает он. – С ними вместе – одну тысячу шестьсот тридцать четыре книжника. По нашим подсчетам, до начала штурма удалось эвакуироваться по крайней мере десяти тысячам человек, патрициям и торговцам. Часть из них была отправлена в безопасные места Комендантом, часть – бежали сами за пределы столицы.

– А что с остальными?

– Половина погибла во время осады. Другую половину карконы обратили в рабство.

Этого мы и ожидали.

– Значит, мы должны их освободить, – говорю я. – Что слышно о Керис?

– Она отступила в Серру и объявила ее своей столицей, – Авитас делает паузу, справляясь с приступом гнева. – Отцы патрицианских кланов провозгласили ее Императрицей, и Империя приняла это. В падении Антиума обвиняют Маркуса и…

– И меня, – заканчиваю я за него. В конце концов, я отвечала за оборону города – и проиграла.

– Квин Витуриус публично принес присягу Императору Закариусу и клану Аквилла, – продолжает Харпер. – Его поддержали все патрицианские кланы Дельфиниума. Комендант в ответ объявила твоего племянника врагом Империи. Все, кто поддержит его и его права на трон, подлежат смертной казни за измену.

Ничего из того, что он говорит, не удивляет меня. У меня больше нет сил удивляться. Все мое стратегическое планирование не принесло никаких результатов. Знай я, что гражданская война неизбежна, я бы давно в открытую убила Керис, наплевав на последствия. Тогда, по крайней мере, Антиум не попал бы в руки Гримарра.

Гроза подходит все ближе, и наконец по мостовой за окном ударяют первые капли дождя. Харпер смотрит мне в глаза, и я отворачиваюсь от его взгляда, даже не представляя, как сейчас выглядит мое лицо. Я одета в черную военную форму, но без маски все равно чувствую себя голой и незащищенной.

Я вспоминаю слова Коменданта перед тем, как она бежала из Антиума. «Интересно, насколько это будет больно», помнится, сказала она. Она все знала. И поэтому оставила меня в живых. Очевидно, так ей приказал Князь Тьмы.

Харпер поднимает руку и касается моего лица. Он осторожно гладит меня по одной щеке, потом по другой.

– Ты еще не видела себя в зеркало, – говорит он.

– Потому что я этого не хотела.

– У тебя остались шрамы, – сообщает он. – Всего два. Как тонкие порезы.

– Как я сейчас… – начинаю я, но голос срывается на шепот. Я прочищаю горло. – Насколько это скверно выглядит?

– Это выглядит прекрасно. – Его зеленые глаза глубоки, как море. – Твое лицо не может выглядеть иначе, Кровавый Сорокопут. Неважно, есть ли на нем маска.

Щеки мои разгораются еще сильнее, и теперь никакая маска не может этого скрыть. Я не знаю, куда девать руки. И волосы мои наверняка перепутаны и грязны. Я вся грязна и ужасна. Неважно. Это же просто Харпер.

Но с некоторых пор он не просто Харпер, не так ли?

Он был верен Коменданту. Он мучил тебя по приказу Маркуса.

Но на самом деле он никогда не был по-настоящему верен Керис. Что же до того допроса – как я могу его в чем-то винить после того, что я приказала Дексу сделать с Мамой Рилой и со всем племенем Саиф?

Он – брат Элиаса.

Мои мысли в полном смятении. Я не могу привести их в порядок. Авитас тянется и берет меня за обе руки, гладит их, заботливо оглядывает.

Потом он проводит кончиком пальца по моему лбу – от одной веснушки к другой. Касание его обжигает, как факел, но при этом оно легче перышка. Каждое нервное окончание в моем теле отзывается на него. Я рвано дышу, меня сводит с ума запах его тела, вид открытого треугольника кожи в вырезе рубашки. Он наклоняется ближе. Изгиб его нижней губы кажется невероятно мягким – это единственная мягкая линия на его точеном жестком лице. Я думаю о том, каковы на вкус его губы – могут ли они, как мне кажется, иметь привкус меда, корицы и ясной холодной ночи?

Когда я встречаюсь с ним взглядом, он полностью открыт передо мной. Наконец он перестает скрывать свои чувства и больше не прячет их. Сила его желания головокружительна, и я не протестую, когда он осторожно притягивает меня к себе. Авитас замирает, когда его губы приближаются к моим. Он осторожен, как всегда. В этот миг ожидания он совершенно обнажает передо мной свою душу. Только если ты тоже этого хочешь. Я в один миг преодолеваю расстояние между нами. Меня разрывают на части потребность в любви и страстное желание, сотрясающее все мое тело.

Его нетерпение удивляет меня. От человека, который всегда безупречно владеет собой, я не могла ожидать таких безумных поцелуев, как будто он никогда не насытится.

Еще. Я запускаю пальцы ему в волосы, ощущая его губы на моей коже. Надо бы встать, запереть дверь…

И тут ядовитая мысль отравляет меня целиком, жар немедленно покидает мое тело. Разум формулирует мысли ясно и коротко – всего двумя предложениями.

Я хочу его.

Но он не может быть моим.

Так же внезапно, как я прильнула к губам Харпера, я отстраняюсь от него. Его зеленые глаза кажутся темными от силы желания, но при виде моего лица он резко выдыхает.

– Посмотри на меня, – я вижу, что он хотел назвать меня по имени, так, как он зовет меня в глубине своего сердца. Я видела это, когда исцеляла его, когда искала его песню. И если я позволю ему это, мне конец. – Посмотри на меня, Эл…

– Я – Кровавый Сорокопут, капитан Харпер, – годы тренировок не прошли для меня зря, я овладеваю собой и говорю с ним ледяным голосом. Он отвлекает меня от цели. Значение имеет только Империя. Только мой народ. Меченосцы сейчас подвергаются огромной опасности, все это слишком серьезно, чтобы я или он могли позволить себе отвлечься. Я резко вырываю у него из ладоней свои руки. – Я – Кровавый Сорокопут. Тебе нельзя забывать об этом.

На миг он замирает, словно его ударили, лицо выражает неприкрытую боль. Потом он встает и салютует мне. Харпер снова стал бесстрастным Маской.

– Прошу прощения, Кровавый Сорокопут. Позвольте вернуться на пост, командир.

– Вольно.

Когда Харпер уходит, я чувствую внутри огромную пустоту. Мне так одиноко. Поблизости звучат голоса, я заставляю себя подняться на ноги и осторожно выхожу в коридор. За окнами рокочет гром – достаточно громко, чтобы заглушить звук моих шагов. Я подхожу к двери, за которой, предположительно, находится комната Ливии.

– …Эти люди жертвовали собой, чтобы спасти вас от карконов, Императрица. Умоляю, начните правление своего сына с деяния, достойного истинного Императора. Освободите рабов-книжников.

– Это не так просто, – я слышу низкий голос Фариса.

– В чем же тут сложность? – Чистый и сильный голос сестры заставляет меня распрямить плечи. Она всегда ненавидела рабство, как и наша мать. Но, в отличие от матери, ее планы куда более реалистичны. – Лайя из Серры говорит правду. От карконов, рыскавших по туннелям в поискам беглецов, нас спас отряд книжников. Книжники несли меня на руках, когда я была слишком слаба, чтобы идти. И именно книжница взяла у меня из рук Императора Закариаса и кормила его грудью, когда я потеряла сознание.

– Именно мы отыскали в туннелях съедобный мох, – слышится резкий голос Лайи, и я невольно стискиваю зубы. – Если бы не мы, все бы умерли от голода.

– Вы создали справедливый прецедент в пользу своего народа, – подтверждает Ливия таким спокойным голосом, что ее спокойствие передается мне. – Как регент Императора, я провозглашаю, что отныне каждый книжник, вышедший из города через туннели, является свободным гражданином Империи. Лейтенант Фарис, передайте этот приказ Отцам кланов Дельфиниума. Капитан Декс, позаботьтесь, чтобы ответ меченосцев оказался не слишком… эмоциональным.

Я наконец распахиваю дверь и вхожу в комнату. Ливия делает шаг навстречу, но останавливается в метре от меня, увидев мой предостерегающий взгляд. Я смотрю на крохотного темноволосого человечка, завернутого в пеленку и сладко спящего в кроватке.

– Как сильно он вырос, – говорю я, немало удивленная этим.

– Младенцы быстро растут, – улыбается Лайя. – А вот тебе еще рано подниматься с кровати, Кровавый Сорокопут.

Я отмахиваюсь от нее, однако присаживаюсь в кресло, когда моя сестра на этом настаивает.

– Ты видела Элиаса, Лайя? Ты… Говорила с ним?

Лицо ее слегка меняется, по нему пробегает тень боли. Эта боль мне хорошо знакома. Да, она, конечно же, говорила с ним. И видела, кем он сейчас стал.

– Да. Он возвратился в Лес. Я не пыталась больше искать его. Сначала я хотела убедиться, что вы все в порядке. И к тому же…

– К тому же ты была очень занята другими делами, – заканчиваю я за нее. – Ведь теперь твой народ выбрал тебя своей предводительницей.

Лицо ее выражает досаду, но она нехотя кивает.

– Да, надеюсь, это временно.

– А что известно о Князе Тьмы?

– Князя Тьмы со времен осады никто не видел, – отвечает она. – С тех пор прошло уже больше недели. Я ожидала, что он поспешит освободить своих сородичей. Однако… – Она видит по моему лицу, что я об этом думаю. Дождь уже превращается в ливень, струи сильно хлещут по оконным стеклам. – Однако ты ведь тоже это чувствуешь, правда? Что-то грядет.

– Что-то грядет, – соглашаюсь я. – Он хочет уничтожить народ книжников. А еще он планирует использовать для этого меченосцев.

Я не могу прочитать выражения лица Лайи.

– И ты позволишь, чтобы твой народ использовали?

Это неожиданный вопрос. Однако Ливия, похоже, вовсе не удивлена им, и у меня появляется ощущение, что они с Лайей уже неоднократно говорили на эту тему.

– Если твой план – посадить на трон племянника, – говорит Лайя, – тебе понадобятся союзники в битве с Комендантом. Сильные союзники. В одиночку вам не справиться.

– А если ты не хочешь, чтобы твой народ был уничтожен джиннами и меченосцами, – отвечаю я, – тебе тоже нужны союзники. Причем такие, которые хорошо знают тактику меченосцев.

Мы смотрим друг на друга, как две собаки, которые принюхиваются и никак не решаются подойти поближе.

– Пророк сказал мне кое-что важное незадолго до штурма, – наконец говорю я. – Это касается Князя Тьмы. «Истина о любом живом существе, человеке или джинне, заключена в его имени».

Лицо Лайи озаряет вспышка искреннего интереса.

– Как-то раз Кухарка сказала мне нечто похожее, – говорит она. – Она сказала, что если я узнаю историю Коменданта, я смогу уничтожить ее. И я знаю только одного человека, который может нам помочь.

– Нам?

– Помоги моему народу, Кровавый Сорокопут. – По лицу Лайи я вижу, как дорого ей стоит эта просьба. – И тогда я и мои союзники, мы поможем тебе отвоевать у врагов корону твоего племянника. Но только…

Она внезапно наклоняет голову набок и резко швыряет в меня кинжал, выхваченный из ножен.

– Что за дьявольщина? – Я молниеносно отбиваю клинок в сторону, перехватываю его и бросаю обратно в нее. – Как ты смеешь…

– Я собираюсь ковать серрийские клинки, – спокойно сообщает мне Лайя. – А потом я хочу научиться ими пользоваться. И если я стану союзницей меченосцев, то предпочла бы уметь сражаться, как меченосец.

Я смотрю на нее, приоткрыв рот, и не сразу замечаю легкую улыбку на лице Ливии. Лайя смотрит на спящего Закариаса, потом выглядывает в окно, и по ее лицу пробегает тень.

– Скажи, Кровавый Сорокопут, а ты могла бы научить меня хорошо стрелять из лука?

Передо мной вспыхивает воспоминание. Сильные руки Кухарки, натягивающие тетиву и посылающие стрелу за стрелой в бегущих на нас карконов.

«Я люблю тебя, Лайя», – так она сказала.

Я вспоминаю лицо Лайи, когда Кухарка кричала на нее, приказывая вести меня в пещеры пророков…

Еще более давние воспоминания: ярость Кухарки, говорящей, что она убьет меня, если я причиню вред Лайе…

А когда я исцеляла эту старую женщину, ее едва слышная песня каким-то образом напомнила мне о юной книжнице…

Наконец я все понимаю.

Это ее мать.

Я вспоминаю лицо собственной матери за несколько секунд до ее смерти. «Крепись, девочка моя», – были ее последние слова.

Будь проклят этот мир за то, что он делает с матерями! За то, что он делает с дочерьми… Будь проклят этот мир за то, что силу в нем мы можем обрести только через страдание и утраты. За то, что наши сердца снова и снова вырывают у нас из груди. Будь проклят этот мир, который вынуждает нас выживать!

Я наконец поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с книжницей. Все это время она смотрела на меня. Мы обе молчим. Но в этот миг она видит мое сердце – а я вижу ее сердце.

– Ну, что ты решила? – Лайя из Серры протягивает мне руку.

И я пожимаю ее.

58: Ловец Душ

Обычно призрак не сразу начинает говорить о своем страдании. На это требуется несколько дней, а то и месяцев. Он тяжело переживает свою боль, каждое воспоминание, испытывает приступы гнева и тоски, но самое первое, что он чувствует при попадании сюда – это страх.

Большинство призраков покидает Земли Ожидания довольно быстро. Но в некоторых случаях, когда преступления умершего слишком велики, Маут не отпускает его, пока тот полностью не раскается во всех причиненных им страданиях, не прочувствует эту боль на себе.

Так обстоит дело с призраком Маркуса Фаррара.

Рядом с ним постоянно пребывает его брат, безмолвный и терпеливый. Последние три месяца Зак провел, прикованный к своему живому брату-близнецу, и у него было достаточно времени, чтобы раскаяться за свои грехи. Теперь он просто ждет, когда его брат будет готов к отправке.

Наконец настает день, когда Маут решает, что Маркус уже достаточно страдал здесь. Близнецы тихо приближаются ко мне, подходят с двух сторон. Я заглядываю в них и не вижу ни гнева, ни боли, ни одиночества. Они пусты и готовы к отправке.

Я веду этих призраков к реке и останавливаюсь, чтобы заглянуть к ним в души. Я бесстрастно перебираю их воспоминания и нахожу то, что нужно – счастливый день, когда они, двое детей, лазали по крышам в Силасе, еще до отправки в Блэклиф. Отец тогда подарил им воздушного змея, и они учились его запускать. Ветер был хороший, и змей взлетал высоко в небеса.

Я посылаю братьям это воспоминание, чтобы они спокойно вошли в реку и больше не тревожили меня. Я забираю их темноту – ту, которую взрастил в них Блэклиф, – и Маут поглощает ее. Куда она девается потом, я не знаю. Подозреваю, что эта тьма имеет какое-то отношение к черным водам моря, которые я видел, когда говорил с Маутом, и к чудовищам, населяющим это море.

Когда я снова смотрю на близнецов, я вижу двоих детей, незапятнанных миром. Крепко держась за руки, малыши вступают в воду одновременно.

Дни летят быстро. Соединившись с Маутом, я перемещаюсь среди призраков, обращаю внимание сразу на всех и успеваю везде. Это дается мне так легко, как будто я создан из воды, а не из плоти. Джинны злятся при виде силы Маута и пытаются недовольно ворчать на меня, как раньше. Мне удается мгновенно заткнуть их одной силой мысли, так что больше они не создают мне проблем.

По крайней мере, сейчас.

Примерно через неделю после моего возвращения в Земли Ожидания я вдруг ощутил присутствие чужака в моих пределах, на севере Леса, неподалеку от Дельфиниума. Через мгновение я уже понял, кто это пришел.

Оставь, говорит Маут в моей голове. Не ходи. Ты же знаешь, что встреча с ней не принесет тебе радости.

– Я хотел бы объяснить ей, почему я тогда ушел, – говорю я. Я полностью свободен от привязанности к ней, но порой в памяти все еще возникают странные образы, которые меня тревожат. – Возможно, если она поймет мое объяснение, то сама перестанет искать встреч со мной.

Я чувствую вздох Маута, но больше он ничего не говорит. Где-то через полчаса я уже на месте и вижу ее фигурку среди деревьев. Она беспокойно ходит туда-сюда по поляне. Она одна.

– Лайя.

Она оборачивается, и при виде ее лица в моей душе что-то шевелится. Старое воспоминание… Поцелуй. Сон. Ее волосы под моими пальцами, струящиеся, словно шелк. Ее горячая кожа под моими ладонями.

За моей спиной шепчут призраки, и в шуме их голосов образ Лайи угасает. На смену приходит другое воспоминание – о мужчине, который некогда носил серебряную маску. И когда он был в маске, то ничего не чувствовал. Сейчас я мысленно снова надеваю эту маску.

– Твое время еще не пришло, Лайя из Серры, – говорю я. – Тебе здесь не место.

– Я просто думала… – она передергивает плечами. – С тобой все в порядке? Ты тогда так быстро ушел.

– Тебе нужно уходить.

– Что сталось с тобой? – шепчет Лайя. – Ты же говорил, что мы могли бы быть вместе. Говорил, что мы найдем какой-нибудь способ. А потом… – она непонимающе качает головой. – Почему все так?

– Тысячи человек по всей Империи погибли не из-за карконов, а из-за призраков. Потому что призраки вселялись в живых людей, и те, став одержимыми, творили ужасные вещи. Ты знаешь, как призракам удалось сбежать?

– Но разве… разве Маут…

– Они сбежали, потому что я не смог удержать границу. Не выполнил свой долг хранителя Места Ожидания. Я ставил превыше этого долга все, что угодно – друзей, семью, чужих людей… Тебя, в конце концов. И поэтому граница пала.

– Но ты не виноват. Тебя некому было научить, – она делает глубокий вдох, сжимает руки. – Не поступай со мной так, Элиас. Не оставляй меня. Я знаю, ты там, глубоко внутри. Прошу тебя, вернись ко мне. Ты нужен мне! Нужен Кровавому Сорокопуту и кочевникам.

Я подхожу к ней, беру за руки, заглядываю в лицо. Все чувства, которые я хотел бы при этом испытать, слишком притуплены постоянным присутствием Маута и шепотом призраков.

– Твои глаза, – она гладит меня по лбу. – Они такие же, как у нее.

– Как у Шэвы, – киваю я. Так и должно быть.

– Нет, – Лайя качает головой. – Как у Коменданта.

Эти слова беспокоят меня, но беспокойство тоже исчезнет. Совсем скоро.

– Элиас – тот, кем я был, – говорю я. – Теперь я Ловец Душ. Я – Бану аль-Маут, Избранник Смерти. Но не отчаивайся. В конце концов, все мы – недолгие гости в жизнях друг друга. И ты скоро забудешь, что я заходил в гости в твою жизнь. – Я наклоняюсь и целую ее в лоб. – Будь счастлива, Лайя из Серры.

Я отворачиваюсь и слышу за спиной ее плач, идущий из самой глубины раненного предательством сердца.

– Возьми это, – окликает она меня. Голос ее дрожит, лицо мокро от слез. Она срывает с руки деревянный браслет и бросает его мне в руки. – Он мне больше не нужен.

А потом она разворачивается и бежит к лошади, ожидающей ее среди деревьев. Несколько мгновений – и я остаюсь один.

Браслет все еще хранит тепло ее тела. Когда я касаюсь его, какая-то часть меня в ярости бьется о запертую дверь, требуя выпустить на волю. Но всего через несколько секунд я качаю головой и успокаиваюсь. Ярость уходит. Наверное, стоит оставить браслет здесь, в траве. Он мне не нужен, как не нужен и ей.

Но что-то заставляет меня все-таки убрать его в карман. Нужно возвращаться к призракам, к своей работе. Однако я встревожен и хочу побыть один. В раздумьях я бреду по лесу и наконец останавливаюсь у источника неподалеку от пепелища домика Шэвы. Я сажусь у ствола большого дерева и просто смотрю на воду. Из глубин памяти передо мной встает образ.

«Вскоре ты узнаешь цену своей клятвы, брат мой. Надеюсь, ты не думаешь обо мне слишком плохо».

Не это ли чувство тревожит меня? Гнев на Шэву?

Это не гнев, дитя, – ласково говорит Маут. – Ты просто ощущаешь свою смертность. Но ты более не смертен. Ты будешь жить столько, сколько продлится твоя служба.

– Нет, это не смертность, – возражаю я. – Хотя это и очень смертное чувство.

Это печаль?

– Да, своего рода печаль, – соглашаюсь я. – Она называется одиночеством.

Повисает долгое молчание. Маут молчит так долго, что я даже думаю, что он меня оставил. А потом я чувствую, что земля подо мной двигается. Это корни дерева – они поднимаются из земли наружу, оплетая меня так, что получается удобное сиденье. Вокруг вьются зеленые лозы, на них распускаются огромные цветы.

Ты не одинок, Бану аль-Маут. Я ведь здесь. С тобой.

Ко мне приближается призрак женщины, встревоженный и нетерпеливый. Я хорошо знаю ее – это Истаявшая. Она ищет, постоянно ищет.

– Здравствуй, Младший, – руки ее скользят по моему лицу. – Ты не видел мою любимую малышку?

– Не видел, – отвечаю я, но хочу уделить ей больше внимания, утешить ее. – Но я обязательно поищу. Как ее зовут?

– Ее зовут Любимая малышка.

Я киваю, совершенно не чувствуя раздражения, которое она раньше у меня вызывала.

– Любимая малышка, – повторяю я. – А как твое имя?

– Мое имя, – шепчет она. – Мое имя? Малышка называла меня мамой. Но у меня было и другое имя. – Я чувствую ее тревогу и хочу успокоить. Пытаюсь проникнуть в ее воспоминания, но не могу. Она окружила свою память крепкой стеной. Когда Истаявшая склоняет голову, ее профиль вызывает у меня очень глубокое, сильное чувство. Кого-то она мне невероятно напоминает… кого-то, кого я знал всегда.

– Каринна, – она присаживается рядом со мной. – Так меня звали. Прежде чем стать мамой, я была Каринной.

Каринна. Я узнаю это имя, хотя не сразу понимаю, откуда оно мне знакомо. Каринной звали мою бабушку. Жену Квина.

Но этого не может быть…

Я открываю рот, чтобы задать ей другие вопросы, но тут она резко поворачивает голову, как будто что-то услышав. Истаявшая мгновенно взвивается в воздух, исчезая среди деревьев. Что-то испугало ее.

Я прикасаюсь мыслью к границе, проверяя ее на прочность. Но стена крепка. Возле нее нет призраков.

А потом я чувствую, что произошло. Второй раз за день кто-то вошел сюда из внешнего мира. Но на этот раз в Земли Ожидания явился не чужак.

Кто-то возвращается домой.

59: Князь Тьмы

В глубоком сумраке Земель Ожидания призраки тихо поют песнь своей печали вместо того, чтобы завывать от боли. Духи спокойны. Бану аль-Маут наконец по-настоящему узнал, что такое – быть Избранником Смерти.

За моей спиной встают тени. Их четырнадцать. Я знаю их и ненавижу, потому что они – источник всех моих скорбей.

Пророки.

Слышат ли они до сих пор крики детей-джиннов, которых убивали холодным железом и летним дождем? Помнят ли они, как мой народ молил о милосердии, когда они запечатывали снаружи их тюрьму в роще?

– Вам не остановить меня, – говорю я Пророкам. – Мое отмщение близится. Оно предначертано.

– Мы здесь, чтобы стать свидетелями, – отзывается Каин. Он – лишь слабая тень одержимого властью короля книжников, каким тот был тысячу лет назад. Странно думать, что это иссохшее создание – тот же самый человек, который предал джиннов, обещая им мир. – Те, кто разжег пожар, должны сами сгореть в нем, – говорит он.

– А что станет с вами, когда вся магия, которую вы украли у моего народа, снова вернется к джиннам? – спрашиваю я Пророков. – Магия, которая поддерживала жизнь в ваших высохших телах все эти годы?

– Мы умрем.

– Вы хотите смерти. Бессмертие оказалось куда более болезненным и тяжким, чем вы ожидали, верно, змеиные отродья? – Я делаю из своей магии толстую цепь и набрасываю ее на Пророков, подтягивая их к себе. Они не сопротивляются. Они не могут сопротивляться – я у себя дома, и среди деревьев, где я был рожден, моя магия достигает наивысшей силы. – Больше не нужно бояться, Ваше Величество, вы наконец умрете. Вашей боли придет конец. Но сначала вы будете смотреть, как я разрушу все, что вы надеялись сохранить. Увидите, к чему привела ваша алчность и злоба.

Каин только улыбается. Это тень его былого высокомерия.

– Джинны будут освобождены, – говорит он. – Равновесие между мирами восстановится. Но люди уже знают, что делать с такими, как ты, Князь Тьмы. Они неминуемо повергнут вас вновь.

– Несчастный глупец, – я хватаю его за грудки. Он пытается воспользоваться своей магией, чтобы освободиться. Воздух между нами звенит и мерцает, и я без труда преодолеваю его сопротивление. Так же легко, как человек согнал бы севшего ему на руку комара.

– Взгляни мне в глаза, ты, жалкий обломок человека, – шепчу я ему. – Узри в моих глазах самые темные моменты своей жизни. Ты увидишь и то, что я собираюсь сделать с твоим миром.

Каин смотрит мне в глаза и каменеет. Он видит горы трупов, завалившие целые поля. Видит города и деревни в огне. Они сровнялись с землей, и само имя этого народа забыто. Его сородичи, его драгоценные книжники уничтожены моими братьями. А мореходы, кочевники и меченосцы стонут от кровавой тирании Керис Витурии.

А его герои, разожженные им факелы надежды – Лайя из Серры, Элен Аквилла, Элиас Витуриус – я гашу эти факелы. Потому что я забрал душу Кровавого Сорокопута, а Земли Ожидания забрали человечность Ловца Душ. Потому что последним ударом я сокрушу сердце Лайи.

Пророк отшатывается от кошмарных видений. Но я не отпускаю его.

– До сих пор ты оставался высокомерным, – говорю я. – Ты думал, был уверен, что знаешь лучшие пути. Твои пророчества указали тебе путь освобождения джиннов, который бы и тебя сделал свободным, и притом защитил человечество. Но ты никогда не понимал сущности магии. Ее главное свойство – это изменчивость. Твои видения о будущем могли бы стать реальностью только в том случае, если бы их направляла твердая рука и железная воля. В любом другом случае они истают прежде, чем успеют пустить корни.

Я разворачиваюсь к роще джиннов и на цепи тащу упирающихся Пророков за собой. Они пытаются защищаться с помощью краденой магии, мечтая спастись – ведь теперь они знают, что грядет. Моя цепь магии только сильнее захлестывает их. В конце концов, скоро они навсегда освободятся.

Я наконец добираюсь до рощи джиннов, и там меня накрывает волной страданий моих собратьев. От их боли хочется кричать.

Я опускаю за землю Звезду. Теперь она совершенно целая, и на ней нет ни трещины, никаких следов того, что когда-то она была разбита. Это совершенный алмаз с четырьмя лучами, напоминающий символ Блэклифа. Пророки нарочно некогда выбрали для военной школы такой символ, чтобы он служил им напоминанием об их грехах. Жалкая людская уловка. Как будто признать свою вину и сожалеть о содеянном достаточно, чтобы искупить преступление.

Я возлагаю руки на Звезду, и весь мир вокруг утихает. Я закрываю глаза. Тысяча лет одиночества. Тысяча лет борьбы и искупления. Все было ради этого мига.

Перед моим внутренним взором проплывают десятки лиц – это люди, владевшие осколками Звезды. Я любил их всех. Отец-мать-брат-сестра-дочь-друг-возлюбленная…

– Освободи джиннов!

Звезда издает стон в ответ на мой приказ, магия, заключенная в ее металле, движется, изливается наружу, входит в меня и одновременно исходит из меня. Она живая. Ее душа проста, но полна древней силы. Я хватаю эту силу и делаю ее своей.

Пророки содрогаются, и я еще сильнее затягиваю узы, связывая их всех вместе, кроме одного лишь Каина. Магией я создаю щит, который должен защитить его от того, что вот-вот произойдет. Только он не будет мне благодарен за эту защиту.

– Освободи джиннов!

Деревья пробуждаются и тоже стонут, Звезда сопротивляется мне, ее древняя магия не хочет подчиняться.

– Ты достаточно долго держала их в плену. Теперь отпусти их.

Над рощей слышится гром, напоминающий о летней грозе. В сердце Земель Ожидания вздохи призраков становятся криками, когда один из древесных стволов с хрустом ломается пополам. За ним – другой. Из разломов вырываются языки пламени, такие сильные, как будто таран пробил врата преисподней. Это мои пламенеющие духи. Моя семья. Мои джинны.

Деревья взрываются изнутри и немедленно сгорают, их угли мерцают алым призрачным светом. Мхи и кустарники горят, оставляя вокруг рощи пепельно-серый круг. Земля содрогается, и от этого из окон домов от Маринна до Навиума вылетают стекла.

Я чувствую в воздухе страх. Он исходит от Пророков, призраков и от людей, засоряющих собой этот мир. Перед глазами проносятся видения: солдат, покрытый шрамами, в ужасе кричит и выхватывает кинжал, который ничем ему не поможет… Новорожденное дитя просыпается и начинает плакать… Девушка, которую я некогда любил, вскрикивает от страха и разворачивает коня, чтобы устремить взгляд золотых глаз на кровавое небо над Сумеречным Лесом…

На один краткий миг все человеческие существа в радиусе тысячи лиг объединяются в общем безумном ужасе. Они знают, что происходит. Они понимают, что весь их мир – их надежды, любови и радости – вот-вот обратится в прах.

Мой народ окружает меня, языки пламени обретают форму, становятся фигурами с руками, ногами, лицами. Сначала джиннов дюжина… потом их уже полсотни… потом несколько сотен… Один за другим они вырываются из своих темниц и собираются вокруг меня.

На краю поляны тринадцать из четырнадцати Пророков тихо падают замертво, обращаясь в пепел. Магия, которую они украли у джиннов, покинула их и вернулась к своим истинным хозяевам. По Звезде бегут трещины, она на глазах разрушается и рассыпается в прах. По горстке праха пробегают волны, а потом ее рассеивает ветер.

Я поворачиваюсь к своему народу.

– Бишам, – зову я их. – Дети мои.

Я собираю джиннов вокруг себя, прошу подойти ближе. Их уже сотни. Жар их огненных тел – бальзам на мою душу, а я-то думал, что уже давно ее потерял.

– Простите меня, – молю я их. – Простите за то, что подвел вас.

Они окружают меня плотным кольцом, касаются моего лица, стягивают с меня плащ и высвобождают мою истинную форму, которую я подавлял целых десять веков. Я становлюсь высоким языком пламени.

– Ты освободил нас, – шепчут они со всех сторон. – Король наш, отец… Наш Мехерья. Ты не забыл нас.

Люди ошибались. Я не безымянный король. Когда-то у меня было имя. Прекрасное имя, которым нарекла меня Великая Тьма еще до рождения мира. Имя, значение которого привело меня в мир и определило все, чем я когда-либо буду.

Когда-то давным-давно меня называла по имени моя Королева. А теперь его повторяет мой народ.

Мехерья.

Их пламя, так давно томившееся в темнице, теперь разгорается все ярче. Из красного оно становится ослепительно-белым, слишком ярким для людского взора, но для меня – невыразимо прекрасным. Я вижу, как к ним возвращается сила и магия, боль и ярость.

Я чувствую их давнюю жажду отмщения. Их ярость. Приближается кровавая Жатва.

– Мехерья, – это имя снова и снова произносят мои дети, и звук его бросает меня на колени в траву.

– Мехерья.

Что означает – «Возлюбленный».

Благодарности

Я благодарю своих потрясающих читателей по всему миру. Спасибо вам за то, что смеялись вместе со мной над моими говорящими овощами и летающими совами, спасибо вам за любовь. Я счастлива, что вы у меня есть.

Спасибо вам, Бен Шранк и Марисса Гроссманн. Вы помогли мне обратить этот горячечный безумный сон в настоящую книгу. Я знаю не очень много слов благодарности, так что лучше буду продолжать посылать вам лучшее оружие и теплые носки – и надеяться, что этого будет достаточно.

Каши, благодарю тебя за то, что научил меня становиться невидимой посреди боя, за то, что громко подбадривал меня, когда мне это удавалось. Твое терпение ко мне с моим непростым воинственным характером – это настоящая святость. Одному Богу ведомо, что бы я делала без тебя.

Спасибо вам, мои мальчики, мой Сокол и мой Клинок, за то, что вы помните, что мне по утрам необходим кофе. Надеюсь, однажды вы прочтете эту книгу и будете мной гордиться.

Моя семья – мои меч и щит, мое собственное маленькое братство. Мама, спасибо тебе за любовь и нежность. Папочка, спасибо тебе за веру в то, что я еще сильнее и ярче, чем есть на самом деле. Бун, ты крутейший на свете брат, я горжусь тобой. А кроме того, не забудь, что ты должен мне торжественный ужин. Мер, в следующий раз я не буду тебе так часто звонить, обещаю. Извини, я соврала. Скорее всего, я буду тебе звонить еще чаще. Хила, тетушка Мабуб, Маани, Армо – спасибо вам за объятия и молитвы. Афтаб и Сахиб Тахир, я счастлива, что вы у меня есть.

Я благодарю Александру Мачинист за журналы, за философские разговоры по телефону и умение преодолевать трудности. Обожаю тебя и вечно благодарю за твое существование.

Кэти Ярдли – я бы не выжила в процессе написания этой книги без твоей спокойной мудрости. Ты чертовски крута.

Рене Адье, твоя дружба значит для меня больше, чем все круассаны этой галактики. Николя Йун, благослови тебя Небеса за твой здравый рассудок. Твои звонки помогают мне справляться с жизнью. Абигайл Уэн, 10 утра во вторник – лучшее время моей жизни. Я счастлива, что знакома с тобой. Адам Сильвера, я страшно горда быть одной из твоих татуировок. Мари Лу, безмерно благодарю тебя за твою дружбу, а также за самый крутой педикюр в моей жизни. Лей Бардуро, мудрая и прекрасная готическая сова, пусть мы еще не раз посидим с тобой в кафе, громко хохоча. Виктория Авейяр, с тобой лучше всех на свете писать про войну. Какое счастье, что мы выжили! Лорен Де Стефано, ты – лучший в мире военно-научный советник.

Огромные благодарности также и вам:

Джену Лоджа – за поддержку и руководство; Фелисии Фразье и отделу продаж; Эмили Ромеро, Эрин Берджер, Фелисити Валленс и отделу маркетинга; Шанте Ньюлин и Линдси Боггз, которые заслужили все свои шоколадки; Ким Уайли – за успевание в срок; Шейн Ребеншид, Кристин Бойл, Терезе Эванджелисте и Мэгги Эдкинс – за работу над обложкой; Кристе Алберг и Шари Бек – за исправление моих вопиющих ошибок; Кармеле Йариа, Венессе Карсон и прочим членам школьной и библиотечной команды; Кейси Макинтайр, Алексу Санчесу и всем прочим сотрудникам издательства «Razorbill». Отдельное спасибо картографу Джонатану Робертсу, чей талант меня поражает.

Мои литагенты за рубежом – Роксана Эдуар и Стефани Ковен – дали моим книгам возможность увидеть мир. Благодарю вас! А также всех моих зарубежных издателей, иллюстраторов и переводчиков. Ваша любовь к миру моих романов – это настоящее чудо.

Обнимаю и сердечно благодарю Лилли Тахир, Кристину Оукс, Талу Аббаси, Келли Лой Гилберт, Стефани Гарбер, Стейси Ли, Кэтлин Миллер, Дониэлль Клэйтон и Лиз Уорд. Фарра Хан, я благодарна тебе за всю твою поддержку и за то, что позволил мне использовать в книге твои слова о гостях в жизни друг друга.

Музыка – мой истинный дом, и без музыки эта книга никогда бы не была написана. Поэтому я благодарю:

Группу Austra за «Beat and the Pulse», Мэтта Мэйсона за «Cringe», группу Missio за «Bottom of the Deep Blue Sea», группу Nas за «War», группу Daughter за «Numbers», группу Kings of Leon за «Waste a Moment», Энтони Грина – за «You’ll Be Fine», и Linkin Park – за «Krwlng». Честер Беннингтон, благодарю за то, что выпеваешь наружу свою боль, так что я оказалась не одинока с моей болью.

И, как всегда, моя последняя и самая большая благодарность – Тому, кому ведомо видимое и невидимое, Тому, кто всегда идет рядом со мной, даже самыми темными путями.

Content

Саба Тахир
Жнец у ворот

Часть I Безымянный король

1: Князь Тьмы

2: Лайя

3: Элиас

4: Кровавый Сорокопут

5: Лайя

6: Элиас

7: Кровавый Сорокопут

8: Лайя

9: Элиас

10: Кровавый Сорокопут

Часть II Преисподняя

11: Лайя

12: Элиас

13: Кровавый Сорокопут

14: Лайя

15: Элиас

16: Кровавый Сорокопут

17: Лайя

18: Элиас

19: Кровавый Сорокопут

20: Лайя

21: Элиас

22: Кровавый Сорокопут

23: Лайя

24: Элиас

25: Кровавый Сорокопут

26: Лайя

27: Элиас

28: Кровавый Сорокопут

29: Лайя

30: Элиас

Часть III Антиум

31: Кровавый Сорокопут

32: Лайя

33: Кровавый Сорокопут

34: Элиас

35: Кровавый Сорокопут

36: Лайя

37: Элиас

38: Кровавый Сорокопут

39: Лайя

40: Элиас

41: Кровавый Сорокопут

42: Лайя

43: Кровавый Сорокопут

44: Лайя

45: Элиас

Часть IV Осада

46: Кровавый Сорокопут

47: Лайя

48: Кровавый Сорокопут

49: Лайя

50: Элиас

51: Кровавый Сорокопут

52: Лайя

53: Элиас

54: Лайя

55: Кровавый Сорокопут

56: Лайя

Часть V Возлюбленный

57: Кровавый Сорокопут

58: Ловец Душ

59: Князь Тьмы

Благодарности