Архангельская Мария

ПЁС ВОЙНЫ

Часть 1

ГЛАВА 1

— Что значит — бежали? — Сарнан, глава славного города Мирна, возмущенно воззрился на младшего брата.

— А то и значит, — на Саэла его взгляд не произвел никакого впечатления, — Начали мы трупы считать, глядим — их слишком мало. Ушлые оказались, пока общая свалка шла, вырвались и утекли.

— И много?

— Что-то около семи десятков, сейчас выясняем.

Сарнан поднялся из-за стола и подошёл к окну. Свой пост он занимал уже не первый год, но сейчас неприятность случилась в его личном хозяйстве, родовом поместье, которое он не так давно расширил. Дела шли в гору, благосостояние росло — и вот на тебе…

— Знаешь, — Саэл, исправно выполнявший обязанности управляющего в имении брата, прошёл к столу и уселся в кресло, — сдается мне, что эту заваруху они затеяли именно затем, чтобы уйти под шумок.

— С чего ты взял?

— А с того. Знаешь, кто в основном ушёл-то?

— Кто?

— А те, кого ты три года назад купил. На большой ярмарке, помнишь?

Сарнан помнил. Три года назад он прикупил солидный кусок соседского имения, пущенного с молотка после того, как его хозяин был казнен по обвинению в государственной измене. Хозяйство значительно расширилось, и потребовались новые рабочие руки.

— Говорил я тебе тогда — тех настаров купи. А не этих бывших вояк.

— Те тоже были вояки, — отмахнулся Сарнан.

— Но они не местные.

— Думаешь, родичи рискнут принять беглых? Они же не полные идиоты.

— Принять не рискнут, но вот помочь вполне могут. Дадут деньжат, лошадей — и ищи ветра в поле. Так что начинай подсчитывать убытки — придётся тебе разориться на новых рабов.

— Новых так и так придётся покупать. А эти… Нет, я ещё возмещу себе часть убытков — продам мерзавцев в каменоломни! — глава резко отвернулся от окна и пристукнул ладонью по столу. — Не ценят, сволочи, хорошего обращения, так будет им плохое. Возьми собак. Далеко они уйти не могли.

— У меня людей нет, — хмуро сказал Саэл. — Мы же не только рабов, мы и охраны недосчитались. А все, кто уцелел, в бараках, охраняют оставшихся.

— Я по городу клич кину. Пообещаем награду за каждого пойманного.

— Быть тебе в накладе, — подытожил Саэл.

Гора Вастас подставляла уже склоняющемуся к закату солнцу свою зеленую мохнатую спину. Местами её шкуру разрывали проплешины, на которых белели стены домов — кое-кто из жителей ближайшего города Кимны выбрал Вастас для постройки загородных усадеб. Лес на склонах пересекало множество тропинок и дорожек — в прежние спокойные времена гора была излюбленным местом пикников и увеселительных прогулок. Выше деревья редели, и двуглавая вершина горы была голой и каменистой. У подножия Вастаса леса в свою очередь уступали место виноградникам, полям и пастбищам. Залитая солнечным светом дорога пробегала между квадратами желтеющей пшеницы, слегка сужаясь, ныряла под своды Вастасского леса, касалась нескольких усадеб на склонах и, истончаясь до совсем уж малозаметной тропки, достигала вершины. Она была совершенно пустой, да и не удивительно — летом, в разгар дня, праздношатающихся немного. Работники — на полях и пастбищах, хозяева — кто в тенёчке дремлет, кто тоже делом занят, торговцам же здесь делать особо нечего. Впрочем, торговцы сейчас ездят большими караванами, иначе — опасно…

Плотный коренастый человек оторвался от созерцания идиллической картины и обернулся к своим товарищам. С уступа, на котором они расположились, открывался прекрасный вид и на пробегавшую внизу дорогу, и на равнину под горой, но товарищей коренастого, похоже, пейзажи не волновали. Большинство из них просто дремали, растянувшись на травке или прислонившись к стволам деревьев.

— Эй, — окликнул коренастый одного из них, рослого мускулистого мужчину с обильно испятнавшей темную шевелюру сединой, хотя лицо его отнюдь не казалось старым, — не торопится что-то наш бывший хозяин.

— А чего ему торопиться? — лениво отозвался тот, не открывая глаз. — Мы же под вечер ушли. Пока поняли, что случилось, пока оружие раздали, пока сами собирались… Наверняка решили погоню до утра отложить.

— Так ведь с утра уже сколько времени прошло!

— Ну, значит, скоро будут.

— Не паникуй, Тархи, — добавил ещё один, кудрявый парень, казавшийся моложе остальных, — явятся, никуда не денутся. А не явятся, нам же лучше.

— Я не паникую, — махнул рукой Тархи, — оружия вот маловато только…

— Скажи спасибо, что хоть столько есть, — седой сел, взял лежащий рядом меч и провел пальцем по лезвию. — Не мог Кастим сразу много заказать, сам понимаешь. И так уж всё, что можно, собрали…

— Зато луков в избытке, — добавил молодой.

— Да, луков много, — согласился седой. — Их коэнцы всё же не отбирали. Так что стрелами их, а потом — за мечи и дубины. Справимся. Эти горожане ничего страшнее кухонного ножа отродясь в руках не держали.

— А ты как думаешь? — спросил молодой у четвертого, тонкого и гибкого, как хлыст.

— Да так же, как и вы, — четвертый открыл глаза, показавшиеся очень большими на его худом лице. — Хороший меч, кстати говоря, — он кивнул на клинок в руках у седого. — Это ведь Скимурни ковал?

— Да. Причём отец.

— Ого! И не жаль было твоему Кастиму с ним расставаться?

— Он понимает, что мне меч нужнее, — седой нахмурился, глядя на большеглазого, рядом с которым на траве тоже лежал меч. — Так, Гирхарт, вставай и бери оружие. Разомнёмся немного.

Гирхарт чуть поморщился, но возражать не стал. Проверить, на что он способен теперь, после трех лет рабства, хотелось и ему самому. Остальные зашевелились, с интересом ожидая поединка предводителей.

Мечи скрестились, зазвенели… Через несколько минут седой одобрительно хмыкнул: несмотря на внешнюю хрупкость, бойцом Гирхарт оказался отменным. Заржавел, конечно, малость, как и все они, но это дело поправимое.

Но только поединщики начали входить во вкус, как их разминка оказалась прерванной. На поляну из кустов выскочил запыхавшийся юноша-дозорный.

— На дороге отряд! Едут на рысях, скоро будут здесь.

— А бежал зачем? — осведомился седой. — Наперегонки с ними, что ли?

Дозорный слегка покраснел.

— Далеко они? — спросил Гирхарт.

— Да с полмили…

— Ага, — серо-голубые глаза Гирхарта вспыхнули. — Много?

— Сотни две-три, точнее не разобрать — пыльно.

— Значит, разбегаемся. Два десятка за завалом, остальные по обе стороны дороги…

— Спокойно, парень, спокойно, — седой поднял руку. — Мы знаем, что делать.

— Извини, Таскир, — Гирхарт чуть смущенно улыбнулся, — привычка.

Через минуту уступ опустел. Только примятая трава говорила о том, что здесь кто-то был.

Двуглавая вершина Вастаса уже закрывала половину неба. Сарнан нахмурился, разглядывая приближающуюся опушку. Дорога ныряла в лес, чтобы, сделав несколько поворотов, мили через две вывести к первой из усадеб. Ему доводилось бывать в гостях у владельцев многих вастийских поместий, и он неплохо помнил их расположение.

Собаки уверенно бежали по дороге. След вёл прямо, никуда не сворачивая. Похоже, беглецы, поплутав по полям и рощам, чтобы сбить погоню со следа, выбрались дорогу между Мирном и Кимной, и дальше побежали прямо по ней — все вместе. До сих пор псам не удалось обнаружить ни одного ответвления от основного следа. И это было странно.

Ведь что должны были сделать беглецы? Да в первую очередь — разделиться! В одиночку и прятаться легче, и бежать быстрее, и быть пойманными шансов меньше. У Сарнана не хватило бы людей послать погоню по нескольким направлениям сразу. Но его рабы словно бы задались целью максимально облегчить ему поиски. Они все — дураки? Или это часть какого-то плана? Но какого? Помощи им ждать неоткуда, а отбиться своими силами…Семь десятков безоружных, пусть даже крепких и сильных мужчин, что они могут сделать? И всё же какой-то беспокойный червячок продолжал шевелиться в душе главы Мирна.

Отряд, возглавляемый Сарнаном, следуя прихотливым извивам дороги, нырнул под пронизанные солнцем своды леса, встретившего разгорячённых жарой и погоней всадников прохладой и щебетом птиц. Сарнан пришпорил лошадь, завернул за очередной поворот и резко натянул повод, едва на всём скаку не налетев на завал.

Внушительная груда сучьев, наваленных на сухой упавший ствол, тянула к преследователям острые обломанные ветви. Она была слишком высока, чтобы лошади могли её перепрыгнуть, и слишком велика, чтобы её можно было быстро разобрать. Кто-то налетел сзади на лошадь Сарнана, заставив её сделать пару шагов вперёд. Послышались ругательства: один за другим всадники вылетали из-за поворота и, столкнувшись с неожиданной преградой, спешно осаживали лошадей, натыкаясь друг на друга. Отряд смешался, собаки лаяли, носясь под копытами коней и только усугубляя сумятицу. Сарнан уже начал прикидывать, как бы половчее растащить неожиданную помеху на пути (знали ведь мерзавцы, что их будут преследовать!), как вдруг раздался свист, такой тихий и незаметный в общем гаме, что сначала Сарнан подумал, не послышалось ли ему. Но, обернувшись к ближайшему соседу, он увидел, как тот валится с седла на землю. Из его шеи торчало оперённое древко стрелы.

Ошеломленно вытаращив глаза, Сарнан смотрел, как человек, которого он знал не один год, мешком плюхается в дорожную пыль и остаётся лежать в расплывающейся луже крови. А свист повторился, потом ещё раз и ещё… Кто-то вскрикнул, заржала вскинувшаяся на дыбы лошадь, ударив соседку в бок подкованным копытом. Та шарахнулась, в свою очередь толкнув кого-то ещё. Стрелы сыпались с боков и сзади, из-за поворота, заставляя людей тесниться все ближе к завалу, и вот уже чей-то конь напоролся брюхом на острые сучья и повалился, дёргая ногами и вывалив в пыль кишки. Его всадник — Сарнан узнал его, это был Сорк, владелец мирнских бань — вскочил было на ноги и тут же снова упал со стрелой в груди.

Ещё одна стрела рванула волосы мирнского главы, заставив его запоздало пригнуться. Он не сразу сообразил, что она прилетела из-за завала. Значит, и впереди тоже! Окружили! В этот момент Сарнан не думал, что нападающих в лучшем случае семь десятков, а его людей, даже с учетом потерь, более двух сотен. Он вообще ни о чём не думал, все заслонило одно желание — вырваться из-под этого смертоносного дождя, всё равно как и куда, только бы подальше! Спереди щерил голодные сучья завал, уже попробовавший крови, сзади напирала перепуганная масса людей и лошадей, и Сарнан, хлестнув своего гнедого, заставил его прыгнуть в сторону, на обочину, прямо навстречу летящим стрелам.

Похоже, судьба была на его стороне — придорожных кустов он достиг благополучно. Здесь они были высокими и густыми, но не настолько густыми, чтобы через них не мог проломиться всадник. Конь Сарнана с треском влетел в переплетение ветвей, грудью прокладывая себе дорогу — и наткнулся ещё на один завал.

К счастью, эта преграда не топорщилась острыми сучьями. Груды сухих и недавно срубленных веток частью были свалены на земле, частью — переплетены между стволов и кустарников. Плетень этот, явно сделанный на скорую руку, был не столь уж и прочен, и, возможно, Сарнан сумел бы прорваться через него, но не успел. Его конь с громким ржанием вскинулся на дыбы и повалился, пронзённый сразу двумя стрелами. Сарнан вылетел из седла, ударился о землю и на несколько минут потерял сознание. Поэтому он не увидел, как сквозь незаметные проходы в плетне на его охваченный паникой отряд кинулись вооруженные люди.

Впрочем, к этому времени отряд изрядно поредел, и не только в результате обстрела — те, кто находились в задних рядах и потому избежали давки, приняли то же решение, что и предводитель, и, развернув коней, погнали их назад. Пример оказался заразительным — ещё несколько десятков человек кинулись следом, нещадно настегивая лошадей. Тех же, кто был посмелей и поглупей, или просто не имел возможности бежать, ожидало сомнительное удовольствие встретиться с беглыми рабами мирнского главы лицом к лицу. Беглецы не слишком церемонились. Они подсекали ноги лошадям, били всадников в спину, стаскивали с седел. Кое-кто из нападавших тут же вскакивал на освободившихся коней. Сарнан открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как гибкий и ловкий, словно кошка, темноволосый человек вскочил в седло вороного, принадлежавшего, кажется, кузнецу Вальдину, и тут же снёс голову ближайшему мирнцу. Фонтаном ударила кровь, темноволосый оскалился в жестокой усмешке, обнажив ровные белые зубы, серо-голубые глаза блеснули ярче клинка в его руке. Лошадь обезглавленного промчалась совсем рядом с Сарнаном, тело ещё держалось в седле.

На Сарнана никто не обращал внимания. Молясь всем богам сразу, мирнский глава перевернулся на живот и медленно пополз назад к повороту, стараясь держаться поближе к спасительным кустам. Совсем рядом стучали конские копыта, но ни одно на него не наступило. Нет, поистине Боги взяли его сегодня под свою руку — он невредимым добрался до поворота и там, наконец, решился встать на ноги. Ему удалось поймать лошадь, незаметно вывести ее на опушку и ускакать прочь от этого проклятого места. Его даже не преследовали.

Бой на дороге затихал. Те, кто смогли удрать, удрали, оставшиеся ещё продолжали как-то сопротивляться, но это была уже агония. Раненых безжалостно добивали. Собаки разбежались, уцелевшие лошади тоже разбрелись, их ловили и успокаивали. Не прошло и получаса, как всё было кончено.

Сарнан остановился, лишь когда между ним и Вастасом оказалось не менее мили. Там, на опушке чьей-то оливковой рощи, собрались и остальные уцелевшие. К удивлению Сарнана, их оказалось не так уж и мало. Подумалось даже, что его беглые рабы после схватки не ждут второго удара и вряд ли успели уйти от места недавнего боя. Им ведь надо собрать добычу — лошадей, оружие, ценные вещи. Можно вернуться…

Сарнан потряс головой, отгоняя непрошенные мысли. Подобные маневры годятся для отряда императорской армии, а он ещё слишком хорошо помнит пережитый ужас. Он уцелел чудом и не хочет снова подставляться под стрелы. И остальные не хотят. Он не офицер, чтобы скомандовать своим солдатам «вперёд!» и быть уверенным, что они выполнят приказ. Впрочем, и солдаты, случается, перестают подчиняться приказам и бегут с поля боя. Не говоря уже о том, что приказывать мирным горожанам идти на верную смерть он права не имеет, а умирать вместе с ними…

Обратно возвращались в угрюмом молчании. Мысли о собственной трусости мучили Сарнана недолго. В конце концов, таких же трусов оказалось больше сотни, а храбрецы остались лежать в дорожной пыли. Но на смену этим мыслям явились другие, не менее неприятные: было ясно, что уже завтра ему придется выслушать немало разнообразных слов — и от добрых горожан, и от властей. Ведь это его рабы сбежали, это он, не сумев справиться своими силами, повёл в погоню горожан. Ах, ты не знал, что беглецы обзавелись оружием? Так на то ты и глава, чтоб знать. Теперь в окрестностях появится новая разбойничья шайка, причём большая, умелая и, после сегодняшнего, неплохо вооружённая. Дадут боги, дело удастся замять и до наместника оно не дойдёт, но опять же — расходы, расходы… Если же учесть, что затыкать рты придется не только чиновникам, но и семьям погибших, то сумма получается и вовсе астрономическая. Прав был Саэл, не нужно было их покупать! Но кто же знал, что крепкие, здоровые и нестарые рабы, стоившие к тому же дешевле прочих, принесут такие убытки? И если бы только убытки!

Домой Сарнан вернулся уже глубокой ночью. Отмахнувшись от расспросов ожидавших его домочадцев, глава прошёл к себе, запер дверь и, решив отложить все неприятные дела и мысли на завтра, рухнул в постель. Вскоре он уже спал крепким, хоть и беспокойным сном.

ГЛАВА 2

Небольшой костёр бросал в небо снопы искр, по круглой полянке метались тени. Таскир поднял голову к ярким звёздам, машинально отыскивая Скакуна — первое созвездие, которое он научился различать, и которое теперь первым искал каждый раз, поднимая глаза к звёздному небу. Боги, как давно это было — крыльцо просторного старого дома, мирная тишина полей, рощ и виноградников, старый учитель, показывающий маленькому Тасу звёзды и называющий их имена. Ничего этого теперь уже нет. Дом сожжён, земля продана, учитель уже, конечно, тоже лежит в неведомой могиле. Как давно…

А ведь он отнюдь не стар, даже сорока ещё не исполнилось. Но кажется — три жизни за плечами. Беззаботное детство, счастливая юность, оборвавшаяся чередой страшных войн, и, наконец, рабство, которое теперь тоже позади, а впереди жизнь и борьба — насмерть. С Коэной, с Роком, с неумолимым ходом вещей, отнявшим у рамальцев свободу и власть над собственной землёй, и отдавшим их в руки безжалостных чужаков. Коэнцы всегда оставались чужаками, хоть и прожили здесь больше пятисот лет. Их армия сильна, сильны и их боги, но есть свои Боги и у Рамаллы, а дух её бойцов ещё не сломлен. Вот и посмотрим, кто кого!

А когда-то Коэна была не более чем одним из городов Рамаллы, далеко не самым сильным и многолюдным. Она была основана беглецами откуда-то из-за моря, утверждавшими, что они — потомки богов. Своих богов — веру давшей им приют земли они так и не признали. Сначала над ними посмеивались, хоть и беззлобно — места хватало всем, и высокомерие чужаков выглядело всего лишь забавной причудой. Не сами ли они утверждали, что их родина, легендарная Райда, была низвергнула разгневанными божествами за излишнюю гордыню? Видать, беда их так ничего и не научила.

Потом над коэнцами смеяться перестали. Как случилось, что эти полуварвары, эти обитатели пары сотен глинобитных хижин на холмистом берегу реки Инни сумели распространить свою власть на всю Рамаллу, а после — и за её пределы? Впору было поверить, что боги Райды и впрямь вернули им свою благосклонность. Но куда больше Таскира поражало иное — как получилось, что племена Рамаллы признали их власть? Кто — покорившись силе оружия, а кто и добровольно, вот что самое поразительное. Почему эта зловонная язва на теле Матери-Земли, именуемая Великой Коэной, не была выжжена калёным железом, как только показала зубы? Уж в те-то времена у рамальцев бы на это сил хватило. Но факт оставался фактом — вот уже три века, как вся земля от Арсета на востоке, до Рудесских гор на западе считалась сердцем Коэнской империи, и в глазах смунца или настара между коэнцем или рамальцем не было никакой разницы. И не соверши последний из династии Элоров роковую ошибку, не запрети он давать рамальцам коэнское гражданство — так бы оно и продолжалось по сей день. Коренные жители Рамаллы, хозяева этой земли, добивались гражданства Коэны как чести, как милости! Подумать только!

Таскир опустил глаза, усилием воли возвращаясь в настоящее. По другую сторону костра Тархи о чём-то негромко переговаривался с молодым Арном. Неслышно подошёл Гирхарт и опустился на землю чуть в стороне от них. Странный парень. Интересно, сколько ему лет? По виду определить трудно, но явно больше тридцати. Таскир не знал о нём почти ничего, кроме имени и того, что он был умелым воином, причём сражаться, судя по всему, ему приходилось отнюдь не рядовым. Чувствовалась в нём, возможно, им самим не осознаваемая властность, привычка командовать и уверенность человека, твёрдо знающего, чего он хочет и как этого добиться. Но о его происхождении оставалось только гадать. Гирхарт — имя коэнское, но за столетия владычества Коэны её имена широко распространились по окрестным землям, так что само по себе оно ещё ни о чём не говорит. Рода же своего Гирхарт не назвал, хотя Таскир был готов поклясться, что он не из простых. Ясно лишь, что родился он где-то в пределах Рамаллы, в крайнем случае — в Тинине, а не в Ханохе и не в Смуне, к примеру.

Сам Гирхарт о себе никогда не рассказывал и вообще держался особняком. К нему особо и не приставали — каждый имеет право на свои тайны. Мало ли что ему довелось пережить, прежде чем он попал на рабский рынок. Во время побега и при подготовке к нему Гирхарт показал себя хорошим товарищем — умным, предусмотрительным, надёжным. И всё же было в нём что-то, мешавшее Таскиру бесповоротно записать Гирхарта в «свои». Дело было даже не в том, что сам Гирхарт держал всех на расстоянии вытянутой руки, хотя в чём оно, Таскир сказать бы затруднился. И эти глаза… Глаза Гирхарта сверкали, как лёд на вершинах гор — тронь, и руку обожжёт холодом. Ледяной огонь, замороженное пламя…

Тихий свист отвлёк Таскира от его мыслей. Слышно было, как что-то спросил часовой, ему ответили, и в круг света шагнул высокий человек с отмеченным шрамами лицом, в сопровождении еще одного, по виду больше всего напоминавшего торговца средней руки.

— Кастим! — воскликнул Таскир, поднимаясь на ноги навстречу второму. — Как я рад тебя видеть!

Они обнялись. Двоюродный брат почти не изменился за эти годы. На нем был простой плащ из темно-синей шерсти, на поясе висел кинжал с роговой рукояткой. Да, редкий рамалец мог теперь позволить себе клинок длиннее ножа.

— Ну что ж, все в сборе, — буднично сказал Таскир, когда обмен приветствиями был закончен, — можно начинать.

Все снова расселись вокруг костра. Кастим опустился на землю рядом с Таскиром, покрытый шрамами Эвер сел между ним и Гирхартом. Тархи подбросил в огонь хвороста, и костер вспыхнул ярче.

— Итак, каковы наши перспективы? — начал Таскир. — Кастим?

— В общем-то, все готовы, — отозвался тот. — Коэнцы хорошо нас почистили, но около тысячи человек мы можем собрать уже дней через двадцать, если разослать гонцов прямо сейчас. Это те, кто уже воевал, если же прибавить к ним необученную молодежь, то получится втрое больше.

— Неплохо. Тархи?

— Хасир и Дан Косматый готовы встретиться с тобой, чтобы обсудить условия.

— Косматый? — поднял бровь Гирхарт.

— Встретишься с ним, сам увидишь. У них в общей сложности около двухсот человек, они самые уважаемые атаманы во всей округе.

— Думаешь, разбойники согласятся встать в строй?

— Думаю, они могут согласиться помочь с обучением остальных. Кое-кто, кстати, и в строй встанет, среди них немало бывших солдат.

Гирхарт кивнул.

— Итак, мы можем собрать, грубо говоря, трёхтысячный отряд, — подытожил Таскир.

— Этого мало, — подал голос Арн.

— Конечно, мало, но ведь это лишь начало. Будет время, ещё соберём. Здесь многие ненавидят Коэну. А ещё батраки и арендаторы… Эти новые хозяева из коэнских отставников дерут с них три шкуры.

— Ещё рабов много, — снова подал голос Гирхарт.

— Они же в основном чужаки, из военнопленных.

— Они ненавидят Коэну. Мне этого достаточно.

Таскир нахмурился. «Мне?» Решив пока не заострять на этом внимания, он снова повернулся к Кастиму:

— А как с оружием?

— Вот с этим хуже, — хмуро признал Кастим. — Оружия почти нет. Мы уже вытряхнули все тайники, но больше сотни мечей и полутысячи копий не набрали. Заказываем у оружейников, но приходится осторожничать, сами понимаете. Да и денег не хватает…

— Деньги будут, — хмыкнул Эвер. — Вот наберём добычи, и вам дадим.

— Эй, — отозвался Тархи, — если ты намерен отбирать добычу, ребята не поймут.

— Ну, я же не сказал, что всю. Но хотя бы часть можно? На благое дело?

— Ну, если часть и на благое…

— Все равно ведь не хватит, — стоял на своём Арн. — Три тысячи человек — а ведь отряд ещё будет расти.

— Так мы же не станем собирать их всех сразу, — возразил Таскир. — На разбойничью шайку власти еще закроют глаза, не до того им сейчас, а многотысячный отряд слишком заметен, да и кормить-поить его мы пока не в состоянии. Так что пока наберём две-три сотни, потренируем их, чтобы было кого назначать командирами. А вот когда навербуем достаточно народа в окрестных поместьях и среди разбойников — тогда и начнём разворачиваться.

— А тем временем и деньжат поднакопим, и оружия… — кивнул Тархи.

— Союзников поищем, — добавил Гирхарт.

— Конечно, — согласился Таскир. — Пошлём гонцов по всей Рамалле, в Тинин…

— Нет, я имел в виду других союзников.

— Это каких?

— Ну, например, Тиокреда.

— Какого Тиокреда?

— Тиокреда Кравта.

Секунду Таскир непонимающе смотрел на Гирхарта, потом уточнил:

— Это сына императора Эргана, что ли?

— Ну да.

Снова воцарилось молчание. Потом Таскир уронил:

— Бред.

— Почему бред? Тиокред действительно способен оказать помощь и деньгами, и оружием, причём не отрывая от себя крохи, как твои друзья, а по-настоящему.

— Гирхарт, — Таскир вздохнул, — во-первых, как ты собираешься с ним связаться?

— Да очень просто — пошлю гонца. Лучше всего — морем. Скажи-ка, Тархи, — Гирхарт повернулся к товарищу, — ведь у твоих друзей из зелёного леса наверняка дружба с пиратами? Возьмутся они доставить гонца?

— Если за хорошую цену да свои попросят… — Тархи потёр лоб. — Сам я с ними дела не имел, но говорят, Косматый с каким-то капитаном дружит.

— Сведи меня с ним, ладно?

— Подожди-подожди, — Таскир поднял руку. — Ну, предположим, перевезут они твоего человека в Настаран, а дальше что? Как он к Тиокреду попадёт? И с чего ты взял, что Кравт, прочтя твоё письмо, поверит и согласится нам помочь?

— А почему бы ему не согласиться? Он сейчас в трудном положении — в Настаране-то закрепился, но он там заперт и сидеть так может хоть до скончания времён. От того, что в Рамалле начнутся беспорядки, ему прямая выгода. А что до веры… — Гирхарт поколебался, но всё же закончил: — Я знал его когда-то. Думаю, он меня вспомнит.

Вот это новость! Таскир удивлённо посмотрел на товарища по побегу. В глазах остальных читалось то же удивление.

— Ты — коэнец? — в упор спросил Эвер.

— А это имеет значение?

— Может и имеет.

— А что Тархи раньше был разбойником — имеет? Мы все здесь ненавидим Коэну. Это единственное, что имеет значение.

— А Тиокред тоже ненавидит Коэну? — Таскир покачал головой. — Да, он воюет против Коэны, но за то, чтобы стать её императором. И её, и всех земель империи. В свое время мы, выбирая между Кравтами и Арнари, выбрали Кравтов, но сейчас мы будем сражаться за Рамаллу. Свободную Рамаллу. Без Коэны или кого бы то не было другого. Так что этот союзник нам не подходит.

— Ну, как хотите, — Гирхарт пожал плечами. — А я ему напишу.

— Гирхарт, мы ведь уже решили.

— Решили? — Гирхарт холодно улыбнулся. — Господа, никто из вас мне не командир. Вы не можете мне запретить.

Снова повисла тишина. Пять пар глаз пристально смотрели на улыбающегося человека.

— А мне казалось, что мы вместе, — прервал молчание Таскир.

— Несомненно. Сейчас мы все в одной лодке, а дальше — поглядим. Таскир, я отнюдь не намерен вам мешать. Поступайте, как хотите, а я буду поступать так, как хочу я. Кстати, если вас не устраивает Тиокред, могу предложить другого союзника — царя Ваана. Этот точно на Рамаллу не зарится, а война идёт и у него, и он тоже заинтересован в том, чтобы лишить коэнцев резервов, а то и вовсе заставить их отозвать армию. А Эмайя не дальше Настарана.

— Об этом стоит подумать, — обронил Таскир.

Разговор снова вернулся к организационным вопросам и затянулся до глубокой ночи. Когда все было обговорено, и все собрались расходиться, Таскир не удержался и спросил уже поднявшегося на ноги Гирхарта:

— Так чего же ты все-таки хочешь?

Тот с улыбкой оглянулся через плечо.

— Того же, что и ты — падения Коэны, — и окликнул собравшегося уходить Кастима. — Можно вас на пару слов?

Они негромко заговорили о чём-то, а Таскир остался сидеть, глядя в затухающий костер. Ушли Тархи и Арн с Эвером, ушёл и Кастим, закончив разговор с Гирхартом, а Таскир все ещё сидел возле переливающихся багровым светом углей, пока сзади не послышались лёгкие шаги. Он оглянулся, зная, кого увидит.

— Знаешь, я тут подумал, — без предисловий начал Гирхарт, — что, если эту твою готовую тысячу не собирать здесь, а отправить по окрестным землям, чтобы они заранее готовили отряды?

— Отряды?

— Ну да. Мы же не век на Вастасе сидеть будем. Рано или поздно нам придётся идти вперёд, и было бы хорошо, если бы нас уже ждали готовые резервы. Так что пусть подбирают подходящих людей.

— В этом есть смысл, — медленно сказал Таскир. — Хорошо, я подумаю.

— Подумай, — согласился Гирхарт. — Ладно, спокойной ночи.

Он повернулся и зашагал в темноту. Таскир хотел было его окликнуть, но передумал.

Спустя два дня Гирхарт в одиночку вышел из лагеря беглецов. Уже темнело, но света ещё хватало, чтобы спуститься по не слишком крутому склону горы, миновать ручей и выйти к границе чьего-то поля. Там его уже ждали — у одинокого дерева стояли мужчина и женщина, одетые в неприметные плащи с капюшонами. Узнав его, они одновременно шагнули вперед.

— Ну и задали вы мне задачку, — проворчал Кастим, откидывая капюшон плаща. — Думаете, легко было объяснить этому вашему Сарнану, почему мне нужна именно она и никто другой?

— И что же вы сказали? — полюбопытствовал Гирхарт.

— Что, мол, представляю её бывшего хозяина, который из-за временных трудностей был вынужден её продать, а теперь во что бы то ни стало хочет вернуть.

— Но проблем не возникло?

— Нет. Трудности теперь у самого Сарнана, а сделка была выгодной. Так что передаю её вам из рук в руки.

— Спасибо, Кастим, — улыбнулся Гирхарт. — Я у вас в долгу, но, клянусь, я возмещу при первой возможности. Я умею быть благодарным, поверьте.

— Верю. Но мне пора.

— До встречи, Кастим.

Кастим кивнул и зашагал прочь. Гирхарт подал женщине руку и повёл ее обратно в лагерь. Весь путь они проделали в молчании. У лагеря их окликнул часовой, Гирхарт назвал пароль и прошёл к просторному шалашу. Оказавшись внутри, женщина откинула капюшон и с интересом огляделась.

— Ты здесь живёшь? — у неё был низкий мелодичный голос.

— Да. Особых удобств, как видишь, нет…

— Ничего, потерплю, — спокойно сказала женщина, усаживаясь на охапку травы, заменявшую постель. — Главное, что на свободе.

— Это точно. Подожди, сейчас огонь разведу.

Гирхарт наклонился над выложенным из камней очагом. Вскоре в нём заплясали веселые язычки пламени, осветив лицо гостьи. Она была уже не очень молода, хотя и далеко не стара. В чёрных вьющихся волосах пробивались первые ниточки седины, но темные глаза блестели молодо, и смуглое широкоскулое лицо было гладким, без морщин.

— Ты голодна? — спросил Гирхарт.

— Нет, Кастим накормил меня ужином. Хороший он человек.

— Хороший, — согласился Гирхарт.

— Жаль его…

— Почему?

— Он останется в живых, но переживёт крушение всех своих надежд.

— Что? Ах да, я и забыл, ты же у нас пророчица.

— Смейся, смейся, — проворчала женщина, устраиваясь поудобнее. — В то, что тебе предстоят великие дела, ты, надеюсь, веришь?

— Верю. Но не потому, что ты мне их предсказала, — Гирхарт опустился рядом с ней и взял её руку в свои. — Фрина, спору нет, ты мне очень помогла и еще поможешь, но в твои пророчества, уж извини, я поверю не раньше, чем увижу, как они сбываются.

— Значит, увидишь, — улыбнулась Фрина.

Они немного помолчали.

— Как там у Сарнана? — наконец спросил Гирхарт.

— Да никак. Всё успокоилось. Тех, кто принял участие в бунте, продали в каменоломни.

— А остальные?

— Остальные остались. Сарнан не дурак, и, что там не говори, хороший хозяин, — при этих словах Гирхарт скривился, как от недозрелого лимона, но промолчал. — А людей у него теперь и так не хватает.

— Следствие было?

— Было, но уже закончилось. Судя по всему, дело замяли.

— Вот и хорошо, — Гирхарт улыбнулся и провёл ладонью по её руке от запястья к плечу. — Скучала без меня?

— И ещё как!

— Самое время освежить воспоминания, не находишь?

Фрина засмеялась:

— Пожалуй. Надеюсь, что сюда никто не ввалится в самый неподходящий момент.

— Не ввалится. Я ведь теперь командир.

— И какие будут приказания, командир?

ГЛАВА 3

Послание Тиокреду было готово. Гирхарт перечитал его ещё раз, и, удовлетворенно кивнув сам себе, поставил подпись и запечатал. Поднявшись из-за самодельного стола, он накинул плащ — стояла глубокая осень, и было прохладно — и вышел из глинобитной хижины, выполнявшей роль штаба.

Дул холодный ветер. Гирхарт прошёл через изрядно разросшийся лагерь, в котором жило уже больше двухсот человек. Невдалеке слышалось рявканье Эвера, гонявшего недавно прибывшее пополнение. Видевший это сотни раз, Гирхарт без труда представил себе, что там сейчас происходит: «Становись! Так, ровней, брюхи убрать! Кому сказано! Направо! Кругом! Кругом! Зачем? Пойдёшь на дело, узнаешь зачем! А чтоб язык не распускал — отжаться двадцать раз! Да пониже, пониже!»

Гонец уже ждал. Тогда, во время летнего совета, когда он впервые упомянул о Тиокреде, Гирхарт не стал уточнять, что один из их товарищей по побегу в свое время воевал под началом изгнанного императора и потому, хоть и не знаком с самим Кравтом, знает многих его офицеров. А значит, велик шанс, что кто-то в Настаране его вспомнит. Гирхарт отдал письмо, они попрощались, и гонец вскочил на коня. В неприметной бухточке к западу от Кимны его должно ждать пиратское судно, и, если будет на то воля Богов, то уже через месяц придёт ответ.

Гирхарт постоял, прислушиваясь к затихающему топоту копыт, потом повернулся и пошёл обратно в лагерь.

Его товарищи были правы в своих подозрениях — Гирхарт действительно был коэнцем, более того — коэнским нобилем, последним в древнем и славном роду Даанов. Увы, боги были не слишком благосклонны к его предкам. Род обеднел и захирел. Лериэн Даан, отец Гирхарта, стал офицером в армии, поскольку на службу в гвардии у него не хватало средств, и там сошелся с двумя другими офицерами — Эрганом Кравтом и Керном Далесом. Энергичный и талантливый Кравт быстро обогнал товарищей на карьерной лестнице, но не зазнался и друзей не забыл. Отец Гирхарта дослужился до полковника и, когда он погиб в одном из сражений, Эрган позаботился о назначении пособия вдове и детям, а после смерти матери, ненадолго пережившей мужа, хотел взять Гирхарта и его сестру Инелу в свой дом, но уступил просьбе Далеса, у которого своих детей не было. Опекун молодых Даанов продолжал поддерживать дружеские отношения с семейством Кравтов, и Гирхарт стал товарищем детских игр младшего сына Эргана Вестана Кравта. Когда Рамалла вдруг сошла с ума, и рамальцы объявили об отделении от Коэнской империи и создании собственного государства, Эрган взял сына и его друга в свою армию вестовыми. Им обоим было тогда по пятнадцати лет.

Семнадцатилетняя Инела к тому времени была уже просватана. Эрган сам нашел ей мужа и собирался дать приданое, но Гирхарт отказался, не желая быть обязанным другу отца слишком многим. Отнимать что-то у опекуна, жена которого наконец родила ему долгожданную дочку, он тоже не хотел, и потому отдал сестре отцовское наследство — небольшое поместье в окрестностях Коэны. Мужчина, рассудил он, может проложить себе путь сам, а судьба женщины решается в юности. Гирхарт твердо намеревался сделать карьеру и желательно — своими силами. Эргану никто не помогал пробиваться наверх, и он, Гирхарт, тоже докажет, что может добиться всего сам, без помощи высоких покровителей.

Война — подарок богов для честолюбивого офицера, если этот офицер удачлив, талантлив и умён. Гирхарт Даан не чуждался трудностей, был на хорошем счету у начальства и любим солдатами и сослуживцами. Мало кто сомневался, что энергичный юноша закончит свою жизнь, самое малое, наместником одной из провинций. Несчастья империи оборачивались удачами для него. Ещё не стихла война между Коэной и Рамаллой, получившая название Внутренней, как грянуло новое потрясение — пресеклась династия Божественных Элоров, правившая Коэной со дня её основания. Казалось, что мир сдвинулся с места, и когда армия назвала новым императором обожаемого ею полководца Эргана Кравта, никто из растерявшихся аристократов не нашёл ни силы, ни смелости, чтобы возразить.

Так нобиль всего лишь в третьем поколении стал правителем Коэнской империи, и Гирхарт был рядом с ним и его сыновьями. Эрган и закончил Внутреннюю войну, причём отнюдь не силой оружия. Он просто сделал то, что нужно было сделать уже давно — даровал всем рамальцам скопом гражданские права, а также полное прощение тем, кто сложит оружие добровольно. Не вдруг, не сразу, но война угасла, как костёр, в который перестали подбрасывать хворост. Самых непримиримых добивали, все прочие возвращались к мирной жизни. А потому не желавший останавливаться на достигнутом Гирхарт подал прошение о переводе в армию Дэнина Арнари, которую как раз отправляли в Эмайю.

Империя стремилась к непрерывной экспансии, но хитрость эманийский царей до поры до времени спасала их страну от завоевания. Но на этот раз царь Ваан доигрался. Хотя формально Кассанские горы, примыкавшие к западному побережью Эмайи, не принадлежали никому, все знали, что свившие там гнездо пираты находятся под негласным покровительством Ваана. Воспользовавшись рамальской смутой, морские разбойники обнаглели неимоверно, и было решено призвать их к порядку, и их покровителя заодно. Но Гирхарт не попал на ту войну — Эрган не отпустил его от себя. Позже Гирхарт был ему за это благодарен.

Кравты и Арнари изрядно недолюбливали друг друга, да и что могло быть общего у, как бы там ни было, выскочек и знатнейшего патрицианского рода? Но Дэнин был способным военачальником и к тому же прошёл всю армейскую лестницу с самого низа, а потому, в отличие от большинства патрициев, не был в армии чужаком. Когда стало ясно, что война в Эмайе движется к победному концу, его популярность среди солдат и офицеров уже вполне могла соперничать с популярностью Кравта. Иногда Гирхарт гадал, что было бы, если бы Эрган прожил подольше. Но Боги рассудили так, как рассудили — в один далеко не прекрасный для Империи день император умер. Скоропостижной, хоть и совершенно естественной смертью.

Как только весть об этом дошла до Дэнина, он немедленно вернулся в Рамаллу. Не доведя до конца войну. Заключив мир с почти разбитым Вааном. Вернулся, чтобы заявить о своих притязаниях на императорский венец. У него было своё войско, на его сторону стали патриции, мечтавшие о возвращении старых порядков или недовольные засильем таких же выскочек, каким был покойный император. Новая война, в которой коэнцы сражались против коэнцев, растянулась на годы, и Коэна несколько раз переходила из рук в руки.

Разумеется, у Гирхарта и вопроса не возникло, на чью сторону ему встать. А вскоре, помимо личной дружбы и верности сюзерену, у него появился собственный счёт к арнарийцам — его опекун Далес погиб в одном из сражений с войсками Дэнина. А война становилась все ожесточеннее, и все чаще гибли в ней не только солдаты. Однажды, когда удача в очередной раз улыбнулась Кравтам и позволила им водвориться в столице, Гирхарт собрался проведать семью опекуна и узнал, что его вдова и дочь убиты. Дэнин взялся истреблять всех своих врагов, не пренебрегая ни женщинами, ни детьми.

Сам Арнари мог и не знать о семье Далесов, но это ничего не меняло. Вождь отвечает за всё, что творится его именем, а вместе с ним — и все его люди. Жестокость порождает ответную жестокость, и кравтийцы тоже перестали стесняться в средствах. Благородство и милосердие возможны, когда воюют армии двух народов, и все, даже захватчики, сражаются за свою страну. А если между собой сцепятся жители одного государства, каждый с верой в свою правоту, то для них противник — это не просто враг, это предатель.

А с предателями, как известно, разговор короткий.

Гирхарт поступал как все. Война помогла ему сделать ещё несколько шагов наверх, ему доверяли, но это перестало быть для него главным. Главным стала победа, победа любой ценой — и она пришла. В тот год Гирхарту исполнилось тридцать лет, он уже был генералом и намеревался вскоре стать маршалом. Половина его жизни прошла в походах, и он начал уставать от вечной военной неустроенности. Ему хотелось иметь собственный дом. Словом, пора было подыскивать себе жену. Скопленного за полтора десятка лет жалованья и военной добычи вполне хватало, чтобы без роскоши, но достойно содержать семью, а после окончания военных действий о нём, без сомнения, не забудут. Многие поместья лишились своих хозяев, так что в том, что он будет богат, Гирхарт не сомневался. Поразмыслив, он решил написать сестре и попросить приглядеть девушку или молодую вдову, можно и с ребёнком, которая была бы достойна стать его женой. Письмо было написано и отправлено, однако ответа он получить не успел: Тиокред выступил в новый поход, оставив в Коэне младшего брата. Казалось, что этот поход будет последним — разведчики доносили, что силы Дэнина невелики.

Но старый лис обманул их. Оказалось, что они гнались лишь за частью его войска, сам же Арнари с другой частью подошёл к столице, и его люди, как-то пересидевшие кравтийские чистки, открыли ему ворота. Коэна была взята практически без боя, Вестан, страшась плена, покончил с собой, его приближённые по большей части были перебиты, и лишь немногим удалось бежать. Один из них и привёз в лагерь Тиокреда чёрную весть.

Армия Кравта повернула назад, но Боги, столь долго колебавшиеся, кому вручить окончательную победу, наконец сделали свой выбор. Тиокред оказался зажат между Коэной, в которой находились основные силы арнарийцев, и той частью войска, против которой они выступили вначале. Сохрани император хладнокровие, доведи он начатое до конца и разбей сперва эту половину, всё могло бы сложиться иначе, но Кравт потерял голову. Только подойдя к столице, он сообразил, в каком незавидном положении оказался, а с севера уже шла ещё одна армия под командованием сына и зятя Дэнина. И Тиокред решил бежать. Встав лагерем ввиду городских стен, ночью кравтийцы скрытно ушли, и, пройдя скорым маршем, достигли ближайшего порта — Ханда, где и сели на корабли, доставившие их в Настаран. Правда, на всю армию кораблей не хватило.

В числе оставшихся в Рамалле был и Гирхарт. Как один из приближённых Тиокреда, он, безусловно, получил бы место на корабле, но сам он решил иначе. В ту же ночь, когда всё войско двинулось в Ханд, Гирхарт впервые в жизни нарушил приказ. Самовольно покинув армию, он, загоняя коня, помчался к поместью сестры. Он спешил как мог и всё равно опоздал.

Инела и её муж жили тихо, не привлекая внимания. Муж в своё время тоже воевал в войсках кравтийцев, но к тому времени уже вышел в отставку. Семья пережидала превратности войны то в Коэне, то в поместье, надеясь, что бедствия минуют её стороной, тем более что в такое лихое время пускаться в путь казалось опаснее, чем сидеть на месте. Но, видимо, кто-то позаботился донести и о том, кому служил хозяин дома, и о том, где сейчас брат хозяйки. Головорезы Арнари, избавлявшие хозяина от врагов и их семей, не утруждали себя мелочами типа судебного разбирательства. Прискакав в поместье, Гирхарт нашёл на месте дома пепелище с обгорелыми костями. Сестра, её муж, их дети — все они погибли, и оставалось только гадать, были ли они уже мертвы, когда загорелся дом.

Гирхарт пристал к одному из разрозненных отрядов уцелевших сторонников Кравта. Лишённые единого командования, растерянные, преследуемые карательными отрядами Дэнина, они всё ещё продолжали сражаться. Гирхарту удалось выбиться в предводители, и около двух лет его отряд, со временем ставший больше похожим на разбойничью шайку, успешно скрывался по лесам. Но сколь верёвочка не вейся… Однажды их всё же выследили. В бою Гирхарт получил удар по голове и, оглушённый, попал в плен. К счастью для него, ни одежда, ни оружие не выдавали в нём командира, его товарищи тоже промолчали, поэтому он не был убит на месте, но зато оказался обречён на участь, показавшуюся ему хуже смерти. К тому времени первые волны репрессий уже схлынули, и с захваченными кравтийцами стали разбираться более детально. Гирхарт попал под суд вместе с группой таких же, как он, бывших офицеров армии Кравта. Их приговорили к лишению гражданских прав и продаже в рабство.

Когда осуждённым зачитали приговор, Гирхарт не поверил своим ушам и не верил до тех пор, пока на его шее не заклепали рабский ошейник. Он был готов к смерти, сколь угодно мучительной, но не к такому! Можно наделить гражданскими правами человека, не родившегося коэнцем, но никого нельзя их лишить. Гражданин, по рождению ли, по заслугам ли, гражданином и умрёт, и никакие преступления не могут отправить его на рабский рынок — на том стояла Коэна со дня своего основания. Но победителям законы были не писаны. Гирхарт был продан с торгов, и он знал — того, что он при этом пережил, он никогда не сможет ни простить, ни забыть. Ненависть, лютая, ядовитая ненависть выжигала его изнутри, ненависть ко всем: Арнари, уничтожившим всех, кто был ему дорог, и так унизившим его самого, Коэне, послушно лёгшей под узурпатора, даже к Тиокреду, так бездарно проигравшему и отдавшему своих людей и свою страну на милость Дэнина и его присных. Ненависть и жажда мести отныне стали смыслом его жизни, и только благодаря им он не сошёл с ума и не наложил на себя руки.

Но ненависть и унижение пришли позже, а тогда он впал в какой-то ступор, и возможно, именно это и сохранило ему жизнь и рассудок. Он видел, как один из осуждённых бросился на охрану, видимо, надеясь быть убитым на месте. Если так, то он просчитался. Охрана хорошо знала своё дело: перед ним мгновенно расступились, уходя на безопасное расстояние, а затем один из охранников ударил новоиспечённого раба тупым концом копья в живот. Пока бедняга корчился, пытаясь вдохнуть, его быстро и умело скрутили и отстегали плетью — надо полагать, в назидание остальным. Затем окровавленное тело бросили на телегу, и один из охранников столь же умело смазал и перевязал исхлёстанную спину — никто не собирался губить ценный товар.

Вот тогда Гирхарт понял, почему на языке, который он продолжал считать родным, слово «человек» относилось лишь к свободным. Про раба говорили «тело». Он с тупым интересом наблюдал за тем, как его тело, скованное с другими телами, куда-то идёт, что-то ест, справляет нужду, засыпает мёртвым сном и просыпается, чтобы снова куда-то идти. Затем оно стояло на возвышении, кто-то ощупывал его, заглядывал в рот, и оно опять куда-то шло, скованное с телами — кажется, уже с другими.

Очнулся он в бане — тесной, тёмной и дымной, но всё же настоящей бане — с большим котлом горячей воды, щёлоком и пемзой. Те, с кем он шёл вместе, тоже были здесь, их было много, несколько десятков. Цепи с них сняли, оставили только ошейники. После мытья им всем выдали грубую, но чистую одежду и отвели в рабский барак. Был уже поздний вечер. Их завели в длинное узкое помещение с маленькими зарешеченными окошками под самым потолком и нарами вдоль стен. Вошедший с ними здоровенный малый в ошейнике, но с плетью на поясе — видимо, надсмотрщик — велел им располагаться, а потом сказал:

— Сейчас принесут пожрать — и спите. Завтра решим, что с вами делать.

Еду и вправду принесли быстро. Две пожилые женщины раздали всем по миске ячменной каши, куску хлеба и горсти маслин, а также по чашке воды, подкрашенной вином.

Когда унесли посуду, надсмотрщик спросил:

— Из военнопленных? По-нашему все понимают? — и, дождавшись согласного ворчания, продолжил неожиданно мягко: — Ничего, парни, могло быть и хуже. У нашего хозяина жить можно. И кормят хорошо, и работа по силам, и зря не наказывают. Вам повезло, хоть вы этого еще не поняли. Ну всё, теперь спать. У двери охрана, так что без глупостей.

Надсмотрщик, забрав факел, вышел. Брякнул засов, и Гирхарт остался в темноте. «Вам повезло», — сказал этот верзила в ошейнике. Пожалуй, в чём-то он прав. Пока он, Гирхарт, жив, жива и надежда. А ошейник можно и снять…

Гирхарт невольно тронул шею, на которой ещё несколько месяцев назад красовался металлический обруч. Порыв холодного ветра растрепал волосы, влажной лапой забрался под плащ, возвращая его к действительности. Он больше не раб и никогда не будет рабом! Уж лучше умереть. Но он не умрёт, а отомстит. Всем. Первый шаг уже сделан: набран отряд, небольшой и пока плохо обученный, но это лишь начало. Коэнцев в ближайшее время можно не бояться — конечно, рано или поздно император начнёт наводить порядок и у себя дома, но пока ему хватает дел на окраинах. Жаль, что Дэнин уже там, где его никто не достанет, ну что ж, Гирхарт спросит с Его Императорского Величества Алькерина II и за грехи его отца. Впрочем, нет, спросит как раз не он. Сегодня он предложил помощь Тиокреду, а в деле мести Арнари на Кравта можно положиться. Жёсткая усмешка тронула губы Гирхарта. Да, он поможет законному императору свергнуть узурпатора, а потом…

Впрочем, до этого еще далеко. Сперва ему нужна армия. Таскир и компания мечтают о свободной Рамалле — пусть их. Может быть, у них даже что-то получится, но вряд ли. Время Рамаллы миновало. Хотя… Когда Коэна будет разрушена, кто знает, что возникнет на обломках империи.

Из размышлений Гирхарта вырвал оклик. Таскир, лёгок на помине, шел к нему от хижины-штаба.

— Куда ты запропастился? Мы тебя ищем.

— Что случилось?

— Мы же собирались устроить набег на одну из усадеб, помнишь? Надо обсудить детали.

Гирхарт кивнул. Собранный отряд нужно было проверить в деле, точнее, два отряда: Таскир, как и собирался, брал к себе только свободных из числа недовольных властью, и иногда разбойников, отличавшихся теми же настроениями. Гирхарту же было плевать на убеждения его будущих солдат, и он принимал всех желающих. У них набралось уже в общей сложности больше двух сотен, и друзьям Таскира, снабжавшим их всем необходимым, становилось все труднее кормить такую ораву. Да, с чужой шеи пора слезать, тем более что взятая добыча привлечёт к ним новых добровольцев.

— Ну и как, решили, куда пойдём?

— Да. Здесь, на Вастасе, все поместья пусты, кроме одного, но там слишком сильная охрана. Но вот восточнее, милях в пяти, есть одно подходящее. Хозяин — отставник из арнарийцев, само хозяйство не очень большое, но крепкое. Хороший хозяйственник попался, не в пример прочим. Словом, то, что надо.

— Когда думаешь выступать?

— Завтра после полудня. Как раз к вечеру доберемся.

— Хорошо. Полагаю, план уже наметили? Пойдём, расскажешь мне поподробнее.

Обсуждение не заняло много времени. Таскир был толковым командиром, он все продумал, и продумал хорошо. Гирхарт поймал себя на мысли, что его товарищ по побегу был бы прекрасным заместителем командующего армией. Он — хороший организатор и неглупый человек, при необходимости он мог бы брать на себя командование и все делал бы правильно, но вот руководить всей кампанией… Пожалуй, для этого Таскиру не хватает широты мышления. И ему, и его соратникам. Гирхарт не слишком интересовался прошлым своих товарищей, но Арн был ещё слишком молод, а Эвер, скорее всего, не поднялся выше сотника. Про Тархи и говорить нечего, он разбойник и в армии не служил ни дня.

Вернувшись к себе, Гирхарт обнаружил в своем шалаше Исмира. Тот был смунцем, попал в плен в результате очередной пограничной стычки, сумел сбежать от хозяина и прибился к ним. Поскольку он кое-что смыслил в военном деле, Гирхарт сделал его своим заместителем.

— Ну как? — поинтересовался Гирхарт, усаживаясь на постель.

— Только двое, — ответил Исмир. — У Сунира в Коэне брат, у Рахи — мать.

— Так, — Гирхарт взял восковую табличку и стиль, — Как их зовут, кому принадлежат?

Исмир назвал имена. Пока Гирхарт записывал, смунец с интересом наблюдал за ним.

— Командир, а зачем это тебе, если не секрет?

— Не секрет, — хмыкнул командир, — Когда войдём в Коэну, послужат нам проводниками. Ладно, иди.

Заместитель вышел. Гирхарт спрятал табличку в ларец с крепким запором. Информаторов в окрестных поместьях и в Кимне у них хватало, но этого было мало. Ему нужно знать, что творится в Коэне и во всей остальной империи. Он не имеет права на ошибку — слишком крупную игру он затеял. Гирхарт посидел немного, глядя перед собой, потом поднялся и вышел. Дел в лагере хватало.

ГЛАВА 4

Первый налёт прошёл вполне успешно. Скрытно подобравшись к господскому дому, отряд обложил его кольцом. Затем, дождавшись наступления темноты, когда в поместье уже собрались запирать ворота, один из людей Гирхарта подогнал к ним пяток овец, позаимствованных у знакомого пастуха, и принялся барабанить в створки, крича, что ему приказали доставить свежее мясо для кухни. Охрана обругала «пастуха» последними словами, но ворота всё же открыла. Одновременно с этим несколько десятков человек, используя заранее припасённые веревки и лестницы, в нескольких местах перебрались через окружающую постройки стену. Остальное было делом техники. Правда, без эксцессов все же не обошлось. После того, как отряд, связав стражников и заперев всех остальных обитателей поместья, споро очистил дом и хозяйственные постройки от съестных припасов и ценностей и собрался во дворе, Таскир с Гирхартом устроили перекличку, и оказалось, что одного из Гирхартовых людей не хватает. Его нашли довольно быстро — он ухитрился-таки затащить в укромный уголок какую-то девчонку, что было строго запрещено. Не из высокоморальных соображений, разумеется, — просто из-за опасения, что подобные развлечения могут задержать отряд до рассвета, что было бы нежелательно, тем более что собравшиеся на Вастасе женским вниманием обделены вовсе не были. Жители окрестных деревень давно усвоили, что с разбойниками лучше дружить, и многие поселянки вполне благосклонно смотрели на сильных и ловких молодцов из зелёного леса.

Гирхарт молча двинул ослушника в челюсть и велел ему встать в строй, а по возвращении в лагерь приказал его выпороть, после чего собрал всех и объявил, что на первый раз прощает, но в дальнейшем любой, кто ослушается приказа во время выполнения задания, будет убит на месте.

— Те, кого это не устраивает, могут уходить прямо сейчас, — добавил он. — Предлагаю это в первый и последний раз. Те же, кто решит остаться, запомните, и передайте тем, кто придёт позже: отныне попытка покинуть лагерь без разрешения будет наказываться. Вы не разбойники, вы бойцы, давшие клятву сражаться с Коэной до конца. Вы сделали свой выбор, когда пришли сюда, и теперь у нас всех только один путь — победить либо погибнуть.

Люди запереглядывались, но не ушел никто, даже наказанный. Гирхарт, впрочем, и не боялся, что его отряд разбежится. Идти им особо было некуда, разве что искать другую разбойничью шайку, в которую ещё неизвестно, примут ли, или пробираться за пределы Империи, рискуя быть схваченными по дороге. А здесь они уже пристроены, только вот дисциплина… С этим еще придется повозиться.

Съестные припасы пошли в общий котёл, из прочей добычи тоже выделили часть на нужды всего отряда, а остальное разделили поровну между всеми, не делая разницы между стариками и новенькими. Идея принадлежала Таскиру, но Гирхарт ее весьма одобрил: слух о такой справедливости должен был привлечь к ним новых добровольцев. Свою долю Гирхарт тоже отдал на нужды отряда, за исключением золотой цепочки, которую подарил Фрине.

Оказавшись на свободе, да ещё на положении подруги вождя, Фрина прямо-таки расцвела. Как жрица и пророчица, она и в поместье Сарнана пользовалась среди рабов большим уважением, здесь же ей и вовсе смотрели в рот, и Фрина обладала не меньшим, если не большим авторитетом, чем оба предводителя. К счастью, у неё хватало ума не вмешиваться в распоряжения Гирхарта, но зато она не уставала повторять всем, кто хотел её слушать, что он избран могущественными богами, что ему будет дана великая сила и великая слава, и тем, кто пойдёт за ним, тоже достанется и слава, и власть, и богатство. Нашлись среди бойцов и такие, кто утверждал, что уже был свидетелем сбывшихся предсказаний Фрины, и люди теперь свято верили каждому ее слову. Гирхарта подобное легковерие слегка смешило, слегка раздражало, но оно было ему на руку, поэтому он помалкивал. Не стал он возражать и тогда, когда Таскир предложил Фрине вопросить богов об исходе их первого крупного дела, дабы вселить в бойцов уверенность в успехе. Самому Гирхарту это казалось лишним — тоже мне, «крупное дело», — но он не стал спорить и послушно занял свое место у самодельного алтаря. Фрина погадала по пламени и полету птиц и вполне закономерно предсказала полный успех.

— Знаешь, что самое обидное? — чуть позже сказала она Гирхарту. — Что всё это — не более чем пускание пыли в глаза. Может, у других и получаются предсказания по заказу, но мой Бог позволяет мне Видеть, когда это нужно Ему, а не когда я Его об этом прошу.

Гирхарт кивнул. Ему нравилась смелая откровенность этой женщины, нравилась и она сама, хотя назвать их отношения любовью было бы преувеличением. Фрина была нужна Гирхарту из-за её славы пророчицы, как нужно было всё, что могло бы заставить людей сплотиться вокруг него. Он тоже был ей нужен — любой женщине нужен мужчина, способный обеспечить ей твердое положение. Их отношения с самого начала носили характер сделки, и это вполне устраивало обоих.

Они сошлись примерно через полгода после того, как Гирхарт попал в поместье Сарнана. Тогда был ясный солнечный день, тёплый, но не жаркий. Подошло время обеда, из кухни вынесли котел с кашей. Гирхарт, окапывавший деревья во фруктовом саду, оставил лопату и направился вместе с остальными работниками к раздававшим еду женщинам.

Тогда, в первый вечер в рабском бараке, верзила с бичом — теперь Гирхарт знал, что его зовут Налак, — не солгал. Им и впрямь повезло с хозяином. И сам Сарнан, и его братец-управляющий даже с полевыми рабами обращались вполне пристойно. Их не заковывали в цепи ни во время работы, ни даже на ночь, сытно кормили, наказывали лишь за действительные провинности и наказания предпочитали назначать довольно мягкие, обычно заменяя порку колодками, да и то ненадолго. Кроме того, им не запрещали общаться с женщинами, разумеется, не с самыми молодыми и красивыми, и даже образовывать более или менее постоянные пары. Пожалуй, в поместье его сестры порядки были пожёстче — впрочем, Гирхарта это не слишком интересовало.

Подойдя к ожидающим обеда рабам, Гирхарт с наслаждением потянулся, разминая натруженные мускулы, но тут почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Эту рабыню он прежде не видел или скорее не обращал на неё внимания. Женщина внимательно, даже изучающее смотрела на него своими тёмными глазами и, встретив его взгляд, улыбнулась.

— Здравствуй, — сказала она. — Ты меня не помнишь?

Гирхарт качнул головой.

— Нас с тобой вместе купили, — пояснила женщина. — Вспомнил теперь?

— Нет, — в том состоянии, в котором он тогда пребывал, ему было не до женщин. Он вообще с трудом мог вспомнить хоть что-то между объявлением приговора и прибытием в поместье.

— Ну, не важно, — рабыня мотнула головой, словно отгоняя докучливую мошку. — Хочешь, я приду к тебе сегодня?

Она была статной, полногрудой, лишь немногим старше него самого и, без сомнения, достаточно привлекательной, чтобы греть постель кому-нибудь повыше полевого раба. Похоже, его мнение разделял и подошедший к ним Налак.

— Что, выбрала наконец, Фрина? — хмыкнул он. — Получше найти не могла?

— Это кого же? Тебя, например?

— Нет уж! — хохотнул надсмотрщик, как показалось Гирхарту, немного нервно. — Мне вполне хватает Настары.

— Вот то-то же! — удовлетворённо сказала Фрина и снова повернулась к Гирхарту: — Так я приду?

— Приходи, — неожиданно охрипшим голосом сказал он. Она кивнула и отошла, он проводил ее взглядом, невольно залюбовавшись ее грациозной походкой. У него очень давно не было женщины, он бы сам затруднился сказать, сколько. А ведь она не похожа на обычную рабыню. Явно свободнорожденная и не из простых. По-коэнски говорит свободно, но с заметным акцентом, черноволосая, со смуглой кожей…Похоже, она с юга. Ханох?

— Ты, парень, того… поосторожней с ней, — прервал его размышления голос Налака.

— А что такое?

— Да так… Говорят о ней… всякое… — Налаку явно не хотелось развивать эту тему. Гирхарт пожал плечами. То, что ему предстояло вечером, занимало его гораздо больше, чем мнение надсмотрщика.

После ужина, когда собрали посуду и унесли факел, он присоединился к группе рабов, ожидавших у входа своих подруг. Он волновался так, словно впервые ждал свидания с женщиной. Впрочем, чему тут удивляться…

Женщины пришли, как всегда, щебечущей стайкой. Фрину он узнал мгновенно, хотя в освещённом дверном проеме был виден только тёмный силуэт. Она тоже сразу уверенно прошла к нему, точно почувствовав его присутствие в почти полной темноте. Гирхарт поднялся ей навстречу, взял её за руку и повёл через тёмный барак к своему месту на нарах.

Он боялся, что после долгого воздержания будет слишком нетерпелив, но она как будто осталась довольна. Потом они некоторое время молча лежали обнявшись, пока она не спросила, как его зовут.

— Гирхарт. А ты — Фрина, я слышал.

— Верно, — она приподняла голову с его плеча. — У меня мало времени, сейчас за нами придут. Поэтому я начну с главного, — Фрина приблизила губы к его уху и едва слышно прошептала: — Я тоже не собираюсь здесь оставаться. Возьми меня с собой.

— Что-о?!

— Тс-с-с, — Фрина прижала пальцы к его губам. — Я не подослана. Слушай внимательно. Я жрица. Мой храм разрушен, но мой Бог не оставил меня. Иногда мне открывается будущее. Тебя ждёт великая судьба, и я хочу быть рядом с тобой.

— Но…

— Пока ничего не говори. Рано. Но клянусь моим Служением — так и будет. А ты поклянись, что не оставишь меня здесь.

Гирхарт помолчал, пытаясь в темноте угадать выражение ее лица.

— У меня не осталось ничего, чем я мог бы поклясться, — угрюмо сказал он наконец.

— У тебя есть жизнь, память и надежда. Поклянись ими.

А ведь она, похоже, действительно верит в то, что говорит. Гирхарт вспомнил лицо Налака: «Говорят про неё… всякое…».

— Клянусь, — шепнул он и почувствовал, как она расслабилась и глубоко вздохнула. Да, она точно верит… или знает? Но что она может знать?

— Ты знаешь, что у Таскира здесь неподалеку есть родственники?

Внезапная смена темы застала его врасплох.

— Что?

— Таскир из местных, из рамальцев. И у него здесь есть родичи, свободные.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда. У меня свои способы.

Гирхарт подумал о самом вероятном из этих способов и ощутил совершенно неуместный укол ревности. Только этого ему не хватало!

— И что же? — спросил он.

— Девочки, домой! — позвал от двери охранник.

— Присмотрись к нему! — прошептала Фрина, коснулась губами его шеи и легко соскользнула на пол.

Усталый и довольный, Гирхарт заснул почти мгновенно, но совет ее запомнил.

Таскир… Он действительно уже приметил этого полуседого, но совсем ещё не старого человека, сильного, немного грузного, с неистребимой военной выправкой, заметной даже сейчас. Что он рамалец, было слышно хотя бы по имени, да и другие признаки выдавали в нем уроженца коренных земель империи. Если же Фрина не ошиблась… Да, Таскир может быть очень полезен Гирхарту.

Таскир оказался более чем полезен. После того, как с помощью всё той же Фрины оба убедились, что могут доверять друг другу, выяснилось, что тот уже планирует побег и начал подбирать себе помощников. Арн и Эвер походили на него, они тоже мечтали о свободе для своей родины, Тархи же до Рамаллы по большому счету дела не было, он хотел свободы для себя, а ещё он хотел насолить Коэне. Гирхарт стал пятым и последним членом маленького кружка заговорщиков, если не считать Фрины, которая всё знала, но не участвовала ни в обсуждении планов, ни в налаживании контактов с волей. Зато она оказалась незаменима в другом — в вербовке новых членов их будущего отряда. Таскир и два его заместителя выискивали среди рабов таких же, как они, рамальцев, Гирхарт и Тархи уговаривали остальных рискнуть жизнью ради свободы, и тут бывшая жрица выдала свое предсказание о могучих богах, взявших Гирхарта под свою руку. Смешанное со страхом почтение, которое она внушала окружающим, помогло убедить не одного колеблющегося, а поскольку лгать ей опасались, то случалось ей и проверять присмотренного будущими командирами кандидата. Словом, когда всё было готово для побега, выкуп Фрины был делом решённым.

Денег хватало. Сторонников независимой Рамаллы было довольно много, и среди них встречались люди весьма состоятельные. Таскир же, как выяснилось, был среди них широко известен, и никого не смущало, что во главе освободительного движения встанет бывший раб. Сам же Таскир к Фрине относился вполне по-дружески, хотя порой Гирхарту казалось, что помимо дружбы и общего дела, их связывает что-то ещё. Но не постель, как он было подумал. Они словно были хранителями какого-то общего секрета, позволявшего им иногда объясняться намёками, непонятными никому, кроме них двоих. Однажды Гирхарт не выдержал и прямо спросил об этом Фрину.

— А ты разве не знаешь? — удивилась она. — Таскир в юности готовился стать жрецом.

— Правда?

— Правда. Он не успел принять посвящение, война помешала. Он пошёл в армию, но знает он многое. Вот мы с ним и можем говорить на одном языке — служители Бога всегда поймут друг друга.

— Но ведь вы служите разным Богам?

— Конечно. Он готовился служить Небесному Владыке.

— А ты?

— Имя моего Бога запретно. — Фрина нахмурилась, разглаживая платье на коленях. — Но иногда Его называют Пастырем душ. Коэнцы объявили Его злым демоном и разрушили все Его храмы, до которых смогли добраться. Но это неправда, мой Бог не зол и не добр, Он просто есть, как есть солнце, дающее тепло и свет, но и выжигающее землю своим жаром. Пастырь встречает души, приходящие в этот мир, и провожает тех, кто уходит. Он может забрать душу ещё живого человека, оставив дышащую оболочку, может и вложить её обратно. В Его власти помутить разум — или открыть двери, закрытые для всех, и тогда Его избранник видит невидимое и слышит неслышимое.

— Бог предвидения и безумия, — медленно произнёс Гирхарт. Он слышал об этом божестве, которому поклонялись в юго-восточных землях. Коэнцы столкнулись с его почитателями, когда завоевывали Ханох. Говорили, что его жрецы могли сводить с ума целые армии.

— И ещё вдохновения, — добавила Фрина. — Талант ведь тоже род безумия. Поэты сродни пророкам.

Услышанное заставило Гирхарта по-новому взглянуть на свою подругу. Он не слишком верил в её пророческий дар, уже довольно давно придя к выводу, что небожители крайне редко вмешиваются в дела людей, и ждать от них помощи — что стегать мёртвую лошадь. Но божество Фрины было очень даже грозным, не зря коэнцы его испугались. И хотя оно, как и боги многих других народов, не спасло свою землю от захватчиков, но кто знает… Нет, он правильно сделал, что доверился Фрине и взял её с собой.

Его собственные отношения с богами были весьма сложными. В юности он, как все, верил, что Боги покровительствуют Коэне, сделав её владычицей полумира, хотя редко обращают свой взор на отдельных людей. Но как же тогда объяснить все эти бесконечные гражданские войны? Небожители перессорились между собой, одни за Арнари, другие за Кравтов, как, говорят, было в прежние времена, перед падением Райды? Или правы те, кто кричит, что Коэна погрязла в грехах, забыв заветы предков, что развращённость и гордыня некогда благочестивого и богобоязненного народа переполнили чашу терпения, и Боги отвернулись от Своего города, и что пора остановиться и вспомнить о древнем благочинии, пока Их равнодушие не перешло в гнев?

Впрочем, его это всё уже не касалось. Остались Боги с Коэной или не остались, от него самого Они отвернулись в тот миг, когда на его шее сомкнулся рабский ошейник. Теперь он собирался разрушить этот город до основания. Если Боги не станут вмешиваться, хорошо, если же он идёт против Их воли, что ж, значит, так тому и быть. Он давно уже не боится никого и ничего, а в мрачных глубинах той части Царства мертвых, куда уходят отступники, есть свои Повелители.

Боги мести, разрушения и смерти могут помочь ему, ведь он собирается почтить Их щедрой данью. Обычные люди боятся Их, откупаясь дарами и жертвами, но Гирхарт придёт к Ним по доброй воле. Они должны оценить. Говорят, Повелители преисподней любят кровь — что ж, Они получат кровь, много крови. И Гирхарт решился. Он представления не имел ни о молитвах, ни об обрядах, которыми следует Их призывать, но Божества могут услышать зов сердца, если он искренен. В тот день он кинжалом вырыл ямку в земле, и, надрезав себе руку, пролил в неё струйку крови, пообещав, что это — лишь начало. Могло, конечно, оказаться, что и этим Богам безразличен один-единственный человек, что ж, пусть тогда покровительствуют всей его армии. Армии, которую ещё только предстоит собрать и обучить. И это как раз то, что он умеет делать, и делать хорошо.

ГЛАВА 5

Ответ от Тиокреда пришёл без задержки. Привезшего его гонца сопровождал седоватый сухощавый человек средних лет, оказавшийся одним из войсковых казначеев по имени Ромни. Он передал Гирхарту крупную сумму в золоте и письмо, написанное Кравтом собственноручно. Содержание письма было вполне предсказуемым. Сначала Тиокред напоминал Гирхарту о его дезертирстве из отступающей армии, потом давал понять, что Гирхарт может искупить свой проступок, если сумеет оказать помощь правому делу. Далее шли конкретные вопросы, что он собирается предпринять, и что ему может понадобиться.

Гирхарт с усмешкой пододвинул к себе серебряную чернильницу, взятую при одном из налётов. Отряд уже успел ограбить ещё несколько усадеб, не говоря уж об отдельных невезучих путниках, и в ближайшем будущем планировал нападение на обоз объезжавших местные селения купцов. Далеко не все грабежи прошли так же тихо и мирно, как первый опыт, случались стычки с охраной, были в отряде и первые потери, к счастью, небольшие. Но было и пополнение, и весьма многочисленное. Пожалуй, если так пойдёт дальше, скоро им придётся начать отказывать добровольцам. В Вастасских лесах можно спрятать с полтысячи человек, столько они и решили набрать, но больше — уже опасно. Вот ближе к лету, когда они будут готовы…

Гирхарт ещё раз взглянул на лежащее перед ним послание Тиокреда. Помимо всего прочего, в нём содержалось и вполне официальное назначение его командующим будущей повстанческой армии. «Знаков твоей новой должности я тебе не посылаю, надеюсь, ты добудешь их сам…» Да, это похоже на Тиокреда. Но теперь он, Гирхарт, не просто мятежник и атаман разбойничьей шайки, он генерал. Интересно, что Тиокред планирует сделать с войском беглых рабов после победы? Распустить их уже не получится, тем паче вернуть хозяевам. Неужели признает?

Впрочем, до этого ещё надо дожить. Итак, что нам может понадобиться, кроме денег? Оружие, конечно же, а ещё — люди. Солдат он сделает, десятников и сотников тоже, но ему нужны опытные старшие офицеры. Кравт не откажет. Он, говорят, Ваану офицеров посылает, а ведь эманийский царь, хотя и давний союзник, не может помочь ему вернуть корону. Надо будет, кстати, написать и Ваану тоже. Правда, это уже сделал Таскир, но надо дать понять эманийскому лису, что Гирхарт — не подчинённый предводителя движения за освобождение Рамаллы. Вполне возможно, что Ваан уже знает об этом от Тиокреда, но всё равно лучше общаться с ним без посредников.

На дорогой, тонко выделанный пергамент легли ровные чёткие строки. Гирхарт писал быстро, почти не задумываясь. Практически весь ответ был готов заранее, оставалось лишь облечь его в соответствующую форму, добавив выражение верноподданнических чувств. Догадывается ли Тиокред, что его новый союзник играет в свою игру? А хотя бы и догадывался…

Как не крути, а для Кравта Гирхарт — последний шанс. Сам он намертво завяз в Настаране, и, хоть и чувствует там себя почти полным хозяином, но до императорского венца ему — как до звезды небесной. Рокуэд Ларч, командующий настаранской армией Коэны, умелый полководец, их с Кравтом силы оказались равны, и длится это противостояние уже не первый год. Однако рано или поздно оно разрешится, и вряд ли в пользу Тиокреда. Сейчас часть коэнских сил оттягивает на себя Эмайя, но дела Ваана идут всё хуже и хуже. Вскоре Коэна его либо окончательно уничтожит, либо заставит покориться, после чего всей тяжестью обрушится на Настаран. Говорят, что, несмотря на масштабные чистки, у Кравта ещё хватает сторонников в Коэне, даже в окружении императора, — кто пересидел, а кто и позже переметнулся, разочаровавшись в Арнари. Но даже если и так, ждать от них переворота не приходится. Поддержать вернувшегося из изгнания Тиокреда они ещё в состоянии, а вот проявить инициативу — нет. Нужна третья сила, и этой силой станет он, Гирхарт.

Год катился заведенным от века порядком. Осень сменилась зимой. Шли частые дожди, в лесу было неуютно, но желающих присоединиться к отряду не убывало. Численность его составляла уже около пяти сотен человек, причем две трети из них подчинялись Гирхарту. Таскир по-прежнему был разборчив, и отказники шли ко второму предводителю. Тот, правда, тоже перестал принимать всех подряд, выбирая парней покрепче и понадёжнее. Не попавших в личный состав утешали тем, что еще не вечер, планируются большие дела, так что придёт время, позовём, ждите. Конечно, одними личными приглашениями отцы-командиры не ограничивались. По всем окрестным землям рассылались тайные гонцы, присматривающие будущее пополнение. Рабы и батраки были готовы идти хоть сейчас, разбойники относились к таким приглашениям с большей осторожностью. Да, конечно, добыча поровну, и добыча неплохая, но всё же не вся — часть откладывалась, причём большая часть. Плюс к этому и Гирхарт и Таскир продолжали укреплять дисциплину, заведя в обоих отрядах вполне армейские порядки: десятки и сотни, в каждом подразделении — свой командир, строевая подготовка, караульная служба — всё как положено. И постоянные тренировки — если не грабежи, то учения. Многие поварчивали, но разбегаться не разбегались, тем более что такая подготовка уже приносила свои плоды. Отряд совершал всё новые налёты на крупные поместья с многочисленной, хорошо вооруженной стражей, и неизменно выходил победителем. Мало-помалу в счастливую звезду предводителей поверили все.

Готовя бойцов, вожди не забывали и о себе, ежедневно посвящая не менее двух часов тренировкам с оружием, и не зря — Гирхарт чувствовал, что его прежние навыки восстановились в полном объеме. Особенно он любил фехтовать с Таскиром. Тот был, пожалуй, самым сильным бойцом в лагере, но Гирхарт чувствовал, что превосходит его — пусть на самую малость, но превосходит. Это было приятно и давало дополнительную уверенность в своих силах. Что ж, искусство владения мечом всегда было предметом его законной гордости.

Однажды, уже в начале весны, во время очередной тренировки, когда они остановились передохнуть, Таскир глянул в голубеющее небо и улыбнулся:

— Надо же, ещё один год прошёл.

— Угу, — подтвердил Гирхарт, наклоняясь за рубашкой, которую он снял на время боя.

— Сегодня мне исполнилось сорок…

— Вот как? Поздравляю.

— Было бы с чем, — улыбка Таскира стала невесёлой. — В детстве я любил свой день рождения, а потом перестал. Почему-то многие неприятные события в моей жизни выпадали именно на него. Плен, например… Несчастливый день.

— Ну, — заметил Гирхарт, — сегодня неприятностей не предвидится. Хотя день еще не кончился… Посидим вечером?

— Ладно, — кивнул Таскир. — Есть у меня кувшин гиорнского, вот и уговорим его.

На утоптанной площадке они были вдвоём. Гирхарт оглядел лагерь. Шалаши, понатыканные то тут, то там, несколько глинобитных хижин… Да, на военный лагерь пока мало похоже. Но понатоптали изрядно, да и тропинок вокруг уже много проложено. Когда коэнцы наконец очнутся от спячки, отыскать лагерь на Вастасе им не составит труда.

— Оружие ещё не смотрел? — спросил Таскир.

Гирхарт качнул головой. Сегодня ночью им доставили очередную партию — её привезли всё те же пираты, по сходной цене взявшие на себя роль посредников между повстанцами и их заморскими союзниками. Оружие вообще было больным вопросом. Свой отряд они уже вооружили, но, по их прикидкам, летом войско должно было достигнуть численности в пять-шесть тысяч, и это лишь начало. Арсенал был накоплен изрядный, но все равно большей части бойцов придется довольствоваться самоделками, по крайней мере, поначалу. Да и по поводу дележа оружия постоянно возникали споры. Гирхарт полагал, что раз его отряд больше, то и большая часть привезенных мечей и копий, а так же шлемов и щитов, должна идти ему. Таскир возражал, что родившиеся в рабстве всё равно не знают, за какой конец держать меч, а значит, он для них бесполезен, а рабы из военнопленных представляют собой грозную силу даже с дубинами и кольями. Его же рамальцы — не то и не другое, что-то они умеют, но всё же не настоящие воины; к тому же для Гирхарта потери не так уж и страшны, он всегда может набрать новых, благо рабов везде хватает. А вот ему, Таскиру, приходится считать если не каждого человека, то каждый десяток — точно. В результате Таскир забирал ровно половину, хотя Гирхарту такое положение казалось откровенной несправедливостью, и он даже подумывал, не утаить ли очередную поставку. Жаль, что он не настоял, чтобы то оружие, что присылал Тиокред, шло ему, а Таскиру — получаемое от Ваана, но было уже поздно.

Второй головной болью была конница. Лошадей в отряде почти не было, и взять их было неоткуда. Тех, что уводили из ограбленных поместий, было мало, но даже если бы удалось добыть побольше, их было бы трудно держать в лесу. Верховыми были местные рабы-пастухи, горевшие желанием примкнуть к отряду, но они годились лишь для связи и разведки, ну ещё и подразнить противника, сражаться же в конном строю они не умели, и обучить их не было возможности. Да и в самом отряде… Те же смунцы — прирождённые наездники, и, захватив несколько табунов, их можно было бы посадить на коней, но о военной дисциплине они имели весьма смутное представление. Да и табунов тут нет, в этой части Рамаллы никогда не разводили лошадей. Вот дальше к востоку…Но туда еще нужно добраться, так что боеспособной кавалерией их войско обзаведется не раньше будущего года, а пока придется полагаться исключительно на пехоту. Одна надежда — коэнцы придут сюда разбираться с разбойничьими шайками, прячущимися по лесам, а значит, вряд ли возьмут с собой многочисленный отряд кавалерии. В лесу с ней не больно-то развернешься.

Арсенал, равно как и казна отряда, был размещен на одной из двух вершин Вастаса. Выбрали это место главным образом потому, что его было легко оборонять. Пройти туда можно было только по узкой тропке между скалами, на которой едва могли разминуться двое, с другой же стороны площадка, где устроили склад, обрывалась почти отвесным склоном, спускавшимся чуть не до самого подножия горы. У тропинки стояли караулы. Предводителей, разумеется, все знали в лицо, но тем не менее стражи бдительно потребовали пароль. Здесь ставили только самых надежных, из тех, кто бежал от Сарнана, либо Таскировых рамальцев. Гирхарт не спорил — для его вольницы искушение и впрямь могло оказаться слишком велико, рамальцы же воевали за идею и потому больше заслуживали доверия.

Гирхарт и Таскир оказались не первыми. На голой площадке среди скал они увидели Арна и Ромни, присланного Тиокредом казначея; судя по разложенному вооружению и табличкам в руках у Ромни, они сверяли количество присланного с описью.

— Ну как? — спросил Таскир.

— Всё в порядке, — доложил Арн. — Сколько обещали, столько и привезли.

— Отлично.

Гирхарт наклонился и поднял один из мечей. Не самого лучшего качества, но для рядового сгодится. У коэнцев бывают и похуже. Уже лет сто, как ушли в прошлое старые порядки, когда каждый боец императорской армии сам заказывал для себя оружие и доспехи. Тогда в войска брали только достаточно состоятельных граждан, не то что теперь, когда набирают кого попало. Армия стала многочисленней, а вот качество её — хуже, и оружие тоже стало хуже, ведь теперь его заказывали оптом в частных мастерских. Кравт собирался организовать государственные оружейные мастерские и строго контролировать производство, но не успел. А пока — хорошо, если командир части имел возможность и желание проследить, что достается его солдатам, а если нет? В армии ведь — бери что дают. У самого Гирхарта порой случались неприятности из-за того, что он излишне придирался к качеству поставок.

Осмотрев и уложив всё должным образом, Гирхарт с Таскиром направились было к тропе, но Арн окликнул их:

— Вы сейчас в лагерь или вниз?

— Я вниз, — ответил Таскир. — Мы с Тархи готовим площадку для завтрашних учений. А что?

— Да мы с ребятами подумали — зачем бить ноги, когда можно спуститься с обрыва? Вот, — Арн кивнул на несколько длинных, свернутых кольцами верёвок, концы которых были привязаны к вбитым в трещины штырям. — Спуститесь по ним, а я втащу их обратно.

Гирхарт подёргал штыри — те вроде сидели прочно.

— Мы их после каждого спуска проверяем, — заверил Арн.

— И давно вы это придумали?

— Позавчера. Ребята после караула теперь здесь спускаются.

— Ну что ж… — Гирхарт задумчиво глянул вниз. — Пожалуй, и я попробую.

Спуск оказался нетрудным. На верёвке были навязаны узлы, а обрыв, хотя и крутой, был всё же не совсем отвесным, хотя взобраться по нему без помощи было невозможно. Спустившись до места, где склон становился пологим, Гирхарт отпустил верёвку и махнул рукой. Конец пополз вверх, и Гирхарт проводил его взглядом. Да, высота впечатляет. Пожалуй, не всякий решится спускаться таким образом. Сам Гирхарт страха высоты был лишён почти начисто, но кое для кого это наверняка было проверкой на храбрость. Извечное мальчишеское «слабо»…

Новый вид спуска стал весьма популярен. Находились даже и такие, что рисковали подниматься по верёвкам, хотя это было упражнение не для слабаков. Но зато оно позволяло сэкономить время, а тем, кто помоложе — лишний раз доказать свою удаль. Во время грабежей и учений возможностей погеройствовать было немного — командиры бдили, пресекая ненужную лихость, так что молодежи приходилось изыскивать другие способы. Гирхарт урокам скалолазания не препятствовал — они могли пригодиться, а риск хоть и был, но не слишком большой.

Весна вступала в свои права, и Гирхарт со всё большей тревогой стал прикидывать, сколько у них осталось времени. Что армию пошлют зимой, можно было не бояться, зимой коэнцы, как и все, старались без крайней необходимости не воевать. Но время идёт, земля просохла, посевные работы заканчиваются, и карательных отрядов можно было ожидать со дня на день. По всем дорогам караулили верные люди, но пока всё было тихо. Похоже, в Коэне до сих пор не разобрались, что происходит на Вастасе. Хорошо, коли так, но всё равно следовало поторопиться.

К этому времени отряд уже стал настоящим отрядом, воинским подразделением, закалённым в пока ещё мелких стычках, с железной дисциплиной. Пожалуй, его бойцам уже можно было доверить поддержание дисциплины и среди новичков. Оружия на ближайшее время хватит, а в числе присоединившихся к отряду нашёлся кузнец, который из захваченного при грабежах металла ковал наконечники для стрел и копий. В общем, всё было готово, и всё же Гирхарт волновался. Ожидание всегда тягостно, а выработанный план предусматривал, что первый ход должны сделать коэнцы. Похожие настроения одолевали не его одного.

— Может, не будем ждать этих лентяев? — спросил однажды Тархи. — Соберём армию прямо сейчас, а? А то все уже волноваться начинают. Пастухи чуть не каждый день спрашивают, когда ж наконец начнём.

— Рано. Если развернёмся сейчас, никакой неожиданности не получится. Подождём до середины лета. Если в Коэне и тогда не почешутся, то и впрямь придётся собирать всех, не дожидаясь этих сонь.

В середине весны прибыли испрошенные Гирхартом и обещанные Тиокредом офицеры кравтийской армии. Почти никого из них Гирхарт не знал, хотя пару отдаленно знакомых лиц всё же обнаружил.

— Высоко взлетел, Даан, — со странным выражением произнёс один из них. — Армию набираешь, арнарийцев бить будешь…

— Служу моему Императору, — невозмутимо ответил Гирхарт.

Но какими бы ни были чувства офицеров императорской армии, обнаруживших, что им предстоит командовать беглыми рабами и жить в лесу, они благоразумно держали их при себе. Приказы не обсуждаются, а приказ Тиокреда был чётким и недвусмысленным: отныне они поступают в распоряжение генерала Гирхарта Даана. Зато для Таскира их прибытие стало не слишком приятным сюрпризом. Гирхарт не посвящал товарищей в подробности своей переписки с Тиокредом, и Таскир оказался поставлен перед фактом.

— И как это следует понимать? — хмуро поинтересовался он на следующее утро.

— А так и следует. Я нуждаюсь в опытном командном составе. Среди твоих людей есть бывшие офицеров, а среди моих их заведомо нет.

— И потому ты, собираясь бить Коэну, выписал коэнских же командиров?

— Сейчас они такие же враги Коэне, как и мы.

— Пусть так, но они все равно коэнцы! Понимаешь, коэнцы! Как ты собираешься сводить их со своими людьми, твоё дело, у нас с тобой разные отряды. Но как они, по-твоему, уживутся с моими?

— Я их тебе и не предлагаю. Как ты справедливо заметил, у нас с тобой разные отряды. А уживутся, я думаю, спокойно, рамальцам уже приходилось стоять в одном строю с коэнцами.

— Это было раньше и вынужденно!

— Иногда бывает полезно вспомнить старое.

На скулах Таскира заходили желваки. Гирхарт был прав — рамальцы действительно в былые времена охотно шли в коэнскую армию, и хотя до высших чинов дослуживались единицы, низший офицерский и унтер-офицерский состав, не говоря уж о рядовых, состоял из них наполовину, если на не две трети. И потому во время Внутренней войны у Свободной Рамаллы никогда не было недостатка в войсках — на её сторону переходили целые подразделения.

— Ладно, — сказал Таскир. — Но хотя бы предупредить меня заранее ты мог?

— Таскир, но я же не выпытываю у тебя, как ты готовишься к будущим боям. Да и узнай ты, что бы это изменило?

Таскир не ответил. Несколько дней после этого они не разговаривали.

— Таскир обижен, — сказала однажды Фрина.

— Я заметил.

— Гирхарт, — Фрина вздохнула, — не подумай, что я пытаюсь тебе указывать, но не слишком ли ты пренебрегаешь окружающими людьми? Таскир тебе нужен, не так ли? Помирись с ним.

Гирхарт открыл было рот… и закрыл. Фрина была права. Люди ценят хорошее отношение, а дружить удобнее, чем враждовать. В тот же день он попросил у Таскира прощения за резкость и за то, что не посоветовался с ним, принимая такое важное решение, после чего добрые отношения между предводителями были восстановлены.

А время шло. Цветущая весна уже уступила место жаркому лету, когда на Вастас примчался один из пастухов, карауливших дорогу на столицу, и привёз давно ожидаемое известие. К горе приближался полный коэнский полк, и настроены коэнцы, судя по всему, были весьма решительно.

ГЛАВА 6

Нельзя сказать, что Ирнар Дорани был доволен этим походом, но и недовольным его назвать было нельзя. С одной стороны он, патриций из знатнейшего рода Дорани, пусть и младшей его ветви, к тому же прошедший не одну войну, был способен на большее, чем приводить в чувство обнаглевших разбойников. С другой — навести порядок в Рамалле действительно было нужно. Скоро по дорогам уже никто не сможет проехать без отряда стражников. Пропадают даже императорские гонцы, на которых веками не решались замахиваться и самые отчаянные из лесных сорвиголов, зная, что расплата будет страшной. За годы смуты тщательно поддерживаемый в стране порядок полетел к демонам в преисподнюю, и с этим надо было что-то делать. Поэтому, когда Ирнар в числе других офицеров получил приказ, он стал спокойно готовиться к его выполнению. Императорские полки расходились по всей Рамалле, — страну было решено прочесать частым гребнем и вывести эту заразу раз и навсегда: и обычные разбойничьи шайки, и те, которые были образованы несмирившимися мятежниками, каковых, по слухам, тоже ещё хватало.

Впрочем, нынешний случай явно был не из них. По донесениям, самая большая и наглая шайка в этих краях засела на горе Вастас, и составляли её в основном беглые рабы. Эта сволочь способна думать только об одном — как набить себе брюхо, поэтому и вела себя так неосторожно. Хлопот с ними не предвиделось, и Ирнар боялся только одного: как бы шайка, узнав о приближении войск, не вздумала разбежаться по окрестностям. Вылавливать их поодиночке будет трудно.

Но даже к легко выполнимым приказам Ирнар привык подходить со всем тщанием. Он внимательно изучил все донесения, по которым выходило, что на Вастасе собралось целое войско разбойников, никак не меньше шести-семи сотен. У страха глаза велики, и Ирнар мысленно разделил эту цифру пополам, но всё равно шайка была внушительной. Конечно, у него людей много больше, и солдаты в бою заведомо сильней беглых рабов, но Ирнар вёл свой полк так же осторожно, как, бывало, водил его по вражеским землям, высылая вперёд многочисленную разведку. Мало вероятно, что разбойники решатся на какую-то пакость, но бережёного и боги берегут.

До Вастаса коэнцы добрались без происшествий, и перед полковником встала дилемма: приняться за выполнение задания немедленно или остановиться в каком-то из здешних поместий и как следует осмотреться. Можно и в Кимну завернуть, хотя нет, слишком большая трата времени. В конце концов Ирнар решил послать разведчиков на гору и действовать в соответствии с принесёнными ими сведениями.

Разведчики вернулись через несколько часов и принесли то известие, которого Ирнар боялся больше всего: местные жители смогли довольно точно указать местоположение разбойничьего лагеря, но он оказался пуст, и покинут был, судя по всему, совсем недавно. Ирнар плюнул и приказал становиться лагерем. Насколько легче было бы, будь перед ним регулярное воинское формирование. Солдаты, даже если они отходят при приближении превосходящих сил противника, обычно не имеют обыкновения разбегаться врассыпную. Хотя… Вон, говорят, войска Тиокреда в Настаране используют именно такую тактику: расходятся, потом сходятся в условленном месте, и возникший словно ниоткуда кулак бьёт Рокуэда Ларча в самый неожиданный момент. Что ж, армия Тиокреда больше чем наполовину состоит из настаров. От таких правильного боя ожидать не приходится. И сам он уже стал наполовину настаром.

Утром Дорани снова послал разведчиков как следует прочесать местность, но, не слишком веря в результативность этих мер, отправил своих людей по окрестным деревням и поместьям с предложением награды за голову каждого разбойника или хотя бы за сведения о них. Те вернулись довольно быстро, приведя с собой бородатого детину в плаще из бараньей шкуры и рабском ошейнике. Он низко поклонился и замер, комкая в руках смунскую шапку и глядя в землю.

— Как тебя зовут? — спросил Ирнар, решив быть поприветливей.

— Тиним, — бородатый откашлялся, — у господина Юмира служу…

— Ты что-то знаешь о разбойниках? — Ирнар едва удерживался, чтобы не морщиться — от бородатого безбожно разило потом и ещё какой-то кислятиной.

— Да… э-э-э… господин. Я, знаете, пастух, то есть стада перегоняю. А эти разбойники, ваша милость, тут уж давно разбойничают. Позавчера у меня трех овец отняли, а овцы хорошие были, лучшие в стаде, а ещё…

Ирнар всё-таки поморщился и сделал отстраняющий жест.

— Ты знаешь, где они сейчас?

— Знаю, господин, только ваши… э-э-э… денежку обещали…

— Получишь, когда мы убедимся, что ты сказал правду.

— Ладно, ваша милость, только вы скажите… — Тиним опасливо покосился в сторону приведших его солдат, — ну, чтобы меня не били, значит.

— Никто тебя не будет бить, говори.

— Ну, стало быть, они там, ваша милость. На Вастасе, то есть.

— Мои люди там уже были, никого там нет.

— Так то на склонах, господин, никого, а они все на вершине, стало быть, собрались. Там у них это… убежище.

— На вершине?

— Ну да. Там кругом скалы, стало быть, а с другой стороны обрыв. Только по одной тропке и можно пройти, незаметно не подберёшься.

Ирнар поднял голову. Вастас, освещенный утренним солнцем, вставал перед ним во всей красе. Голая скалистая вершина была хорошо видна на фоне безоблачного неба.

— Много их там, Тиним?

— Да кто ж его знает, ваша милость, — Тиним поскреб щеку грязным пальцем. — Сначала мало было, потом ещё набежали… Пожалуй, как мое стадо, да брата моего, да с Мисовым…

— А точнее сказать не можешь? Сотня? Две? Три?

— Не, не три, — замотал головой бородач. — Помене будет. Две, а может и меньше. Я всех, ваша милость, не видел…

— Ладно. Если не соврал, получишь свои деньги. А может, их твоему хозяину отдать? Ладно, шучу.

Вернувшиеся разведчики подтвердили слова пастуха. Что там, на вершине, за скалами видно не было, но в солдат, попытавшихся сунуться на тропинку, полетели стрелы. Один из разведчиков был легко ранен, и командир группы, оставив часовых, послал известить полковника. Ирнар приказал выдать Тиниму обещанную награду. Тот принял монеты, попятился, кланяясь и униженно благодаря, повернулся и припустил со всех ног. Ирнар забыл о нем уже через полчаса.

Разбойники сами загнали себя в ловушку. Разведка подтвердила — подняться на вершину и спуститься с нее можно было только по одной узкой тропинке. Достаточно перегородить ее и поставить надёжные караулы, и можно не сомневаться, что никуда они не денутся. Сколько бы припасов они не собрали, еда закончится быстро, а воды на этом каменном пятачке и вовсе нет. Попытки прорыва можно не бояться именно из-за узости тропы. Обрыв с другой стороны вроде бы не сулил никаких неприятностей, но Ирнар на всякий случай приказал выставить караулы и там — вдруг у осаждённых найдутся веревки. Он не хотел никаких неожиданностей.

Основной лагерь разместили ниже по склону. Все предвкушали несколько дней отдыха, после которых можно будет приняться за настоящее дело.

— Они таки поставили внизу караулы, — сказал Таскир. — Плохо.

— Да, это затрудняет дело, — согласился Гирхарт.

Они стояли у края обрыва, откуда открывался прекрасный вид на окрестности Вастаса. Лагерь коэнцев, находившийся с другой стороны горы, отсюда виден не был, но посты под обрывом были как на ладони.

— Но к своим обязанностям они относятся не слишком ответственно, — заметил Таскир. — Вон те, по-моему, в кости играют.

— Значит, они не воспринимают нас всерьёз, что и требовалось.

— Да, — Таскир наклонился, сосредоточенно разглядывая людей внизу.

— А ты что скажешь? — окликнул Гирхарт Тинима, привалившегося к скале неподалеку от них. — Ты видел их командира?

— А как же, — бородач ухмыльнулся, — меня прямо к нему провели.

— И что ты о нём скажешь?

— Важный очень. Нос дерёт, но ума не палата.

— А как зовут, слышал?

— Ирнар До… Дорани, или что-то в этом роде.

— Дорани, — повторил Гирхарт. — Из высшей знати, однако. Патриций.

— Ты о нём знаешь? — спросил Таскир.

— Слышал краем уха.

— И что, важная птица к нам пожаловала?

— Он из младшей ветви. Ни земель, ни денег, только кровь да гонор. Впрочем, этот ещё из лучших. Прошёл армию с низов, делает карьеру. Когда я слышал о нём в последний раз, он был капитаном, а теперь, выходит, до полковника дорос.

Для слышавшего «краем уха» Гирхарт был чересчур осведомлён, но Таскир в очередной раз промолчал. Он уже давно убедился, что если Гирхарт не хочет о чем-то говорить, расспрашивать его бесполезно.

Тиним не лгал Дорани, когда говорил, что на вершине находятся меньше двух сотен. Большая часть отряда ещё до подхода коэнцев разошлась по окрестностям — собирать загодя завербованных бойцов из ближайших поместий и сел. Все было обговорено заранее: кто и откуда приводит людей, сколько их, где они размещаются, кто командует… Коэнский полковник оказался предусмотрительней, чем надеялись предводители, и выставил-таки караулы под обрывом, но это было не смертельно. На такой случай были предусмотрены световые сигналы. Часовых, конечно, придётся уничтожить, но если они и успеют поднять тревогу, коэнцев это уже не спасёт. Они готовятся драться в лучшем случае с парой-тройкой сотен, а против них будет несколько тысяч. Главное, чтобы тревога не поднялась раньше времени, и потому Таскир и Гирхарт со своими людьми продолжали терпеливо сидеть среди скал, дожидаясь сигнала снизу.

Сигнал был подан на третью ночь. Часовой, углядевший миганье одинокого огонька на черном бархатном ковре, в который превращался ночью расстилавшийся под обрывом лес, разбудил предводителей. Огонёк, мигнув несколько раз, исчез, но через некоторое время появился снова. Гирхарт считал вспышки. Одна, две… пауза… еще три…

— Все готовы? — произнёс Таскир у него над ухом. — Тархи, ответ!

Тархи воткнул в трещину факел и, заслоняя его движениями плаща, подал ответный сигнал, означавший «выступаем». Гирхарт поднялся и, подойдя к краю обрыва, глянул вниз. Там горели три костра, вокруг них угадывались человеческие фигуры. К счастью, коэнские вояки расположились не под самой стеной, а ниже по склону, где было удобнее. Можно было спокойно спуститься, не опасаясь, что сразу наткнешься на врагов, подождать своих и подготовиться к бою. Гирхарт усмехнулся про себя, глядя, как летят с обрыва верёвки с узлами, и первые бойцы его отряда, закрепив мечи за спиной, чтобы не задеть ими камни, бесшумно скользят вниз. Судя по всему, большинство солдат противника, если не все — новобранцы, им ещё предстоит на собственном опыте узнать, во что выливается такая беспечность. Тем из них, кто останется в живых, конечно.

— Гирхарт! — окликнул его Эвер. — Что ты стоишь? Идём!

— Сейчас.

Гирхарт поднял глаза к небу, блестевшему россыпью звёзд, с едва заметной светлой полоской на востоке, и сразу же опустил. Нет, обращаясь к этим силам, в небеса глядеть не следует. Он опустился на одно колено и прижал обе ладони к остывшему за ночь камню под ногами. «Владыка преисподней, Боги мести, Вы, чьих имен я не знаю, но Кому предаюсь всей душой! Вы видите, я не забыл своей клятвы. Всех убитых в предстоящем сражении я посвящаю Вам. Не оставьте же и Вы меня!»

— Гирхарт!

— Иду, — отозвался он, поднимаясь. Хотел было отряхнуть ладони, но передумал: почему-то показалось, что это будет проявлением неуважения к Ним. Шагнув к обрыву, Гирхарт ухватился за верёвку и начал спуск, как делал это много раз за предыдущие месяцы.

У осаждённых было достаточно времени, чтобы отследить распорядок караулов. Все посты были в пределах видимости друг друга, хотя и далеко от основного лагеря, поэтому обходили их довольно редко. У каждого костра находилось по десятку, и до очередной смены оставалось еще два часа. Гирхарт замер, как принюхивающийся пес, вглядываясь в ничего не подозревающих людей у огня и чувствуя, как душу наполняет привычный азарт.

Несколько десятков повстанцев рассредоточились вдоль подножия стены, готовясь атаковать. Гирхарт бесшумно извлек из ножен меч, поднял руку и услышал, как вокруг заскрипели натягиваемые тетивы луков.

В последний момент коэнцы что-то почувствовали и повскакали с мест, хватаясь за мечи, но было уже поздно. Первый же залп выбил две трети караульных, остальные пережили их ненадолго. Кто-то закричал, кто-то вскинул сигнальный рожок, но меткая стрела в зародыше пресекла попытку поднять тревогу. Немногих, попытавшихся бежать, догнали и зарубили в темноте.

Всё прошло настолько быстро и гладко, что Гирхарт, вопреки ожиданиям, почувствовал разочарование. Охватившее его и не выплеснутое в бою возбуждение требовало выхода. Спокойнее, одёрнул он себя, это лишь начало.

— Уши надрать этому Дорани за такие караулы! — с удовольствием сказал Таскир.

— Угу, — согласился Гирхарт. — Как там наши?

«Наши», больше не таясь, спускались с обрыва. Наверху остались лишь несколько человек, чтобы спустить вниз связки мечей, топоров и копий. Счет шёл на минуты, в любой момент могли явиться проверяющие с очередным обходом и поднять тревогу. Подчиняясь отрывистым командам и жестам предводителей, бойцы один за другим исчезали в темноте, разнося оружие собравшимся в лесу товарищам.

Никакие предчувствия не посещали Ирнара накануне, и сон ему в эту ночь снился очень приятный, и потому, когда его разбудил дежурный офицер, первым чувством полковника была досада.

— В чём дело?

— Тревога, господин полковник. Разбойники спустились с обрыва и перебили выставленные караулы.

— Что? — Ирнар подскочил на койке. — Как это случилось? Подробнее!

— Около часа назад был выслан обход, который не вернулся в установленный срок. Капитан Унтар послал отряд из пяти десятков человек проверить, в чём дело. Они обнаружили перебитый караул и разбойников, спускавшихся с обрыва по верёвкам. Судя по всему, они не ждали нападения, и командующий отрядом сотник Гарс прислал гонца с известием, что решился атаковать, пока они ещё не успели спуститься все и не готовы к схватке.

— Мерзавцы! — Дорани уже застёгивал пряжки панциря. Офицер кинулся ему помогать. — Они получат, что хотят. Тревогу по лагерю уже объявили?

— Так точно!

— Отлично.

Ирнар вышел из палатки, возле которой уже собрались его офицеры, один за другим рапортовавшие о готовности. Полковник глянул в предрассветное небо. Чего же все-таки хотели разбойники? Бежать? Драться? Налети они неожиданно, могли бы нанести серьёзный урон и раствориться в лесу, прежде чем его люди сообразили бы, в чём дело, но теперь благодаря бдительности начальника караулов их планам пришел конец. Надо будет потом выразить ему благодарность. Полсотни бойцов шайку вряд ли уничтожат, но смогут задержать до подхода основных сил. Пожалуй, весь полк для этого выводить не понадобится, хватит и двух кондотт.

— Господин полковник! К вам десятник Скроф.

Выглядел десятник скверно: без шлема, с мокрыми от пота спутанными волосами и окровавленным лицом, он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу. Скорее всего, так оно и было.

— Что случилось, десятник?

— Господин полковник, — десятник перевел дух и вытер кровь, текущую из пореза на лбу. — Господин полковник, нас перебили. Всех. Я чудом вырвался. К разбойникам подошло подкрепление со стороны леса. Их теперь четыре или пять сотен.

— Так, — Ирнар повернулся к трубачу. — Труби «К бою». Мы раздавим эту наглую сволочь.

— Господин полковник, — лицо дежурного офицера было бледным и напряжённым, — а если к ним подойдут ещё подкрепления?

— Откуда? А если и подойдут, — вы думаете, это отребье способно справиться с обученным полком? Займитесь своим делом, лейтенант!

Лейтенант отсалютовал и исчез, но Ирнару уже было не до него. Полк покидал лагерь и выстраивался в боевой порядок перед воротами. Вскочив на загарцевавшего коня, Дорани оглядел строй. Всё было в порядке, хотя на столь неровной местности добиться идеального построения невозможно. Ирнар поднял руку, ещё раз рявкнула труба, и полк двинулся навстречу противнику.

Противник не заставил себя долго ждать. Разбойники вынырнули из темноты и двигались они, вопреки ожиданиям, не беспорядочной толпой, а довольно правильным строем. Впервые Ирнар почувствовал что-то вроде беспокойства. Откуда всё-таки взялось подкрепление? Насколько можно было разглядеть в предрассветных сумерках, их и впрямь было не меньше пяти сотен. Но думать было уже некогда. Два отряда быстро сближались, однако бой начался совсем не там и не так, как предполагал Дорани.

Крики и лязг железа раздались слева. Обернувшись, полковник увидел, как его левый фланг сминается под напором невесть откуда взявшейся толпы. Это и вправду была толпа, неорганизованная и беспорядочная, и мечи и копья блестели в руках только передних рядов, а дальше напирали люди с дубинами, но их было много, и ярости у каждого хватило бы на четверых. Солдаты начали было разворачиваться навстречу новой угрозе, и тут передний отряд, перейдя с шага на быстрый бег, одним рывком преодолел оставшееся расстояние и бросился на первые ряды перестраивавшегося полка. Эти-то были вооружены все, и драка им была явно не в новинку.

Атакованный с двух сторон полк подался назад, Ирнар видел, как падают его солдаты, перед самой мордой его коня мелькнуло чьё-то скалящееся в усмешке лицо, что-то блеснуло, и Дорани едва успел отбить удар. Положение становилось сложным, но, как выяснилось, это было ещё не всё. Сзади донёсся нечленораздельный рёв, и ещё одна толпа налетела на растерявшихся коэнцев с тыла.

Боевой строй окончательно распался. Нельзя сказать, что коэнцы потеряли голову, нет, они продолжали отбиваться, но они оказались в меньшинстве, да и внезапность нападения сделала своё дело. Полк был обречён.

Ирнару Дорани удалось вырваться живым и даже вывести примерно четверть своих. С ними он вернулся в Коэну, где его ждал более чем холодный приём, и был вынужден подать в отставку. Позже он уехал в Тинин, счастливо избежав всех перипетий многочисленных последующих войн, и умер в глуши глубоким стариком, забытый и друзьями, и врагами. Впоследствии от рук восставших рабов терпели поражения и другие, куда более талантливые и именитые военачальники, но ему так и не простили того, что он был первым.

Во взятом повстанцами коэнском лагере было шумно. Победители считали добычу, радуясь её количеству, но более всего — своему первому крупному успеху. Это был уже не налёт на поместье, не ограбленный купеческий караван, а настоящая победа над регулярной воинской частью. Палатки безжалостно потрошились, и Гирхарт порадовался, что заранее озаботился послать надёжную охрану к полковничьему шатру.

Охрана оказалась на месте, палатка — цела и невредима, а внутри неё обнаружился Таскир.

— Богато живут в Коэнской армии, — заметил он при виде Гирхарта. — Ни в чём себе не отказывают.

Гирхарт кивнул, оглядев гнутую мебель ценного дерева, свисающий с потолка бронзовый позолоченный светильник в виде цветочной гирлянды, шёлковое покрывало на походной кровати. На столе под светильником стояли серебряный винный кувшин, серебряные же чаши и лежали свёрнутые пергаменты и стопка табличек для письма, что было уже значительно интереснее.

— Хорошее вино, — оценил Таскир, налив себе из кувшина и пригубив. — Тархи должно понравиться. Он, как это ни странно, в винах разбирается не хуже иного патриция.

— Угу, — согласился Гирхарт, разворачивая карту Вастаса и его окрестностей. — Где он, кстати?

— Не знаю. Пойду поищу его, а потом мы вместе это посмотрим.

Вернулся Таскир один.

— Гирхарт, — сказал он, входя, и Гирхарт удивлённо поднял голову, услышав его напряженный голос, — Тархи погиб.

— Как?

— Как? — переспросил Таскир. — Обыкновенно. Как на войне погибают.

Вдвоём они вышли из палатки и прошли к окраине лагеря. Тело их товарища уже уложили на импровизированные носилки из подобранных копий и щита. Лицо Тархи искажала гримаса то ли муки, то ли ярости, лёгкий панцирь был залит кровью. Две раны, опытным глазом определил Гирхарт. Одна в грудь, другая в горло. Шагнув вперёд, он опустился на колени рядом с телом. Тархи больше нет, значит, собранные им разбойники остались без командира и кому-то придется их забрать, либо ему, либо Таскиру. Скорее ему, Таскир разбойный люд не очень-то жалует, имея с ним дело только по необходимости. Матерь милосердная, о чём он думает!

— Они заплатят и за это, — тихо сказал Гирхарт.

ГЛАВА 7

Время уже не бежало — мчалось галопом, и каждый день был на счету. Разгрома своих войск Коэна не простит, и как только о нём станет известно, за восставших примутся всерьёз. А значит, за эти дни требовалось превратить сошедшийся к ним сброд в хоть какое-то подобие армии. К удивлению Гирхарта, времени для этого оказалось даже больше, чем он рассчитывал. Видимо, в последние годы император изрядно поиздержался, воюя на два фронта, да ещё и пытаясь одновременно справиться с разбойниками и пиратами. Передышка была использована с толком. Собравшуюся толпу разбили на десятки и сотни, назначили им командиров и попытались преподать азы воинского устава. Все бойцы первого отряда стали десятниками и сотниками, и всё равно их не хватало. Ситуация усугублялась тем, что, прослышав о победе, к Вастасу стали стекаться новые добровольцы, и их число даже превысило ожидаемое. Всю эту ораву требовалось кормить и снаряжать, а пропитание приходилось добывать в уже изрядно разграбленной округе; с оружием же было ещё хуже. Всё, что было скоплено за прошедший год, разобрали до последнего ножа, и всё равно около трети осталось с пустыми руками, если не считать самодельных дубин и пращей. Доспехов же было совсем мало. Конечно, всё, что можно, сняли с убитых коэнцев, но всё равно…

Не хватало всего, но в первую очередь — дисциплины. Таскиру приходилось легче — и людей у него было поменьше, и люди эти были поспокойнее. Они шли сюда, достаточно чётко представляя, что их ждёт, и что они должны будут делать. Гирхартова же вольница пришла за свободой, понимая её исключительно как свободу убивать и грабить ненавистных хозяев, а заодно и всех, до кого удастся дотянуться. И с ходу втолковать им, как всё это соотносится с требованиями нести караульную службу и слушаться дурака-десятника, было невозможно — но необходимо. Гирхарт спал урывками и ел на ходу. Его лицо осунулось, глаза были обведены тёмными кругами, так что его несколько раз спрашивали, не заболел ли он. Гирхарт лишь отмахивался, с головой уйдя в водоворот неотложных дел.

Приходилось начинать с малого. Там, где не хватало подготовленных командиров, на десятки ставили тех, кого выбирали сами же рабы — и уж с них спрашивали за все нарушения. За дезертирство не карали: уход, как и приход, был свободным, не нравится служить — уходи, но вот обратно не примем. Даже на самовольные отлучки целых десятков пока приходилось закрывать глаза, если новобранцы возвращались до отбоя, так же как и на то, что новые бойцы творили во время этих отлучек.

Таскир как-то раз позвал Гирхарта в одно из крошечных селений в три двора у подножия Вастаса, где жили самые что ни на есть коренные рамальцы. То, что люди в нём были вырезаны подчистую, Гирхарта не удивило, но вот зачем понадобилось убивать скотину и собак, он так и не понял. Похоже было, что те, кто наведался сюда, опьянели от крови не хуже волков, наткнувшихся на неохраняемое овечье стадо. Все убитые были изуродованы, даже те, кому повезло погибнуть сразу в бесполезной попытке защититься, — кромсали уже мёртвых. Даан с Таскиром молча постояли над трупами женщины с задранной юбкой и ребёнка с выколотыми глазами. Рамалец ничего не сказал, но и так было ясно, что это дело рук Гирхатовых подчинённых.

Но Гирхарт проглотил и это. Найти тех, кто расправился с мирными крестьянами, было, наверное, не так уж и сложно, но он предпочёл не терять на это времени, его и так вечно не хватало. Окрестности Вастаса пустели, те, кто выжил, бежали, и возможности поразвлечься у жадных до крови «мстителей» становилось всё меньше.

К некоторому удивлению Гирхарта, неоценимым помощником в его делах оказалась Фрина. Её слава далеко разлетелась по окрестным землям, и теперь её очередное прорицание, гласившее, что лишь те, кто будет подчиняться предводителям, смогут увидеть победу и разделить с ними грядущую славу и богатство, заставило призадуматься даже самых буйных сорвиголов. И всё равно Гирхарт испытал что-то схожее с облегчением, когда разведчики привезли известие, что приближается новый коэнский отряд.

Пастух, доставивший эту весть, застал Гирхарта за проверкой наличного арсенала. Среди пришедших к Вастасу были ещё несколько кузнецов, и восставшие развернули прямо здесь походные кузницы, в которых перековывали на оружие различные металлические предметы. В дело шло всё, от серпов и лопат до кандалов и рабских ошейников. Конечно, мечи из таких кузниц выходили плохонькие, но это было лучше, чем совсем ничего. Гораздо хуже было то, что большинство новобранцев не умело с ними обращаться. Конечно, новоявленных солдат усердно обучали, но научиться чему-то путному за пару десятков дней было невозможно при всём желании, так же как и наковать оружия на всех. И потому Гирхарт, используя опыт иных народов, порой довольно успешно противостоявших коэнскому напору, приказал вытесать длинные колья с острыми, обожжёнными на огне концами, так что получилось некое подобие копий. Вопрос со щитами решили сами бывшие рабы. Кто-то из них, родом с востока, показал, как у них на родине плетут щиты из прутьев, обтягивая их сырыми шкурами. Щит получался маленький и непрочный, но лёгкий и удобный в обращении. Гирхарт это предложение весьма одобрил, благо и прутьев, и шкур хватало: собравшиеся на горе повстанцы активно истребляли окрестные стада, а лозняк рос у любого ручья.

Гирхарт как раз подсчитывал, сколько ещё щитов им может понадобиться, когда послышался топот копыт и в лагерь влетел Мис, один из пастухов, постоянно патрулировавших дорогу. По тому, как он гнал коня, сразу стало ясно, что везёт важные известия. И нетрудно было догадаться, какие именно.

— Коэнцы! — подтвердил его догадку Мис, едва спрыгнув с седла. — Идут к Кимне.

— К Кимне? Не сюда?

— Не, — мотнул головой пастух, — к городу.

— Много их?

— Полк.

— Ты уверен?

— Ага. Три тысячи. Но командует ими не полковник, точно. Перевязь у него не полковничья.

Гирхарт нахмурился. В принципе, командовать полком мог и капитан, это случалось, хотя и нечасто, но сейчас — вряд ли. Не станет его величество Алькерин после того, как они в хвост и в гриву отлупили Дорани, посылать против них один полк. Значит, командир — генерал, этот отряд — передовой, и следует ждать подкреплений. Потому-то он и движется к Кимне, собираясь там дождаться резервов, вместо того, чтобы сразу ввязываться в бой. Впрочем, эта причина наверняка была не единственной. Гирхарт хорошо знал географию Рамаллы, и ему не нужно было видеть карту, чтобы представить себе местность. Они привыкли говорить о Коэнской дороге, имея в виду ее ответвление, ведущее непосредственно к Вастасу. Но от Кимны до Коэны шли целых две дороги: одна, та, что получше и поновее, идущая вдоль побережья, именовалась Морской, вторую, похуже, зато короче, из Главной после постройки Морской перекрестили в Старую. Очевидно, в Коэне испугались, что повстанцы вздумают пойти прямо на столицу. Вреда городу они, конечно, причинить не смогут, но вот окрестности способны разграбить основательно, а ведь вблизи столицы поместья принадлежат в основном знати и богачам, которые очень озабочены их сохранностью. Возможно, кое-кто из них постарался пустить в ход своё влияние при дворе, чтобы быть уверенным в безопасности своих владений, и власти прислушались к их доводам. Так или иначе, но неведомый пока генерал явно стремится занять ключевую позицию, чтобы перекрыть обе дороги разом.

На следующее утро прибыли верные люди из самой Кимны. Они подтвердили правоту Гирхарта — генерал привёл лишь авангард, а два его заместителя, которых он дожидался у Кимны, в спешном порядке собирали войска. По сведениям лазутчиков, каждый должен был привести по два пеших полка, и уже подошёл один конный. Несколько утешало то, что эти полки формировались буквально на ходу, вербуя новобранцев из окрестностей Коэны, и, следовательно, они ненамного боеспособнее, чем отряды Гирхарта и Таскира, но все же — пятнадцать тысяч пехоты, больше полутысячи конницы, в то время как у них не наберется и десяти…

— А командир кто? — поинтересовался Таскир.

— Патриций, — рыжий веснушчатый паренек лет шестнадцати, принёсший эти сведения, шмыгнул носом. — Зовут его Синарт, из рода Ярнеров.

Гирхарт присвистнул. Таскир вопросительно глянул на него.

— Ярнеры — знатнейший и очень влиятельный род. Отец нашего Синарта — Трей Ярнер, канцлер, председатель Государственного совета, первое лицо в Империи после императорской семьи.

— Уважает нас Коэна, — хмыкнул Эвер, — больших людей присылает.

Они сидели в трофейной палатке за столом с расстеленной на нем трофейной же картой — Таскир с Арном и Эвером и Гирхарт с двумя полковниками из числа офицеров, присланных Тиокредом. Людей Таскира пока еще не набралось даже на один полк, но права его заместителей присутствовать на военном совете никто, разумеется, не оспаривал.

— Иди, парень, — сказал Таскир рыжему информатору. — Там тебя накормят и устроят отдохнуть.

Паренёк вышел, и в палатке воцарилось молчание.

— Итак, начнём, — нарушил его Гирхарт. Хотя считалось, что они с Таскиром равны по положению, ибо каждый командовал своим отрядом, но отряд Гирхарта был больше в два с лишним раза, поэтому вести военный совет доверили ему. — Эвер, что ты думаешь?

Несмотря на то, что Арн был моложе, первым помощником Таскира числился именно он, и потому Гирхарт по обычаю обратился к младшему по чину.

— А что тут думать? — Эвер поставил локти на стол и сцепил пальцы в замок. — Сейчас коэнцев ещё мало, нас — больше, но через несколько дней будет наоборот. Так что надо атаковать и разбить их сейчас. С одним полком мы справимся. А если разобьём Ярнера, то потом сможем поодиночке добить его помощников с их полками новобранцев. Против всех вместе у нас шансов нет, а вот если по отдельности…

Гирхарт кивнул.

— Арн?

— Я согласен с Эвером. Сейчас наши люди готовы драться и даже жаждут драки, но если мы сейчас отступим, то боевой дух начнет угасать, тем более что коэнцы тут же начнут нас преследовать. Если мы не дадим нашим бойцам побед, они, чего доброго, начнут разбегаться. Дисциплина у нас — сами знаете…

— Полковник Эрмис?

— Хочу возразить, — плечистый кравтиец с блестящей чёрной шевелюрой тяжело оперся о стол. — Арнарийцы не дураки, они не зря встали рядом с городом и в любой момент могут укрыться за его стенами. Они ждут от нас атаки, а мы покамест не умеем штурмовать города. И людей для этого мало, и обучены они… Наши, с позволения сказать, бойцы пока могут брать только числом, ну и ещё внезапностью.

— Коэнские новобранцы тоже немногое умеют, — вставил Арн.

— Но только не те, кого привел Ярнер. Этот полк как раз из старых, настоящих.

— И вооружены они очень хорошо — поддержал его полковник Диар. Этот был постарше, и его посадка, когда он оказывался в седле, выдавала опытного кавалериста. — И ветераны и новобранцы. А у нас пока — колья да пращи. Мы ничего не добьёмся, наступая, разве что все поляжем под стенами Кимны. Я за отступление. По крайней мере до тех пор, пока мы не доведем свою армию до численности, сопоставимой с численностью армии Ярнера.

— Не пойдёт, — покачал головой Таскир. — Арн прав, отступление сразу угасит боевой дух, и не только у нас, что характерно. Сейчас многие готовы поддержать восстание, но если мы побежим, немного останется желающих к нам присоединиться. Если же мы победим, восстанет вся страна! Но победить, отступая или даже стоя на месте, мы не сможем. Конечно, штурмовать города наши люди пока не умеют, но и обороняться они не умеют тоже. Когда коэнцы соберутся всеми силами, в открытом бою у нас шансов немного.

— Ну что ж, господа, — Гирхарт, по примеру Эвера, сцепил пальцы в замок, — вы все правы. И потому я предлагаю воплотить в жизнь всё здесь сказанное.

— Это как? — осведомился Таскир.

— А вот как. Ты прав, наши воины и наши сторонники ждут побед. Мы дадим им победы. Но правы и вы, — Гирхарт наклонил голову в сторону своих офицеров, — наступление для нас сейчас смерти подобно. Поэтому мы отступим. А теперь скажи мне, Таскир, будь ты на месте Ярнера, что бы ты сделал, узнав, что враг отступает?

— Послал бы часть войска за ним. У Ярнера имеется конный полк, вот его бы и послал — наблюдать и сообщать о действиях врага. А сам, собрав все силы, пошёл бы следом.

— Именно, — кивнул Гирхарт. — Как там советовал Эвер — бить врагов по частям? Только эта часть будет не идти навстречу своим, а напротив, от них удаляться. А значит, Ярнер может и не успеть прийти на помощь своей кавалерии.

В глазах Таскира отразилось понимание. Эвер хмыкнул, на лице Арна расцвела широкая улыбка, полковники переглянулись.

— Ну и куда будем отходить? — спросил Таскир.

Оклик часового вырвал Синарта из дремоты. У входа в палатку послышались голоса — похоже, прибыл гонец. Досадливо поморщившись — Ярнер уже полночи пытался заснуть и только-только начал задрёмывать, — генерал сел на походной кровати и принялся натягивать сапоги. Откинув полог, в палатку заглянул порученец.

— Господин генерал, к вам гонец от капитана Ранния.

— Пусть войдёт. — Ранний был начальником разведки и сейчас должен был находиться в районе Вастаса, наблюдая за собравшимся там сбродом. Срочный гонец от него мог означать, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Гонец оказался коренастым мужчиной лет сорока. Представ пред светлые очи начальства, он отсалютовал и замер, по-уставному поедая генерала глазами.

— Ну? — хмуро осведомился Синарт.

— Господин генерал, бунтовщики покинули гору и идут в сторону Энса.

— Когда?

— Этим утром. Они движутся очень быстро. Сперва они пошли по Восточной дороге, но перед наступлением темноты свернули на Южную.

— Они точно идут по Южной, а не затаились где-нибудь?

— Наш разъезд проводил их. Они сделали трехчасовой привал неподалеку от развилки и, видимо, собираются идти большую часть ночи.

Синарт хмыкнул и поднялся. Подойдя к столу, он развернул карту. Не то, чтобы он её не помнил, но лишний раз взглянуть никогда не мешает. Итак, бунтовщики убегают… Собственно, другого он от них и не ждал — прорываться на запад сквозь заграждение силёнок не хватит, а стоять на месте и ждать, пока их раздавят — они же не самоубийцы. Разведчики доносят, что на горе собрался чуть не десяток тысяч, но все они — беглые рабы и батраки из окрестных имений. Ни знания военного дела, ни оружия, ни толкового командования у них нет и быть не может. Они смогли задавить один полк, навалившись всей толпой, и то в силу внезапности, но против армии эта толпа — ничто. Единственно, кому она может быть опасна — это мирным жителям в окрестных деревнях и небольших городках.

Вот только этих деревень и городков, да и отдельных имений на юго-восточном направлении — пруд пруди, а стен, за которыми можно было бы отсидеться, нет практически ни у кого. Грабь — не хочу! И не только грабь, конечно. Синарт был слишком молод, чтобы помнить рабские войны, гремевшие на окраинах империи лет пятьдесят-семьдесят назад, но ему приходилось читать о зверствах, которые творили бунтовщики, не щадившие даже грудных детей. Долг армии — защищать население своей страны, в том числе и от этих зверей в людском обличье, а значит, надо сделать так, чтобы у них не осталось возможности разгуляться, пока он, генерал Ярнер, не соберёт подкрепления и не сможет расправиться с ними одним ударом.

— Ты свободен, — бросил Синарт гонцу. — Скажи там, чтобы ко мне пригласили полковника Верста, и можешь отдыхать.

Гонец еще раз отсалютовал и вышел. Синарт поморщился, разглядывая кружки и точки на карте, обозначавшие населенные пункты. Дорани — дурак, у него была возможность задавить бунт в зародыше, а он упустил её. Караулы надо было крепче выставлять! И вот теперь вся эта орда валит по беззащитной стране. Хотя… ничего непоправимого пока ведь не произошло.

Полог снова колыхнулся, пропуская командира конницы Ариса Верста.

— Доброй ночи, полковник, если можно так выразиться. Подойдите сюда. По донесениям нашей разведки, бунтовщики уходят по Южной дороге. Поднимайте ваш полк. Ваша задача — идти следом за ними, в бой не вступать, но если кто-нибудь отделится пограбить… Ну, сами понимаете. И поторопитесь, они опережают вас больше чем на половину суток. Хотя они вряд ли будут идти всю ночь, так что вы их, вероятно, скоро нагоните.

— Вот здесь, — сказал Таскир. — Самое подходящее место.

Гирхарт кивнул. Место и впрямь было подходящим — дорога проходила в ложбине между двумя заросшими лесом холмами. Дальше начинались поля, на которых желтела созревающая пшеница, там спрятать засаду было бы трудно, а здесь место словно самими богами предназначено для такого дела.

Гирхарт повернулся и махнул рукой полковнику Эрмису, в чью задачу входило увести самую неопытную и недисциплинированную часть армии дальше по дороге. План был прост и надёжен. Коэнцы должны были гнаться за уходящими, думая, что преследуют всю армию, а в это время вторая — и лучшая! — часть, спрятанная в лесу на склонах холмов, неожиданно возьмёт кавалерию в клещи.

— Меня вот что беспокоит, — сказал Таскир, оглядывая идиллический пейзаж, расстилавшийся перед ними. — Конный полк мы разобьём, а дальше что? Даже без конницы их вдвое больше, чем нас. Если этот Ярнер не полный идиот, то после такого урока он вряд ли рискнёт ещё раз дробить силы. Как мы будем с ними справляться?

— Справимся, — уверенно сказал Гирхарт. — Ярнер горяч. Он быстро принимает решения, даже слишком быстро, в ущерб их качеству. Про нас с тобой, а тем более про Кравтовых офицеров он, скорее всего, ничего не знает, так что считает нас пусть очень большой, но все же обычной разбойничьей шайкой, которую нетрудно окружить и перебить.

— Дай Небесный Владыка, чтоб так оно и было, — Таскир добавил ещё несколько непонятных слов, видимо, какое-то ритуальное обращение. — Пора людей размещать.

Два отряда разошлись. Таскиру достался правый склон, Гирхарту — левый. Он быстро расставил своих воинов по местам, напомнив на всякий случай, чтобы не срывались в атаку без его команды.

— Того, кто рыпнется без приказа, зарублю собственной рукой, хотя бы он принёс мне голову их командира. А теперь — тихо!

Потянулось время — когда ждёшь, оно всегда тянется вдвое медленней обычного. Дорога была совершенно пустой. Осела пыль, поднятая уходящими новобранцами, шуршал в листьях ветерок, толстый шмель уселся на цветок у самого лица Гирхарта. В чаще царили тень и прохлада — густая листва защищала от жарких солнечных лучей. Здесь было так спокойно и мирно, что на Гирхарта стала накатывать дрёма — сказывалось постоянное недосыпание. Он потряс головой, но это не слишком помогло. Веки упорно наливались тяжестью, так и тянуло закрыть глаза и отрешиться от всего окружающего. И тут послышался ровный цокот копыт.

Ага! Весь сон мгновенно как рукой сняло. Гирхарт подался вперёд, вглядываясь в приближающихся всадников. Десятка два, разъезд, как обычно высланный впереди основного отряда. Этих надо пропустить. Гирхарт напрягся, но по обе стороны дороги было тихо — бойцы помнили приказ. Разъезд благополучно процокал мимо. Снова наступила тишина, но на этот раз она была недолгой.

Конный полк влетел в распадок на рысях — неведомый командир, видимо, торопился изо всех сил и таки почти нагнал вражеское войско. Гирхарт почувствовал возбуждение, охватившее его товарищей. Голова колонны уже миновала место, где он залёг, мимо потянулись ровные ряды всадников с длинными копьями. Не обращая внимания на нетерпеливые взгляды своих людей, Гирхарт ждал, когда как можно больше врагов втянется в проход между холмами. Только бы выдержали свои! Наконец он потянулся к сидящему рядом сигнальщику и тронул его за плечо. Бывший разбойник кивнул, и над дорогой и холмами раскатился переливчатый свист.

Подлесок по обе стороны дороги словно взорвался. С обеих сторон на неё выплеснулась толпа бородатых оборванных людей самого разбойного вида, сжимавших в руках мечи, топоры, короткие копья и просто дубины. Ровные ряды конного полка мгновенно смешались, нападающие прыгали на крупы коней, стаскивали всадников с седел, подсекали коням ноги. Длинные копья, страшные при таранном ударе, когда конница успевает разогнаться, в этой свалке были бесполезны, и коэнцы, побросав их, схватились за мечи.

Конечно, это были не мирнские обыватели, а воины, но многие из них были новобранцами, и военного опыта у них было немногим больше, чем у большинства повстанцев. А нападающие превосходили их численностью раза в четыре, и, не имея опыта правильного боя, умели грабить караваны, где охрана тоже дралась верхом.

Грохот и лязг, крики и конское ржание… Привычная, много раз слышанная музыка боя. Гирхарт кинулся на врагов одним из первых: воины должны увидеть своего вождя в деле, он ещё не завоевал среди них достаточно власти и авторитета, чтобы, посылая их в бой, самому оставаться в стороне. Его приметный шлем в виде собачьей головы, взятый среди других трофеев в лагере Дорани, мелькал то там, то тут, Гирхарту приходилось поспевать всюду, возглавляя наступавших, помогая затыкать дыры, преграждая путь коэнцам, попытавшимся вырваться из ловушки. Вскоре ему удалось поймать коня, сразу покорившегося новому всаднику, и он продолжил рубить направо и налево уже с седла. Весь мир для него сузился до маленького отрезка дороги, и сил Гирхарта хватало только на то, чтобы отбивать сыплющиеся со всех сторон удары, самому доставать противника и при этом не забывать поглядывать по сторонам, как идут дела у его людей. Хорошо ещё, что многие коэнцы по случаю жары сняли шлемы, а потом просто не успели их надеть.

Бой кончился как-то вдруг. Только что звенела сталь и сыпались проклятья, но, прикончив очередного противника, Гирхарт обнаружил, что драться больше не с кем. Немногих солдат, ещё продолжавших сопротивляться, добивали всей толпой, на что ушло лишь несколько минут. Конечно, кто-то из головы и хвоста колонны сумел удрать, но преследовать их возможности не было. Да и необходимости тоже — пусть доберутся до своих, пусть Ярнер побесится от злости.

В плен повстанцы никого брать не стали, раненых просто добили. Среди погибших был и командир полка, которого Гирхарт не смог опознать — лицо было смутно знакомо, но имя не вспоминалось. Впрочем, арнарийцев он всегда знал плохо. Свои потери оказались довольно велики — около трёх сотен. Трупы своих повстанцы унесли, устроив им пусть символические, но похороны, тела коэнцев так и остались лежать на дороге. Теперь оставалось лишь ждать ответного хода генерала Ярнера.

ГЛАВА 8

Генерал отреагировал именно так, как ожидал Гирхарт. Вскоре разведка донесла, что два коэнских полка под командованием одного из заместителей Ярнера быстрым маршем движутся по Южной дороге к городу Энсу. Армия повстанцев в это время как раз оставила дорогу, занимаясь зачисткой местности на предмет заготовки провианта, и благополучно пропустила коэнцев мимо себя. Видимо, по замыслу Ярнера, эти два полка должны были не пустить противника дальше, зажав его между собой и основными силами. Теперь следовало идти за ними и, дождавшись подходящего момента, отправить пехоту вслед за конницей.

Но сделать это оказалось не так-то просто, и вовсе не из-за военной мощи коэнцев. Армия повстанцев вновь оказалась на населённых землях, и бывшие рабы опять предались любимому развлечению — со страстью принялись разорять окрестности. Оторвать их от этого увлекательного занятия, пока в округе оставалось хоть что-нибудь неразграбленное и неподожжёное, оказалось невозможно. Несколько деревень, разбросанные по округе поместья… Недавние кандальники не снисходили до разбирательств, коэнцы перед ними или местные жители. Не помогали ни запреты, ни просьбы, а применять наказания предводители пока не решались, понимая, как непрочна узда, в которой они удерживают свою вольницу. Правда, кое-чего им всё же удалось добиться — практически всю добычу их солдаты сдавали в общую казну. Но, видимо, тут играли роль и практические соображения: тащить много добра на своём горбу было тяжело, а генералы клятвенно пообещали провести справедливый раздел по окончании военных действий.

Нельзя сказать, чтобы Гирхарту было жаль несчастных поселян, уютно устроившихся под эгидой Коэны, а теперь угодивших под горячую руку бывших рабов. Что бы там Таскир не говорил про исконное свободолюбие рамальцев, только и мечтающих поддержать восстание, эти добрые граждане не торопились под его знамена. Они могли бы бороться против захватчиков и узурпаторов, но предпочли смириться и довольствоваться участью дойного стада — что ж, это их право. Гирхарта беспокоило другое — грабежи и насилия замедляли продвижение армии, и к тому же без помощи местных жителей неизбежно должны были возникнуть трудности со снабжением. Но тут уж он ничего поделать не мог. Единственным положительным моментом во всём этом было то, что рабы из разорённых поместий присоединялись к его армии, заставляя её неуклонно расти. Случалось, впрочем, что рабы разделяли участь своих хозяев, причём не только домашняя прислуга, которая обычно и не собиралась бросать сытую и спокойную жизнь, но и полевые работники. Похоже, не одни только коэнцы, но и сами рабы видели в других невольниках всего лишь род имущества, которое надлежит крушить вместе со всем остальным добром, вымещая накопившуюся злобу.

Однажды Гирхарт вместе с Арном, взяв по десятку охраны, выехали вперёд, осмотреть усадьбу, в котором предполагалось остановиться. Они опоздали — к их прибытию дом уже горел: высланный вперёд авангард Гирхарта не стал церемониться. Горели хлева, амбары и конюшни, но скот уже наученные бойцы не тронули и вывели из конюшен лошадей, собираясь нагрузить их взятыми в усадьбе ценностями. А вот людей никто щадить и не подумал, так что мёртвые тела предводители увидели задолго до того, как показалась сама усадьба. Трупы были раскиданы по наполовину убранному полю — местные жители занимались своими делами, никак не ожидая появления перед своим порогом вражеской армии. Кое-кто из рабов ещё сжимал в скованных цепями руках серпы. На полукруглых лезвиях была видна кровь — далеко не все позволили зарезать себя, как баранов.

— Зря, — заметил Гирхарт, кивая на ближайшее тело. — Эти бы нас поддержали.

Арн не ответил — только молча пришпорил коня. Гирхарт последовал за ним. Особого сожаления, он, впрочем не испытывал — без лишнего десятка и даже сотни солдат он вполне мог обойтись. Пополнение не гнали — но уже и не звали.

Когда отставший Гирхарт въехал в ворота усадьбы, то увидел дивную картину: перед домом, между разбросанных по всем двору трупов, десяток гвардейцев Арна окружал нескольких человек в разодранной одежде, не подпуская к ним погромщиков. Вид горящего дома заставил Гирхарта досадливо цокнуть языком — он-то рассчитывал сегодня поспать в кровати. Арн, положив руку на рукоять меча, гарцевал рядом с пленными: пожилым мужчиной, женщиной, его ровесницей, и двумя девушками не старше пятнадцати лет. Пленные жались друг к другу, в их глазах стоял ужас.

— Командир! — к Гирхарту бросился человек с наскоро пришитыми на домотканую куртку лейтенантскими нашивками. — Скажи им… Это наша добыча! Это коэнцы, коэнские кровососы! Пусть их нам отдадут!

— Точно! — тут же подхватили голоса со всех сторон. — Натерпелись от них! Отдайте их нам!

Гирхарт огляделся по сторонам, на плотно обступившее их с пленными кольцо людей. Их с Арном охраны — два десятка. Его солдат тут не меньше сотни. Его-то его, и вроде как они ему подчиняются, но… Кто-то, не дожидаясь позволения, уже пытался оттолкнуть защитников, но оружие пока в ход не пошло, хоть и видно было, что от пролития крови их отделяют даже не минуты — секунды. Гирхарт жестом приказал сопровождавшему его десятнику наклониться поближе и шепнул ему на ухо приказ. После чего повернулся к Арну:

— Арн, на два слова. Ребята, пропустите нас, всё у вас будет.

И потянул товарища в сторону. Как только они оказались вне кольца мстителей, десятник Гирхарта махнул рукой людям Арна. Ему даже ничего не пришлось говорить — было видно, что умирать за коэнцев Арновым рамальцам совсем не хочется.

— Отвернись, если хочешь, — посоветовал Гирхарт, когда охрана Арна отступила, оставляя хозяев поместья на милость бывших рабов.

— Ты… Я… — юноша задохнулся, будучи не в силах подобрать слова. И совсем по-детски выпалил: — Я скажу Таскиру!

— Говори, — разрешил Гирхарт.

— Мы не звери! Мы не убиваем женщин и детей, и не насилуем!

— А ты их и пальцем не тронул. Твоя совесть чиста.

— Это ты их убил… То есть твои… Но всё равно, ты — убийца.

— Ага, — вздохнул Гирхарт. — Арн, пойми же, мы бы их не спасли. Ты видел глаза солдат — мы бы только легли рядом с этими коэнцами.

— Это ты набираешь рабов, — впервые Гирхарт увидел, как в глазах товарища по побегу вспыхнула настоящая ненависть. — Если бы не ты…

— То вы бы воевали честно и благородно, не замарав белых одежд. Поехали отсюда.

За их спиной отчаянно кричали женщины. Гирхарту и самому стало слегка не по себе, но у его армии пока не было ни привычки к беспрекословному подчинению, ни карательного аппарата, способного внушить уважение к приказам генерала грубой силой. Только добрая воля идущих за ним людей да авторитет жрицы и предсказательницы Фрины, защищённой от чужой похоти лишь страхом перед её грозным Богом.

Спустя какое-то время лейтенант явился к Гирхарту с докладом. Судя по тому, как довольно блестели его глаза, он тоже принял участие в забаве.

— Можете идти, лейтенант, — выслушав его, сухо сказал Гирхарт. — Но на будущее учтите: я буду вам очень признателен, если вы в следующий раз сожжёте дом после того, как мы в нём переночуем, а не до.

К счастью, промедление всё же не оказалось роковым, и армию удалось повести вперёд раньше, чем Ярнер, двигавшийся следом за своим заместителем, успел её догнать. Всё же главными врагами для восставших были коэнцы, а не местные жители, и к тому же коэнский лагерь сулил более богатую добычу, чем попадающиеся по дороге деревушки. Повстанцы вернулись на дорогу и, не доходя до Энса, свернули на север, огибая расположение коэнских полков. Судя по донесениям разведки, их не ждали, вернее, ждали — беспорядочную толпу, которую генерал погонит по Южной дороге прямо на свой авангард. Появление повстанцев с севера для них оказалось полной неожиданностью.

Действовать следовало быстро, пока не подоспел Ярнер, а план действий подсказали сами коэнцы. Разведчики донесли, что к их лагерю движется обоз с провиантом. Коэнские полки, как того требовали правила, неукоснительно соблюдавшиеся уже несколько веков, обнесли свой лагерь частоколом с двумя воротами, выходившими на северную и южную стороны, однако, учитывая, что войско находилось не на вражеской территории, обошлись без воротных башен. Решено было, что Гирхарт начнет штурм одновременно частокола в восточной части лагеря и северных ворот, а в это время Таскир со своими людьми, незаметно подобравшись к лагерю со стороны Энса, захватит обоз и, когда часовые откроют южные ворота, чтобы пропустить возы, попытается ворваться в лагерь. Сделать это оказалось тем легче, что коэнский лагерь был выстроен почти на окраине города, рядом с богатым поместьем, известным своими обширными садами. Позже Таскир, давясь от смеха, рассказывал, что, когда он в числе передового отряда пробирался между грушевыми деревьями, его взгляду предстала идиллическая картинка: лагерь, залитый светом заходящего солнца, тянущаяся к гостеприимно распахнутым воротам вереница телег, а прямо перед глазами — выложенный разноцветной плиткой бассейн, наполненный водой из бьющего рядом источника, и в этом бассейне плещется голый человек. Судя по аккуратно сложенному на бортике плащу с офицерскими нашивками, был этот человек никем иным, как командиром коэнских полков, заместителем Ярнера.

Беспечность коэнских вояк была поистине поразительна, что в очередной раз сыграло на руку повстанцам. Так и оставшемуся безымянным полковнику повезло — он не попал в плен, хотя был на волосок от этого, но поскольку на то, чтобы отправиться купаться не в одиночестве, его предусмотрительности всё же хватило, у бассейна ошивались пара солдат и мальчишка-вестовой. Кто-то из них поднял тревогу, полковник рванул к лагерю в чём был, то есть без ничего, но бегуном он оказался знатным и успел таки проскочить в лагерные ворота под самым носом у преследователей. Правда, это не спасло ни его, ни его солдат: когда после короткой ожесточенной схватки лагерь был взят, его труп опознали. Он так и не успел одеться, но пал, ничего не скажешь, с оружием в руках.

— Что будем делать с пленными? — спросил Таскир, когда бой закончился, ранеными повстанцами занялись лекари из числа все тех же беглых рабов, добыча была собрана, а уцелевшие коэнцы — надёжно связаны.

— Перебить, — пожал плечами Гирхарт. — Что с ними ещё делать? Не тащить же с собой. Хотя…

— Генерал, — полковник Эрмис по-уставному отсалютовал, — разрешите забрать часть пленных? В лагере понадобятся работники.

— Да ради богов, забирай. Только смотри, чтобы от них не было неожиданностей.

— Слушаюсь, — полковник повернулся и направился к группе пленников, которых охраняли несколько десятков солдат.

— Что ж, — Таскир ещё раз полюбовался захваченным лагерем, — остаётся дождаться Ярнера.

— Таскир, ты читал трактаты по военному делу? Того же Миора Хайса, к примеру?

— Конечно, читал, — удивился Таскир. — А что?

— А то, что он в числе прочего настойчиво советует откладывать сражение до тех пор, пока твои силы не возрастут, а силы врага — не убудут.

— Это касается оборонительной войны. Тогда врагу приходится оставлять гарнизоны во всех захваченных городах, и к тому же он несёт потери в мелких стычках. А Ярнер идёт по своей стране, и вряд ли после сегодняшнего решится дробить силы.

— Он идёт по твоей Рамалле…

— Вот именно!

— И силы он больше дробить не рискнёт, в этом ты прав, — продолжил Гирхарт, пропустив мимо ушей восклицание Таскира. — Но не удивлюсь, если они сами скоро начнут разбегаться. У него ведь большая часть — новобранцы, забыл? Когда они собирались бить беглых рабов, то были очень храбрыми, а после того, как мы за несколько дней уничтожили половину войска, наверняка многие испугаются. Ну, а что к нам новые добровольцы придут, я думаю, не стоит и говорить.

— Ты считаешь, надо снова отступать? — Таскир покачал головой. — Ох, не нравится мне это.

— Нет, пожалуй, небольшая передышка нам не помешает, — помолчав, сказал Гирхарт. — Знаешь, давай-ка отведём войско на переход-другой от города, чтобы не искушать ребят. С перепугу эти горожане ещё, чего доброго, ворота откроют, не хватало нам разграбленных городов.

На этот раз Таскир согласно кивнул. Он пока ещё ни в чём не упрекнул Гирхарта, во всяком случае, вслух. Но, несмотря на то, что внешне между ними всё было как прежде, Гирхарт чувствовал, что былой товарищ всё больше и больше отдаляется от него. Даана это огорчало, но он с самого начала понимал, что близкой дружбы между ним и этими гоняющимися за вчерашним днём идеалистами быть не может.

Своих людей вожди, быть может, от искушения и уберегли, но первое, что увидел Гирхарт наутро второго дня, выйдя из своей палатки, были столбы дыма, поднимавшиеся в небо там, где стоял Энс. Вокруг раскинулся лагерь, построенный по образцу коэнского, так хорошо знакомого и Гирхарту, и Таскиру. Солдаты занимались своими делами, поглядывая на дымные хвосты довольно-таки равнодушно: горит что-то, ну и пусть себе горит, не в первый раз. Однако недалеко от палатки Гирхарта собралась группа офицеров, среди которых были Таскир и Арн с Эвером. Они негромко переговаривались, вглядываясь в стоящие на горизонте признаки пожара.

— Что это? — спросил Гирхарт, подходя к ним.

— Энсские рабы, — хмуро объяснил Арн. — Решили, видимо, воспользоваться случаем.

— Рабы — они и есть рабы, — проворчал кто-то из кравтийских офицеров. Остальные промолчали.

— Ну, значит, скоро, по крайней мере некоторые, придут к нам, — сделал вывод Гирхарт и повернулся, чтобы уйти.

— Ты их примешь? — напряжённым тоном спросил Таскир.

— Приму, — Гирхарт безмятежно глянул ему в глаза. Таскир, похоже, собирался сказать что-то ещё, но тут Гирхарта окликнули.

— Генерал, — Исмир, бывший заместитель Гирхарта, а ныне начальник его разведки, подошёл к ним и отдал салют. — Мои люди встретили отряд из двухсот пятнадцати человек. Их предводитель потребовал, чтобы его провели к вам.

— Где он?

— Вот, — Исмир показал на человека, подходившего к ним в сопровождении двоих солдат.

Больше всего этот человек походил на разбойника — крепкий, жилистый, с тёмной, продублённой солнцем и ветром кожей, и к тому же со шрамом на щеке. Видневшиеся на шее и руках следы от ошейника и кандалов не оставляли сомнений в его происхождении, и можно было не сомневаться, что если снять с него залатанную рубашку, под ней найдётся не один рубец от кнута. Рабы с такими рожами недолго остаются непоротыми.

— Это ты, что ли, Гирхарт Пёс? — вопросил он, остановившись перед Дааном.

— Что?

— Ну, шлем с собачьей мордой ты носишь?

— Я, — кивнул Гирхарт. За его спиной послышалось чьё-то хмыканье.

— И армией ты командуешь?

— Большей её частью. А ты хочешь присоединиться?

— Хочу. И мои ребята хотят.

— Энс — ваша работа? — резко вмешался Таскир.

— Нет, — откликнулся собеседник Гирхарта. — Мы за вами, почитай, от самого Вастаса идём, в Энс заворачивать не стали.

— Однако вы не слишком торопились, — заметил Гирхарт.

— Не хотелось приходить к вам с пустыми руками. А пока собирал ребят — подзадержался. Так возьмёшь нас?

Гирхарт несколько мгновений рассматривал добровольца. Несмотря на слегка ошарашившее его обращение «Пёс», малый с разбойничьей рожей начинал ему нравиться.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Дарнилл.

Гирхарт кивнул подтверждению своей догадки. Дарниллом звали великого героя-полубога; свободных людей так не называли, а вот рабам нередко давали имена в честь героев легенд. Значит, Дарнилл — раб, родившийся в рабстве, но, судя по всему, не утративший ни свободной воли, ни чувства собственного достоинства. Случай нечастый, из него может быть толк…

— Наши порядки знаешь?

— Слушать командиров и не своевольничать.

— Верно, но не только. Вот это, — Гирхарт указал на золотой браслет, выглядевший странно и неуместно на смуглом жилистом запястье, — сними. Пойдёт в войсковую казну. У нас не разрешается во время боёв иметь драгоценности. Делёж добычи — после победы над коэнцами. Ты и твои люди получат свою долю, но учти: делим только часть добычи.

Дарнилл поморщился, но браслет послушно снял. Гирхарт кивнул Исмиру, и тот забрал золотую безделушку.

— У тебя двести пятнадцать человек?

— Верно.

— Знамя, значит, — Гирхарт в раздумье побарабанил пальцами по поясу. — Что ж, пусть за тобой и остаются, я даю тебе чин лейтенанта. Подчиняться будешь капитану Харвелу, — он кивнул на стоящего рядом офицера. — Он вас разместит. Посмотрим, как ты будешь справляться. И ещё учти: ко мне здесь обращаются на «вы» и «господин генерал».

Передышка, которую получили повстанцы, ожидая подхода коэнцев, не была потрачена впустую. Таскир и Гирхарт продолжали обучение войск. Народу всё прибывало, совместная численность отрядов перевалила за двенадцать тысяч, и этих вновь прибывших требовалось обучить хотя бы основам воинской премудрости. Правда, теперь это было легче, чем в начале кампании: тогда новобранцев было большинство, и управиться с ними было непросто, теперь же большинство составляли уже освоившие науку подчинения, и вновь прибывшим ничего не оставалось, как следовать их примеру, принимая уже сложившиеся в войсках порядки.

Гирхарт сам поражался тому, как быстро ему удалось из всей той швали, которая к нему набежала, создать войско. Конечно, оно было ещё «сырым» и годилось лишь на то, чтобы бить противника при подавляющей численности, или, как тогда на дороге, из засады, но все же это было уже войско, а не толпа и не банда. А ведь две трети его и даже больше составляли беглые рабы! Таскир по-прежнему был очень разборчив в выборе бойцов, и самые буйные и недисциплинированные валились на Гирхарта. Сыграли ли тут свою роль пророчества Фрины, харизма самого Гирхарта, выписанные из Настарана опытные командиры или военные удачи, а может быть и то, что рабы привыкли подчиняться, но дела Гирхарта шли даже лучше, чем он рассчитывал.

А может, дело было в покровительстве Богов? Не зря же Гирхарт взывал к Ним перед каждым сражением, не зря принес Им в жертву вороного коня, лучшего на конюшне одной из разорённых усадеб, и даже отправил на алтарь нескольких пленников? Последнее он сделал втайне почти от всех: не стоит пугать войска, показывая, какие именно боги им покровительствуют. Да и отношения с товарищами по уже давнему побегу были далеки от идиллии, особенно после того, как Таскир увидел трофейное коэнское знамя, развевающееся у палатки Гирхарта.

К этому времени у восставших уже были свои знамена. Таскир и его люди подняли знамя свободной Рамаллы — золотой конь, разорвавший аркан, на зеленом поле. Гирхарт, поразмыслив, взял знаменем своей армии серебряный обнаженный меч остриём вверх на темно-синем, почти чёрном поле, что на языке коэнской геральдики означало намерение сражаться до конца. Кроме того, они, по примеру коэнских войск, дали свой значок каждому отряду, начиная с сотни. И вот теперь рядом с тёмно-синим плескался голубой флаг с изображенной на нем золотой дубовой ветвью.

Гирхарт долго колебался, прежде чем решился поднять это знамя. Но у Тиокреда не могло не быть своих прознатчиков в его войске, а сторонники опального императора, каковым считался и Гирхарт, должны были усиленно подчёркивать, что герб Коэны по праву принадлежит Кравту и, напротив, узурпаторы Арнари на него права не имеют. Знамя давало возможность лишний раз продемонстрировать свою лояльность императору в изгнании, и не было ничего страшного, если о нём узнают в Коэне и сделают соответствующие выводы. Но Гирхарт опасался, что из-за этого испортятся отношения с товарищами, и оказался прав. Таскир и впрямь не обрадовался, увидел в лагере символ Великой Коэны.

— Эт-то что такое? — спросил он со смешанным выражением недоверия и гнева.

Внутри у Гирхарта всё напряглось, но он невозмутимо ответил:

— Знамя.

— Я вижу, что знамя! И вижу, что коэнское, можешь мне этого не говорить. Но скажи на милость, зачем ты его вывесил? Ты ведь, кажется, собирался воевать против империи, или я чего-то не понял?

— Ты всё понял правильно, Таскир. Но это знамя — часть моей сделки с Тиокредом.

— Значит, ты всё же решил помочь ему вернуть трон?

— Так считается, — уклончиво ответил Гирхарт. — Но знаешь, Таскир, даже если и так, для тебя и для Рамаллы всё не так уж плохо. Сейчас вы тоже ему помогаете, а значит, по возвращении ему придётся с вами считаться. Один раз Кравты уже даровали вам гражданские права, и самое малое, что Тиокред должен будет сделать — это подтвердить прежний указ. Да и в любом случае, лучше Кравты, чем Арнари.

— Кому, может и лучше… — проворчал предводитель армии Рамаллы.

Гирхарт совсем было собрался напомнить, что патриотические убеждения отнюдь не мешали Таскиру принимать от Кравта деньги и оружие, но Таскир ничего не добавил, и больше они к этой теме не возвращались.

Коэнцы появились ещё через пару дней. Был конец лета, тёплый и солнечный, но именно в тот день, когда на дороге показались первые коэнские разъезды, похолодало и пошёл дождь. Стоя на валу своего лагеря, Гирхарт различил сквозь пелену дождя фигурки лошадей и сутулящихся на них всадников в низко надвинутых капюшонах. Стоявшие возле него воины встретили появление врагов издевательскими криками и улюлюканьем, но Гирхарт сомневался, что коэнцы что-либо услышали — дождь глушил все звуки. Тем не менее бывшие рабы старались вовсю, навстречу всадникам даже полетело несколько камней. Те, впрочем, не стали подъезжать близко. Убедившись, что враг стоит на месте, разведчики повернули прочь, доложить своим. Коэнские военные уставы не советовали строить свой лагерь слишком близко к вражескому, и Синарт Ярнер расположился на холме, примерно в полумиле от повстанцев. Понаблюдав с усмешкой за строительством лагерных укреплений, — Ярнер сооружал лагерь по всем правилам, вплоть до башен по углам, словно находился во вражеской стране, — Гирхарт отправился в свою палатку. Нужно было поспать хотя бы несколько часов.

ГЛАВА 9

Гирхарт не собирался давать бой здесь, и Таскир, хоть и с неохотой, принял его план. План же был прост: ночью тайком уйти с дороги на север. Там тоже хватало селений, полей и пастбищ, а провиант уже истощался, и его следовало пополнить. Армия всё росла, и в неё вливались уже не просто многочисленные одиночки, а целые группы. Ещё в прошлом году предводители, вняв совету Гирхарта, разослали по Рамалле людей с тем, чтобы они собирали и готовили отряды добровольцев, и теперь эти отряды примыкали к основному войску. Так что Дарнилл был отнюдь не первым, хотя, в отличие от остальных, собрал людей по собственному почину. Что, безусловно, говорило в его пользу.

С наступлением темноты повстанцы развели многочисленные костры, а сами вышли из лагеря, оставив лишь несколько человек, чтобы поддерживать огонь, да трубача, создававшего видимость обычного течения жизни. Правда, возник вопрос, что делать с часовыми, которые должны стоять у ворот и по периметру частокола. Не увидев их, коэнцы быстро сообразят, что их провели, а Гирхарту хотелось оттянуть этот миг как можно дальше. Сначала думали соорудить чучела, но потом решили пустить в ход трупы пленных, нарядив их в доспехи и привязав к вбитым в землю кольям, чтобы стояли прямо. Арн попытался было возразить, что, мол, это слишком похоже на глумление над мёртвыми, но его успокоили, что это не хуже, чем бросать их без погребения, или, скажем, насаживать на колья отрубленные головы. Когда коэнцы обнаружат обман, они эти трупы безусловно похоронят, так что души этих мертвецов ещё можно считать счастливыми. С телом погибшего после купания Ярнерова заместителя, к примеру, обошлись куда хуже.

План удался, в лагере коэнцев так, похоже, ничего и не заметили. Командиры заранее объяснили всем солдатам их задачу, и те, захваченные мыслью о том, как ловко они обведут врагов вокруг пальца, старались двигаться как можно тише, переговаривались шёпотом, а если и посмеивались, то потихоньку. Общее настроение было возбуждённо-радостным, и если люди о чём-то и жалели, то только о том, что не увидят коэнских физиономий, когда те поймут, как их надули.

Гирхарт и сам жалел об этом. Сегодняшняя выходка была продиктована не только хитростью и желанием досадить врагам, но и необходимостью сбить спесь с генерала Ярнера. Его стремление навязать повстанцам бой было не таким уж и глупым. Хоть его войско и уступало в численности отрядам восставших, но, стоя на месте, войну не выиграешь. Правда, он, судя по всему, послал за подкреплениями, — разведчики видели, как по дороге ускакали гонцы, — и, возможно, собирался сначала дождаться свежих частей, а лишь потом атаковать, но те же разведчики докладывали, что из коэнской армии течёт не то чтобы сильный, но постоянный поток дезертиров. Видимо, на новобранцев произвели сильное впечатление два поражения подряд, и ещё большее — захват повстанцами лагеря, что всегда воспринималось коэнцами как свидетельство полного разгрома. Ярнер не мог не понимать, что время работает против него, и что ещё немного — и он рискует остаться ждать подкреплений в полном одиночестве. Потому-то он и торопил своих солдат, желая догнать противника как можно скорее, пока ситуация ещё не стала катастрофической. Догнал, замахнулся — а бить-то и некого!

Конечно, первой реакцией будет ярость и желание примерно проучить этих то ли наглецов, то ли трусов, но коэнцы быстро выдохнутся. А если удастся проделать нечто подобное ещё раз, то все коэнцы с доблестным генералом во главе и вовсе придут в уныние. Как прикажете воевать, если вражеская армия раз за разом отступает, не принимая боя, да ещё и разоряет окрестности так, что после неё найти что-нибудь съедобное можно только случайно? Пожалуй, ещё месяц такой погони, и с Ярнером можно будет вообще не драться, даже с учетом ожидаемых им подкреплений.

А лето тем временем шло к концу. Завершалась пора жатвы, но собирать урожай по большей части было некому: окрестное население бежало при одном известии о приближении войска повстанцев, а те, кто имел неосторожность задержаться, будь то коэнские поселенцы или местная знать, расплачивались за свою самонадеянность головами. Не помогали ни слабые попытки сопротивления, на что отваживались порой гарнизоны маленьких местных городков, которых повстанцы сметали, почти не замечая, ни демонстративные изъявления покорности. Случалось, что самые видные люди округи валились в ноги Гирхарту и Таскиру с униженными мольбами о пощаде, но результат всегда был прямо противоположным ожидаемому: неодобрительно относясь к погромам и грабежам и пытаясь по мере сил им препятствовать, в таких случаях Гирхарт не вмешивался, позволяя своим людям творить с молельщиками все, что им заблагорассудится. Если уж тебе суждено умереть, имей по крайней мере мужество принять смерть с достоинством! Ползающие на брюхе нобили и патриции не вызывали в нём ни жалости, ни сочувствия — только брезгливость.

Иным, впрочем, относительно везло. Армия Гирхарта насчитывала уже четыре почти полных полка (плюс полтора полка Таскира), кравтийских офицеров не хватало, и командирами становились бывшие рабы и разбойники, которым доставляло огромное удовольствие власть над вчерашними хозяевами. Кое-кого из них не убивали, а обращали в рабов, с гоготом надевая ошейники и назначая на самые тяжёлые и грязные работы, или заставляя прислуживать победителям, а иные брали в наложницы бывших хозяек и их дочек.

Правда, после одного случая подобные забавы пришлось прекратить. Проходя утром по лагерю в день назначенного выступления, Гирхарт услышал у одной из палаток необычный шум. Группа солдат и офицеров, вместо того, чтобы готовиться к походу, столпилась у входа, возбуждённо и испуганно переговариваясь.

— Женщина с собой покончила, — сообщили Гирхарту после того, как он громко потребовал объяснений. — Где-то добыла нож и закололась.

Так. Гирхарт прикусил губу. Сам он не слишком верил в то, что душа самоубийцы становится беспощадным мстителем, неустанно преследующим тех, кто виновен в его гибели. Те же Арнари безусловно виновны в самоубийстве Вестана Кравта, но что-то он не слышал, чтобы призраки мешали их крепкому ночному сну. Хотя, конечно, он не стоял в карауле у дверей их спальни… Но так или иначе, подавляющее большинство его солдат в загробных мстителей верит. Вон как поглядывают на хозяина шатра, явно прикидывая, не навлёк ли он проклятие и на всех остальных…

— Покойницу мы похороним, — объявил Гирхарт. — Со всеми почестями и жертвоприношениями. Если нам удастся умилостивить её душу, она не станет нам мстить. Фрина совершит обряды, но на это уйдёт целый день, а может и больше. Коэнцы нас наверняка догонят, но тут уж вы сами виноваты. А остальных пленниц сегодня же отпустить. Капитан Харвел, отправьте их под охраной в ближайшую усадьбу, а там пусть идут на все четыре стороны.

Никто не спорил. Похоже, происшедшее и впрямь серьёзно напугало войско. Бывшие невольники, не боявшиеся опасности и крови, становились до ужаса суеверны, когда речь заходила о материях мистических. И хотя вся эта история восставших не украшала, объективно она принесла пользу, так как способствовала укреплению дисциплины.

Задержка, однако, и впрямь чуть было не стала роковой. Ярнеру таки удалось догнать повстанцев и снова встать лагерем напротив. Спешно собранный совет, призванный решить, принимать ли наутро бой, или снова уйти под покровом ночи, перерос в грандиозную свару. Вот теперь Таскир с приближёнными припомнили Гирхарту и его людям всё — и грабежи с насилиями, и отсутствие каких-либо попыток наладить связи со здешним населением, и то, что, уходя, армия восставших оставляет эти земли на милость Коэны, которая наверняка не замедлит поинтересоваться: а не было ли у мятежников сторонников среди местных жителей?

— Если твоей целью был грабёж, то для этого не нужно было прибиваться к нам! — глаза Таскира горели злым огнём. — Против кого ты сражаешься? Против Коэны? Если подсчитать, сколько на одного убитого твоими людьми коэнца приходится рамальцев, то такое утверждение становится просто смешным! По-моему, ты больше похож на безумца, желающего истребить как можно больше людей без разбора!

— По-твоему, я действительно похож на безумца? — Гирхарт скрестил руки на груди, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — Я тебе уже говорил, Таскир, и скажу ещё раз: я делаю всё, что могу, но чтобы научить их повиноваться, мне нужно время. Я и так стараюсь вести войско как можно быстрее, чтобы у них не оставалось времени на грабежи. Дай срок…

— У нас нет времени дожидаться твоего срока! — вмешался Эвер. Остальные командиры Таскировых отрядов поддержали его согласными возгласами. — Враг стоит перед нами сейчас. А мы тут думаем, не уйти ли нам! Мы очень странно сражаемся с Коэной: бежим от её войск, как зайцы! И всё по твоему совету, хотя ты и считаешься нашим союзником!

— Ну вот мы наконец и вернулись к главному, — усмехнулся Гирхарт. — К тому, что нам делать с войском Ярнера.

— Что делать?! Атаковать! Нас в два, а то и в три раза больше. Более чем достаточно, чтобы стереть их в порошок!

— Я в этом не уверен, уважаемый Таскир, — сказал один из кравтийских офицеров, полковник Марх. — Этих мы, может быть, и сотрём, но и наши потери будут очень велики. Всё-таки у нас слишком много новобранцев. А к Ярнеру уже идёт подкрепление, и мы не знаем точно, в каком числе. При следующем столкновении уже мы рискуем быть стёртыми в порошок.

Остальные промолчали, но Гирхарт ощутил их молчаливую поддержку. Каковы бы ни были их чувства по поводу происходящего, они были с ним, и Гирхарт чуть ли не впервые понял — присланные офицеры соглашаются с его планами не потому, что выполняют приказ Тиокреда, а потому, что и впрямь признали за ним право командовать.

— А если мы сейчас отступим — мы оставим Рамаллу во власти Коэны!

— Пока — да, — согласился Гирхарт. — Но если мы сейчас позволим себя перебить, Рамалла останется во власти Коэны навечно. Наша основная цель — Коэна, а после того, как она падёт, ради всех богов, провозглашайте хоть свободную Рамаллу, хоть свободный Ханох!

— Что ж, для нас не секрет, что до Рамаллы тебе нет дела, — тяжело уронил Таскир. — Для тебя главное — твоя ненависть к Коэне. Не стану тратить время на уговоры, можешь отступить, если хочешь. Мы дадим бой без тебя.

— Таскир, не глупи! Поодиночке нас разобьют в два счета.

— Генерал прав, — сказал полковник Диар. — Нам нужно держаться вместе, обучить и закалить армию, и уже тогда вступать в бой. Как бы то ни было, коэнцев в этих краях уже нет, кроме тех, что идут за нами по пятам. И мы с ними справимся, если не будем торопиться.

— Вам легко говорить! — запальчиво выкрикнул Арн. — Ваших родных не потащат на казнь, как только вы отойдёте подальше!

Лицо Диара дрогнуло, и он быстро отвернулся. Похоже, подумал Гирхарт, и его семья не избежала арнарийских чисток. Кажется, Таскир тоже это понял.

— Остынь, Арн, — резко приказал он, и добавил уже значительно мягче: — Простите его, полковник, он не хотел причинить вам боль.

— Извините меня, полковник, — эхом откликнулся Арн.

Диар молча наклонил голову, показывая, что принимает извинения.

— Мы все тут наговорили много жёстких слов, — быстро сказал Гирхарт, с облегчением убеждаясь, что приступ гнева прошёл, и Таскир снова способен слушать и воспринимать разумные доводы. — Давайте не будем давать воли взаимным обидам. Что бы мы сегодня не решили, мы должны быть вместе, чтобы выжить и победить.

Таскир кивнул.

— Но всё же мы уже достаточно отступали, Гирхарт. Нас много, и наши силы всё прибывают, а наши солдаты хотят боя и победы. Ты же слышал, что они кричат?

— Слышал. Мы можем дать им победу, и даже не одну, но в мелких стычках. Больше не будем отрываться от них намного. Закалим солдат, как предлагает полковник Диар. К тому же к нам смогут подойти те, кого мы в прошлом году послали в эти места подбирать людей.

— У нас таких уже хватает.

— Но кое-кто просто не успел подойти… или ждёт, пока мы сами к ним подойдём. Тогда мы пополнимся не разрозненной толпой, а готовыми отрядами, и можно будет давать решающий бой.

— А по-моему, нас и так больше чем достаточно.

— Но мы не знаем точно, ждут ли они подкреплений, и в каком числе, — снова напомнил Гирхарт. — Отложив сражение, мы сможем это выяснить и тогда уже решить, как действовать.

— Мы это узнаем в любом случае — после боя.

— Так-то оно так, но если окажется, что их слишком много, нам снова придется отступать. Так какая разница — сейчас или потом?

— А такая разница, что наши солдаты будут воодушевлены победой!

— И в воодушевлении потребуют сразу вести их на нового врага, не считаясь с его числом?

— Ты говоришь так, словно точно знаешь, сколько подкреплений пришлёт Коэна, — заметил Эвер.

— Точно — не точно, но присылать меньше двух полков не имеет смысла. И в любом случае… Вы уж извините, но победить без меня вам будет совсем не просто, что бы вы там не говорили в запале. Твоих людей, Таскир, ненамного, но меньше, чем коэнцев. А я драться с ними сейчас не буду.

Некоторое время вожди молча смотрели друг на друга.

— Вообще-то это называется шантаж, — наконец высказался Арн. — Не ты ли говорил, что мы должны быть вместе, что бы мы не решили?

— Говорил. И если вы убедите меня, что вы правы, я выйду завтра на бой рядом с вами. Но пока я по-прежнему думаю, что лучше будет уйти.

Спор еще продолжался, но Гирхарт чувствовал, что победил. В конце концов Таскир с недовольной гримасой согласился не дробить силы, и по лагерю был объявлен приказ ночью выступать.

Войско встретило приказ недовольным ворчанием. Таскир не ошибся в оценке настроений бойцов, но всё же они подчинились. Армия повстанцев постепенно начинала привыкать к мысли, что приказы не обсуждаются.

Погоня продолжалась. Коэнцы не отставали, и Гирхарт даже стал проникаться известным уважением к генералу Ярнеру. Любой другой на его месте давно опустил бы руки, особенно учитывая, что его войско уже сократилось с девяти тысяч до шести и продолжало неуклонно сокращаться, чему способствовали и завязывающиеся время от времени стычки. Теперь Гирхарт и Таскир не отказывали себе в удовольствии слегка потрепать врага, перехватывая разъезды, устраивая засады и внезапные налёты. Коэнцы пытались платить им той же монетой, но получалось у них плохо. Однако генерал упорно шёл следом за бунтовщиками, невзирая на все неприятности и неудачи, да и дезертирство в рядах его армии заметно снизилось — видимо, самые трусливые успели уйти.

Время шло. Два войска, шедшие проселочными дорогами, а то и просто полями, двигались куда медленнее, чем если бы шли по мощёному тракту, и к тому же сделали изрядный крюк, почти дойдя до берега Наминского залива, глубоко врезавшегося в тело Рамаллы с северо-востока. Но никакой путь не может длиться вечно. Свернув на юго-восток, они оказались в паре переходов от стоявшего на южном берегу залива города Арсета.

Тянуть дальше не имело смысла. Настало время решительного боя с Ярнером, пока он не успел соединиться с высланными ему в помощь резервами. Предложенный Гирхартом план на этот раз был принят без возражений, и два войска опять стали лагерем ввиду друг друга, на противоположных концах большого поля.

ГЛАВА 10

Утро выдалось ветреным и прохладным. По небу бежали облака, то закрывая солнце, то вновь выпуская его на свободу, и солнечный свет полосами скользил по земле. Откинув полог палатки, Гирхарт несколько мгновений постоял, глядя в небо. Ещё могло развиднеться, но такие облака чаще обещают дождь, чем вёдро. Впрочем, для войны дождь не помеха. Гирхарт тряхнул головой и вышел на центральную площадь лагеря, где уже собирались все командиры его войска.

Таскир с Арном и Эвером, полковники, капитаны… Все серьёзны и сосредоточены. Ну, ещё бы. Бой, долгожданный, решающий. Не совсем, конечно, но на этом этапе войны — безусловно. Вряд ли тут найдется человек, сомневающийся в победе, но все проникнуты осознанием важности момента. Гирхарт усмехнулся про себя, но лёгкое волнение уже охватило и его самого.

— Доброе утро, господа, — поздоровался он, — Сегодня не самый удачный день для лучников — ветер резковат.

— Ничего, — отозвался Таскир, оглядывая гудящий лагерь, — сегодня исход дела решат не луки.

Гирхарт кивнул, глядя, как солдаты выходят из своих палаток на лагерную площадь и строятся довольно ровным четырехугольником. Предстояла церемония вопрошания богов. Фрина, строгая и сосредоточенная, прошла к сложенному из камней алтарю, возлила вино и масло и замерла, вглядываясь в небо. Гирхарту это казалось откровенной глупостью — Фрина сама признавалась, что не может прорицать по заказу, а полагаться на случай… Хорошо, если ласточка пролетит, а ну как ворон, предвестник всяческих несчастий? Боевой дух армии окажется подорван, только и всего. И даже обмануть никого не удастся, глаза всего войска сейчас напряжённо шарят по небосводу.

Сам Гирхарт попросил помощи у своих Богов вчера вечером, но именно помощи, а не предсказания. И не стал бы просить, даже если бы верил, что получит ответ. Что будет, то будет, зачем заранее знать то, что нельзя предотвратить?

— Сокол! — внезапно выкрикнула Фрина, выбросив вверх правую руку. — Сокол справа — знак победы! Боги с нами!

Войско взревело, потрясая оружием. Гирхарт прищурился, пытаясь проследить, куда указывала Фрина. И впрямь сокол. Острый глаз у его подруги, сам бы он мог и не заметить. Ну, значит, с предсказаниями всё благополучно.

Командиры тоже облегчённо зашевелились, переговариваясь, и, отсалютовав вождям, направились на свои места. Четырехугольник распался, перестраиваясь в колонны, которые поочередно выходили в лагерные ворота и вновь выстраивались в боевой порядок. Понаблюдав за их движением, Гирхарт подозвал своего начальника штаба полковника Диара.

— Докладывайте.

Диар служил не первый год и не стал уточнять, что именно ему надлежит докладывать.

— В вашем распоряжении, мой генерал, три полных полка пехоты и один полный полк лучников. Кроме того, имеется ещё полтора знамени лучников и один полный полк кавалерии, итого — двенадцать тысяч девятьсот пятьдесят три человека. Кроме того, у генерала Таскира один полный полк и одна кондотта пехоты и три кондотты плюс два знамени лучников. В общей сложности у вас и у него — около девятнадцати тысяч.

Гирхарт кивнул. Всё это он знал и так, но услышать лишний раз никогда не мешает.

— А у наших противников?

— Согласно последним докладам разведчиков — примерно шесть тысяч человек. Два неполных полка пехоты и всего около пятисот лучников.

— Храбрый человек генерал Ярнер, — заметил Гирхарт. — Интересно, он на самом деле надеется победить или просто до конца выполняет свой долг?

— Не могу знать, мой генерал.

— Вы-то конечно не можете… Ладно, спасибо, вы свободны. Встретимся на поле.

Гирхарту подвели коня, и он легко вскочил в седло. Конь затанцевал, но Гирхарт привычно осадил его и направил к уже построившемуся конному полку. Этот полк, собранный и обученный вопреки всем трудностям, был особой гордостью Гирхарта, и в сегодняшнем сражении ему предстояло сыграть важную роль. Генерал махнул рукой и всадники, держа строй, двинулись за ним.

Они ехали мимо шагающих солдат, возбуждённо и весело переговаривающихся между собой. Кто-то заорал песню, тут же подхваченную доброй сотней лужёных глоток. Они радуются своему первому большому бою, а ведь кто-то из них погибнет, отстраненно подумал Гирхарт, и тут же выкинул эти мысли из головы — перед сражением не стоит думать о будущем. Не думал он и возможности собственной смерти, хотя план предполагал его личное участие в битве. Гирхарт знал, что победит, его наполняла спокойная уверенность, еще не успевшая смениться боевым азартом.

Поле, на котором предстояло сражаться, было большим и довольно ровным. Коэнский лагерь стоял на единственной возвышенности, а сами коэнцы сейчас строились у ее подножия. Слышно было, что они кричат, но что именно, разобрать было трудно — ветер относил крики в сторону. Тем не менее повстанцы не захотели оставаться в долгу и громогласно сообщили, кем, по их мнению, являются противники, и каково их происхождение. Традиция, существующая столько же, сколько род людской. Гирхарт шагом поехал вдоль строя. Армия повстанцев выстроилась по всем правилам: ровные четырехугольники кондотт, лучники — впереди, разве что конница заняла место посредине строя, а не на фланге, как ей положено по уставу. Гирхарт улыбнулся про себя. Да пошёл он к демонам, этот устав, он будет воевать так, как это удобнее ему.

Построение закончилось. Таскиру достался правый фланг, полковнику Эрмису — левый, Гирхарту, соответственно — центр. А также право, как главнокомандующему, обратиться к войску перед битвой. Остановившись перед строем, Гирхарт привстал на стременах и вскинул руку в воинском салюте. Войско взревело, и вновь прорвавшееся сквозь облака солнце блеснуло на лезвиях воздетых мечей и наконечниках копий.

— Друзья! — закричал Гирхарт, едва отзвучало исполненное неподдельного восторга приветствие. — Настал наш час! Перед нами наш враг, но он слаб и бессилен! Мы сломаем ему хребет, а придет срок — сломаем хребет и проклятой Коэне! Каждому из нас есть что ей напомнить, и мы вернём ей все долги! А сейчас — в бой! Мы победим, мы обречены на победу! Я верю, что буду гордиться всеми вами! Среди нас нет трусов и предателей! Вперёд, покажем этим шавкам, на что мы способны!

Ещё одна волна восторженного рёва была ему ответом. Гирхарт вскинул меч, снова салютуя своим солдатам, и, лёгким галопом обогнув передовую линию, занял место во главе конного полка, укрытого во второй. Ни к чему коэнцам раньше времени его видеть. Пропела труба, и войско двинулось вперёд, постепенно ускоряя шаг. С другого конца поля донесся ответный звук трубы, и коэнцы тоже пошли навстречу.

Всё-таки Ярнер, хоть и храбрый человек, но дурак, подумал Гирхарт, трогая шенкелями конские бока. Ему бы выстроить своих людей клином, или уж встать на одном месте, да ещё и валами и завалами отгородиться для верности — и пусть бы мы их штурмовали. Так нет, собрался воевать по всем правилам. Вот уж для кого устав играет роль ещё одного бога. Оно и к лучшему, догадайся он укрепиться, и весь план Гирхарта полетел бы к демонам в преисподнюю.

Обе армии уже перешли на бег, но строй держали по-прежнему. Гирхарт огляделся по сторонам. Молодцы, ничего не скажешь, не зря он с ними столько мучился. Оружия все ещё хватало далеко не всем, и во второй линии бойцы вооружены в основном обожженными кольями и дубинками. Но первая линия встретит врага честной сталью!

Лучники уже начали обстрел, хотя резкий порывистый ветер, дувший во фланг, мешал и той, и другой стороне. Уже можно было разглядеть приближающиеся коэнские знамена, когда трубач повстанцев проиграл ещё одну команду, и передовой полк расступился, перестраиваясь прямо на ходу. Гирхарт бросил коня в галоп, его движение повторили ещё шесть сотен всадников. Конница повстанцев прошла меж рядов пехоты и вырвалась в поле, целя в центр коэнской линии, туда, где под голубым знаменем ехал полководец.

Расстояния, оставшегося между двумя армиями, как раз хватило, чтобы разогнаться. Коэнские лучники успели дать ещё один залп, всадник, мчавшийся рядом с Гирхартом, свалился с седла прямо под копыта, а в следующий миг полк пронёсся сквозь ряды лучников, сметя их жиденький заслон, и врубился в боевой строй пехоты. Удар был стремительным и страшным. Растерявшиеся солдаты почти не оказывали сопротивления, казалось, конный отряд так и пройдёт сквозь весь строй, как раскалённый нож через масло. Гирхарт знал, что долго это не продлится, сопротивление начнёт возрастать, и потому старался прорваться как можно дальше, ловя миг чужой растерянности и страха. Их всего шестьсот, сейчас их зажмут с обеих сторон, а значит, нужно успеть!

— Пёс! — заорал кто-то из коэнцев. Изогнувшись, Гирхарт рубанул солдата мечом и, подняв коня на дыбы, заставил его обрушить копыта на грудь еще одного врага. Со всех сторон неслись крики, конское ржание, лязг и грохот. Гирхарт не смотрел по сторонам, сосредоточившись на одном — прорваться к знамени. Еще один удар снёс голову подвернувшемуся солдату, кровь брызнула фонтаном, окатив конский бок и его колено. Остальные невольно подались назад, Гирхарт видел перекошенные лица, разинутые рты, глаза, полные ярости и страха — но страха в них было всё-таки больше. Оказавшиеся прямо перед ним уже были готовы бежать, но сзади их подпирали свои. Кое-кто пытался достать всадника мечом или копьём — и расставался с жизнью. Разумеется, нападающие тоже несли потери, Гирхарт мельком увидел коня с пустым седлом в пятнах крови, но сам он пока не получил ни царапины.

Сзади раздался громовой рёв и грохот. Войско повстанцев наконец сошлось с коэнцами, ударив строй на строй. Теперь коэнцам будет не до того, чтобы пытаться окружить и раздавить дерзких всадников. Он все просчитал верно, а значит — вперёд! Победа близка, осталось лишь протянуть руку. Гирхарт снова пришпорил коня, тот прыгнул, сбив кого-то грудью. Сбоку блеснул металл, Гирхарт взмахнул мечом — и рука, державшая оружие, упала на землю. Конь под ним споткнулся, но выровнялся и продолжил бег. Вперёд!

Впереди мелькнуло что-то голубое. Знамя! Наконец-то! А прямо впереди, почти под самым знаменем, верхом на вороном коне — человек в шлеме с голубым плюмажем, с дубовой ветвью, вычеканенной на нагруднике. Генерал Ярнер!

Гирхарт рванулся вперёд с такой яростью, словно в него вселился демон. Генерала окружал отряд личных телохранителей, частью верхом, частью пеших. Эти были потвёрже, чем солдаты, но их храбрость не могла им помочь. Конь Гирхарта снова вскинулся на дыбы, ударом копыта опрокидывая рослого гвардейца, всадник послал его в образовавшуюся брешь, рубя тех, кто кинулся навстречу. Что ж, они умрут со славой. Знамя было совсем близко, но тут вперед вырвался кто-то из своих и рубанул по древку. Голубое полотнище качнулось и упало на землю, по нему немедленно прошлись конские копыта, а мгновением позже знаменосец припал к гриве своего коня, то ли убитый, то ли серьёзно раненный. Дальше Гирхарт не смотрел, сосредоточившись на Ярнере.

Атака разметала пеших телохранителей, остались только конные, но они явно вознамерились умереть, защищая своего командира. Гирхарт ткнул мечом в морду одного из коней, тот шарахнулся, налетая на других лошадей. Воспользовавшись замешательством, Гирхарт достал еще одного гвардейца, отбив его удар, и саданул другого по шлему. Между ним и генералом оставалось четверо… трое… один… ни одного! Вот он, Ярнер!

Совсем близко Гирхарт увидел расширившиеся глаза в прорези забрала, меч в руке Ярнера поднялся для отражения атаки, но как-то неуверенно. Некогда генерал был хорошим бойцом, но в последние несколько лет тренировками явно пренебрегал. Гирхарт оскалился в жестокой усмешке и обрушил на коэнца град ударов. Рядом были свои, сражавшиеся с генеральской гвардией, но в поединок предводителей никто не вмешивался. С силой отбив меч генерала, Гирхарт послал свой клинок вперёд, метя в сочленение доспехов на правом плече. Острие вошло в щель и глубоко вонзилось в плоть, заставив Ярнера выронить оружие. Следующий удар пришёлся по забралу, и оглушённый коэнец соскользнул с седла на руки подоспевших телохранителей. Гирхарт заставил коня шагнуть к ним, ещё не решив, хочет ли он добить генерала, или же захватить его в плен, но тут один из гвардейцев, метнувшись вперёд, подсёк его жеребцу ноги.

Конь со ржанием, больше похожим на крик, повалился на землю, и Гирхарт едва успел высвободить ноги из стремян. Занёсший было меч гвардеец упал с дротиком в горле, но этой минутной заминки хватило, чтобы Ярнера оттащили назад и между ним и Гирхартом вновь вырос ощетинившийся сталью строй. Поднявшись на ноги, Гирхарт схватил повод генеральского вороного и легко вскочил в опустевшее седло. Конь затанцевал, прядая ушами, но покорился. Гирхарт глянул в сторону отступавших в боевом порядке телохранителей. Собственно, теперь не так и важно, что станется с генералом. Битва, считай, уже выиграна.

— Ярнер убит! — закричал Гирхарт во всю мощь своих лёгких, и его крик тут же подхватили со всех сторон: — Я-ярне-ер! Убили генерала! Уби-или-и!

Это стало последней каплей. Ещё кое-как державшиеся коэнцы дрогнули, подались назад, строй сломался и битва превратилась в избиение бегущих. Основная часть бросилась к лагерю, словно надеясь отсидеться в нём, но повстанцы на плечах беглецов ворвались следом и устроили настоящую резню. Не прошло и часа, как всё было кончено.

Гирхарт остановил вороного на центральной площади коэнского лагеря. В это время в небе сверкнуло, громыхнул гром. А он и не заметил в горячке боя, как всё небо покрылось тучами. Ещё одна молния, снова гром, громче и ближе, словно небо приветствовало победителей. Налетел ветер, закрутив маленькие смерчи из пыли, сора, обрывков плащей и знамён, и хлынул дождь, смывая с доспехов Гирхарта чужую кровь.

Четыре дня спустя высланные вперёд разведчики донесли, что видели идущее по дороге войско — посланные Ярнеру подкрепления в количестве двух с половиной полков. Коэнцы спешили, но были спокойны — судя по всему, известие о разгроме Ярнера до них дойти не успело. На этот раз повстанцы не стали предлагать им такую роскошь, как правильный бой. Скрытно подойдя ночью к коэнскому лагерю, они без шума сняли часовых и взяли его одним лихим налётом, атаковав разом с четырёх сторон. Ошарашенные полусонные солдаты не сумели организовать мало-мальски достойного отпора. Около тысячи человек были взяты в плен, остальных опьяневшие от боя и лёгкой победы бывшие рабы просто вырезали. В число пленных попали почти все офицеры, которых предводители приказали брать живыми для последующих допросов. Таскир, видимо, опасаясь Гирхартова нрава, ещё перед боем оговорил, что все, взятые его людьми, останутся у него. Гирхарт и впрямь не собирался церемониться с пленниками, но на просьбу Таскира только пожал плечами. Пусть делает с этими арнарийцами что хочет.

Победу праздновали шумно и весело, гуляла вся армия. Вожди не возражали: первый этап войны окончен, осень близится к концу, и не станут коэнцы затевать новую кампанию на зиму глядя. Победы повстанцев проделали изрядную брешь в имперских вооруженных силах; чтобы ее залатать, потребуется время. К тому же, памятуя о преподанном уроке, император вряд ли снова захочет бросать в бой необученных новобранцев. На подготовку и обучение солдат уйдёт вся зима, так что по всему выходило, что повстанцы получили передышку до весны.

Теперь следовало решить, что делать дальше. Вернее, у Гирхарта всё было решено давным-давно, но следовало всё же приличия ради поставить в известность подчинённых и спросить мнения соратников. Поэтому Гирхарт на правах главнокомандующего собрал в своем шатре всех офицеров повстанческой армии, начиная с капитанов, — ещё до долгожданного дележа добычи, пока никто не успел напиться.

Палатка Гирхарта с трудом вместила всех, — собралось больше полусотни человек, включая интендантов, начальников разведки обеих армий и главного казначея — все того же Ромни, честного, аккуратного и безотказного. Порой Гирхарту казалось, что казначей живет в каком-то своем собственном мире цифр и расчетов, и что бы ни произошло, для него это только повод для очередного подсчёта прибылей и убытков. И почему Тиокред прислал именно его? Сам Гирхарт ни за что бы не выпустил из рук такого исполнителя.

Генерал оглядел собравшихся. В трофейных доспехах, вооружённые и подтянутые, они уже не выглядели разношёрстным сбродом и были вполне уместны в просторном шатре полководца, перед заваленным картами столом. Гирхарт нашёл взглядом Дарнилла, успевшего повыситься в чине до капитана. Если так пойдёт и далее, у этого предприимчивого раба есть все шансы дойти до самых высоких постов. Поглаживая пальцами рукоять меча, он обозревал палатку и всех присутствующих в ней с таким видом, словно ему ежедневно приходилось присутствовать на военных советах в качестве полноправного члена. Усмехнувшись про себя, Гирхарт отогнал лишние мысли и шагнул к столу.

— Господа, прошу внимания.

Негромкий говор в палатке стих. Многие смотрели на своего командира с удивлением: такое обращение им было внове, и им ещё предстояло привыкнуть к нему. Гирхарт выдержал небольшую паузу.

— Господа, — повторил он, чуть заметно выделив это слово, — я собрал вас, чтобы подвести итоги закончившейся кампании и обсудить наши дальнейшие планы. Думаю, всем очевидно, что до следующей весны Коэна по своей воле военных действий не начнет, а потому мы получили время, и надо воспользоваться им с толком. Но сначала я хотел бы выслушать ваши доклады. Господин главный казначей, прошу вас…

Ромни вышел вперёд и достал из-за пояса стопку табличек для письма, скрепленных в виде книжечки. Количество взятой добычи, её денежная стоимость, сумма наличных денег в войсковой казне, вес и стоимость золотых и серебряных вещей, количество оружия, поголовье лошадей, съестные припасы, одежда… Доля, полагающаяся рядовым, десятникам, офицерам, доля на нужды армии, предстоящие расходы… Кое-кто из слушателей откровенно скучал, но большинство слушали внимательно, и глаза у них горели, как у волков при виде овечьего стада. Ну ещё бы, ведь речь шла об их добыче!

Таскир не слушал монотонный голос казначея, и не потому, что его не интересовал доклад. Большую часть сказанного он знал и так, поскольку все добытые трофеи разбирались и учитывались если не при его непосредственном участии, то с его ведома. Таскир смотрел на тех, кто собрался здесь, на командиров двух армий, почти никто из которых ещё год назад не держал в руках оружия. Сидений не хватало, да и места в палатке было мало, поэтому все, включая предводителей, стояли. Гирхарт, чуть склонив голову к плечу и касаясь кончиками пальцев столешницы, внимательно слушал казначея. Взгляд его светлых глаз был острым и непроницаемым одновременно, и Таскир удивлялся, как Ромни ухитряется не ёжиться под этим взглядом, как на холодном ветру.

Казначея сменил интендант, потом говорили командиры. Взгляд Гирхарта не менялся, он на каждого смотрел так же пристально и требовательно, словно слышал не только слова, но и то, что стояло за ними. Таскир заставил себя прислушаться к докладам, описывающим состояние и перспективы их общей армии. Пока еще общей, но рамалец уже твёрдо знал, что вместе они не останутся.

Да, Гирхарт умён, талантлив, смел, он прекрасный организатор, сумевший в невероятно короткий срок собрать и обучить многочисленную и сильную армию из людей, изначально для этого не подходивших. Только послушать, как все эти вчерашние рабы и батраки, пастухи и разбойники делают свои доклады! Можно быть уверенным, что те, кто останется с Гирхартом, сумеют добиться великолепных результатов. Кроме того, его соратник обладает мрачноватым обаянием, привлекающим к нему сердца и его солдат, и товарищей-предводителей, и даже кравтийских офицеров. Что там говорить, когда и сам Таскир чувствует, что не в силах винить Гирхарта ни за творимые с его ведома и согласия зверства, ни за человеческие жертвы, о которых он давно знал, хотя и не подавал виду. Ему будет трудно расстаться с ним, но…

Но решение уже принято, и решение окончательное. Дело даже не в жестокости Гирхарта и не в разности их устремлений. Просто Таскир уже успел убедиться в том, что его бывшему товарищу по побегу нет дела ни до чего, кроме его цели, и ради её достижения он перешагнёт через что угодно и через кого угодно, перешагнёт — и пойдёт дальше, не оглядываясь. И если Таскир не хочет, чтобы он и его люди стали камнями, которыми вымостят дорогу к осуществлению чужих замыслов — он должен уйти. Уйти сам и увести тех, кто думает так же, как он, кому дорога свобода родной земли. А если ещё вспомнить о богах…

Таскир так и не успел в свое время принять посвящение и стать полноправным жрецом, но он готовился к жреческой стезе, и ему было известно многое, скрытое от простых смертных. Эти человеческие жертвы… Их приносили самым разным богам, но всегда — лишь в самых крайних случаях, когда решался вопрос жизни и смерти всего народа, или, в данном случае — войска. Гирхарт же приносил их регулярно, и это несмотря на то, что их дела и так шли блестяще. И торжественные похороны пленницы-самоубийцы тоже наводили на невесёлые размышления. Слов нет, умилостивить гневную душу было необходимо, но только вот жрец, неведомо где найденный генералом и его жрицей, проводил все погребальные обряды, скрыв лицо под черным покрывалом. Сам он объяснил это тем, что его лицо обезображено, но Таскир знал, служителям каких богов запрещено показываться солнцу и людям. И если его догадки справедливы, если Гирхарт пошел на службу к этим силам, то с ним надо порвать. И провести очистительные обряды, пока есть надежда, что печать зла ещё не успела лечь на его союзников, пока ещё есть шанс вернуть расположение родных Богов, Богов Рамаллы.

— Итак, на всём юге Рамаллы, от Кимны до Арсета, коэнских войск больше нет, — ворвался в его размышления голос Гирхарта. — То, что осталось от их армии, сейчас, скорее всего, в Кимне, прикрывает дороги на столицу. Там они и останутся по меньшей мере до весны. Словом, итоги нашей первой кампании более чем удовлетворительны. Теперь переходим ко второй части нашего совещания: выработке планов на эту зиму, — Гирхарт повернулся к группе капитанов: — Прошу высказать ваше мнение, господа.

Капитаны высказались. Как и следовало ожидать, их мнение однозначно сводилось к тому, что надо прямо вот сейчас, а точнее, как только отпразднуем победу, сниматься с места и идти на Коэну. Войска у коэнцев сейчас нет, а значит, самое время добить ослабевшего врага прямо в его логове. От столь самоуверенных высказываний воздержались только двое, а против выступил один лишь Дарнилл. Таскир внимательно, словно впервые, посмотрел на этого худого жилистого человека с заметной проседью в тёмной шевелюре. Пожалуй, Гирхарт не ошибся, назначив его сразу на командную должность, из этого парня выйдет толк.

Потом говорили полковники. Эти мыслили более трезво, тем более что большинство из них составляли кадровые офицеры, прошедшие не одну войну. Таскир, когда дошла очередь до него, с чистой совестью поддержал их, сказав, что, по его мнению, следует стать лагерем на всю зиму, наладить контакты с местным населением, создать плацдарм для дальнейшей борьбы и, разумеется, продолжать набор и обучение войска.

Выслушав его, Гирхарт кивнул. Таскир уже знал, что кивок в его исполнении отнюдь не означает согласия, он лишь говорит о том, что Гирхарт принял сказанное к сведению, однако на этот раз можно было не сомневаться, что и он думает так же. Гирхарт слишком умён и опытен, чтобы не понимать — их армия ещё не готова к большим боям, что тут же подтвердилось его словами:

— Что ж, я разделяю ваше мнение. На мой взгляд, самым подходящим местом для нашего зимнего лагеря станут окрестности Арсета. Эти земли верны империи лишь номинально, и местное население нас поддержит. Разумеется, если мы будем держать себя в руках и прекратим грабежи.

«Если ты будешь держать себя в руках» — чуть было не сказал Таскир, но сдержался. Не время и не место затевать очередную свару. Остальные переглядывались, кто с одобрением, кто с сомнением.

— А чего ждать-то? — вылез один из капитанов. — Пока коэнцы новую армию наберут? Вы же сами сказали, генерал, что войск у Коэны больше нет!

— На юге — нет, — уточнил Гирхарт. — А на западе и севере — найдутся. Столицу они будут защищать до последней капли крови. Я уж не говорю, что у неё крепкие стены и сильный гарнизон. А нам нужно не лечь костьми под этими стенами, а победить.

— Коэнцы не остановятся перед тем, чтобы отозвать с внешнего фронта одну из армий, а то и обе, если сочтут угрозу достаточно серьёзной, — вставил Таскир.

— Именно, — кивнул Гирхарт. — И потому, господа, хоть мне и самому хочется повернуть на Коэну, мы пойдём к Арсету.

Часть 2

ГЛАВА 1

Голубое весеннее небо было очень ярким и казалось совсем близким — можно дотронуться, только протяни руку. Уже который день стояла прекрасная погода, в вышине не было ни облачка, словно Хозяйка облачных стад накрепко заперла двери своего загона, позволяя брату своему Солнцу, разъезжающему по небу на золотой колеснице, без помех обогреть и высушить уставшую от зимних дождей землю. Залитые солнечным светом дворцы и храмы казались празднично яркими и нарядными, Коэна купалась в солнечном сиянии, как красавица в бассейне с ароматной водой. Лёгкий ветерок шевелил ветки зацветающих садов, играл знаменем, поднятым на шпиле императорского дворца, давая разглядеть на голубом, сливающемся с небесной твердью полотнище вышитую золотом дубовую ветвь. Дуб на лазури. Слава и справедливость…

Каниэл Лавар отвернулся от окна и окинул взглядом просторную и светлую трапезную с мозаичным полом. За столом их было четверо, все — люди ещё довольно молодые, родовитые и влиятельные, достигшие высоких постов, но сохранившие юношескую дружбу. Жаль, что теперь они видятся реже, чем хотелось бы, но за всё приходится платить, и хорошо, если только свободным временем.

Обед уже закончился, слуги вынесли всё, кроме вина и фруктов. В разговоре, до того оживлённом, возникла пауза, каждый думал о своём.

— Когда вы выезжаете, Каниэл? — прервал молчание Верн Налани, хозяин дома.

— Послезавтра. Как раз к концу месяца буду в Кадане.

— А я — через два дня после вас.

— Вам повезло, господа, — сказал третий из присутствующих, бывший старше других, Асмар Лерти. — В вашем возрасте немногие поднялись так высоко. Вы, Верн — заместитель командующего новой армией…

— Если бы не печальные обстоятельства, побудившие нас её набрать, я бы радовался больше.

— …А вы, Каниэл — наместник…

— Западной Рамаллы всего лишь, — пожал плечами Лавар.

— Для человека, ни дня не служившего в армии, это блестящий результат. К тому же вы молоды, у вас всё впереди.

— Да, с сожалением вынужден признать, что наша страна больше нуждается в военных, чем в юристах. Не в обиду вам, Верн, будь сказано.

— Да какие обиды… Гражданская война и впрямь дело невесёлое.

— Это не гражданская война, — уточнил Асмар. — Это рабская война.

— Одно другого стоит.

— Это верно, — вздохнул Каниэл. — Ещё неизвестно, что считать большим бедствием. Если участники гражданской войны иногда могут удержаться от грабежей и убийств — всё-таки это их собственная страна, — то рабам неведомы ни жалость, ни здравомыслие.

— А чего ещё от них ждать, — фыркнул Асмар. — Они и людьми-то могут считаться лишь с большой натяжкой. Их нужно давить без всякой жалости.

— Раздавим, — махнул рукой Верн. — Мы не повторим ошибок прошлогодней кампании. Будь у Ярнера побольше войск, всё бы закончилось ещё прошлой осенью.

— Вы так думаете?

— Уверен. Как бы то ни было, но дальше Кимны он их не пустил.

— Да они вроде и сами-то не очень стремились, — заметил Каниэл.

— Это заслуга Ярнера. Рабский сброд способен только грабить да давить числом. Они пятились, пока не собрали достаточную орду, но и разбив Ярнера, дальше не пошли. А ведь у него были одни новобранцы!

— Говорят, теперь их стало ещё больше.

— Всё равно, против регулярной армии… Один раз им могло повезти, но богиня Удача капризна, как все женщины.

— Поговаривают, что эта война — кара богов, гневающихся на нас за греховную гордыню, — сказал Каниэл. — Якобы там у них имеется некая пророчица, что обещает им победу и покровительство богов.

— Чушь! — отрезал четвертый из присутствующих, жрец Отца богов Эример. — Шарлатаны нередко пользуются людским суеверием, но от этого не перестают быть шарлатанами. Странно, что вы, патриций, повторяете эти рабские сказки.

Каниэл не ответил. В разговоре вновь возникла пауза.

— Говорят, что в Эмайе мы уже близки к победе? — нарушил молчание Верн.

— Да, царь Ваан попал в окружение, — кивнул Асмар. — Скоро маршал Серлей его добьёт.

— Интересно, кто будет наместником Эмайи? Сам Серлей?

— Это было бы логично. Но мне кажется, что он скорее вернется ко двору. Император любит свою сестру и не хочет с ней расставаться, а госпожа Лугара скучает по мужу.

— Нечастый случай, — заметил Каниэл. — Брак по расчету обернулся браком по любви. Им можно позавидовать.

— Сами-то не надумали опять жениться? — обернулся к нему Эример.

— Нет пока, — сказал Каниэл. Его женили, когда он был совсем юным, по выбору родителей, и с женой он не слишком ладил. Два года назад супруга умерла родами, и младенец вскоре последовал за матерью. С тех пор думать о новом браке Каниэлу не хотелось. Хотя и следовало бы, конечно, надо же продолжить один из древнейших родов Коэны.

Кажется, Эример хотел сказать что-то ещё, но его опередил Верн.

— Теперь пиратам придется туго. Их союзник больше не сможет им помочь.

— С пиратами тоже вскоре будет покончено, — объявил Асмар. — Эскадра уже вышла в море, а Искар — умелый и опытный адмирал. Скоро на море будет спокойно.

— Давно пора, — проворчал Эример.

— Господа, вам не кажется, что вы излишне оптимистичны? — спросил Каниэл. — Я бы не стал праздновать победу заранее. Те же пираты — хорошие мореходы и в бою отнюдь не новички.

— Но правильных морских сражений они никогда не вели, — возразил Верн.

— Верн, я, конечно, не слишком разбираюсь в военно-морских делах, но историю всё-таки изучал. Порой побеждает именно тот, кто нарушает правила.

— Лишь до определённого предела. Тем же рабам никогда нас не победить. У них нет ни толкового командования, ни дисциплины. Их первые успехи были результатом численного перевеса, но сейчас, когда мы собрали армию почти в сорок тысяч… Они обречены, поверьте мне.

— Да услышат вас Боги, но насчет дисциплины я не согласен. Говорят, и это вполне достоверно, что их предводитель запретил им иметь золото и серебро. Они ограбили, считай, весь юго-восток Рамаллы, но добычу послушно отдают ему. А грабят почти исключительно коэнских поселенцев.

— С рамальцев станется сговориться с ними, — сказал Асмар. — Интересно, долго ли этот их алчный предводитель протянет, прежде чем его прирежут свои же? Или он успеет сбежать со всем награбленным?

— Кстати, у них там вроде сразу два предводителя — некие Таскир и Гирхарт Пёс, — вмешался Верн.

— Пёс? Подходящее прозвище.

— Вот-вот, — продолжил Верн. — Так о какой дисциплине можно говорить, если у них нет даже единого командования? Вот увидите, это рабское стадо скоро передерётся между собой.

— Пока не передралось, — заметил Каниэл.

— Вопрос времени, — махнул рукой Верн.

— Господа, вам не кажется, что мы уделяем этим бунтовщикам слишком много внимания? — воззвал Асмар. — Есть и более приятные темы для беседы.

— Например? — спросил Верн.

— Маршал Ларч прислал из Настарана добрые вести. До полной победы ещё далеко, но подвижки уже заметны. Несколько настарских общин откололись от Кравта и перешли под руку Его Величества.

— Да пребудет над нашим Императором и маршалом Ларчем благословение Богов! — торжественно произнёс Эример. — Это и впрямь хорошая новость. Надеюсь, вскоре будет покончено и с Кравтом, и на Империю снизойдёт мир.

— По крайней мере, на её внутренние области, — добавил Каниэл. — Кстати, о мире. Прошу прощения, что вновь возвращаюсь к этой теме, но мне не так давно пришлось говорить с беженцем из Восточной Рамаллы. Так по его словам, бунтовщики, нападая на поместья и городки, размахивают «Дубовой ветвью»! Каково?

— А этот ваш беженец не ошибся? — недоверчиво спросил Верн.

— Может и ошибся, но, по его словам, знамя видели многие.

— Хм-м, — протянул Асмар, — и что бы это значило? Вообще-то «Дубовую ветвь» по-прежнему использует Тиокред.

— Но не думаете же вы, что он способен сговориться с грязными рабами? На такое даже Кравт не пойдёт.

— Всерьёз, конечно, не думаю, но… Что, если они решили сами податься под его руку?

— Как глупо с их стороны, — заметил Эример.

— Что взять с рабов? — пожал плечами Каниэл. — Победить с их помощью — опозорить себя, но в ваших словах что-то есть. Если искушение будет слишком велико, Кравт может и не устоять.

— Глупости, — отмахнулся Верн. — От того, что они пограбят Рамаллу, Кравту не жарко и не холодно, а серьёзной угрозы для Коэны они не представляют. Так что россказни о знамени — скорее всего, всё же выдумка, а если и нет, то за это издевательство они ещё поплатятся.

Все остальные согласно кивнули.

Домой Каниэл вернулся поздно вечером. Слуга со светильником проводил его в кабинет, зажёг свечи и неслышно удалился. В кабинете хозяина приветствовал огромный пёс Гамар: тихонько повизгивая, привставал на задние лапы и с силой лупил себя хвостом по бокам. Каниэл потрепал любимца по загривку, вызвав у того новый прилив восторга, словно хозяин отсутствовал не несколько часов, а по меньшей мере месяц. Когда Каниэл уселся за стол, пёс пристроился рядом, положив голову к нему на колено.

Лавар придвинул к себе стопку восковых табличек и листов пергамента. До отъезда следовало закончить кое-какие дела, и в первую очередь ответить на письма, он и так с этим слишком затянул. Даже с учётом помощи секретаря личная и деловая переписка отнимала уйму времени, но что поделать, если ничего более совершенного для общения на расстоянии люди не придумали и вряд ли когда-нибудь придумают.

Послезавтра он покинет Коэну… Западная Рамалла вроде как не считается отдельной провинцией, и ещё пятьдесят лет назад никому бы и в голову не пришло назначать туда наместника. Но во времена Внутренней войны те земли стоили императорам немало крови и нервов, и потому, хотя тамошние жители ныне — полноправные граждане империи, как и все рамальцы, но на всякий случай там стоят два коэнских полка, и туда назначается наместник, коим отныне стал он, Каниэл Лавар.

Его предшественник был человеком суровым, говорят, местные им были недовольны. Пожалуй, надо будет отпустить вожжи, но постепенно: привыкшие к жестокости люди часто принимают доброту за слабость. Кое-что, впрочем, можно сделать уже сейчас.

Каниэл перебрал в памяти сегодняшний разговор. Нет, что бы там не говорил Верн, рабская война — дело очень и очень опасное. Даже если бунтовщиков не пустят на запад, восстание может отозваться волнениями в других областях, и ему, Каниэлу, предстоит найти баланс между твердостью и мягкостью, чтобы не подстрекнуть своих подданных к бунту ни первым, ни вторым. Ему доверен ответственный пост, приятно думать, что Император верит в его силы, но такое доверие предполагает большую ответственность. Если он не справится… Должен справиться!

Каниэл тоже верил в свои силы. Принадлежность к одному из виднейших родов Коэны с детства приучила его к власти и ответственности, а умение ладить с людьми и незаурядные способности открыли для него блестящие возможности на императорской службе. Подавляющее большинство благородной молодежи выбирало военную стезю, считая, что она и почётнее, и перспективнее гражданской деятельности. Но война никогда не влекла молодого Лавара. Разумеется, он, как всякий юноша хорошего рода, получил соответствующее воспитание, включающее и обучение ратному делу. Он прекрасно владел оружием, хорошо ездил верхом и при желании вполне мог бы претендовать на место в личной гвардии императора, куда заботливые отцы и старались пристроить жаждущих подвигов и славы сыновей: служба и почётная, и сравнительно безопасная. Ныне покойный отец Каниэла тоже был готов оказать сыну эту услугу, но тот, к некоторому удивлению родителя, предпочёл юриспруденцию. И теперь Каниэл целеустремленно поднимался наверх, успешно доказывая, что карьеру можно делать и на гражданском поприще.

Но не только честолюбие руководило им; Каниэл действительно любил своё дело. Хитросплетения писаных законов и освящённых веками обычаев, кипение человеческих страстей, поиск истины, красота и логика судебных речей, выстраивание системы доказательств… Каниэл жил и дышал всем этим, и уже не силах был представить, что его жизнь могла сложиться по-другому. А в последнее время он начал труд, приносивший меньше радости, но оказавшийся не менее интересным — выявление несовершенства имперских законов и поиски путей для их улучшения. Разумеется, сейчас не время, но когда-нибудь он представит императору плоды своих трудов. Но для этого ещё нужно работать и работать. Покамест у него есть только разрозненные наблюдения, а нужно свести всё воедино, создать систему, найти единственно верные формулировки… Как и положено в его великой науке. Будет ли у него время в ближайшие годы, чтобы продолжить свой труд?

Гамар поднял голову с хозяйского колена и негромко заворчал. Это означало, что в дом кто-то вошёл, причем тот, кого Каниэл не очень жалует. Пёс безошибочно определял чувства своего хозяина, и сейчас Лавар в очередной раз подивился собачьей чуткости, когда вошедший слуга объявил:

— Господин, к вам господин Дайлар.

— Проси, — кивнул Каниэл.

Господин Дайлар вкатился в кабинет, забавно переваливаясь на ходу. Это был тучный чернобородый мужчина, постоянно потевший в своих тяжёлых, украшенных богатой вышивкой одеяниях. Дайлар всегда одевался, да и вообще жил не по средствам, особенно сейчас, когда его владения, лежавшие на юго-востоке Рамаллы, оказались разорены восставшими рабами. Каниэл не понимал, каким образом человек может жить в долг и быть при этом вполне довольным жизнью, но Юмис Дайлар как-то ухитрялся. Впрочем, сейчас на обычно самодовольной Юмисовой физиономии была написана озабоченность. Войдя в кабинет, он тотчас значительно вздохнул и, вытащив платок, промокнул им лоб. Каниэл поднялся, стараясь скрыть брезгливость. К сожалению, Дайлар приходился ему родичем по отцовской линии, и положение обязывало быть с ним максимально любезным. Каниэл предложил гостю сесть и спросил, не желает ли тот вина.

— Благодарю, мальчик мой, не откажусь, — прогудел Юмис, с готовностью плюхаясь в предложенное кресло. Каниэл кивнул слуге и повернулся к Дайлару:

— Чему обязан удовольствием видеть вас у себя в доме?

Он полагал, что двоюродный дядюшка, по своему обыкновению, явился просить денег, и уже подбирал фразу подипломатичнее — мол, родство родством, но надо же и совесть иметь. Однако, к его удивлению, Дайлар и не подумал жаловаться на назойливых кредиторов. Нахмурившись, гость пожевал губами, словно не зная с чего начать, потом поднял на племянника некогда большие, а ныне изрядно заплывшие жиром глаза.

— Я пришёл к тебе по делу большой, я бы даже сказал, государственной важности. Из всех моих знакомых, Каниэл, ты единственный, кому я могу по-настоящему довериться, ведь мне случалось держать тебя на руках, когда ты был ещё совсем крохой. И потому мне хотелось бы получить твой совет.

— Совет?

— Именно, дорогой Каниэл, именно. Как это ни странно, но старший родич приходит за советом к младшему, потому что ты — государственный муж, у тебя большое будущее, а я — всего лишь стареющий чревоугодник, — Дайлар замолчал, выжидающе глядя на собеседника.

— Вы себя принижаете, дядюшка, — сказал Каниэл, без труда догадавшись, что от него требуется.

— Ну что ты, — замахал руками дядюшка, — как есть, так и говорю. Но сейчас мне и впрямь посчастливилось стать обладателем сведений, которые, как мне кажется, следует довести до сведения Императорского совета.

— Вот как? — заинтересованно переспросил Каниэл. — И что же это за сведения?

Вошёл слуга, поставил на стол поднос с кувшином и двумя бокалами и, повинуясь движению хозяйской руки, исчез. Каниэл сам разлил вино.

— Как ты знаешь, у меня есть небольшое поместье в окрестностях Арсета, — сказал Юмис, принимая бокал. — Дом, виноградник, поле — в общем, ничего особенного. Сейчас те места находятся под властью взбунтовавшегося отребья. Они превратили все окрестности в пустыню, сожгли и разграбили всё, что можно, а мои рабы, — Юмис прочувствованно вздохнул, — к которым я относился как к членам семьи, все предали меня, переметнувшись к этому Псу, и первыми бросились грабить мой дом!

— Поверьте, дядюшка, я вам от души сочувствую.

— Да, — Дайлар ещё раз вздохнул и снова полез за платком, — все они меня бросили. Вернее, так я полагал до сегодняшнего утра. Представь же себе моё удивление, когда трое из них постучались в мои двери и пали мне в ноги, умоляя о прощении! Они были вынуждены подчиниться большинству, опасаясь, что в противном случае эти охмелевшие от своей «свободы» свиньи их попросту прирежут. Разумеется, я с готовностью простил их, тем более что принесённые ими сведения оказались просто бесценны. Так получилось, что один из них, Денли, оказался в услужении у самого Гирхарта Пса.

— В услужении?

— О да, по его словам, тот держит себя как патриций, и пытается жить так, словно рождён в благородной семье. Но главное то, что он — не единственный предводитель. Кроме него, там есть некий Таскир.

— Я слышал об этом.

— А ты слышал, что между этими двумя «вождями», — последнее слово Юмис произнес с нескрываемым сарказмом, — произошла крупная ссора? Точнее, ссорились-то они всю зиму, но к весне приняли решение расстаться окончательно. Это пока держится в тайне даже от их войска, но Денли клянется, что своими ушами слышал, когда прислуживал им за столом, как они обсуждали свои планы и спорили чуть не до драки. Как только просохнут дороги, Пёс двинется со своими людьми на запад, а Таскир — на восток.

Юмис замолчал, выжидающе глядя на собеседника. Молчал и Каниэл. Сведения и впрямь были очень важными, одна беда — голословными.

— По моему скромному мнению, члены Императорского совета должны об этом узнать, — снова заговорил Дайлар.

— Да, дядя, вы правы, но, к сожалению, всё это бездоказательно. При всём уважении к вам должен заметить, что вы говорите с чужих слов, а что касается непосредственного свидетеля, то, как вам известно, показания раба принимаются лишь при условии, что они получены под пыткой.

— Потому-то я и пришёл к тебе. Я не хочу отдавать палачам столь преданного мне человека. Это была бы плохая награда за его верность.

— Ну, — заметил Лавар, — вообще-то выход есть. Освободите вашего раба, и он, как вольноотпущенник, получит право свидетельствовать без пытки.

Дядюшка обиженно засопел. Каниэл смотрел на него, пряча усмешку. Разумеется, Юмис хотел бы уберечь своего раба от допроса с пристрастием, но благодарностью тут и не пахло. Просто не хочет нового ущерба своему изрядно уменьшившемуся имуществу. Лечить-то беднягу придется за свой счёт.

— Но я подумаю, что тут можно сделать, — пообещал Каниэл. — И если ваши сведения подтвердятся, благодарность Совета вам обеспечена.

— Мальчик мой, я знал, что могу на тебя положиться!

ГЛАВА 2

За дверью раздались шаги, звякнуло оружие, кто-то что-то спросил, кто-то ответил. Снова что-то звякнуло, обмен репликами за дверью перерос в короткий, но бурный спор.

— Кажется, это к тебе, — сонно сказала Фрина.

Подтверждая её слова, раздался осторожный стук в дверь. Помянув демонов преисподней, Гирхарт поднялся с ложа и быстро оделся. Открыв дверь, он нос к носу столкнулся с Исмиром, который уже занёс руку для повторного стука.

— Что там? — раздражённо поинтересовался Гирхарт. — Пожар?

— Прошу прощения, генерал, — извиняющимся тоном сказал смунец. — Прибыл коэнский ювелир. Вы сказали, как только он появится, сразу вести его к вам.

Гирхарт вздохнул и шагнул в приёмную, прикрыв за собой дверь спальни.

— Ну, раз сказал, значит веди.

Ювелир был бледным худым человечком с острым носом, ещё не старым, но с успевшими изрядно поседеть волосами. Войдя в комнату, он откинул капюшон тёмного плаща, на котором блестели капли дождя, быстро стрельнул глазами по всем углам и осторожно присел на краешек предложенного стула. Он походил на дикого зверька, который и хочет взять угощение с протянутой ладони, и боится ловушки, а потому в любой момент готов сорваться с места и исчезнуть.

— Хотите вина? — дружелюбно спросил Гирхарт.

Ювелир насторожённо посмотрел на него, но кивнул.

— Возьмите, — Гирхарт протянул ему кубок и налил себе. — Местный сорт, прекрасная лоза… Здесь вообще делают очень неплохие вина, хотя с гиорнскими всё же не сравнить. Да оставьте вы свой мешок в покое, здесь с ним ничего не случится.

— Вам легко говорить, господин генерал, а здесь всё моё достояние. Я сильно рискую…

— Да бросьте, вам хорошо платят за ваши услуги, так что даже потеряй вы его — смерть от голода вам не грозит. Итак, что же ответил господин министр?

Человечек вздрогнул.

— Здесь нас никто не слышит, — успокоил его Гирхарт. — Да и не так вы испуганы, как хотите казаться. Ну, говорите.

— Господину министру хотелось бы услышать что-то более конструктивное. То, что вы предложили, он считает недостаточным.

— Значит, ему не нужна неприкосновенность его владений, его людей и его самого?

— Прошу прощения, но ваши войска ещё не в средней Рамалле.

— Скоро они там будут.

— Может быть, да, а может быть и нет. В любом случае этого мало, ведь он рискует быть обвинённым в государственной измене.

— Он уже государственный изменник, причём давно. Мне известно, что все эти годы он состоит в переписке с Тиокредом Кравтом.

— Это только слухи, — улыбнулся ювелир. Его боязливость заметно уменьшилась.

— Эти слухи могут оказаться фактом, и при необходимости…

— Господин генерал, вы вряд ли многого добьётесь, если начнёте его пугать.

— Да что вы, я ещё и не начинал. И если боги будут милостивы к нам обоим, мне и не придётся. А что до оплаты его скромной помощи — я полагаю, у господина министра есть на этот счёт свои соображения.

— Безусловно, но прежде чем вам их изложить, господин министр уполномочил меня выяснить, стоит ли ему вообще иметь с вами дело. Прошу вас, не обижайтесь. Я, сами понимаете, всего лишь передаю его слова.

— В каком смысле «стоит ли иметь дело»?

— Мы хотели бы знать о ваших дальнейших планах.

— Уже «мы»? — поднял брови Гирхарт, но человечек не отвёл взгляда. — Если это означает, не собираюсь ли я штурмовать Коэну, можете не беспокоиться — не собираюсь. Я отлично понимаю, что город мне не взять. И разорять его окрестности я тоже не стану. Мы пройдём мимо.

— Тогда какой вообще смысл в сотрудничестве с вами?

— Сейчас объясню. Мои победы расшатывают авторитет нынешнего правительства. Господин министр не имеет отношения к войне, но кое-кто из прочих могут лишиться своих мест и при правильном подходе — голов, и даже император не сможет их спасти, а возможно, и не захочет. Впрочем, я не собираюсь подробно излагать то, что вашему принципалу отлично известно и без меня. Ну как, стоит иметь со мной дело?

— Это зависит еще и от того, что вы хотите получить.

— Немного, — Гирхарт улыбнулся. — И в случае моей удачи большего не понадобится. Во-первых, мне нужен список всех офицеров армии, которую направляют против меня, и желательно с дополнениями: где воевал до этого, с кем, чем отличился, если отличился. Во-вторых…

Когда за ювелиром закрылась дверь, Гирхарт залпом допил оставшееся в кубке вино и хотел налить ещё, но передумал. Вместо этого он достал из ларца восковую табличку и сделал несколько пометок. Утром торговца примет Фрина и даже, быть может, купит у него пару побрякушек. Запрет на владение золотом и серебром среди повстанцев соблюдался строго, но для женщины вождя делалось исключение. Впрочем, Фрина знала меру и никогда не оскорбляла соратников Гирхарта обилием запрещённых драгоценностей. Хотя, возможно, знаменитой пророчице простили бы, даже появись она увешанной золотом с головы до ног.

Гирхарт едва слышно хмыкнул. Никого не удивит, что предводитель пожелал побеседовать с торговцем наедине. Безусловно, и сам посредник, и его хозяин считают, что заключили выгодную сделку. Прямолинейный, как все вояки, генерал пообещал куда больше, чем получил взамен. Что ж, они правы, и не они одни. Гирхарт может щедро раздавать обещания — скоро число его кредиторов значительно поубавится, а тем, кто останется, будет не до того, чтобы требовать долги. Так что пусть торжествуют. Пока.

Эта зима не была богата событиями, и всё же предводителям мятежников приходилось трудиться, не покладая рук. Гирхарт довёл число пехотных полков до пяти, а лучников — до двух, и, кроме того, организовал шесть кавалерийских полков. Включая сопутствующих каждому войску писцов, кузнецов, лекарей, трубачей, шорников, кашеваров, интендантов и прочих, получилось в общей сложности более двадцати пяти тысяч человек. И всю эту ораву требовалось разместить в окрестностях небольшого города, кормить, снабжать, учить, вооружать и удерживать от грабежей и прочих безобразий. У Таскира людей было почти вполовину меньше, но и ему приходилось несладко. Впрочем, как это ни странно, но с поддержанием порядка и дисциплины стало даже лучше, чем прежде. Уже привычные к ней бойцы осаживали новичков, и те находили выход своей накопившейся ненависти и жажде подвигов в рейдах по Рамалле, порой доходивших почти до самой Коэны.

Вожди обучали свою армию, точнее две армии, тем же способом, что и на Вастасе, только теперь набеги совершались не на ближайшие окрестности, а подальше, и грабили не всех подряд, а выборочно. Помимо боевого опыта, это давало еще и неплохую добычу, а значит, деньги, которые были очень нужны. Тиокред помогал, конечно, но уже начал прозрачно намекать, что пора бы его генералу переходить на самообеспечение. Гирхарт его не осуждал — Кравт, в конце концов, тоже вёл войну. До Арсета доходили слухи, что дела мятежного Настарана идут не блестяще, а значит, следовало поторопиться — с обучением, вооружением и началом новой кампании.

А ещё Гирхарт договаривался. С городскими властями и местными старшинами, обещавшими оставаться верными союзниками и обеспечить армии надежный тыл. С пиратами и царем Вааном — о будущей помощи. С купцами — о настоящих и будущих поставках необходимого снаряжения и продовольствия. С Тиокредом — о будущих совместных действиях. И — с Коэной.

Нет, разумеется, генерал не слал гонцов к императору и его Совету. А вот к некоторым членам Императорского Совета — слал. Теперь, когда Гирхарт делом доказал свою силу и возможность содействовать возвращению Кравтов, Тиокред решился назвать ему имена некоторых своих сторонников, ухитрившихся удержаться при Арнари. И сторонников этих оказалось не так уж и мало, даже при том, что Гирхарту, безусловно, были известны далеко не все. Кое-кто из них проявил инициативу и сам связался с повстанцами, вроде хозяина нынешнего посланца. Теперь Гирхарт получал информацию о том, что происходит в столице, что называется, из первых рук. Конечно, её еще было необходимо проверить, но теперь и это стало значительно легче. Агентура, созданная им из коэнских рабов, работала на совесть, но чем больше разных источников, тем лучше.

Таскир, в чём Гирхарт был уверен, тоже занимался налаживанием нужных связей, но борец за свободу Рамаллы не посвящал бывшего собрата-предводителя в свои дела, равно как и Гирхарт Таскира — в свои. За эту зиму товарищи по побегу отдалились друг от друга окончательно. Если сначала видимость единства ещё кое-как поддерживалась, то теперь каждый занимался своими делами: отдельно набирали людей, отдельно проводили учения, отдельно совершали набеги. Гирхарт контактировал с Таскиром не более чем командир военной части с командиром другой, даже не союзной, а просто стоящей рядом, а Арна с Эвером почти не видел. Поэтому он слегка удивился, получив от Таскира приглашение на ужин и повстречав там всех троих.

— Мы уходим, Гирхарт, — без предисловий сказал ему Таскир. — Наша армия хоть и меньше твоей, но уже достаточно сильна, чтобы начать борьбу за нашу свободу. Отныне у каждого из нас своя дорога и своя судьба.

— Ты не передумаешь?

— Нет. Мы решили.

— Мне кажется, ты делаешь ошибку, — покачал головой Гирхарт. — Разделяться сейчас, когда коэнцы поневоле стали принимать нас всерьёз и высылают против нас большую армию… Нас могут разбить поодиночке.

— То же самое ты говорил прошлой осенью, — заметил Арн.

— Разве я был неправ?

— Прав, — согласился Таскир. — Тогда ты был прав, но сейчас мы достаточно сильны и без тебя.

— И когда же вы намерены выступить?

— Одновременно с вами. Как только просохнут дороги.

— И куда? Или это секрет?

— От тебя — не секрет, но не говори никому, пока мы не уйдём. Мы двинемся на восток, к Талити.

— К Талити?! — Гирхарт не стал скрывать удивления. — Это же глушь. Леса и болота, и всего несколько городишек. Даже дорог приличных нет. Что вам там делать?

— Мы пойдём просить помощи, Гирхарт. Но не у людей. Ты знаешь историю Рамаллы? Коэнцы считают себя потомками беглецов из Райды, основанной их богами, и на этом основании претендуют на их особое покровительство. Они не хотят помнить, что те же боги низвергли Райду из-за греховности и гордыни её обитателей. Предки коэнцев прогневали своих богов, и их потомки уверенно идут той же дорогой. Пока они помнили о страхе божием, их боги были с ними, но они предпочли забыть — и боги отвернулись от них.

— А какое отношение это имеет к Талити? — осторожно поинтересовался Гирхарт.

— У Рамаллы есть свои Боги. Мы тоже богоизбранный народ, и мы на своей земле. Может быть, наши Боги и были слабее, чем боги пришельцев, но те отступились от Коэны. Мы воззовём к нашим Покровителям. К истинным Хозяевам этой земли.

Таскир умолк и жадно глотнул из кубка. Арн и Эвер молча смотрели в свои тарелки — похоже, эти рассуждения они слышали уже не раз. Гирхарт спокойно ждал продолжения.

— Сейчас Талити и впрямь захолустье, — снова заговорил Таскир. — Но некогда он был сердцем Рамаллы. Не головой, заметь, — головой-то была столица, от которой не осталось даже развалин, — а именно сердцем. Недалеко от города лежит Небесная Гряда, и по её склонам сошёл когда-то Небесный Владыка, даровав своим избранникам власть и знания. Оттуда пошла Рамалла.

— А богоизбранный народ подмял под себя все остальные народы Рамаллы, как потом коэнцы подмяли его самого, — закончил Гирхарт. — Нет, Таскир, я не собираюсь с тобой спорить, я понимаю, что всё это в далёком прошлом, а ныне у нас общий враг. Но извини, боги помогают лишь тем, кто помогает себе сам. Вряд ли они спустятся на землю ещё раз.

— Этого мы и не ждём, — сказал Эвер. — Даровать победу Они могут и с небес.

— Ну что ж, будь по-вашему, — развёл руками Гирхарт, — чувствую, что мне вас не переубедить.

— Это верно, — кивнул Таскир.

Возвращаясь к себе, Гирхарт обдумывал их разговор. Боги… Помогут ли рамальцам их боги? Не чересчур ли Таскир полагается на их покровительство? Хотя он же был жрецом, ему вроде как положено. Но теперь он — военачальник и должен мыслить трезво. А с другой стороны, сам Гирхарт намного ли лучше? Таскир хоть на небесных богов полагается, а он… А он готов драться вообще без покровителей! Помогут — хорошо, не помогут — обойдёмся и так!

Мысль была неожиданной и столь яростной, что Гирхарт сам удивился и поспешил мысленно попросить у своих Богов прощения за гордыню — на всякий случай. Но потом его мысли снова вернулись к Таскиру. Пожалуй, он погорячился, рамалец поступает не столь уж и глупо. Вряд ли в Коэне ждут, что повстанцы двинутся в этот небогатый лесистый край. Конечно, когда армия Таскира выйдет в поход, об этом узнают, но не раньше. Так что у них будет фора, и немаленькая. А если учесть, что Гирхарт пойдёт навстречу коэнцам, то честь первым встретиться с их армией выпадет ему. И либо он разобьёт коэнцев и тем избавит Таскира от опасности, либо они разобьют его, но и сами будут сильно потрёпаны. В любом случае Таскир в выигрыше.

Гирхарт остановился, невидяще уставившись на ровные ряды солдатских палаток. Так значит, Таскир собирается использовать его в качестве щита? Нет, господа мои, так дело не пойдёт!

Гирхарт не сомневался, что и в его армии, и в армии Таскира есть коэнские прознатчики — иначе просто быть не могло. Но Таскир, то ли опасаясь шпионов, то ли по жреческой привычке скрывать от непосвящённых всё, что можно скрыть, держит в неведении всех, кроме ближайших сподвижников. Даже странно, что он посвятил Гирхарта в свой замысел, — по старой памяти, что ли? Или просто поддался сентиментальному порыву? Но в любом случае он позаботился, чтобы при этом не присутствовали даже слуги. К тому времени, когда армия Даана встретит коэнцев, они, скорее всего, уже будут знать о разделении повстанцев, но вряд ли захотят дробить силы. Войска мятежников удобнее уничтожать по очереди. Другое дело, если бы они узнали обо всём заранее, — тогда Коэне логичнее попытаться расправиться с ними одновременно. Мало ли, может, со временем повстанческие армии вновь объединяться, и есть резон этого не допустить. Тогда Гирхарту придется иметь дело лишь с частью собранного коэнцами войска. Ну и Таскиру, соответственно, тоже, так что всё справедливо.

Вернувшись наконец к себе, Гирхарт написал одному из своих коэнских осведомителей, поручив ему любым путём довести новость до сведения Императорского совета. Человека, которому он адресовал письмо, ему рекомендовал один из офицеров Тиокреда, хорошо знавший высшее общество Коэны, и не ошибся. Под невинной маской благодушного любителя хорошо пожить Юмис Дайлар не скрывал великого ума, зато умело прятал звериную хитрость и неутолимую алчность вкупе с готовностью продать родную мать, если за неё дадут хорошую цену. Если прочим, с кем имел дело Гирхарт Пёс, чтобы изменить присяге, требовались высокие цели или хотя бы политические выгоды, то Дайлар хотел денег и только денег, — и потому обходился не слишком дорого. Правда, и веры ему не было никакой, но Гирхарт не сомневался, что с этим поручением он справится, а большего от него и не требовалось.

ГЛАВА 3

Войско Таскира уходило — без лишнего шума, без прощальных парадов и напутственных речей. Через пару дней армия Гирхарта также должна была сняться с лагеря и двинуться навстречу своей судьбе, какова бы она ни была, а сейчас генерал молча смотрел, как мимо него маршируют ровные ряды пехотной колонны. За пехотой потянулись всадники. Три пехотных полка, два кавалерийских и один стрелковый, всего около тринадцати тысяч человек.

Сам Таскир ехал во главе своей конницы. Арна и Эвера видно не было, видимо, они возглавляли другие части. Когда конь Таскира поравнялся с Гирхартом, тот обнажил меч и отсалютовал бывшему соратнику. Таскир в ответ вскинул руку в воинском приветствии.

Провожающих было довольно много. Кто-то, как и Гирхарт, салютовал уходящим, другие махали руками и выкрикивали напутствия, шутливые и не очень, но этим всё и ограничивалось. Мерно стучал барабан, задавая походный ритм, оба повстанческих войска расходились буднично, словно их ничего не связывало, словно и не было прошедших полутора лет, дорог, побед, потерь…

Мимо потянулись обозные телеги, и Гирхарт повернулся, чтобы уходить, но тут заметил женщину, бегущую вдоль строя марширующих солдат. Фрина! Гирхарт с возрастающим удивлением смотрел, как его подруга догнала Таскира и пошла рядом с его конём, держась за стремя. Таскир наклонился к ней с седла. Она что-то горячо говорила, жестикулируя свободной рукой, Таскир качал головой, видимо, не соглашаясь. Вот он выпрямился и дал шенкеля своему скакуну. Женщина выпустила стремя и осталась стоять на обочине, обхватив себя руками за плечи и пристально глядя ему вслед. Когда Гирхарт подошёл к ней сзади и обнял, она вздрогнула, уронила руки и прижалась к нему. Её била дрожь, но глаза были сухими.

— Что случилось? — спросил он, гладя чёрные волосы.

— Со мной — ничего, — ответила она, и, помолчав, добавила, — что суждено, того не изменить. Я несколько раз пыталась, и всегда безуспешно.

Гирхарт не стал расспрашивать — всё и так было ясно. Вместо этого он ещё раз прижал её к себе и повёл к своему лагерю.

Впервые за много лет Таскир чувствовал, что может вздохнуть полной грудью. Даже после побега из ненавистного рабства он не чувствовал себя настолько свободным. Слишком много тогда было сомнений, забот и тревог. Но теперь всё позади. Теперь он сможет сделать то, для чего был рождён, и цель, к которой он шёл всю жизнь, порой даже не сознавая этого, совсем близка. Впереди, за южным отрогом Мезерских гор, лежала Небесная гряда, древние храмы и алтари, развалины первых рамальских городов, из которых ныне уцелел только Талити. Колыбель Рамаллы, священная земля, в которой покоятся первые цари, осенённые высшей благодатью… Там, как говорят, ещё можно встретить Бога, неузнанным бродящего среди людей. Не зря коэнцы постарались предать эти места забвению. Но теперь всё будет иначе. Рамалла восстанет, скинет многовековое иго, и именно оттуда, с Небесной гряды, начнется её возрождение.

Стояла весна, прекраснейшее время года, зеленели поля, поля его родины. Таскир улыбнулся, подставив лицо по-весеннему яркому солнцу. Душа его пела, и даже то, что сказала ему на прощанье пророчица, не пугало и не печалило. Своей судьбы не миновать никому, но что может быть лучше для воина, чем пасть со славой во имя дела, которому он служит? Он укажет путь другим, и даже если сам не увидит победы, это не страшно. Главное — знать, что она придёт.

Марш проходил спокойно. Армия двигалась вдоль побережья, то подходя к самому берегу, то отходя на несколько миль вглубь суши. Местное население встречало марширующие войска насторожённо, и Таскир с сожалением вынужден был признать, что для этого есть все основания. Армию следовало кормить, много припасов на себе не унесёшь, а он, стремясь двигаться как можно быстрее, решил обойтись почти без обоза. Но, по крайней мере, он ограничивался конфискациями продовольствия и фуража, не допуская ни погромов, ни тем более убийств. Война сама себя кормит, что поделаешь… А кое-где удавалось обойтись и без этого, всё же прошедшую зиму он не сидел сложа руки. Случалось, что повстанцев ждали и накрытые столы, и амбары с зерном, и копны сена. Иные местные землевладельцы и старосты сами приезжали к командующему пожелать успеха и обсудить будущие дела. Не все из них, конечно, были искренни, но многие и впрямь радели за общее дело. И редкий день к армии не пытались пристать жаждущие подвигов и славы юнцы из местных селений. Таскир не без сожаления отказывал, не лишая их, впрочем, надежды, что они ещё понадобятся. Война, скорее всего, будет долгой…

Армия благополучно миновала Мезеры. Здесь уже начиналась настоящая глушь. Земли были бедные, болотистые, с редкими пастбищами и фермами на холмах. Теперь складов готовых припасов ожидать не приходилось, но это было и не нужно — Талити находился совсем рядом. Отец нынешнего императора отдал лучшие в этих местах земли вокруг города отставникам из своих войск. Конечно, желающих поселиться тут было меньше, чем в более приветливых и обжитых областях на западе Рамаллы, но все же коэнцев хватало и здесь. Ну, а с ними можно было не церемониться. Таскир и не церемонился, стараясь, правда, не допускать бессмысленных разрушений. Обычно ветераны, умевшие только воевать, хозяйствовали плохо, но нельзя было отрицать, что здешние распорядились землёй с толком. Построили ирригационные каналы, осушили несколько болот и разбили на их месте сады и огороды. Всё это стоило сохранить и в дальнейшем преумножить. Но это, конечно, потом, после победы.

Армия не стала заходить в город. Несмотря на быстроту марша и малолюдство окрестностей, весть о её приближении пришла куда раньше её самой, и все, кто представлял для повстанцев интерес, успели заблаговременно бежать. Присланные из Талити парламентёры сообщили Таскиру об этом вперемежку с заверениями в верности и восхвалениями славного войска и его доблестного предводителя, а так же осторожными попытками выяснить, что этот предводитель намерен делать. Проверять, правдивы ли их слова, Таскир не стал. Небесная гряда была совсем близко, и командира повстанцев всё сильнее охватывало нетерпение сродни нетерпению влюбленного, считающего часы до свидания.

До Гряды они дошли спустя ещё полтора дня. Уже бывавший в этих местах Таскир с волнением показывал ехавшему рядом с ним Эверу развалины древних храмов и Харана, первого города Рамаллы, построенного по велению богов. Здесь с каждым холмом, с каждой рощицей, чуть ли не с каждым камнем была связана своя легенда. Казалось, даже воздух здесь иной, слаще и свежее.

— Чудеса! — качал головой Эвер. — Словно в сказку попал.

На привал остановились у подножия высокого холма. Сплошь покрытый лесом, холм походил на мохнатого зверя, мирно уснувшего среди своих собратьев.

— Со мной пойдёт двести человек, — сказал Таскир. — А вы пока разбивайте лагерь. Думаю, мы простоим тут несколько дней.

— Только двести? А не маловато будет? — усомнился Арн. — А ну как что случится?

— Я же не на парад еду. Возможно, и двух сотен будет много. Ничего со мной не случится, Боги хранят это место.

Алтарь удалось отыскать только к вечеру. Это была толстая каменная плита с покатой, для стока крови, поверхностью, установленная на вершине холма на двух каменных колодах, уже изрядно вросшая в землю и покрытая мхом. Остаток дня ушёл на то, что раскопать и расчистить святыню. На боковых гранях алтарной плиты Таскир обнаружил несколько грубовато выполненных рисунков и символов, частично скрытых серо-зелеными наростами лишайника. Все было именно так, как описывалось в преданиях.

Подготовку к молению и жертвоприношению продолжили ночью, при свете факелов. Обряд должно было совершить на рассвете, чтобы первые лучи восходящего солнца упали на уже омытый кровью камень. Жертвенные животные — баран и ярка, белые, как и положено, — были не конфискованы, а честно куплены в одной из деревень, поскольку рамальские Боги не принимали жертв, добытых неправедным путём. Всё остальное — вино, масло, муку и соль, а также благовония, необходимые для священнодействия, Таскир тоже озаботился привезти с собой, поэтому подготовка не заняла много времени. Теперь оставалось только ждать.

Крупные яркие звёзды равнодушно смотрели сквозь ветви деревьев на небольшую прогалину, где расположился отряд. Отсветы пламени нескольких факелов плясали на траве и камнях алтаря, а весь остальной склон холма тонул во мраке. Таскир опустился на траву рядом с каменной глыбой и провёл пальцами по рисункам. Они сильно пострадали от времени и были порой едва различимы, но для Таскира это не имело значения — их сюжеты он знал наизусть. Вот Небесный владыка сходит с небес к изумленным и испуганным людям, дабы даровать им знания и законы. Вот все они, кроме одного, отвергают Его дары. А это изображение видимо, повествует о том, как перед Владыкой склонились Хозяева лесов и полей, которых одних и почитали до того люди, склонились и заставили склониться свою паству, а тот, кто первым покорился Божественной воле, стал царем над благословлённым Богами краем.

Существовал и другой вариант этой легенды — что первого, кто поверил Небесным Богам и попытался донести Их волю до остальных, благодарные соплеменники побили камнями, и лишь после того, как разгневанные Боги покарали убийц, те, кто пережил Их гнев, поспешили покаяться и избрали царём сына убитого. Это предание всегда казалось Таскиру более вероятным, чем первый благостный вариант, но если на древнем алтаре изображен именно первый, то вероятно, так оно и было. Или нет?

Звёзды медленно уползали за древесные кроны, вместо них появлялись новые, верша свой извечный путь по небесным дорогам. Снизу, из ложбины между холмами, стал наползать густой туман, заклубился между стволами. Близился рассвет, пора было начинать. Таскир легко поднялся на ноги и махнул рукой, подзывая своих людей.

Он так и не успел в своё время получить полное посвящение и стать полноправным жрецом, и на многое просто не имел права. Не было у него и достойных помощников, знающих все детали и глубинный смысл древнего обряда, и потому многое пришлось сократить и упростить, надеясь, что Боги не будут слишком придирчивы. На камень алтаря полилась тёмная жертвенная кровь, отворённая священным кремнёвым ножом, воины слаженно ударили мечами о щиты. Таскир в последний раз обошёл алтарь, выпевая положенные слова. Теперь нужно было ждать. Рассвета — и ответа Богов.

Становилось всё светлее. Туман вокруг прогалины всё так же стоял стеной, но звёзды уже погасли. Восточный край неба наливался красками, немногочисленные облака порозовели с одного бока, и вот уже первые лучи солнца пронзили туманную пелену и коснулись начавшей подсыхать крови, обагрявшей поверхность каменной плиты. Таскир воздел руки к небесам… и молча рухнул навзничь. Из его груди торчало древко коэнской стрелы.

По всем законам, божеским и человеческим, люди, вершащие священные обряды, неприкосновенны, но то ли коэнцы считали себя выше законов, то ли не видели в противниках людей. Первый выстрел стал сигналом, за ним последовал слаженный залп не менее чем сотни лучников. Прежде чем стоявшие у алтаря поняли, что происходит, стрелы собрали среди них обильную жатву. Но отряд повстанцев опомнился быстро. Не было никакой паники, уцелевшие мигом сомкнули щиты, окружив тело Таскира, несколько человек подняли его на руки, трубач поднёс к губам сигнальный рожок, проиграл тревогу, — и отряд стал медленно отступать от вынырнувшего из тумана боевого строя коэнцев. Врагов было не меньше нескольких тысяч, маленький отряд был обречён и знал это, но никому и в голову не пришло попытаться спастись, бросив на поругание тело вождя.

— Светает, — негромко сказал Арн, глядя в небо.

Эвер молча кивнул. Вокруг них простирался разбитый на скорую руку лагерь. Кое-кто из солдат дремал возле погасших костров (весенняя ночь была тёплой и палаток ставить не стали), но большинство бодрствовало, поглядывая то на восток, то на соседний холм, где сквозь заросли мерцал свет факелов, отмечая местонахождение святилища. Все знали, что сейчас происходит там, у древнего алтаря. Скоро Таскир должен был вернуться и принести ответ, который определит судьбу всей войны и всей Рамаллы.

— Скорее бы, — сказал Арн.

— Священнодействие суеты не терпит, — проворчал Эвер, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками.

— Я знаю. Просто неуютно как-то, — Арн передернул плечами и обхватил руками колени.

— Из-за этого? — Эвер кивнул в сторону соседнего холма. — Или…

— Или. Предчувствие у меня какое-то… нехорошее. Зря мы Таскира одного отпустили.

— Одного? С ним двести человек, Арн. Успокойся, ничего с ним не будет. Ты же слышал.

— Слышать-то слышал, но… — юноша не договорил и махнул рукой.

Повисла тишина. Невдалеке фыркнула и переступила ногами спутанная лошадь. У соседнего костра кто-то негромко запел. Утро наступало медленно и неотвратимо. Эвер потянулся за мечом, собираясь проверить, не нуждается ли он в заточке, и тут увидел бегущего человека. Тот бежал прямо к ним, и Эвер узнал его — один из часовых, выставленных в дальнее охранение.

— Коэнцы! — выдохнул часовой, затормозив у дымящегося кострища. — Много! Полка два-три, не меньше. Идут прямо сюда.

Оба командира вскочили на ноги.

— Подъём! — рявкнул Эвер. — Боевое построение!

Трубач проиграл сигнал и тут же, словно эхо, ему откликнулся другой рожок — со стороны холма, на котором находился алтарь. Сомнений не было, Таскир просил помощи.

— Проклятые дубоносцы! — сквозь зубы прошипел Арн, второпях пытаясь справиться с пряжкой собственного шлема.

— Мы идём к нему? — спросил Эвер.

— Разумеется.

— А нас не зажмут в клещи? Похоже, они зашли с двух сторон.

— Плевать… Или вот что, поставь заслон.

Арн умчался к кавалеристам, а Эвер подозвал командира одного из пехотных полков и приказал ему оставаться на месте до получения приказа, хотя бы небо рушилось на землю. Вся остальная армия быстро построилась и бегом двинулась в ту сторону, откуда слышался призыв рога.

Они подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть гибель последних защитников тела Таскира. Те сражались с мужеством отчаяния, но коэнцев было слишком много и они снова пустили в ход луки. Армия повстанцев могла лишь отомстить за гибель товарищей, и она всей своей тяжестью обрушилась на коэнский полк, смяла его и раздавила бы совсем, но тут справа и слева подоспели свежие коэнские части, и бой превратился в беспорядочную свалку, какая бывает, если силы противников примерно равны, и оба равно горят желанием вцепиться другому в глотку.

Верн Налани, заместитель командующего коэнской армией, посланный с половиной этой самой армии на поиски отколовшейся части восставших, мог быть доволен. Быстрым маршем пройдя по Восточной дороге к Талити и получив известие, что желанная добыча неподалеку, он разослал разведчиков по всей округе. Тем не пришлось долго искать — свет факелов на вершине холма в ночной темноте был виден издалека. Налани оставалось лишь скрытно разместить свои полки вокруг холмов, атаковать, и, дождавшись, пока противники увязнут в лобовой стычке, ввести в дело резервы.

К счастью для рамальцев, оставленный Эвером заслон не дал коэнцам замкнуть кольцо и ударить мятежникам в спину, а потерявший было голову Арн быстро пришёл в себя. Предусмотрительность Эвера дала им некоторую свободу маневра, которой Арн и воспользовался, быстро перестроившись и ударив всеми силами в промежуток между коэнскими полками. Два строя имперцев разошлись, и в этот коридор устремились уцелевшие бойцы армии Рамаллы. Примерно треть их полегла сегодня на священной земле, но остальным удалось вырваться. Это еще не было спасением в полном смысле слова — враг шёл по пятам, но то ли Боги Рамаллы, возмущенные святотатственным пролитием крови Их почитателей, простерли над войском Арна Свою охранительную длань, то ли сами коэнцы, неприятно поражённые яростью врага, над которым ждали лёгкой победы, не рвались в бой, но рамальцам удалось уйти в Мезерские горы и затеряться в паутине горных тропинок. Это сражение было проиграно, но большая часть армии уцелела и была полна решимости продолжать борьбу.

ГЛАВА 4

Грубовато выполненная карта была тем не менее довольно точной. Гирхарт проглядел её и, свернув, передал адъютанту. Местность он помнил и так, и карту потребовал лишь для того, чтобы убедиться в её пригодности для использования. В разросшейся армии карт не хватало, приходилось самим копировать уже имеющиеся, и командующий не ленился лично проверять качество копий.

Армия шла на северо-восток. Шла без дорог, держа направление на Мезерские горы. Мезеры были невысоки, но с большой армией в них передвигаться и сражаться было трудно. Зато можно было быть уверенным, что никому и в голову не придёт, будто найдётся сумасшедший, решивший притащить туда войско.

Разведчики доносят, что коэнская армия под командованием Тимейла Сави стоит на Южной дороге. Вернее, стоит её половина, а вторая, под командованием заместителя Сави — Верна Налани, ушла по Восточной к Талити. Уловка Гирхарта удалась в полной мере, коэнцы разделили свои силы, но это было ещё не всё. Генерал усмехнулся, представив физиономию Сави, когда ему доложат, что мятежники и не думают двигаться ему навстречу, а вместо этого уходят к горам. Разумеется, он устремится в погоню, а как же иначе? И это хорошо, потому что Гирхарт намерен дать себя догнать. Драться с коэнцами всё равно рано или поздно придется, и лучше делать это здесь, чем на равнине. Трудности же перехода Гирхарта не пугали. Горцы — народ свободолюбивый и к коэнцам не слишком расположенный, а у повстанцев было время договориться и о проводниках, и о военной помощи, и о поставках продовольствия.

Ох, и несладко же придется коэнским воякам! Даже в лучшие времена они никогда не умели воевать в горах. А сейчас армия Великой Коэны и вовсе пришла в упадок. Все те, кто чего-то стоят, сейчас на внешних фронтах — либо в Эмайе, либо в Настаране. Здесь остались лишь карьеристы, или те, кто вовсе не пригоден к военной службе. Список офицеров, добытый и переданный ему его столичными информаторами, лишь подтвердил то, что Даан знал и так: почти никто из направленных против него командиров военным опытом не обладал. Верн Налани еще что-то смыслил, успел повоевать под началом маршала Серлея, но его доблестный главнокомандующий услал навстречу Таскиру. Лучше бы оставил вместо себя, ибо сам Тимейл Сави в последний раз видел поле боя лет пятнадцать назад, в бытность свою капитаном. Гражданскую войну пересидел где-то в Тинине, а когда стало ясно, что верх взяли Арнари, поспешил к ним с изъявлениями преданности. Семья у него родовитая и влиятельная, почему он был замечен и пошёл вверх, причём ухитрялся получать чины, не покидая Коэны. Нынешнее назначение он тоже, как пить дать, получил благодаря связям при дворе, но водить войска — это тебе не парадом командовать. Пора вам, господин Сави, показать, на что вы действительно способны.

Армия ходко двигалась к горам. Погода стояла прекрасная, земля цвела, обещая к осени обильный урожай. Мезеры приближались с каждым днём. Покачиваясь в седле, Гирхарт созерцал знакомые, и не утратившие своей прелести пейзажи. Когда он последний раз любовался родной (как бы там ни было, всё же родной!) землёй? Хотя земля-то ни в чём перед ним не виновата. И было это, кажется… Да, после того, как они вошли в Коэну, и их отвели на отдых. Позже как-то не получалось — Гирхарт был то слишком подавлен, то слишком занят. И теперь видит всё точно впервые. Забавно всё-таки устроен человек. Сегодня восхищается красотой полей и рощ, а завтра зальёт эти поля кровью и не испытает по этому поводу никаких угрызений совести. По крайней мере он, Гирхарт, точно не испытает.

Интересно, где сейчас Таскир? По расчётам Гирхарта, он уже должен был миновать сбегающий к морю отрог Мезерских гор. И Налани их тоже уже миновал или вот-вот минует. Гирхарт специально подгадал время так, чтобы не наткнуться на коэнские полки, когда будет пересекать Восточную дорогу, а пропустить их впереди себя. Где-то там, у Талити, Налани и Таскир должны встретиться. Иногда Гирхарта слегка тревожился за возможный исход этой встречи, но не позволял сомнениям овладеть собой. Таскир и его бойцы намерены сражаться за свободу Рамаллы, вот пусть и сражаются. Таскир не дурак и не новичок, опыта у него не меньше, чем у коэнца, а разведка поставлена не хуже, чем у Гирхарта. О приближении противника он узнает вовремя, можно не сомневаться, и успеет подготовиться. Ну, а дальше будет так, как решат столь чтимые им рамальские боги.

Просёлочные дороги прихотливо вились между холмами, иногда взбегая вверх по склонам и снова ныряя в распадки. Большинство встречных деревень были покинуты, так же как и поместья. Многие поля даже не были вспаханы, на виноградниках не было видно работников. Жители бежали отсюда без оглядки, прихватив с собой тех из своих рабов, кто не примкнул к восставшим или не подался, воспользовавшись случаем, в чужие края. Зато стада, как и прежде, бродили по пастбищам, хоть их стало меньше, чем до войны. Пастухи весело махали войску, выкрикивая разнообразные, но неизменно дружелюбные напутствия. Можно было поклясться, что они уже считают себя хозяевами скота, который пасут. Ну и пусть себе, Гирхарта это не интересовало. Его вообще мало интересовало то, что не задевало его интересов. В будущем эти люди могли пригодиться, а пока пусть считают себя кем хотят.

С каждым днём серо-синяя полоса на горизонте приближалась, постепенно распадаясь на отдельные вершины и склоны. Наконец армия перевалила через первый, ещё совсем невысокий хребет, поросший лесом, как и все окрестные холмы, но бывший чуть выше и круче. Здесь, в условленном месте, ждал первый обещанный горцами проводник, коренастый лохматый парень в плаще из оленьей шкуры.

Проводника звали Киджий, был он из племени дассов, живших в этих краях с незапамятных времён, когда не было не только Коэны, но и Силоры, ныне разрушенной рамальской столицы. Все остальные рамальцы уже забыли, что некогда делились на множество племён, и ныне считали себя единым народом, исповедовали одну веру и говорили на одном языке, не забывая, впрочем, и свои диалекты. Горцы же, по-прежнему цепляясь за прошлое, назывались старыми именами, чтили разных богов и духов-покровителей, и порой смертельно враждовали между собой. Единственным, что их объединяло, была ненависть к Коэне, хотя ей так и не удалось их подчинить. Но Коэна не прекращала своих попыток, и горцам этого было достаточно, чтобы любого врага Империи считать если не другом, то союзником.

Киджий оказался человеком разговорчивым. Очень скоро Гирхарт уже знал, что его родная деревня зовётся Лиус, что означает «водопады», и что действительно неподалеку от неё имеются аж три небольших водопада; что сам Киджий третий из четырёх братьев, что оба старших уже женаты, а он пока нет, но собирается жениться этой осенью. Потом проводник принялся перечислять своих многочисленных родственников как по мужской, так и по женской линии, но Гирхарт уже не слушал, сосредоточившись на дороге.

Торных путей здесь не было, а то, что именовал дорогой их проводник, было на самом деле извилистой тропой, на которой едва могли разминуться два всадника. Войско растянулось неимоверно, и это Гирхарту очень не нравилось. В невысоком, но достаточно густом лесу на склонах так удобно спрятать засаду, а отбиться от неё будет очень трудно. Пока до головы или хвоста колонны дойдёт, что товарищи в беде, целый полк успеют вырезать. Не то чтобы Гирхарт всёрьез опасался чего-нибудь подобного — горцы его друзья, а законы гостеприимства в горах чтут свято — но боги хранят лишь тех, кто хранит себя сам.

Вечером, на привале, у Гирхарта побывали несколько гонцов. Одни принесли новости о передвижениях вражеской армии, другие были из Коэны. В самом городе ничего нового не произошло, но вот вести с моря были хорошими. Адмирал Искар ничего не смог поделать с пиратами, во всяком случае, пока; более того, морские союзники Тиокреда сумели потопить несколько коэнских кораблей. Хорошие вести пришли и из Эмайи: царь Ваан хоть и попал в окружение, но держался, игнорируя призывы к сдаче. В Коэне всё ещё были настроены довольно оптимистично, но Гирхарт, услышав об этом, только хмыкнул. Он неплохо знал географию и помнил, что местность, где маршал Серлей попытался блокировать войска Ваана, была гористой, а окружение в горах — далеко не то же самое, что на равнине. Собственно, на этом строился и расчёт самого Гирхарта. Мезеры — горы невысокие и достаточно проходимые, даже для чужаков. Если получится у него, то у Ваана, в куда более высоких и скалистых горах Эмайи — тем более.

— Коэнцы приближаются, — доложил очередной горский посланец на четвертый день марша. — Скачут галопом. К тем, что на восток ушли, гонцов отправили, чтоб возвращались поскорее.

— Но вы не волнуйтесь, — усмехнулся Киджий, слушавший их разговор, — их там встретят — мало не покажется.

— Я не волнуюсь. Если и мы, и они будем двигаться по-прежнему, то когда мы с ними столкнёмся?

— Мы не столкнёмся. Я вас такой тропкой проведу, о которой никто из чужих не знает. Надо только поднажать чуток.

— А если не сворачивать на эту твою тропку?

— Вы чё, драться с ними хотите?

— Именно, — подтвердил Гирхарт, — так когда и где?

— Послезавтра, — в голосе Киджия слышалось искренне недоумение. — В Красном урочище.

— Расскажи про него. Или лучше нарисуй.

Проводник неумело взял стиль, повертел в руках, посмотрел на придвинутую восковую табличку и, вздохнув, начал:

— Значит, так. Вот здесь урочище, здесь оно сужается, здесь — разделяется, Красное дальше идет, а тут от него Слёзное ущелье отходит. А вот тут перед ущельем — Медвежья гора. Она и впрямь на лежащего медведя смахивает.

— Дороги, тропы есть?

— А как же. Вот тут дорога, и вот…

— Ну что ж, — задумчиво сказал Гирхарт, глядя на кривые неровные линии примитивного чертежа, — сгодится. Знаешь, Киджий, нам надо оказаться там раньше них. А когда отведёшь нас, дай знать своим, чтоб были наготове, как договаривались. Мне понадобится ваша помощь.

— Засаду хотите устроить? — с понимающим видом спросил горец.

— Нет, не засаду, хотя… Можно и так сказать.

Через день ускоренного марша армия перевалила седловину и оказалась в долине перед Красным урочищем. Места оказались красивейшими. Некрутые склоны покрывали густые заросли цветущего шиповника и дикого винограда, по дну Слёзного ущелья струился небольшой поток, расширявшийся при выходе в урочище в мелкую и быструю горную речку, с громким плеском бегущую между камней. Медвежья гора, невысокая и пологая, скорее напоминала большой холм. Никакого сходства с медведем Гирхарт в ней не нашёл, но возможно, он просто смотрел не с той стороны. Она сплошь заросла кривыми деревцами можжевельника, но прямо напротив ущелья на ней имелась большая, до самой вершины, проплешина. Посредине склона из земли бил родник, и крохотный ручеёк сбегал вниз, чтобы, пробравшись по дну Красного урочища, влиться в Слёзный поток.

— Отлично, — сказал Гирхарт, остановившись возле источника. — Даже лучше, чем я думал. Прекрасное место для лагеря.

— Да, место действительно неплохое, — осторожно согласился сопровождавший его высокий, светловолосый полковник Марх, командир одного из кавалерийских полков. — Но, мой генерал, разумно ли мы поступим, расположившись здесь?

— Конечно, неразумно. Это место — для лагеря коэнцев, по крайней мере, я очень на это надеюсь. А сами мы расположимся в Красном урочище.

— В Красном урочище? Но, господин генерал, это же ловушка! Стоит врагам перекрыть оба конца — и мы окажемся между молотом и наковальней.

— Не оба, а три, — спокойно поправил его Гирхарт. — Не забудьте про Слёзное ущелье. Кстати, почему оно так называется? — он обернулся к своему постоянному спутнику Киджию.

— Есть такая легенда про красавицу Мадину, которую враги её рода похитили прямо со свадьбы и везли этим самым ущельем. Она, говорят, так рыдала, что сама превратилась в источник и теперь вечно оплакивает свою несчастную судьбу.

— Бедная девушка. Так вот, дорогой полковник, я очень надеюсь, что командующий Сави рассудит так же, как и вы. Его силы больше наших, и искушение будет велико.

— У вас есть план, господин генерал?

— Разумеется. Скоро узнаем, сработает он или нет. Ну, Киджий, скачи, я на тебя надеюсь.

— Прощайте, господин генерал. Коли коэнцев переживете, дальше вас другой поведёт.

— Прощай, друг Киджий. Может, еще и свидимся.

— На развалинах Коэны, — сверкнул зубами горец и, вскочив на свою невысокую лошадку, пустил её вниз по склону.

Коэнское войско подошло на следующий день. К этому времени повстанцы успели расположиться лагерем, растянув его больше чем на полмили от начала Красного урочища и до Слёзного. Расчёт Гирхарта полностью оправдался — разведчики донесли Тимейлу Сави, что армия Гирхарта стоит в месте, откуда есть три выхода, и он поспешил перекрыть их все. Коэнцы разделились на три части: три полка перекрыли нижний конец Красного урочища, два — более узкое Слёзное ущелье, а остальные расположились лагерем на склоне Медвежьей горы.

Армия Гирхарта старательно делала вид, будто не замечает этих манёвров. Сави не торопился, рассчитывая дать бой завтра утром и справедливо полагая, что за ночь противник никуда не денется. Гирхарт тоже не спешил. Некоторые горячие головы предлагали устроить налёт на один из вражеских лагерей, но генерал решительно запретил — ни к чему раскрывать карты прежде времени. Поэтому он отправил всех отдыхать, пообещав, что первый ход всё равно будет за ними, и посоветовал всем как следует выспаться перед боем.

Уже поздно вечером в палатку Гирхарта провели командиров горских отрядов, спустившихся по склонам ущелья. Совещание получилось более бурным, чем он ожидал. Вожди рвались в бой, и ему потребовались немалые усилия, чтобы убедить воинственных союзников, что врагов на их долю хватит, и удержать от самодеятельности. Оставалось надеяться, что они сдержат свои обещания.

Оставшись наконец в одиночестве, Гирхарт от души потянулся и прошёлся по палатке, разминая ноги. Иные разговоры выматывают сильнее, чем бой. Надо лечь и поспать. Завтра битва, одна из многих, а за ней — новый марш и новый бой. И так — пока он дышит и пока стоит проклятый город, именуемый Великой Коэной.

ГЛАВА 5

Гирхарт проснулся ещё до рассвета. Безжалостно растолкав спавшего тут же адъютанта, генерал облился холодной водой, набранной в ручье. Второе ведро он вылил на адъютанта. Парнишка лет шестнадцати, взятый Гирхартом в порученцы за грамотность и расторопность, отскочил, отфыркиваясь, и поспешно натянул рубаху. Гирхарт засмеялся, глядя на его ошарашенную физиономию, и приказал поднимать остальных. Парень убежал, ворча себе под нос что-то явно нелестное для командующего. Беззлобно махнув рукой, Гирхарт вошёл в палатку и ещё раз рассмотрел чертёж. Что ж, всё решено, план боя готов, оставалось только действовать.

Не прошло и получаса, как в палатке Гирхарта собрались командиры всех полков. Генерал оглядел своих офицеров. Несмотря на ранний подъём, сонных лиц не было. Все внимательны, собранны и спокойно ждут распоряжений.

— Господа, — начал Гирхарт, — вы должны выстроить свои полки и быть готовыми выступить через час, максимум — полтора, причем проделать всё это по возможности тихо. Как только построение будет закончено, мы все, кроме дозорных, которые будут наблюдать за коэнским лагерем, атакуем отряд, запирающий Красное урочище. Кавалерию пустить впереди. Покончив с ними, возвращаемся и атакуем тех, кто стоит в Слёзном. Там лошади не пройдут, поэтому действует только пехота. Кавалерия тем временем занимает позицию здесь, укрываясь за склоном Медвежьей, — он провёл концом стиля над чертежом, уточняя позицию. — Третья наша цель — их лагерь. На помощь нам придут отряды горцев, смотрите не перепутайте их с врагами, — он улыбнулся, давая понять, что это шутка. — Вопросы?

Полковники переглянулись.

— В каком порядке строить полки, господин генерал?

На обсуждение деталей ушло ещё какое-то время. Наконец всё было обговорено, и Гирхарт первым откинул полог. Остальные вышли за ним. Уже рассвело, но горы ещё скрывали солнце. Небо было чистым, предвещая хороший день.

— Идите, господа. Я верю в вас. Боги с нами!

Какие именно боги, Гирхарт уточнять не стал.

Армия построилась быстро и тихо. Не было ни напутственных речей, ни трубных сигналов к атаке. Гирхарт на отобранном ещё у Ярнера вороном коне, которого он без затей назвал Углём, объехал строй и махнул рукой, подавая сигнал. Сначала медленно, но постепенно ускоряя шаг, кавалерийские и пехотные колонны тронулись вниз по урочищу.

Тимейл Сави был уверен в успехе. У этой беглой швали не хватило храбрости встретиться с регулярной армией лицом к лицу, они попытались избежать боя и ускользнуть незамеченными. Не вышло! Когда Сави узнал, что враги ушли в горы, он было подумал, что Налани был прав, когда протестовал против разделения войска, но потом решил, что так вышло даже лучше. Его заместитель отлично справился со своей задачей, а теперь ему предстояло стать второй половиной клещей, которые раздавят беглое отребье. Однако Тимейлу удалось догнать эту, с позволения сказать, рабскую армию раньше, чем подошёл Налани. Поистине, что ни делается, всё к лучшему. Налани свою часть лавров уже получил, не хватало ещё, чтобы начали говорить, будто войну за командующего выиграл его заместитель. Тимейл и сам отлично справится. Он уничтожит зарвавшихся бунтовщиков ещё до полудня. Деваться им некуда, они стоят в узкой долине с крутыми склонами, выставленные у обоих выходов заслоны вполне в состоянии удержать рабов от бегства, пока их истребляют основные силы. Нет смысла брать пленных, они уже показали, на что способны. Самому Сави, кстати, вовсе нет нужды идти в бой, он отлично справится со своей задачей, оставшись на холме, на удобной площадке чуть ниже лагеря. Оттуда хороший обзор, и видя всю картину, он сможет руководить боем, хотя от него вряд ли понадобятся какие-то дополнительные распоряжения. Правда, глубина ущелья с наблюдательного пункта не просматривается, но никаких неожиданностей не предвидится, а всё, что нужно, ему сообщат вестовые.

Тимейл оглядел ровные ряды выстроенных для боя полков, и его охватило чувство гордости. Блестящие на солнце шлемы и наконечники копий, стена сомкнутых щитов… Коэнские солдаты, краса и гордость великой Империи и всей военной истории! И эта сила теперь подчиняется ему. Вот оно, могущество, вот она — власть! Один его приказ — и грязные бунтовщики, оскверняющие эту землю, будут сметены. Он, Тимейл Сави, закончит эту тянущуюся второй год войну. Император будет доволен и щедро наградит своего военачальника. Он поднимется по лестнице власти, и кто знает, где закончится его путь?

От приятных размышлений Сави оторвал всадник, поднимавшийся по склону. На нём был значок одного из полков, прикрывавших Слёзное ущелье. Но в каком он был виде! Грязный, с порезом на щеке, доспехи во вмятинах, словно он с утра пораньше успел побывать в сражении. Сави в немом изумлении уставился на непонятное явление, а всадник тем временем соскочил с коня и отдал честь.

— Господин главнокомандующий!

— Говори, солдат.

— Господин главнокомандующий, мы разбиты. На нас навалились на рассвете. Полковник Энберн убит, его полк полностью уничтожен. Полковник Найв понёс тяжелые потери и был вынужден отойти.

— Что значит «вынужден отойти»? Как это случилось? Ущелье узкое, вы должны были их задержать!

— Они навалились всеми силами, господин главнокомандующий. Их было в несколько раз больше, но мы держались… И тут нас ударили в спину.

— Кто?!

— Горцы, господин главнокомандующий… В Красном урочище то же самое. Их атаковали раньше, чем нас. Полковник Кандари прислал гонца, но было уже поздно.

Не отвечая, Тимейл посмотрел вглубь урочища. Пока всё было тихо. Но что же ему делать? Его такой продуманный план рушился на глазах. И что теперь сделает враг? Сбежит, благо дорога открыта? Атакует? Обойдёт и ударит с фланга?

На то, что в урочище лезть не стоит, соображения Сави хватило, но дальше его мысль заметалась, как мышь, оказавшаяся между нескольких кошек. Отойти в лагерь и запереться там? Скажут, струсил. Стоять на месте, ожидая неизвестно чего? Если враг появится с другой стороны, то он может не успеть перестроить войска, а если они вовсе не дождутся врага, выйдет ещё глупее.

В этот миг Сави охотно поменялся бы местами с любым из своих лейтенантов, лишь бы кто-то другой взял ответственность на себя, но, увы, это было невозможно. Командующий — он, и все смотрят на него, ожидая его решения. Сави повернулся к ожидающему ответа гонцу.

— Возвращайся к полковнику Найву и передай приказ двигаться на соединение со мной, а заодно…

Его прервал многоголосый крик. Только что пустовавшее урочище вдруг наполнилось вооружёнными людьми. Потрясая копьями, вопя что-то нечленораздельное, они мчались прямо на коэнский строй. Вражеские лучники прямо на бегу давали на редкость дружные залпы. Оправившиеся от неожиданности коэнцы начали стрелять в ответ, но их выстрелы, произведенные без должной подготовки, не могли остановить надвигающуюся живую лавину. И тут наступающий строй умело и слаженно расступился прямо на бегу, пропуская конницу, и кавалерийские полки тремя клиньями ударили в коэнский строй. Впереди среднего из клиньев скакал всадник на вороном коне, в шлеме в виде собачьей морды. Гирхарт Пёс!

Миг растерянности дорого обошелся армии Коэны. Сави выстроил свои войска у подножия горы, и атакующим даже не пришлось гнать коней вверх по склону. В мгновение ока повстанческая кавалерия смяла первую линию коэнцев и глубоко вошла в их ряды. Какое-то время коэнцы ещё держались, но потом дрогнули, подались назад и, огрызаясь, покатились вверх по склону к лагерю, своей последней крепости. Но и в лагере спасения не было. Сави приказал вывести и поставить в строй всех, кого только можно, и потому некому было дать отпор мезерским горцам, с трёх сторон хлынувшим через частокол. Когда коэнцы добрались до своего бывшего лагеря, оттуда по ним хлестнул ливень стрел.

Это стало последней каплей. Ряды коэнских солдат смешались, бестолково мечущаяся толпа хлынула в обе стороны от лагеря. Часть, вырвавшись из ловушки, бежала вниз по урочищу, другая, ещё сохранившая подобие порядка и пытавшаяся сопротивляться, отступала к вершине, захватив с собой и главнокомандующего. Но на вершине их ждал, притаившись за камнями, отряд горских лучников.

Спустя час всё было кончено. Остатки коэнцев бежали, их не преследовали — опасности они не представляли, а у повстанцев было куда более важное занятие — они увлеченно очищали лагерь от всех имевшихся в нём ценностей. На лагерную площадь сгоняли пленных. Что с ними делать, ещё предстояло решить, но уже сейчас было ясно, что большую часть получат горцы в качестве платы за помощь.

Гирхарт не принимал участия в осмотре добычи. Всё необходимое сделают без него и позже доложат результаты, а сейчас ему хотелось побыть одному.

Уголь вынес его на вершину горы. Как раз здесь некоторое время держались остатки коэнцев, прежде чем горцы покончили с ними. Генерал остановил коня в стороне от лежащих тел, почти на краю некрутого склона. Отсюда открывался прекрасный вид на Красное урочище и окрестности, и точно в центре панорамы был разоренный коэнский лагерь. Гирхарт спрыгнул с седла, сел на траву и, сняв шлем, подставил лицо прохладному горному ветру.

Новый проводник объявился поздним вечером. Звали его Тайр, и был он всё из тех же дассов, только из другой деревни. Он принес новости.

— Вторая армия идёт вот по этой дороге. Сейчас они должны быть у Кулака Демона.

— Они ближе, чем я думал, — заметил Гирхарт.

— Летят как на крыльях, — кивнул Тайр. — Победители как-никак. К тому же взяли проводника. Он наш, так что только скажите, он их заведёт в такое место…

— Погоди, какие победители? Над кем?

— Да над вашими. Над Таскиром.

В палатке стало тихо. Тайр, почувствовав неладное, обвёл взглядом замолчавших офицеров.

— А вы что, не знали?

— Нет, — глухо ответил Гирхарт, — мы не знали. Расскажи, что слышал.

— Ну, вышли они, ваши то есть, к Небесной гряде…

— Так.

— Таскир своих оставил в лагере, а сам с небольшим отрядом отправился к Святому камню, жертву приносить. Тут коэнцы и подоспели. Подкрались ночью, ударили на рассвете. Пока те, в лагере, поняли да подошли, спасать уже некого было. А коэнцы, видать, наготове были, и потрепали ваших крепко. Не до конца, правда, большая часть вырвалась и ушла, они в горах сейчас, за Двурогой, там долина хорошая, укромная. Стоят лагерем, у таринов припасы покупают. А коэнцы за ними не гнались, они сразу за вами повернули.

— А что Таскир?

— Погиб.

Вновь повисло молчание.

— Что стало с телом? Его вынесли? — после долгой паузы спросил Гирхарт.

— Не знаю. Может, вынесли, может — нет…

— Кто теперь командует? Доставите ему моё письмо?

— Этот, помоложе который… Арн. Конечно, доставим, о чём разговор.

— Что ж, господа, — тяжело сказал Гирхарт, — наш долг — отомстить за наших погибших товарищей. Мы пойдём навстречу Налани. Выступим, как только будем готовы.

Все согласно закивали. Даже для спесивых коэнских офицеров, присланных Тиокредом, Таскир и его люди успели стать товарищами по оружию.

— Надо помянуть погибших, — сказал полковник Марх.

— После победы, — отрезал Гирхарт. — Их души возрадуются, увидев смерть их убийц, и это будет для них лучшей жертвой. А если мы проиграем — наша кровь скажет им, что мы сделали всё, что могли. Но мы не проиграем.

Наконец совет закончился. Оставшись один, Гирхарт некоторое время посидел, уронив лицо в ладони. Теперь можно было не притворяться. Палатка вдруг показалась ему душной, он вскочил и быстро вышел наружу.

Ночь встретила его чистым небом, на котором горели звёзды, крупные и яркие, какие бывают только в горах. Тонкий серп новой луны почти не давал света. По всему лагерю, несмотря на поздний час, горели костры — воины продолжали праздновать победу, но Гирхарту не хотелось никого видеть. Резко приказав охране оставаться на месте, он быстро пошёл, а потом и побежал прочь, в темноту.

Под ногами сухо шелестела трава, кусты так и норовили стегнуть веткой. Выбравшись на открытое место, Гирхарт остановился, подняв глаза к небу, и упал на колени.

— Таскир, — прошептал он, — прости меня.

Налетел холодный ветер, взъерошил волосы, рванул одежду.

— Таскир, если ты меня слышишь… Я не хотел этого. Верь, я не хотел!

На поляне было тихо. Смолк даже шорох листвы. Звёзды равнодушно смотрели вниз, им не было дела до жалких оправданий смертного. И душе Таскира тоже не было до них дела. Теперь она знала всё. Всё о предательстве того, кому Таскир доверял настолько, что рассказал о планах, которые держал в тайне даже от своих.

Но как же Таскир допустил, что его застали врасплох?! Надеялся на своих богов? Но боги Рамаллы ему не помогли… Не смогли или не захотели? А может, это проклятье Гирхарта коснулось его? Пока они были вместе, Те, к кому взывал Гирхарт, помогали им всем, но когда часть армии посмела уйти из-под Их власти, Они обратили свой гнев на отступников?

Никому не дано повернуть время вспять и сделать бывшее небывшим. От этих Богов не уходят. Гирхарт сам, добровольно, отдался в Их власть и теперь будет служить Им до самой смерти, а после смерти уйдёт к Ним. Уйдёт сам и потянет за собой всех остальных. Как узнать, где теперь Таскир? В воинском раю, в глубинах преисподней? Или его душа неприкаянно носится над землёй, не получив должного погребения и проклиная тех, кому обязана своей участью? И смогут ли Покровители Гирхарта защитить его от её гнева?

— Таскир, я прошу тебя… Не мсти мне сейчас. Я принесу тебе жертвы, много жертв. Я должен победить, понимаешь, должен! Потом, когда я закончу эту войну, делай что хочешь, но не сейчас!

Позади зашелестели легкие шаги. Гирхарт не стал оборачиваться — только Фрина могла догадаться, где его искать, и только её присутствие он мог сейчас выдержать. Тёплая рука легла ему на плечо. Так они и стояли — он на коленях, она рядом, точно защищая его. Потом Гирхарт тяжело поднялся на ноги. Некоторое время они молчали.

— Скажи, — наконец произнёс он, — тогда, когда Таскир уходил… Ты ведь знала, что он умрёт?

— Знала, — просто ответила Фрина. — Я видела, что избранный им путь приведёт к смерти, хотя и не знала, как и когда. Я пыталась его предупредить, но он не стал слушать.

— Лучше бы ты предупредила меня.

— А что бы это изменило?

Гирхарт промолчал. Потом обнял подругу за плечи, и они медленно пошли обратно к лагерю.

ГЛАВА 6

Весть о поражении армии Таскира растеклась по лагерю, как вода. У многих в ней были друзья, кое у кого, как выяснилось, даже родственники, так что Гирхарту не потребовалось подгонять своих бойцов. Люди шли, исполненные решимости поквитаться с убийцами своих товарищей. Шли в молчании, с мрачным блеском в глазах. Гирхарт не знал, долго ли продлится такое настроение, и мог только радоваться, что армия Налани недалеко.

Союзники-горцы исправно сообщали повстанцам обо всех продвижениях противника, поэтому поле боя Гирхарт смог, как и прежде, выбрать сам. Коэнцам оставалось лишь подчиниться его выбору, когда их разъезды обнаружили уже занявшие выгодные позиции повстанческие полки.

В ночь перед боем люди оживились, пошли шуточки, вертевшиеся в основном вокруг родственных и половых связей коэнцев, а также их боевых качеств и того, что следует с ними сделать после победы. Офицеры тоже поддались общему настроению, и военный совет прошёл оживлённо и даже весело. Гирхарт знал, насколько ценно такое веселье, говорящее об уверенности в своих силах. Весь ход этой войны приучил его людей не бояться коэнских вояк, ещё ни разу не сумевших взять над ними верх.

Утро встретило их солнцем и лёгкой дымкой, скрывавшей дальние горы, но в целом видимость была хорошей, и обе армии, строившиеся по сторонам широкой долины, могли во всех подробностях рассмотреть друг друга. На этот раз Гирхарт не стал придумывать ничего нового и построил свои полки по всем правилам военной науки: пехота в центре, конница на флангах, лучники — впереди. На флангах расположились также резервные горские отряды, в чью задачу входило помочь, если дело пойдёт плохо, либо довершить разгром вместе с основной армией. В Красном урочище они всё сделали так, как надо, и Гирхарт убедился, что на его союзников, несмотря на всю их горячность, можно положиться.

Коэнцы поступили так же, как и он, с той только разницей, что у них резервов не было. Разведчики-горцы точно подсчитали число вражеских полков, и сейчас Гирхарт знал, что Налани вывел в поле все свои силы. Примерно равные по численности, обе армии находились в одинаковом положении, пережив и победу, и гибель товарищей, хотя Налани о разгроме армии Сави мог и не знать. А если уже знает, то любопытно, в каком настроении пребывают он и его бойцы — исполнены жажды мести, как люди Гирхарта, или наоборот, впали в уныние?

Объехав выстроенные войска, Гирхарт обратился к ним с краткой речью, напомнив о гибели Таскира, святотатственно убитого в священный миг жертвоприношения, и призвал отомстить за него «этим ублюдкам». Войско ответило согласным рёвом. Со стороны коэнского строя донеслись ответные крики, и две армии двинулись навстречу друг другу.

Как и положено, первыми в бой вступили лучники и пращники, отошедшие затем в стороны. Гирхарт, решивший, что его участие в бою сегодня не требуется, по крайней мере, до тех пор, пока не наступит критический момент и не потребуется быстро исправлять положение, с удовольствием отмечал чёткость и слаженность действий своих солдат. Наступающие пехотные колонны, не прерывая движения, образовали проходы, по которым лучники отошли и заняли позицию на господствующей высоте. В этом и было главное преимущество выбранной Гирхартом позиции: с этой гряды холмов прекрасно простреливалось всё поле боя, а штурмовать её коэнцам было бы очень трудно, даже если бы ход битвы им это позволил. Гирхарт постарался равно предусмотреть возможность и наступления, и обороны.

Но обороняться повстанцам не понадобилось. После двух часов ожесточенной взаимной резни в ходе сражения наступил перелом. Коэнцы не выдержали неистового напора и дрогнули, повстанцы поднажали, и вал сцепившихся в схватке людей медленно, но верно покатился к коэнскому лагерю.

Победа была бы полной и без помощи горцев, но застоявшиеся союзники рвались в бой, и Гирхарт послал их на штурм лагеря. Возможно, именно потеря лагеря деморализовала имперцев, а может быть, погиб их командир, хотя его тело не было найдено среди убитых, но в какой-то момент организованное сопротивление было сломлено и сменилось сначала беспорядочным отступлением, а затем и паническим бегством. Это было даже хуже, чем поражение Сави, где почти до самого конца хотя бы часть войска сохраняла присутствие духа и подобие порядка, благодаря чему им удалось уйти. Здесь же началось беспощадное истребление бегущих, по следу которых Гирхарт пустил свою конницу.

На следующий день была устроена грандиозная тризна. Таскира и его погибших товарищей поминали по всем старинным обычаям — большим пиром, песенными и воинскими состязаниями и жертвоприношениями, в том числе и человеческими. На этот раз Гирхарт не стал таиться, и пленников вели на алтарь открыто, при полном одобрении всего войска. Коэнцы ни в ком не вызывали жалости, и каждое заклание сопровождалось всеобщим ликованием. Впрочем, не все жертвы расстались с жизнью на алтаре. По ещё более древнему, уже полузабытому обычаю Гирхарт предложил желающим повеселить души павших друзей не только состязаниями, но и смертным боем в их честь, и первым вышел на поединок с двумя пленными, убив их одного за другим. Несмотря на нешуточную опасность, желающих последовать примеру своего генерала оказалось столько, что пришлось устанавливать очередь.

Угомонились только глубокой ночью. Отгорели костры, отзвучали песни, опустели бочонки трофейного вина, высохла кровь убитых. Лагерь затих, но Гирхарт долго не мог заснуть. Он лежал в полумраке палатки, слушая ровное дыхание спящей Фрины, смотрел на огонёк светильника на столе и думал, видит ли его Таскир, и порадовали ли его месть и жертвы. Но, так или иначе, теперь он сделал всё, что мог, и оставалось лишь надеяться, что этого довольно, чтобы загладить вину перед погибшими. Завтра он пойдёт вперед. Он пошёл бы вперёд, даже точно зная, что обречён, и, умирая, постарался бы последним усилием дотянуться до глотки врага.

Дорога была обсажена кипарисами и серебристыми тополями, время от времени мимо проплывали тёмные зонтики пиний. После поражения коэнских войск нужда плутать по горам отпала. Гирхарт пошёл на север, к Мезерской дороге, а оказавшись на ней, повернул на запад. Кончились блуждания по выписывающим замысловатые петли тропинкам. Живая река текла по хоть и не прямому, но торному тракту. Добравшись до него, Гирхарт испытал большое облегчение. Какое же это всё-таки благо — хорошая дорога! При всех недостатках Коэны у неё было и несколько неоспоримых достоинств, и одно из них — умение строить великолепные пути.

Лето незаметно подошло к своей вершине и перевалило за неё. К счастью, удушающего зноя, не такого уж редкого в этих краях, не было, но дожди шли нечасто, и зелень трав и листьев начала увядать. Дубовые и буковые леса по склонам гор манили прохладой, но войско шло не останавливаясь. Гирхарт торопился: с провиантом было не то чтобы плохо, но с этих земель много не возьмёшь, да и обижать союзников-горцев было нельзя, и потому паёк пришлось урезать. Армия спешила выйти в Среднюю Рамаллу, где можно было грабить вволю.

Иногда на пути попадались немногочисленные города и городки. Все они встречали восставших наглухо запертыми воротами и ощетинившимися стражей и ополчением стенами, но Гирхарт и не собирался тратить на них время. Кое-кто из его людей поварчивал, но тихонько. Армия верила своему предводителю и слушалась его.

Постепенно горы стали ниже, вокруг дороги снова потянулись поля, виноградники, сады и насаженные человеческими руками оливковые и ореховые рощи. Здесь уже были земли давних коэнских союзников и вассалов, хватало и самих коэнцев, особенно из отставников. Пост кончился, и бывшие рабы принялись за старое и хорошо знакомое занятие. Снова запылали деревни и поместья, а созревающий урожай на глазах менял хозяев. Впрочем, далеко не всегда виновны в этом были солдаты Гирхарта. Как и в прошлом году, местные рабы, заслышав об их приближении, душили и резали надсмотрщиков, грабили и убивали хозяев и уходили — кто в зелёный лес, грабить дальше, а кто и воевать. Армия снова начала расти.

Вести учёт добровольцам и распределять их по отрядам Гирхарт поставил новоиспечённого полковника Дарнилла. После битвы с Налани ему доложили, что один из полков понёс большие потери и лишился командира, но не дрогнул и продолжал сражаться.

— Кто же принял командование? — спросил Гирхарт у пришедшего с докладом капитана Дарнилла.

— Я, господин генерал, — глядя в лицо Гирхарта своими наглыми глазами, отрапортовал тот.

— Вот как? Ну, значит, так тому и быть. Командуй этим полком и дальше.

Слова Дарнилла подтвердились, и он получил полковничьи нашивки. Решив проверить, на что способен этот беглый раб с разбойничьей рожей, Гирхарт поручил ему административную работу и не пожалел. Читать и писать Дарнилл, правда, не умел, и за него это приходилось делать писарю, зато он обладал прекрасной памятью и несомненными способностями к работе с людьми. Он всегда мог точно указать, сколько человек и куда распределил, и дать им характеристику, в свой же полк брал неизменно тех, кто потом оказывались лучшими бойцами, каким-то чутьём выделяя их из общей массы.

Дни шли за днями, горы давно остались позади, сменившись пологими холмами, которые скоро тоже обещали сойти на нет. Гирхарт уже прикидывал, что при таких темпах марша он выйдет к Кадану даже раньше, чем рассчитывал, но тут разведчики доложили, что дорогу впереди снова перекрывает коэнская армия, причем, судя по значкам и знаменам, в ней находились и Тимейл Сави, и таки уцелевший при штурме лагеря Верн Налани.

Гирхарт присвистнул, мысленно дав себе зарок впредь не сбрасывать со счетов даже разбитого противника. Видимо, пока его войска пробирались горными тропами на север, остатки разбитых коэнских отрядов ушли к югу, к Восточной дороге и соединившись там, быстрым маршем прошли по ней на запад, свернули у Кимны на Соляную, и успели как раз вовремя, чтобы преградить ему путь. Оставалось только пожать плечами и отдать приказ разбить лагерь. Коэнцам мало полученного урока? Что ж, добавим ещё. Будь у Сави хоть капля здравомыслия, он отвёл бы свои потрёпанные войска прикрывать столицу, но, видно, ему захотелось погеройствовать. И нет бы хоть засаду организовать! Правда, это бы всё равно не помогло, разведка у Гирхарта, хвала богам, работала на совесть, но эти умники не придумали ничего лучшего, как снова попробовать навязать ему правильный бой. Лоб чешется, пободаться захотелось? Ну-ну!

На этот раз коэнцы сами выбрали поле будущего боя, и надо отдать им должное, выбрали неплохо. Да только их это не спасёт. Сейчас Гирхарт и его армия чувствовали себя неудержимой лавиной, и не было в мире силы, способной им помешать.

Город застыл, словно предчувствуя грозу. Сказать, что в Коэне царил страх, было бы большим преувеличением, но и назвать обстановку спокойной было нельзя. С утра люди, не торопясь по привычным делам, собирались группами на площадях, толпились у здания Императорского совета. Все ждали известий с войны, надеясь на лучшее, но сознавая в глубине души, насколько призрачны эти надежды.

А какое праздничное настроение царило на этих улицах ещё в начале лета! Всё указывало на то, что вскоре с врагами Коэны будет покончено и на море и на суше, а в Империю придёт долгожданный мир. И что же? Ваан, казалось, уже пойманный в ловушку, сумел-таки вырваться из окружения, пиратские эскадры в пух и прах разнесли коэнский флот, дела в Настаране опять застопорились, — но всё это было сущей мелочью по сравнению с главной бедой. Неприятель в Средней Рамалле! Враги в двух шагах от Коэны!

Куда подевалось презрение, с которым совсем недавно говорили о «так называемой армии» беглых рабов! Тогда все были уверены, что этот сброд, к тому же погрязший в раздорах между собой, разбежится при одном приближении имперских войск, а все их удачи объясняли стечением обстоятельств. Если бы у генерала Ярнера была настоящая армия, а не наспех собранные и толком не обученные новобранцы, все закончилось бы ещё осенью. Но вот теперь, наконец, за них взялись всерьёз, и первые вести и впрямь были обнадёживающими. После того, как без особого труда удалось раздавить отколовшуюся часть бунтовщиков, дело оставалось за малым: поймать оставшихся, ухитрившихся ускользнуть от преследования, и разделаться с ними. Все ждали победных реляций, и тут как гром с ясного неба грянула весть о поражении Сави. И почти сразу же — о поражении Налани.

К счастью, основную часть армии удалось сохранить. Оставшиеся в строю офицеры довольно быстро остановили бегство и навели порядок, после чего войско двинулось наперерез врагу. Это было единственно возможным решением — следовало во что бы то ни стало не выпустить рабов из Мезер. Страшно подумать, что они натворят в богатых и густонаселенных областях, не говоря уже об опасности, угрожающей непосредственно столице. Теперь оставалось только ждать новых вестей и надеяться на лучшее.

Эример пробирался сквозь толпу, запрудившую обширную Площадь Собраний перед зданием Императорского совета, останавливаясь чуть не на каждом шагу — слишком многие хотели узнать его мнение о происходящем. Даже те, кто не знал его в лицо, видя жреческое облачение, пытались спрашивать о том, будет ли победа — словно жреческий сан делал его провидцем!

— Всё в руках Богов, — привычно отвечал Эример, стараясь не показывать, что и у него на сердце кошки скребут. Да, имя Гирхарта Пса Коэна запомнит надолго. Если сначала над ним смеялись — «Пёс во главе шелудивых псов!» — то теперь оно вызывает страх. Рабские войны случались и раньше, но никогда ещё — с таким размахом, не говоря уже о том, что никогда опасность не походила так близко к сердцу Империи.

— Эример! Эример, подождите!

Жрец оглянулся. К нему сквозь толпу целеустремленно пробивался Асмар Лерти. Видеть его Эример был искренне рад, и потому остановился, поджидая, пока тот его догонит.

— Доброе утро, Эример, — сказал Лерти, поравнявшись с ним.

— Будем надеяться, что доброе, — проворчал жрец. — Есть новости?

— Пока нет, — Асмар мотнул головой, — Совет ждёт, как и все остальные. Битва, скорее всего, уже состоялась, но гонцы ещё не добрались.

— Или некому добираться.

— Типун вам на язык, Эример! Если уцелел хоть один человек, он непременно поскачет сюда.

— Будем молить Богов о милости, — Эример отметил про себя, что не он один мучается дурными предчувствиями, но не стал говорить этого вслух. — Император уже принёс щедрые дары и обещал вдвое в случае победы.

— Не только он, половина Совета дали схожие обеты, — Асмар хмуро оглядел толпу. — Надо разогнать этот сброд по домам, вот что. Ведь если, не приведите Боги, придут дурные вести, как бы не началась паника.

— Вы правы. Надо сказать начальнику стражи.

— И скажу, — кивнул Асмар. — Всего хорошего, Эример, — и он шагнул было прочь, но остановился, привлечённый шумом с другого края площади. Там, в начале недавно проложенной улицы Императора Алькерина, соединявшей Площадь Собраний с Радужными воротами, возник людской водоворот. Толпа торопливо расступалась, раздался крик: «Дорогу! Именем Императора!», и двое покрытых пылью всадников в доспехах, на взмыленных лошадях, проехали прямо к подножию широкой мраморной лестницы, ведущей к высоким двустворчатым дверям здания Совета.

— Почему сюда, а не во дворец? — спросил Эример.

— Император сейчас там, на заседании Малого совета. С самого утра. Наверно, им стража в воротах сказала, — голос Асмара звучал напряженно. — Я пойду туда, всё равно сейчас Большой совет соберут, — и он начал проталкиваться сквозь толпу к ступеням.

И действительно, очень скоро к зданию Совета стали один за другим прибывать его члены — кто пешком, кто верхом или на носилках, они проходили по расчищаемому их слугами пути в толпе и скрывались за высокими, окованными фигурной бронзой дверями. Эример отметил, что собираются они раньше, чем их могли бы вызвать рассыльные — кто-то, скорее всего, из городской стражи, взял на себя труд оповестить господ советников. Надо бы узнать, кто это такой сообразительный, если и вправду кто-то из караульных, то он явно способен на большее, чем просто нести охрану.

А толпа между тем всё прибывала. Эример, спасаясь от давки, отступил под своды опоясывающей площадь колоннады. Он физически чувствовал охватившее толпу и весь город напряжение. Против мятежных рабов выслали сорокатысячное войско, и многие, очень многие страшились за мужей, сыновей, братьев…

Ожидание давило, как тяжёлый груз. Эример всем телом ощущал глухие удары сердца. О Величайшие, неужели Вы оставили Свой любимый город? Неразумные прогневали Вас, но мы умоляем о милости, хоть и не заслуживаем её. Сжальтесь, не карайте нас слишком строго!

Жрец поднял глаза к безоблачному, такому яркому и праздничному небу, и потому пропустил тот момент, когда из дверей Совета вышел человек. Он был слишком далеко, чтобы расслышать его слова, но сомнений в их смысле не было: у самых ступеней заголосила женщина. Её крик подхватила другая, третья… Горестный клич разбежался по толпе, как круги по глади потревоженного озера, достиг улиц и покатился по ним, разнося по всему городу весть о сокрушительном поражении, нанесенном армии Великой Коэны проклятым Гирхартом Псом.

ГЛАВА 7

Мост через реку Инни строили на совесть, и быстро разрушить его было невозможно. Псу не пришлось тратить время на наведение переправы. Без задержки перейдя самую большую реку Рамаллы и без боя обойдя город Сегейр, он двинулась по Северной дороге к Кадану.

Каниэл Лавар обмакнул перо в чернильницу, и на карте появилась новая отметка. Мятежники шли очень быстро, разведчики едва успевали приносить сведения об их перемещениях. Наместник сжал губы. Будь у Инни армия, у неё был бы неплохой шанс если не остановить, то хотя бы задержать Пса у моста. Но армии не было. Войско Сави сражаться уже не могло, сам Каниэл был далеко, да и не готов, сегейрцы думали не об Империи, а о собственной шкуре, и заперлись в стенах города. Впрочем, что их винить, они же не воины, а мирные обыватели, а люди Пса, если их можно назвать людьми, не щадят никого и ничего.

Он, Каниэл, тоже не воин. В его распоряжении всего лишь два пехотных полка, чего было более чем достаточно для поддержания порядка в провинции в мирное время, но лишь чуть больше, чем ничего, перед лицом катящейся на Кадан орды. Набрано ещё ополчение в количестве почти четырёх тысяч, но проку от них… Впрочем, он и этими силами толком командовать не умеет, хотя эта проблема разрешилась неожиданно просто. Когда стало ясно, что Сави не справился, в Кадан прибыл генерал Эргери, приказом Императора откомандированный к Каниэлу Лавару в качестве заместителя. Наместнику оставалось только не мешать ему делать своё дело.

Из приемной послышались шаги. Генерал, лёгок на помине, вошёл в кабинет, сдержанно кивнул в знак приветствия и прошёл к окну. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и хотя за окном было еще светло, комнату стремительно заливали сумерки. Надо приказать, чтобы принесли светильники…

— Я думаю, господин наместник, — заговорил Эргери, — нам нет необходимости дальше оставаться в Кадане. Закончим формирование последней кондотты и выступаем.

— Сколько у нас кондотт в ополчении?

— Семь.

— Это даже меньше, чем полтора полка…

— Да, но… Людей, способных носить оружие, конечно, можно было бы набрать и больше, но нужно, чтобы они хотя бы отдаленно представляли себе, что такое настоящий бой, и главное, хотели сражаться. А зелёные новобранцы, не знающие, где у меча рукоять, мне не нужны. Возиться с их обучением нет времени. Пусть остаются в городе.

— Наш противник постоянно принимает к себе новобранцев.

— При таком численном перевесе он может себе это позволить. Хотя… Может, тут и не только в численности дело. Побери меня Владыка преисподней, ну кто бы мог подумать, что эта сволочь выучится так хорошо воевать?!

— Так вы полагаете, мы должны пойти им навстречу? — после короткого молчания спросил Каниэл.

— Именно, — генералу, похоже, было неловко за свою внезапную вспышку. — Будем смотреть правде в глаза — шансов удержать город у нас всё равно нет. Всё, что мы можем — это упереться в землю и стоять до последнего, а для этого нужно выбрать хорошую позицию. В чистом поле нас сметут в два счёта. Подходящих мест в ближайших окрестностях нет, да и искушать их близостью города не стоит. Конечно, до сих пор этот Пёс не штурмовал городов, но мало ли что… Они могут попытаться, и никто не говорил, что у них не получится. Оборонительные сооружения Кадана в довольно плачевном состоянии…

— Да, это моё упущение, признаю.

— Не ваше, а вашего предшественника, но сейчас это неважно. Починить всё, что нуждается в починке, вы бы всё равно не успели.

Эргери ушел. Слуг Каниэл так и не позвал, и сейчас с трудом мог различить очертания предметов в уже ставшей привычной комнате. Вернётся ли он сюда?

Наместник отодвинул занавесь и вышел на балкон. Ночь уже вступила в свои права, в небе зажглись звёзды, и как ответ земли небу, в окнах домов загорелись огоньки. Осветились и центральные улицы. Кадан был достаточно богатым городом, чтобы позволить себе держать фонарщиков. Неужели он будет взят и разграблен? И он, Каниэл, наместник и правитель, ничего не может сделать для города, который уже начал считать своим. Даже поставить на его стенах набранное им войско. Только вывести своих людей в поле — и бесславно погибнуть вместе с ними.

Каниэл облокотился о перила, глядя на восток, откуда подходил скрытый пока за горизонтом враг. Генерал прав, у них нет ни единого шанса устоять, так зачем всё это? Гибель тысяч людей, собравшихся по его приказу, бой, где не будет места ни подвигам, ни славе… Пса не остановить, можно лишь спровоцировать на ещё большую жестокость. А за спиной — мирные селения, и множество рабов, готовых предать своих хозяев и присоединиться к бунтовщикам, а ещё дальше, за Рудесскими горами — Смун, где достаточно одной искры, чтобы с таким трудом усмиренные племена восстали против владычества Коэны, предав огню и мечу всё и всех, кто с ней связан. И потому он, Каниэл Лавар, патриций Великой Коэны, наместник Западной Рамаллы, до конца исполнит свой долг, не надеясь на победу и не спрашивая о смысле своих действий. Рано или поздно Пса остановят, но какой ценой… Может, и к лучшему, что Каниэл этого уже не увидит.

Гирхарт внимательно осматривал заросшие лесом холмы, на которых укрепилась вражеская армия. Она едва насчитывала десять тысяч человек, но расположились они, надо отдать им должное, очень и очень неплохо. Коэнцы перекрыли дорогу, проходившую меж двумя грядами лесистых холмов, и обойти их было весьма сложно: с одной стороны от них — глубокий и длинный овраг, по дну которого протекает небольшой ручей, с другой — болото. Сама дорога была перегорожена внушительным завалом, топорщившимся заострёнными кольями. Что находится на холмах, разглядеть было трудно, но можно не сомневаться — какие-то сюрпризы припасены и там. Что ж, наместник Лавар — неглупый человек. Гирхарт, хоть и с трудом, но вспомнил его — некогда, в краткий промежуток после окончания Внутренней войны и до начала кравтийско-арнарийской, их представили друг другу. Высший свет тесен. В войсках этот потомок древнего и славного рода никогда не служил, но не нужно быть гением военной мысли, чтобы уразуметь: противостоять столь превосходящему по численности противнику иного способа нет. Придется хорошенько потрудиться, чтобы пройти по этой дороге. А Тиокред шлёт гонцов с призывами поторопиться, и его можно понять. Ларч перешёл в наступление, его подсылы портят отношения Кравта с настаранскими союзниками, ещё немного — и императору в изгнании придется позабыть о своих планах и целиком сосредоточиться на обороне. Гирхарт знал это, гнал своих людей, как мог, и вот так некстати… Конечно, день или два особой роли не играют, но всё равно досадно. Одержать несколько блестящих побед со вполне терпимыми потерями, и умыться кровью, споткнувшись о штафирку!

— Болото непроходимо? — обернулся Гирхарт к сопровождавшему его Исмиру.

— Местные говорят, что да, мой генерал.

Гирхарт кивнул, иного он и не ожидал.

— Овраг проверили?

— Да, мой генерал. Его противоположный склон укреплён на четверть мили в длину.

— Ну, вряд ли они настолько растянули свой фронт… Но возможность обходного маневра наверняка учли. Крепкий орешек попался нам на сей раз, а, Исмир?

Смунец неопределённо пожал плечами. Гирхарт ещё раз оглядел холмы, жалея, что у него нет метательных орудий. Вот шандарахнуть бы по ним чем-нибудь зажигательным… Зажигательным?

— Исмир, Диар! Соберите всё, что может гореть. Смолу, солому, виноградный спирт, если найдётся. Мне нужен хороший лесной пожар. Дождей не было давно, у нас должно получиться.

— Слушаюсь, мой генерал! — Полковники отсалютовали. На лице Исмира появилось выражение хищной радости, Диар остался спокойным.

— Всё должно быть готово к вечеру, тогда и начнём. А пока разбивайте лагерь.

К вечеру всё действительно было готово, однако начинать не спешили. Ветер дул от холмов прямо на лагерь, и волей-неволей приходилось ждать, пока он переменится. После заката ветер стих, а после полуночи потянул с юга, со стороны болота.

— Подождём, — решил Гирхарт. — Если к рассвету не переменится, начнём так.

— А если он переменится и подует опять к нам? — резонно спросил Исмир.

— Выжжем траву на полях, потом отойдем на выжженное место и отправим отряд в обход оврага, чтобы поджечь лес с той стороны. Так или иначе, но с холмов их надо выкурить.

Однако удача прочно взяла повстанцев под своё крыло — ближе к утру ветер снова сменил направление и теперь как по заказу дул с юго-востока. Кроме того, он стал понемногу крепчать, заставляя гнуться кусты и раскачиваться деревья.

Первые язычки пламени затанцевали на заботливо разложенной соломе и с жадностью набросились на политые смолой кучи сухой коры и щепы. Длинный, почти в четверть мили костёр набирал силу, треск огня становилось всё громче. Языки пламени перепрыгнули на сухой валежник, лизнули кусты, щедро обрызганные смолой. Зеленые листья чернели и свёртывались от жара, и огонь радостно заплясал в зарослях. Ему ещё не хватало силы на большие деревья, языки пламени лизали их кору, обугливая стволы, и, подхваченные усиливающимся ветром, переходили на новые кусты.

Среди лиственных деревьев темнели свечки кипарисов. Едва огонь добирался до них, как пламя быстро взбиралось по тонким и густым смолистым ветвям, охватывая кроны. Теперь разгорающийся пожар стремительно набирал силу, треск его усилился и слился в сплошной гул, разогретый воздух волнами уходил вверх, и нарастающая тяга быстро превращала низовой пожар в куда более опасный верховой. Огонь перекидывался сначала на самые тонкие ветви деревьев, толстые сопротивлялись дольше, но и их постигала общая судьба. Всё набирая скорость, стена пламени с рёвом устремилась на северо-запад, в сторону позиций коэнского войска.

Гирхарт смотрел на устроенный по его приказу небольшой ад. Пожар ушёл уже достаточно далеко, но жар от оставшихся углей не давал приблизиться к выжженной полосе. Что творится на холмах, генерал видеть не мог, но он хорошо представлял себе ужас людей, на которых надвигается огненная стена. Конечно, полной силы пламя набрать ещё не успело, холмы слишком близко, но для хрупкой человеческой плоти с избытком хватит и этого. Теперь Лавару оставалось только одно — отступать, а вернее, попросту бежать, спасаясь от огненной смерти. Что ему удастся спастись вместе со всем или почти всем войском, Гирхарт не сомневался — фронт пожара узок и по дороге к холмам сильно расшириться не успеет. Но свою прекрасную позицию коэнцам придется оставить.

Гул пожара давно превратился в оглушительный рёв. Горячий воздух возносил вверх горящие искры, куски коры, а порой и целые ветви, охваченные пламенем. Падая на землю впереди основного фронта пожара, они разжигали собственные маленькие пожарчики, сливавшиеся друг с другом и поглощавшиеся своим родителем. Огненный вал катился вперёд, а перед ним стелился удушливый чёрный дым.

Зрелище было красивым и жутким. Вот огонь достиг холмов и стал взбираться по склонам. Казалось, языки пламени достают до небес, опаляя летящие в сторону далекого моря облака. Небо на востоке уже начинало светлеть, но на западе властвовала ночь, и обугленная земля соперничала своей чернотой с небосводом, а багровый свет дотлевающих углей казался жуткой пародией на звёзды. Там, вдали, пламя двумя большими горбами поднималось вверх по склонам холмов. Вот оно добралось до гребней, несколько минут плясало на них, потрясая рыжей растрёпанной гривой, но, не удержавшись, покатилось вниз по склону и вскоре исчезло из глаз, оставив лишь отдалённые сполохи.

Гирхарт повернулся, и, отдав последние приказы сопровождающим, направился к своей палатке. Ночь он провёл на ногах, и хотя не чувствовал себя усталым, решил, что поспать час-другой не помешает, пока для этого есть время, то есть пока будут разбирать завалы на дороге. Дольше не стоит, нужно пройти опасные холмы как можно скорее. Лавар должен отступить на север, за болото, но на всякий случай нужно быть начеку и выслать усиленные дозоры, а также быть готовыми отразить внезапное нападение — ведь теперь, когда коэнцы потеряли преимущество, им осталось только одно: попытаться устроить засаду.

Выступили вскоре после рассвета. Предчувствия не обманули Гирхарта — не успела половина армии миновать обугленные, всё ещё дымящиеся холмы, как справа, из уцелевшей рощи, на них налетели имперские солдаты. Оставалось лишь похвалить собственную предусмотрительность и отдать единственный приказ. Восставшие действовали чётко и слаженно, как на учениях прошедшей зимой, где раз за разом отрабатывались разнообразные боевые приёмы и построения. Правый фланг развернулся к нападающим, выставив копья и закрывшись щитами от засевших на холмах лучников, а голова и хвост колонны быстро загнулись, полукольцом охватывая нападавших. Угодившие в ловушку коэнцы могли только попытаться отступить, но и это у них не получилось — повстанцы рванули следом, не теряя строя и не отставая ни на шаг. Не пришлось даже задействовать все силы, хватило двух пехотных и одного конного полка. Не прошло и полутора часов, как Гирхарту доложили, что наспех сооруженный коэнский лагерь взят, а остатки армии разбегаются. На вопрос о командующем полковник Марх лишь пожал плечами. Вроде бы кто-то видел, что в человека, ехавшего под главным штандартом, попала стрела, и телохранители выносили его из боя, но живого или мёртвого, сказать было трудно. Во всяком случае, среди трупов никого похожего на Каниэла Лавара не нашли. Но особого значения это и не имело. Уцелел наместник или нет, его армия перестала существовать. Путь к Рудесским горам был открыт.

ГЛАВА 8

Как не спешил Гирхарт, но насколько дней передышки у стен Кадана он своим людям позволил. Его агентура уже разнесла по всей Западной Рамалле призыв присоединиться к нему всем, почитающим себя мужчинами и врагами Коэны. Теперь требовалось время, чтобы принять пополнение и разобраться с ним не на скорую руку, а основательно. А желающих было предостаточно, численность войска, несмотря на неизбежные потери, достигла почти шестидесяти тысяч человек, и это считая лишь воинов. Правда, больше половины — новобранцы, но это дело поправимое. В ближайшие дни и даже недели боевых действий не предвидится, будет время превратить толпу в солдат. Да и пополнить запасы провизии и фуража перед дальней дорогой не мешало, и проверить снаряжение — тоже. Опять не хватало лошадей и оружия, опять нужно было подсчитать и рассортировать добычу, выделить долю, предназначавшуюся войску, обратить в деньги то, что нельзя везти с собой и закупить необходимое для дороги, позаботиться о раненых, похоронить убитых, назначить новых командиров, раздать награды… Словом, дел хватало.

Вечером последнего дня стоянки Гирхарт собрал большой военный совет. Он всё чаще ловил на себе вопросительные взгляды своих офицеров, гадавших, что будет дальше. Они с боями прошли всю Рамаллу и вышли к границе Старой Коэны — коренным землям, с которых начиналась Империя. Было самое время удовлетворить любопытство сначала командиров, а затем и солдат.

Сначала выслушали доклады, полученные от агентов из столицы. Новости были вполне предсказуемыми: в Коэне если и не паника, то что-то очень близкое, спешно проводится новая мобилизация, набрано уже больше тридцати тысяч, и, кроме того, отовсюду, где позволяет обстановка, стягиваются расквартированные в провинциях войска, оставляя порой только городские гарнизоны. Тимейл Сави смещён и отправлен в отставку, остатки его войск стоят на месте и, видимо, войдут в состав формирующейся армии. Новым командующим назначен Халдар Орнарен.

Услышав это имя, Гирхарт поднял бровь. Оно было знакомо ему и немудрено — вряд ли кто-нибудь, прожив в Коэне хоть несколько месяцев, мог не знать его хотя бы понаслышке. Даан же имел честь быть знакомым с ним лично, хотя и не слишком близко, из-за разницы в возрасте — Орнарен был лет на пятнадцать старше Гирхарта. В пол-уха слушая доклады о состоянии дел в своем войске, Гирхарт вспоминал всё, что ему было известно об их будущем противнике.

Род Орнаренов был не слишком знатным, но играл довольно видную роль в жизни Империи. В политике Халдар не слишком преуспел и был известен главным образом своей поистине трепетной любовью к деньгам, кои он и добывал всеми возможными способами, не брезгуя ничем и не стесняясь в средствах. Любви народа и двора это ему не добавляло, но Орнарена терпели, сквозь пальцы глядя на его художества — слишком многие от него кормились. Он неплохо зарекомендовал себя на военной службе во время Внутренней войны, получил чин генерала, но после воцарения Эргана Кравта вышел в отставку, якобы по состоянию здоровья, почти все годы гражданской войны безвылазно просидел в глухой провинции, и лишь незадолго до её окончания вновь вернулся на службу — к Арнари, естественно. Его считали толковым офицером, опытным, знающим и исполнительным, но без особого воображения. После окончания войны он занял штабную должность, позволяющую не слишком утруждать себя службой, и с новым пылом занялся преумножением своего состояния, за несколько лет став одним из самых богатых людей Империи.

Гирхарт счёл это назначение вполне закономерным. Вести четыре войны разом, включая неудавшийся поход против пиратов — это не шутка, и у императора в Коэне просто не осталось опытных военачальников. Алькерин наконец понял, что штабные крысы и карьеристы для борьбы с повстанцами непригодны и назначил человека, который хоть что-то смыслил в военном деле.

Последний докладчик кончил свою речь и сел. Гирхарт усилием воли отогнал размышления о том, хорошо или плохо для дела Кравтов и для него лично назначение Орнарена, и поднялся на ноги.

— Что ж, господа, наши дела обстоят удовлетворительно и даже, можно сказать, хорошо. Настала пора обсудить наши дальнейшие планы.

Тишина в палатке стала и вовсе мёртвой. Десятки глаз выжидающе смотрели на командующего. Гирхарт хмыкнул про себя. Он знал, что многие в его армии гадают, какова же цель затеянного им похода. Ходили самые разнообразные слухи, из которых самый стойкий (и самый правдоподобный) состоял в том, что Гирхарт хочет вывести набранных в его войско беглых рабов за границу Коэнской империи, дабы они стали свободными навеки. Впрочем, самые умные и дальновидные в это не верили, а присланные Кравтом офицеры просто знали, что это не так. Но они помалкивали, предоставляя остальным теряться в догадках.

— Все знают, — заговорил Гирхарт, обведя взглядом обращенные к нему лица, — что нам в нашей борьбе с Коэной помогали наши союзники — Тиокред Кравт и царь Эмайи Ваан. Пришла пора вернуть им долг. Мы подняли знамя Коэны рядом со своим потому, что это знамя по праву принадлежит императору Тиокреду. И теперь мы пойдём к нему на помощь.

Гирхарт сделал паузу. По палатке прокатился гул голосов — удивлённых, недоумевающих, смущённых.

— А к царю Ваану не пойдём? — дерзко выкрикнул кто-то из капитанов, Гирхарт не стал смотреть, кто именно.

— Лучшей помощью Ваану станет победа Тиокреда, — спокойно сказал он. — Насколько мне известно, они союзники.

— У вас верные сведения, мой генерал, — сдержанно заметил полковник Эрмис.

— Разрешите мне, — поднял руку полковник Дарнилл.

— Говорите, полковник.

Дарнилл, уже давно получивший в армии прозвище «Меченый», поднялся и сжал обеими руками широкий пояс.

— А какой нам смысл поддерживать Тиокреда или кого бы то ни было ещё? Не знаю, как кто, но я и большая часть моих парней пришли сюда сражаться для того, чтобы проклятая Коэна была стёрта с лица земли. Или, раз уж вы говорите, что с нашими силами её не взять, то хотя бы для того, чтобы избавиться от её власти навсегда. А замена одного императора на другого нам ничего не даст.

— Никак ты стал обсуждать приказы своего командующего, Дарнилл? — недобро прищурился Эрмис.

— Так ведь это пока не приказ. Сам командующий и сказал «давайте обсудим», — невозмутимо парировал Меченый.

— Верно, сказал, — подтвердил Гирхарт, обрывая готовый начаться спор. — А разница между двумя императорами, между Арнари и Кравтом, состоит в том, что Арнари никогда не признает нашу свободу. Нам придётся либо вечно сражаться со всё новыми и новыми войсками Коэны, либо уйти за границы Империи, в чужие края, и надеяться, что при нашей жизни Коэна не расширит свои пределы настолько, чтобы завоевать и нашу новую родину. Что же касается Тиокреда Кравта, то он, в свою очередь возвращая нам долг, даст нам свободу уже по закону. Свободу, гражданство, землю. А это, согласитесь, немало.

— Немало, согласен. Но, мой генерал, если Коэна будет уничтожена, это освободит сразу всех. Все земли, которые сейчас под её ярмом, и все наши смогут вернуться домой.

— Зачем говорить о невозможном, Дарнилл? Ты совершенно справедливо отметил, что с нашими силами Коэну не взять. Завоевать свободу для себя — это самое большее, что мы сейчас можем. А для этого мы должны помочь Кравту.

— А Тиокред сможет взять Коэну? Ведь он заперт в Настаране.

— Именно поэтому мы и пойдём ему на помощь. Ещё есть вопросы? Возражения?

Больше вопросов не было. А если и были, то никто не высказал их вслух, понимая, что решение уже принято и спорить с командующим бесполезно. Да и не собирался никто всерьёз с ним спорить — Гирхарта уважали и ему верили. Ещё некоторое время ушло на обсуждение организационных вопросов. Уже в самом конце совета Гирхарт, усмехнувшись, внезапно спросил:

— Господа, а вам не кажется, что при такой численности войска мне уже приличнее быть маршалом?

— Давно пора! — громко сказал со своего места полковник Диар.

— Спасибо, полковник. Итак, полковник Эрмис, отныне вы генерал пехоты и мой заместитель, полковник Диар, вы назначаетесь генералом кавалерии, полковник Исмир — генерал авангарда и войсковой разведки, полковник Марх — генерал стрелков. Примите мои поздравления, господа. Прошу назначить себе заместителей и завтра утром представить мне на утверждение. Завтра после подъёма — общий сбор, я буду говорить с войсками. Все свободны.

Офицеры и новоиспечённые генералы зашумели, отодвигая стулья, и потянулись к выходу. Гирхарт развернул карту, но тут его тронули за рукав. Подняв голову, он встретил испытующий взгляд Дарнилла.

— Господин маршал, — тихо, но настойчиво сказал полковник, — говорите что хотите, но я не верю, что вы со всеми потрохами продались Кравту. Что же, вы согласны поменять одного хозяина на другого? Это не по-вашему. И не по-нашему!

Следовало бы его одёрнуть, но вместо этого Гирхарт спросил:

— Мои слова на совете тебя не убедили?

— Нет! Я не знаю, чего вы хотите, но одно знаю точно — вы не станете мириться с Коэной ни при Арнари, ни при Кравтах. Вы это сказали для того, чтобы коэнские подсылы донесли своим хозяевам, а сами сделаете что-то такое, чего они не ждут.

— Интересная мысль, — заметил Гирхарт, — но ты ошибся, Дарнилл. Я собираюсь сделать именно то, что сказал. Помочь Тиокреду сесть на трон.

Дарнилл с шумом втянул в себя воздух.

— А наша цель, ради чего мы бежали, за что проливали кровь — побоку? Пусть себе стоит проклятый город и жрёт всё и всех, пустить ему кровь вы не собираетесь?!

— А с чего ты взял, что одно мешает другому? — негромко спросил Гирхарт.

Глаза Меченого сузились.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. Я тебе вообще ничего не говорил. И не мешало бы тебе, мой дорогой, поучиться сдержанности.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Не люблю неопределенности, — так же тихо сказал Дарнилл. — Разрешите идти?

— Идите. Да, вот ещё что, — добавил Гирхарт вслед уже шагнувшему к выходу полковнику, — передайте генералу Эрмису, что я рекомендую ему назначить вас своим заместителем.

Дарнилл коротко поклонился и вышел. Гирхарт проводил его взглядом. Чутьё на людей, ещё ни разу не подводившее его, говорило, что этот бывший раб, если дать ему возможность развернуться, пойдёт очень далеко. Интересно, как отреагирует коэнский аристократ Эрмис на такое предложение? Впрочем, он уже успел привыкнуть жить и воевать рядом с теми, с кем он в прежней жизни и в одной комнате побрезговал бы находиться, так что вряд ли будет возражать.

Завтра начало нового похода, а перед тем — общий сбор и обращение к войску. Любой коэнец на его месте сейчас занимался бы составлением подобающей речи, но Гирхарт никогда не обдумывал заранее, что именно скажет своим бойцам. Как и все благородные юноши, он в числе обязательных наук постигал и основы искусства красноречия, но перспектива стать великим оратором никогда его не прельщала. Он воин, а не политик и не судейский, а воинам, особенно его нынешним солдатам — вчерашним рабам, батракам и разбойникам — изыски изящной словесности ни к чему. Всё равно не оценят.

Мысли Гирхарта вернулись к новому командующему коэнской армии. Последней коэнской армии — если удастся разбить и её, то гордой Коэне не останется ничего другого, как грести в войска всякий сброд, включая рабов. Такое уже было однажды — во время одной из давних войн, когда молодая ещё Империя, потерпев несколько сокрушительных поражений подряд, была вынуждена пополнять свою армию невольниками. И что характерно, бывшие рабы дрались как проклятые и в плен не сдавались. Как и бойцы Гирхарта сейчас…

Новоиспеченный маршал тряхнул головой, заставляя мысли вернуться в прежнее русло. Итак, новый командующий… При всех достоинствах, которые Гирхарт охотно признавал, у Халдара Орнарена был наряду с ограниченностью ещё один недостаток — он слишком зарывался. Недаром в Коэне он был известен под прозвищем «Бешеный бык». Опасное сочетание. Причём опасное как для противников Орнарена, так и для него самого. Он не умеет вовремя остановиться, и на этом его можно поймать, но и помешать ему очень трудно. Ради своих целей он идёт на всё. Однако, если Тиокред просчитал назначение Орнарена заранее, то остается лишь восхититься умом изгнанного императора. Ибо у него есть вполне реальный шанс не только попытаться склонить Халдара на свою сторону, но и преуспеть в этом благодаря ещё одной известной черте характера Орнарена. С любовью к деньгам в его душе могла соперничать только одна страсть — зависть, причем не зависть вообще, а вполне конкретная, имевшая единственный объект. Орнарен люто завидовал маршалу Рокуэду Ларчу.

Их негласное соперничество началось ещё до гражданской войны и продолжалось по сей день. Кажется, и деньги были нужны Орнарену главным образом для того, чтобы хоть в чём-то превзойти соперника. Что ж, кое-чего он добился — его богатство превосходило состояние Ларча раза в полтора, но, по-видимому, это было слабым утешением, ибо во всём остальном Халдар безнадёжно проигрывал. Генерал почти в отставке, терпимый лишь из-за уважения даже не к нему самому, а к его богатству, — и маршал, блестящий военачальник, любимый как народом, так и императором. Ларч легко обходил Орнарена на каждом повороте и при этом, что особенно бесило генерала, чистосердечно ничего не замечал, кажется, даже не подозревая, что участвует в соревновании. Он искренне недоумевал, встречая столь странное отношение к себе со стороны человека, которому он, Ларч, не сделал ничего плохого, и даже не раз пытался с ним помириться. Что же до Халдара, то, похоже, желание хоть в чём-то утереть нос Рокуэду стало для него смыслом жизни. Можно себе представить, с какой готовностью он ухватился за предоставленный шанс. Ведь если ему удастся разбить мятежников, то они с Рокуэдом Ларчем сравняются если не во славе, то в важности побед. Рокуэд удерживает врагов Империи в Настаране, Орнарен уничтожит угрозу в самом сердце государства.

Гирхарт усмехнулся. Ну-ну, господин Орнарен, посмотрим, на что вы способны. Впрочем, при любом раскладе воевать с вами мне вряд ли придётся, по крайней мере, в ближайшем будущем. А если всё пройдёт как надо, то не придётся вообще. У меня будут другие противники, посерьёзней. Тот же Ларч, к примеру, вот с ним нам не миновать помериться силами.

Огонек лампы замигал — кончалось масло. Скоро погаснет, ну да раздеться и лечь можно и в темноте. Завтра — начало нового этапа его плана, и время покажет, что из всего этого выйдет.

ГЛАВА 9

День Халдара Орнарена был заполнен делами под завязку. Ещё никогда, даже во время прошедшей войны, ему приходилось решать столько вопросов разом. Ну ещё бы, ведь тогда он не был командующим, имеющим под началом несколько десятков тысяч человек. Теперь же он решал всё сам, отвечал за всё тоже сам, и это было трудно, но приятно. Рассылая порученцев и вестовых, перемещаясь из императорского дворца в сооруженные под коэнскими стенами лагеря, а оттуда в арсенал и казначейство, знакомясь с подчинёнными, решая множество крупных и мелких организационных вопросов, Орнарен с каждым часом всё более укреплялся в сознании собственной значимости. В его руках была сила, в его руках была власть. От него, и ни от кого иного, зависела теперь судьба всей Империи. И это понимают все, даже император, не зря же он теперь так милостив и приветлив с ним, Халдаром Орнареном. Маршалом Орнареном, ведь теперь он сравнялся в звании и с баловнем судьбы Ларчем, и с надменным императорским зятем Серлеем. Враг стоит у Кадана, и никто не знает, куда он повернёт. Хорошо, если на север, к Рудесским горам, прочь из Рамаллы, а если нет? Если — на Коэну? И не Серлей и не Ларч теперь щит и меч Империи, а он, маршал Халдар Орнарен!

Конечно, Халдар понимал, чем он рискует. Поражения ему не простят, и с карьерой, и с двором придётся проститься, и хорошо ещё, если удастся сохранить голову на плечах. Но он справится, должен справиться! Он разобьет самого страшного врага Коэны, врага, не потерпевшего ещё ни одного поражения. И в случае победы… Просто дух захватывало от открывающихся перспектив. Ради них стоит рискнуть головой, хотя в обычной жизни Орнарен не любил чрезмерного риска. Но такой шанс выпадает лишь раз в жизни.

Халдар почти хотел, чтобы Пёс в ослеплении от своих побед повернул войска на столицу. Это придало бы победе маршала дополнительный вес, хотя и увеличивало опасность. Поэтому Халдар испытал смешанные чувства, узнав из донесений прознатчиков, что Пёс всё-таки решил уйти. Видимо, судьба всё же решила уберечь его, Халдара, от прямого столкновения с одним из лучших, приходится это признать, полководцев нашего времени. Коэна могла вздохнуть с облегчением — главная опасность миновала. Конечно, от Пса можно ожидать ещё множества неприятностей в провинциях, в том же Смуне, куда он явно намерен отправиться, но это — дело привычное и не столь уж страшное. К тому же велика вероятность, что перейдя Рудесские горы, рабская армия если не рассеется, то разделится на несколько частей, ведь большая часть рабов наверняка захочет вернуться на родину. И тогда можно будет, по их собственному примеру, бить их по частям.

Орнарен спокойно и без особой спешки, но и не мешкая, продолжал готовиться к походу, когда от лазутчиков пришло новое донесение. Армия Пса действительно миновала Рудессы, пройдя по Облачному седлу, самому удобному из тамошних перевалов, и мимоходом снеся охранявший его гарнизон, однако и не подумала разделяться, а в полном составе быстрым маршем двинулась по Северному Смунскому тракту.

Халдару не нужно было заглядывать карту, чтобы понять, куда направляется враг. Северный Смунский тракт шел прямиком к реке Совиле, чтобы там, соединившись с Южным Смунским, стать трактом Настаранским, каковой вёл, как это и следовало из его названия, прямиком в Настаран. Эти три дороги были единственным приличным сухопутным путем из Рамаллы в строптивую провинцию, ставшую оплотом Кравта. Почти весь остальной Смун — это леса и болота, в которых обитают несколько покоренных Коэной, но по-прежнему очень беспокойных племён. И главный оплот коэнской власти в этих местах — крепость Сарла, стоящая на переправе через Совилу, в месте соединения всех трёх дорог. Именно здесь находилась резиденция наместника Смуна генерала Роона, здесь же стояла и его армия в количестве двух пехотных и одного конного полка. Не так уж и много, но чтобы оборонить хорошо укрепленный город, этого хватит, а там и подмога подоспеет, ведь пока переправа в руках коэнцев, провинция не потеряна. Должно хватить и на этот раз, тем более что восставшие рабы ещё ни разу не вели осад и не захватывали крепостей. Но вдруг?.. Никто не знает, чего можно ожидать от Гирхарта Пса. А если он завладеет Сарлой, то армия Ларча будет отрезана и окажется между молотом и наковальней.

При мысли о подобном развитии событий Халдар ощутил короткий приступ злорадства. Ну что, счастливчик Ларч? До сей поры ты слыл непобедимым, даже Тиокреда ты хотя и не смог разбить, но в то же время ухитрился ему не проиграть. Но что ты запоёшь, оказавшись в такой ситуации?

А что же сам Тиокред? Неужели он не погнушался вступить в сговор с грязными рабами? Где же твоя гордость, патриций? Ведь ты же был императором, ты полководец, ты коэнец, в конце концов, пусть даже Коэна теперь — твой злейший враг. Должен же быть предел любому падению!

Разумеется, слухи одним им известными путями немедленно просочились в народ и расплескались по всему городу. Направляясь во дворец, куда его срочно вызвал Император, Халдар видел толпящихся на перекрестках людей и слышал гул их голосов. Рокуэда Ларча Коэна любила и угрожающую ему опасность приняла близко к сердцу. Орнарена встречали приветственные крики и пожелания «врезать этому отродью покрепче». В другое время это бы польстило, но сейчас удовольствие от собственной популярности было подпорчено сознанием того, что она — лишь отсвет популярности соперника. Его, Орнарена, приветствовали лишь как помощника всеобщего любимца. Нет, не как помощника. Как спасителя! Если он и впрямь спасёт маршала от грозящей тому опасности, с ним можно будет говорить совсем другим тоном. Халдар приосанился и глянул на гудящую толпу более благосклонно.

Его провели в личный кабинет Императора — свидетельство особой милости, которой удостаивались немногие. Его Величество был один. На обширном рабочем столе лежала карта западной части Империи, изображавшая север Рамаллы, Смун и кусок Настарана. Рассеянно кивнув в ответ на официальное приветствие, Император указал на карту, при этом его породистое лицо скривилось от отвращения.

— Вот, поглядите, маршал. Что вы об этом думаете?

— Мятежники идут в Настаран, Ваше Величество. Скорее всего, они намерены соединиться с изменником Кравтом.

— Эта зараза распространяется, — Алькерин скривился ещё сильнее и махнул рукой. Блеснули драгоценные камни многочисленных перстней. — Вот и вы уже называете этот сброд мятежниками, хотя они не заслуживают такого названия. Они только бунтовщики.

— Без сомнения, Вы правы, Ваше Величество, — почтительно подтвердил Орнарен.

— Полагаю, ваша задача вам ясна. Сарлу они так просто не пройдут, так что вы сумеете их догнать, а дальше вам с Рооном останется только раздавить грязных рабов. Они не должны ударить Рокуэду в спину.

— Мы расправимся с ними ещё до наступления зимы, Ваше Величество, — поклонился маршал. — Позор наших поражений будет смыт кровью. Грязные рабы, те, кто уцелеет, понесут примерное наказание.

— Надеюсь, маршал, надеюсь. Знаете, эта война и без того трудна даже для маршала Ларча. Кравт хитёр и коварен, он бросил на наши войска толпы настаранских дикарей. Я уж не говорю о его сторонниках из числа, увы, наших же сограждан!

— Те, кто восстали против власти законного Императора, не заслуживают чести называться нашими согражданами, Ваше Величество, — вставил Халдар.

— Безусловно. Однако, дорогой маршал, будь все наши враги в Настаране, это было бы ещё полбеды. Но куда опаснее открытых врагов — подлые изменники, оставшиеся в Коэне, — Алькерин сделал паузу, но Халдар промолчал, всем своим видом изображая почтительное внимание и понимая, что этот разговор затеян неспроста.

— Не так давно я получил от Рокуэда очередное донесение, — снова заговорил Император. — И в нём Ларч просил меня лично проследить за отправкой выделенных ему казной денег, объясняя это тем, что он уже истратил на войну большую часть собственных средств, и если так пойдёт дальше, то скоро ему станет не на что воевать. Вы можете себе это представить? Мой лучший полководец, единственный, кто может справиться с мятежниками, не получает денег из казны и вынужден вести войну на свои средства! Мне действительно пришлось вмешаться лично, чтобы восстановить порядок. Виновные были наказаны, но это лишь одно звено в длинной цепочке. Кстати, — с любезной улыбкой добавил он, — учитывая, что ваше отношение к Рокуэду известно всем, кое-кто склонен предполагать, что за этим безобразием стоите вы.

— Ваше Величество, но я не имею никакого отношения к казначейству!

— Да, но учитывая ваше богатство и широкие связи…

— Ваше Величество!

— Успокойтесь, — Алькерин снова махнул рукой, — я так не думаю. В противном случае мы бы с вами беседовали не здесь. Вы ведь знаете, у меня с изменниками разговор короткий. Но вам я доверяю и очень на вас рассчитываю, — любезная улыбка не покидала лица Императора, однако взгляд у него был жёсткий и холодный, как камни в его перстнях. — Надеюсь, вы выступите в кратчайший срок, не хотелось бы терять ни единого дня. Да пребудет с вами милость Богов.

После этого оставалось только поблагодарить, попутно заверив Его величество, что армия выступит елико возможно скоро, поклониться и уйти. Направляясь по залам и переходам к выходу из дворца, Орнарен прокручивал в памяти состоявшийся разговор. Ему что же, дают понять, что он под подозрением? Что он может продаться Кравту ради того, чтобы свести счеты с Ларчем? Но ведь это даже не смешно! Правда, если Император и впрямь обнаружил измену под самым носом, он и должен подозревать всех и каждого. Но Алькерин не просто дал понять, что держит его, Халдара Орнарена, на заметке. Конечно, среди людей маршала есть доверенные лица императора, назначенные следить, чтобы новый командующий не выкинул чего-нибудь эдакого. Видимо, теперь им даны более широкие полномочия. Особого выбора у Алькерина нет, армию доверить больше некому, вот он и подстраховывается, намекая, что лучше хранить ему лояльность — ради собственного блага.

Орнарен передёрнул плечами. Мысль, что он будет находиться «под колпаком», удовольствия не доставляла, хотя он и знал, что бояться ему нечего. Тиокред Кравт далеко, в Настаране, и там, похоже, и умрёт, да и что он может предложить одному из виднейших арнарианцев империи? Рисковать же всем даже ради возможности поквитаться с Ларчем Халдар не собирался. Да и не испытывает он к Рокуэду никакой ненависти. Вот если бы тому ещё везло поменьше…

Халдар усилием воли отогнал привычные мысли о Ларче и заставил себя сосредоточиться на предстоящих делах.

Спустя несколько дней коэнская армия выступила в поход. Погода благоприятствовала маршу. Стояли тихие, солнечные, но не жаркие дни и в меру прохладные ночи. Уцелевшие крестьяне убирали уцелевший урожай, благословляя прекращение военных действий и желая проходящим мимо солдатам поскорее покончить с врагами. Эти места почти не пострадали, армия рабов прошла севернее, но местное население слишком хорошо помнило прошлые войны. Халдар вёл свое войско по Новой дороге, шедшей вдоль побережья мимо Рудесских гор и дальше, чтобы, превратившись в Южный Смунский тракт, у Сарлы слиться с Северным. Эта дорога давала преимущество во времени, а время было дорого — мало ли что учинят Кравт и его сторонники!

Что именно они могут учинить, Халдар узнал, когда его армия уже миновала Рудессы и шла по земле Смуна. Войско догнал гонец, привезший приказ немедленно возвращаться, поскольку в опасности оказалась не только столица, но и судьба трона. Тиокред с небольшим, но отборным войском высадился в Рамалле, неподалеку от Ханда, и сейчас быстрым маршем продвигался к Коэне. Ларч не смог ему помешать, занятый отражением самоубийственной атаки настаранских союзников Кравта. Выслушав гонца, Орнарен злорадно хмыкнул — оплошал наш великий полководец! Но это не слишком достойное чувство быстро сменилось тревогой. Вражеский десант в сердце Империи! И некому его отразить — все оставшиеся у императора силы здесь, в Смуне, под командованием Халдара. Нужно было срочно возвращаться, Пёс подождет. Всё равно ему не миновать переправы через Совилу, а под стенами Сарлы он простоит долго. Но надо поторопиться — пусть столица превосходно укреплена и вполне способна продержаться до прихода помощи, однако чем скорее эта помощь придёт, тем лучше. А когда подойдёт армия Халдара… м-да, пожалуй, Кравт её и дожидаться не станет, удерёт раньше.

Армия повернула назад, но далеко уйти не успела. На четвёртый день марша, вечером, когда уже разбили лагерь, и Орнарен ужинал в обществе своих офицеров, к нему провели срочного гонца. Тот едва держался на ногах, и, к удивлению Орнарена, на нём не было значка императорского гонца. Запылённый мундир украшали только нашивки лейтенанта коэнского гарнизона. Халдар ожидал, что он достанет свиток, но тот, даже не отдав чести, измученно выдохнул:

— Коэна… Коэна пала!

Маршалу показалось, что он ослышался. Такого не могло, ну просто не могло быть!

— Что?! Что ты сказал?! — выкрикнули сразу несколько голосов.

— Коэна пала, — обречённо повторил лейтенант.

— Как? Когда? — Халдар почувствовал, что вокруг него рушится мир.

— Восемь дней назад. Кравт высадился в Рамалле и захватил столицу…

— Но Коэна прекрасно укреплена! Как можно было взять её с ходу?

— Ему… открыли ворота. Измена… — лейтенант пошатнулся и ухватился за край стола.

— А Император? Его наследник?

— Не знаю…

— Кто тебя послал?

— Капитан Лехарт.

Халдар растерянно оглядел своих офицеров и встретил такие же потрясённые и растерянные взгляды. Что делать в этой ситуации, решать предстояло ему, хотя он понятия не имел, что теперь предпринять. Ясно было только одно — спешить стало некуда.

ГЛАВА 10

Совила брала своё начало в северных отрогах Рудесских гор. В верхнем течении порожистая и быстрая, ближе к морю она успокаивалась и неторопливо несла свои воды между пологих холмов и заболоченных низин. Там, где к ней подходили оба Смунских тракта, река разливалась почти на треть мили, но глубина её сейчас, в конце лета, была чуть выше колена. С угловой башни лагеря были отлично видны и широкая речная долина, и все три дороги, и мощные стены стоящей на том берегу крепости. Сарла была выстроена на совесть — с двумя рядами стен, высокими башнями и вынесенным на другую сторону дороги фортом. Начинавшийся от Сарльского брода Настаранский тракт проходил через ворота в соединявшей форт и собственно крепость мощной двойной стене. Сейчас ворота были наглухо закрыты, деревянные домики предместья — разобраны, а за зубцами стен поблёскивали шлемы и наконечники копий отборного гарнизона. Стоявшие на стенах катапульты и баллисты простреливали всё пространство вокруг крепости, в чём разведчики Гирхарта успели убедиться на собственной шкуре.

Да, вздумай Гирхарт лезть на эти стены, штурм обошелся бы ему недёшево и, скорее всего, ни к чему бы не привёл. Такие крепости с налету не берут. Поэтому Гирхарт не стал и пытаться. Коэнцы, должно быть, изрядно удивились, когда подошедшая армия встала лагерем на левом берегу, не делая даже попытки перейти через брод и начать осадные работы. Шли дни, но ничего не менялось — крепость и войско смотрели друг на друга поверх водной глади, и, если не считать запертых ворот Сарлы и усиленных караулов в лагере, словно бы и не замечали зловещего соседства. Это удивляло не только коэнцев, но и солдат Гирхарта.

— Нам нет необходимости идти на врага, — сказал Гирхарт, когда его офицеры набрались смелости спросить его об этом прямо. — Подождём, когда враг сам придет к нам.

— Думаете, они посмеют вылезти из-за стен?

— Эти, может, и не посмеют. Но враг придёт. Рокуэд Ларч — слышали про такого?

«Про такого», разумеется, слышали. Один из лучших полководцев Арнари и один из вернейших их сторонников, он не мог не поспешить к ним на помощь. Правда, самого императора Алькерина, как и его семьи, скорее всего, уже нет в живых, но ещё остаётся маршал Серлей, зять последнего правителя-Арнари, и, как его единственный выживший родственник — законный наследник престола. Сейчас он в Эмайе, но можно не сомневаться, что скоро он объявится под стенами Коэны, призвав на помощь всех, кто остался верен законным правителям.

С Тиокредом Ларчу говорить не о чем — слишком много на нём крови сторонников Кравтов; даже если Тиокред ради сохранения мира и решится его простить, не простят другие. Значит, Ларчу один путь — к Серлею, а поскольку флота у него нет, то он пойдёт посуху, по тому самому Настаранскому тракту, который запирает Сарла, а с недавних пор — и войско Гирхарта Пса. Как бы то ни было, Ларч не должен войти в Рамаллу.

Халдар Орнарен, как и ожидали, перешёл на сторону Тиокреда, значит, у Кравта появилось сильное войско. Как говорят, прежде чем присягнуть новому хозяину, Орнарен арестовал почти всех своих офицеров. Что ж, он никогда не забывал об осторожности — кто-то из них мог сохранить верность убитому императору и попытаться покарать предателя. Теперь можно не бояться, что Серлей задавит Тиокреда сразу по возвращении в Рамаллу, но вот против совместных действий Серлея и Ларча Кравт может и не выстоять. Гирхарту тоже будет сложно справиться с ними двумя, так пусть же законный император и претендент (Гирхарт мысленно улыбнулся, поскольку в эти слова обе стороны вкладывали прямо противоположный смысл) встретятся один на один. Кто бы ни победил, он окажется сильно обескровлен, и добить его будет не так уж трудно, особенно если позвать на помощь Арна с Эвером. Гирхарт предпочёл бы, чтобы его противником стал Серлей. Всё-таки с Кравтом они были соратниками и почти друзьями, и поднимать руку на бывших однополчан ему не хотелось. Да и его собственные офицеры-кравтийцы этого не поймут. Конечно, можно последовать примеру Орнарена, но это уж совсем на крайний случай.

Пока же хватало и иных дел, и первым из них, привычным и даже набившим оскомину, было превращение очередных новобранцев в солдат. Сколько у него времени, Гирхарт не знал, но знал, что армия Ларча если и уступает по численности его армии, то ненамного, а вот по качеству куда как превосходит. Это тебе не разбегающиеся вояки незабвенного Синарта Ярнера. В Настаране воевали лучшие из лучших, самые опытные и дисциплинированные, они всегда готовы к бою и драться будут храбро и умело. Первостепенной задачей Гирхарта было подтянуть своих бойцов до хотя бы отчасти сопоставимого уровня, а значит, были бесконечные учения, муштра и ночные тревоги.

Второй заботой стали смунцы. Посланцы местных племён приезжали к Гирхарту сами, не дожидаясь приглашения. О, эти всегда были готовы выступить против Коэны с оружием в руках, и именно поэтому приходилось постоянно их осаживать. Смунцы рвались в бой, но это не мешало им затевать между собой всё новые свары. Вековая вражда племён порой оказывалась сильнее ненависти к общему врагу, и Гирхарт начинал думать, что, пожалуй, проще бы было обойтись без столь беспокойных союзников. Ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы запомнить, чем смунец из племени рамнов отличается от нахеса, а ваир от караджа. На взгляд коэнского дворянина, каковым Гирхарт оставался в душе, несмотря на всю свою ненависть к предавшей его родине, разницы между этими дикарями не было никакой, но сами они ужасно обижались, если их путали. Разобраться же в сути их взаимных претензий он даже не пытался, хотя смунцы неоднократно пытались привлечь его к своим разногласиям в качестве третейского судьи. В таких случаях он или уклонялся под благовидными предлогами, или, если не получалось, старался решить дело так, чтобы и наказания и выгоды распределились равномерно. Надо заметить, что спорящие стороны обычно оставались довольны, или хотя бы не считали себя задетыми его решениями.

Положение усугублялось ещё и тем, что смунцы не просто не знали воинской дисциплины, они были её принципиальными противниками. С их точки зрения война была чередой поединков, в которых каждый выбирал себе противника по вкусу или положению, и по мере сил выказывал свою доблесть. Роль же вождя сводилась к тому, чтобы привести толпу воинов (именно толпу, строя они не признавали) на поле битвы и драться в первых рядах, превосходя всех храбростью и силой, а после победы по справедливости разделить добычу. Коэнских полководцев они отказывались считать мужчинами именно потому, что те почти никогда не принимали личного участия в сражениях. Поэтому, несмотря на огромное число добровольцев, толку от такого пополнения было мало. В конце концов, отчаявшись втолковать своим новым союзникам, что такое дисциплина и субординация, Гирхарт начал, по примеру всё той же Коэны, формировать из них вспомогательные отряды. В этом деле неоценимую помощь ему оказывал Исмир, который, как выяснилось, был ваиром, но неплохо знал и остальные племена, а кроме того, успел на практике убедиться в преимуществах регулярной армии. Соплеменники-ваиры слушали его охотнее, чем самого Гирхарта, который, как ни крути, был всё же чужаком. На представителей других племен Исмир имел меньшее влияние, но всегда мог дать дельный совет.

День за днём пролетал незаметно. Сарла не подавала признаков жизни, видимо, наместник Роон, как и Гирхарт, решил дожидаться подхода Ларча. Сам Гирхарт, фактически контролировавший весь остальной Смун, держал пикеты разведчиков на Настаранском тракте и со дня на день ожидал известий о появлении коэнцев. Одновременно он затребовал от своих агентов в Рамалле самые подробные сведения о положении в сердце Империи. Он всерьёз опасался, что у Тиокреда хватит соображения предложить союз по-прежнему обретавшемуся в Восточной Рамалле Арну, а у того — это предложение принять. Вдвоём им было вполне по силам разбить Серлея, как только тот высадится в Рамалле, и тогда положение самого Гирхарта сильно бы осложнилось. Но пока не было ни единого намёка на возможность такого развития событий. Серлей тоже не торопился с высадкой — то ли не мог договориться с Вааном, то ли согласовывал будущие совместные действия с Ларчем.

В конце концов Гирхарт решил написать Арну, объяснить ему своё видение происходящего и дать понять, что не стоит вмешиваться в склоку между коэнцами, если он всё ещё мечтает о создании независимой Рамаллы. Он даже начал составлять своё послание, когда к нему постучали, и Исмир передал донесение командира дальнего пикета. Армия Рокуэда Ларча шла на восток и была сейчас в трёх дневных переходах от Сарлы.

Коэнцы аккуратно высылали боковые дозоры, но местные проводники, разумеется, знали свою страну лучше пришлых. Из своего укрытия Гирхарт отлично видел колонну пехоты, растянувшуюся вдоль дороги. Мимо проплывали обвисшие в безветренном воздухе флаги и значки знамён и кондотт, наконечники копий блестели на солнце. Показались обозные телеги, по обочине, обгоняя их, рысью проехал отряд всадников, и снова потянулись казавшиеся нескончаемыми ряды пехоты.

— Завтра подойдут к Совиле, — проводник с ненавистью глядел на марширующих солдат.

Гирхарт задумчиво кивнул. Смунцы уже несколько раз пытались укусить Ларча, но без особого успеха. Гирхарт им не препятствовал — вреда от этого не было, пользы, впрочем, тоже, ибо за годы войны в Настаране эта армия привыкла к засадам и внезапным нападениям, и застать её врасплох было трудно. Вот и сейчас — идут в полном вооружении, не сняв даже шлемов. Конечно, лето уже миновало, и изнуряющей жары нет и в помине, но обычно солдаты предпочитали маршировать налегке, везя большую часть оружия в обозе, а эти явно готовы к любым неожиданностям.

По докладам разведчиков, полностью подтверждавшим его собственные выводы, армия Рокуэда Ларча лишь ненамного уступала в численности армии Гирхарта, к тому же в ней служили сплошь ветераны, а командующий был опытным и талантливым полководцем. Гирхарт повернулся к своим спутникам:

— Уходим.

Исмир и проводник молча последовали за ним. За гребнем холма, в заросшей кустарником лощине коноводы держали лошадей. Едва заметная тропинка вела к реке, туда, где под охраной нескольких воинов были спрятаны лодки. До них было около часа пути, затем ещё часа три по воде — и в лагерь Гирхарт доберётся сразу после захода солнца. Ларч подойдёт к завтрашнему вечеру, а битва, скорее всего, будет послезавтра.

Смунцы рвутся в бой, но с ними, пожалуй, будет хуже, чем без них. Как бы избавиться от них на ближайшие несколько суток, но при этом ухитриться не задеть их самолюбия? Правда, в этом случае у Ларча появится заметный перевес в кавалерии. Само по себе это не страшно — ощетинившийся длинными копьями строй пехоты может вполне успешно противостоять атакам конницы, что проверено неоднократно, а опасность обхода на выбранной Гирхартом позиции не так уж и велика. Но что всё-таки делать с союзниками?

Вернувшись в лагерь, Гирхарт велел позвать к нему Фрину. Но искать её не понадобилось — женщина сидела в его палатке с каким-то свитком, видимо, добытым во время очередного грабежа в чьей-то библиотеке. Увидев входящего маршала, она улыбнулась, бросила свиток на стол и встала, чтобы поцеловать его. Гирхарт обнял подругу и усадил рядом с собой.

— Фрина, можно попросить тебя об одолжении?

— Конечно.

— Помоги мне удержать смунцев от боя.

— Каким образом?

— Пророчество какое-нибудь выдай или ещё там что-нибудь в этом роде… Мы будем просить благословения богов перед битвой, вот и скажи, что в бой должны идти только мои… ну, старики, в общем. А новички пусть остаются в стороне, иначе боги не дадут победы.

— Ты не хочешь, чтобы местные участвовали в бою?

— Не хочу. Они же совершенно не умеют подчиняться приказам, да и выучки у них никакой. Ларч — опытный полководец, переиграть его я смогу только за счёт маневра. Мои это умеют, а эти… Сами пропадут и нас утащат.

Фрина несколько мгновений молчала, опустив глаза.

— Нет, Гирхарт, — тихо, но твёрдо сказала она наконец, — я не могу.

— Нет? Почему?

— Это будет обман.

— Но ты говорила и раньше, что не можешь прорицать по заказу, однако предрекала нам победы. Что изменилось?

— Всё, — теперь жрица смотрела ему прямо в лицо. — Мой Бог молчал, когда я приносила жертвы перед битвами, но твои Боги были с тобой, и я могла говорить от Их имени. Это не было ложью. А теперь ты хочешь, чтобы я Говорила, словно меня посетил Пастырь. Я не могу. Такого Он не простит.

Гирхарт помолчал. С Богом Фрины и впрямь лучше было не ссориться.

— Жаль, — сказал он наконец. — Но ты права. Об этом я не подумал.

Как же всё-таки поступить с излишне воинственными союзниками, из которых ну никак не удаётся сделать более-менее приемлемых подчинённых? Разве что поставить их в засаду, уверив, что именно их неожиданная атака должна решить исход сражения? Но кто поручится, что они смогут дотерпеть до нужного времени и не высунутся без приказа? Да, рановато он начал принимать их на службу. Кто это сказал, что хорошие мысли всегда запаздывают?

Коэнцы явились во второй половине следующего дня. Распахнулись окованные створы перекрывавших дорогу ворот, выехал разъезд, потом ровными рядами пошла пехота. Рокуэд Ларч не стал останавливаться в крепости, его войско перешло брод и начало строительство лагеря в виду противника, на другом краю обширного поля. Ему никто не мешал, но коэнцы, разумеется, приняли все меры предосторожности: половина армии, пока другая половина копала ров и ставила частокол, стояла лицом к врагу, выстроившись в боевые порядки. Коэнцы стояли молча, не реагируя ни на крики, ни на бросаемые в их сторону камни, которые, впрочем, всё равно не долетали до цели. Гирхарт строго запретил своим воинам подходить к врагу ближе, чем на два полёта стрелы.

Сам маршал, пока вражеская армия форсировала реку, пересчитал количество полков. Их было ровно столько, сколько шло по Настаранскому тракту, а значит, гарнизон Сарлы к ним не присоединился. Это было плохо, так как означало, что у Ларча появился резерв, который в любой момент может выйти из-за стен, чтобы переломить ход сражения в пользу коэнского полководца. Гирхарт, прищурившись, ещё раз оглядел крепость, и тут его осенило. Смунцы! Зачем ставить их в засаду и тревожиться, не проявят ли они излишнюю самостоятельность, когда можно занять их делом немедленно? Пусть штурмуют эти стены, взять не возьмут, но помогут сковать гарнизон, пока он будет разбираться с армией в поле. Какой же он всё-таки молодец! Ведь и не собирался идти на штурм, но всё же приказал изготовить несколько онагров, баллист и катапульт и обучил своих воинов ими пользоваться. Думал про будущий штурм Коэны, а пригодилось теперь. Лестницы тоже свяжем, не проблема. Нет, зря он сетовал на свою поспешность. Что ни делается, всё к лучшему.

Настал вечер. В обоих лагерях загорелись костры, солдаты ужинали и готовились ко сну. Гирхарт собрал своих командиров на совет, Ларч, можно было не сомневаться, сделал то же самое. Обговорив всё, что было нужно, Гирхарт отпустил офицеров и некоторое время постоял у входа, глядя на огни коэнского лагеря. Рокуэд Ларч ещё не потерпел ни одного поражения, Гирхарт — тоже, но Ларч водит войска на добрый десяток лет дольше него. Да, это не Сави и не Ярнер… С теми было нетрудно, а вот завтра станет видно, чего стоят Гирхарт Даан и его армия в настоящем деле.

ГЛАВА 11

День был пасмурный, из низких туч временами начинал накрапывать дождик, который, похоже, никак не мог решить, то ли припустить сильнее, то ли перестать совсем. Сегодня солнце не хотело смотреть на землю, словно устав за многие века от человеческой глупости и гордыни, снова и снова толкающих людей на братоубийство. В такую погоду хорошо сидеть у очага, потягивая вино и ведя неспешную беседу, однако тысячи людей, выходивших этим утром на поле боя, были преисполнены воодушевления. Обе армии верили в победу и в счастливую звезду своих вождей. Чья-то вера сегодня должна была получить подтверждение, чья-то — развеяться в прах, но победа ещё пребывала «на коленях у богов», как гласила древняя поговорка.

Обе армии, развернувшиеся в боевые порядки, казались зеркальными отражениями друг друга. И Гирхарт Даан и Рокуэд Ларч выстроили свою пехоту в три линии, сосредоточив всю конницу на одном фланге — Гирхарт на левом, Рокуэд на правом. Другим крылом оба войска упирались в Совилу, так что и брод, и крепость оказались ровно на полпути между ними. Еще один полк Гирхарт оставил в резерве. Есть ли резерв у противника, сказать было трудно.

Перед началом сражения не было никаких речей и прочих церемоний. Закончив построение, войска лишь несколько минут в молчании стояли друг против друга. Повстанцы начали первыми — Гирхарт хотел перехватить инициативу. После короткого обстрела вражеских позиций первая и вторая линии бегом рванулись через поле, на ощетинившийся железом строй коэнцев. Третья линия, повинуясь приказу, осталась стоять на месте. Гирхарт остался вместе с ней — пусть смунцы думают что хотят, но идти в бой самому было рано. С небольшого пригорка он видел, как людская лавина закрывает пространство между двумя шеренгами. Расстояние было довольно велико, и прошло несколько бесконечных минут, прежде чем эта лавина всей своей тяжестью ударилась во вражеский строй.

Уголь беспокойно переступал с ноги на ногу, чувствуя волнение всадника, хотя Гирхарт и старался не подавать виду. Он не мог в деталях разглядеть, что происходило там, на дальнем конце поля, но воображение весьма живо рисовало такую знакомую картину рукопашной. Его солдаты бились во вражеский строй, убивали и умирали сами. Сила первого разгона была велика, и первые ряды противника смешались и даже кое-где подались назад, но потом стали несокрушимо, как скалы. Солдаты Ларча в очередной раз доказывали, что они по праву считаются лучшим войском империи. Воины Гирхарта, будучи не в силах прорвать этот железный строй, отступали, перестраивались, снова шли в атаку, и вновь отступали… Казалось, это будет продолжаться бесконечно.

С другого берега реки донеслось пение труб и крики. Гирхарт посмотрел туда. Ага! Смунцы, всю ночь скрытно переправлявшиеся на другой берег выше по течению, пошли на штурм Сарлы. Ну, давайте, голубчики, давайте, надеюсь, на несколько часов вас хватит. Разумеется, Гирхарт не стал говорить своим союзникам, что их единственная задача — связать гарнизон крепости и не дать ему вмешаться в битву. Нет, всё выглядело так, словно они честно поделили врагов, и Гирхарт подробно обсудил с вождями план штурма, делая главный упор на то, что коэнцев необходимо измотать и потому на первых порах не стоит особенно усердствовать и тратить силы, а решающий приступ подгадать так, чтобы он совпал с решающим ударом по войску Ларча. «Посмотрим, кто управится первым», — сказал он союзникам, и эта мальчишеская подначка была встречена одобрительными смешками. Вспомнив о ней, Гирхарт усмехнулся и снова устремил взгляд вперёд, туда, где решалась судьба его боя.

А наступление его армии захлёбывалось. Повстанцы бросались на врага с прежней яростью, но ясно было, что долго это продолжаться не может. Скоро они устанут, и придётся отступать. И тогда…

Гирхарт впился глазами в реявший над центром вражеского строя голубой стяг, означавший местонахождение полководца. Ну же, Ларч, неужели ты упустишь такой шанс? Останешься на месте, не перейдёшь в контратаку? Ведь твой враг слабеет, он готов отойти, нажми — и он побежит!

Ларч свой шанс не упустил. Гирхарт напрягся, как пёс, почуявший след, когда увидел, что коэнцы, сохраняя строй, сделали шаг вперёд, и ещё один, и ещё… Правда, люди Гирхарта не побежали, они отходили, медленно и огрызаясь, но всё-таки отходили. Враг уверенно теснил их, и при этом, как отметил Даан, третья линия осталась на месте — Рокуэд тоже не спешил пускать в ход все свои силы.

Уголь затанцевал, выгибая шею, словно перед ним оказался жеребец-соперник. Гирхарт похлопал его по лоснящейся шкуре и, подозвав адъютанта, отдал приказ. Адъютант старательно отдал честь и умчался к не принимавшей участия в бою кавалерии.

В генерале Диаре можно было не сомневаться, он своё дело знал отлично. Они с Гирхартом не зря до седьмого пота гоняли полки и эскадроны, отрабатывая маневры и перестроения. Конница двинулась вперёд неторопливо и слаженно, кони шли рысью, благо ширина поля позволяла разгоняться постепенно. Однако теперь коэнский полководец не стал дожидаться удара. Он решил ударить сам.

Коэнская конница рванулась вперёд галопом, куда быстрее, чем их противники. Диар тоже отдал приказ «В галоп!», но коэнцы уже перестроились клином, и этот клин стремительно врезался в ряды кавалерии Гирхарта, опрокидывая всех, оказавшихся на пути, и всё глубже и глубже входя в их порядки.

Повстанцы, похоже, не ожидали ничего подобного. Генерал, явно испугавшись, что его полки сейчас разрежут надвое и истребят, отчаянно попытался выровнять строй, но коэнцы нажимали, и его попытка привела только к тому, что повстанцы были вынуждены откатываться всё дальше. Отступление, чудом не переходящее в бегство, миновало ту часть поля, на котором продолжали сражаться пехотинцы, потом стоящую на месте третью линию Гирхарта, и оказалось у нее в тылу, и тут кавалерия повстанцев наконец потеряла голову. Всадники развернули лошадей и понеслись прочь, пытаясь оторваться от преследователей.

Командир коэнской конницы тоже знал своё дело. Вид удирающего врага не вскружил головы ни ему, ни его людям. В погоню отправилась только часть всадников, а остальные повернули с явным намерением ударить во фланг и открытый тыл армии Гирхарта.

Всадники шли красивым галопом, уже опуская копья для таранного удара, как вдруг передние ряды резко остановились, заставив задних налететь на них и смешать образцовый порядок. А прямо перед ними, словно из-под земли, вырос строй пехотинцев с рогатками и длинными копьями. Гирхарт ввёл в дело свой резерв.

Далеко не все коэнцы смогли остановиться вовремя и по инерции налетели прямо на хищно выставленные острия. Воздух наполнился жалобным ржанием и людскими криками. Из-за спин пехоты взлетела туча стрел. Лучники стреляли навесом, почти вертикально вверх, так что стрелы, достигнув верхней точки своей траектории, затем падали отвесно вниз, поражая не только первые ряды, но и тех, кто находился в глубине строя. Небольшие круглые щиты всадников не давали достаточной защиты от обстрела, и уцелевшие подались назад. Надо отдать им должное — порядок был восстановлен быстро. Ряды коэнцев выровнялись и тут же перестроились в два клина, готовые как ножом разрезать вражеский строй. Вполне вероятно, что им бы это удалось, хоть и ценой немалых потерь, но расстановка сил на поле боя в очередной раз резко изменилась.

Якобы улепетывающая без оглядки конница Гирхарта внезапно развернула коней и всей своей тяжестью обрушилась на преследователей. Раньше, чем коэнцы успели понять, что происходит, их уже гнали назад, прямо на их товарищей, готовившихся атаковать пехотинцев. Командир коэнской кавалерии успел развернуться лицом к новому врагу, и тут пехотный резерв Гирхарта, до того стоявший на месте, бросился вперёд, целя копьями в ничего подобного не ожидавших всадников.

Никогда ещё за всю богатую войнами историю Коэны пехота не атаковала кавалерию. Кавалерия пехоту — сплошь и рядом, и единственным возможным ответом со стороны пехоты считалась глухая оборона, пока не подойдут собственные конники. Но Гирхарт уже не в первый раз опрокидывал все представления о «правильном бое».

Вооружённые копьями пехотинцы яростно кололи коней и всадников, словно вознаграждая себя за вынужденное бездействие во время первой фазы боя. Теснимые с двух сторон, коэнцы явно растерялись. Длинные копья всадников в этой тесноте были бесполезны, поэтому многие побросали их и схватились за мечи. Что до повстанцев, то их более короткие копья тоже были не очень приспособлены для рукопашной, но всё же они превосходили длиной клинки мечей. Бой стремительно превращался в беспорядочную свалку, и в конце концов коэнцы не выдержали напора. Роли поменялись, теперь уже имперцы отступали, теснимые противником, мимо продолжавшейся в центре поля резни, пока отступление не сменилось бегством, на этот раз — непритворным.

На какое-то мгновение битва снова показалась зеркальным отражением самой себя парой часов назад. Кавалерия Гирхарта с гиканьем набросилась на правый фланг коэнцев, вот только некому было развернуться и ударить по увлекшемуся наступлением врагу. Всадники уверенно сминали порядки Ларча, и его армия дрогнула. Приостановилось и наступление в центре, уже приближавшееся к третьей линии Гирхарта.

Гирхарт приподнялся на стременах, пытаясь получше разглядеть, что творится на той стороне поля и махнул рукой ожидавшим сигнала командирам третьей линии:

— Пора!

Командиры отсалютовали и поскакали к своим частям. Возле маршала остались только вернувшийся адъютант и несколько вестовых.

Измаявшиеся от безделья пехотинцы третьей линии с остервенением набросились на врагов. Оба войска смешались в кипящую кашу яростно убивающих друг друга людей. Крики, ржание, звон и лязг оружия, топот, хрипы умирающих слились в дикую какофонию. Из-за сырой погоды пыли не было, и происходящее на поле боя можно было разглядеть во всех подробностях. Лучники давно оставили свои луки, опасаясь попасть в своих, и рубились, как простые солдаты. Обладавший достаточно острым зрением Гирхарт мог разглядеть отдельные эпизоды этой большой бойни. Вот его солдат оказывается между двумя коэнцами, убивает одного, но пропускает удар от второго, однако успевает последним усилием развернуться и достать своего убийцу, вот другого коэнцы подняли на копья, вот какой-то лучник успел-таки схватить лук и в упор всадил стрелу в противника. У кого-то выбили меч, и он защищается обломком копья, врагов несколько, но товарищи уже спешат на помощь…

Теперь, когда в бой было брошено всё, что можно, Гирхарт ощутил странное спокойствие. От него уже ничего не зависело, но с каждой минутой становилось все яснее, что исход битвы предрешён. Свежие силы, введенные в бой именно тогда, когда это было нужно, не раньше и не позже, шли вперёд по всему фронту, на фланге конница продолжала напирать, и враги начали подаваться назад. Их боевые порядки ломались всё больше и больше, знамена дрогнули, и вот сначала небольшие группы, а потом и целые отряды бросались бежать, стремясь вырваться из смыкающихся клещей. Обычно в таких случаях многие складывали оружие, но коэнцы слишком боялись попасть в плен к бывшим рабам. Потому они, в зависимости от личной храбрости и представлений о долге, либо пытались бежать, либо стояли до конца, предпочитая умереть в бою.

Так и не принявший личного участия в сражении Гирхарт смотрел, как богиня Победы всё увереннее расправляет крылья над его войском. Бегущих становилось всё больше, и вот уже паника охватила всю коэнскую армию за исключением немногих всё ещё сопротивляющихся островков. Всё было ясно, и когда подскакавший вестовой радостно сообщил, что коэнский лагерь взят солдатами, ворвавшимися туда на плечах бегущих, Гирхарт только кивнул.

На другом берегу Совилы смунцы всё ещё штурмовали стены крепости, но маршала это уже не интересовало. Дойдет черёд и до Сарлы, а пока следовало заняться бегущим противником. Урок, полученный от Сави и Налани, не пропал даром: врага нельзя оставлять в покое, пока нет уверенности, что он уже не сможет тебе навредить. И потому, оставив один полк для охраны своего лагеря, Гирхарт собрал остальную армию, уже добившую последних коэнцев на поле, и бросился в погоню.

Конечно, пока армия повстанцев собиралась и выстраивалась в походный строй, коэнцы получили фору, но им ещё нужно было прийти в себя и навести хоть какое-то подобие порядка, а смунские проводники, ожидавшие наготове, гораздо лучше знали все возможные пути. К исходу ночи они вывели войско Гирхарта наперерез отступающим, и хотя повстанцы были изрядно вымотаны боем и последующим ночным маршем, но не менее усталые и к тому же деморализованные поражением коэнцы при виде внезапно вынырнувшего из сумерек врага предпочли отступить от своих правил и сдаться, поставив перед Гирхартом непростую задачу: что делать с таким количеством пленных?

Дело было сделано. Армия Рокуэда Ларча перестала существовать. Теперь можно было без помех разобраться с наместником Рооном и дожидаться известий из Коэны.

ГЛАВА 12

Сарла отражалась в водах реки, величественная и неприступная. Смунцы так и не смогли её взять, и теперь поглядывали на высокие стены злобно и жадно, как волки на выхваченную из пасти добычу. Гирхарт тоже окинул твердыню задумчивым взглядом. Роон и его люди видели поражение Ларча, и теперь самое время вступить с ними в переговоры. Ну, а если не удастся договориться — что ж, придётся штурмовать.

Впрочем, сейчас Гирхарт ни с кем говорить не собирался. Он провёл в седле около полутора отнюдь не спокойных суток, и спать ему хотелось зверски. Уставший конь косил взглядом на покрытое трупами поле — своих повстанцы собрали, а вот за коэнцев пока никто не принимался. Что ж, людей можно понять, устали все, но надо будет всё же отрядить сегодня похоронную команду. Ни к чему душам убитых носиться вокруг, а трупам гнить рядом с лагерем. Пусть пленных к делу приставят, что ли… Не зря же с собой такую толпу ведём.

Как только Сарла закрыла заходящее солнце, сразу стало прохладнее. Показались ворота лагеря и часовые возле них. Мысли Гирхарта невольно вернулись к прошедшему бою. Странно всё-таки. Победа далась ему даже легче, чем он думал. После атаки повстанческой кавалерии Ларч ещё мог выправить положение, пустив в ход так толком и не задействованную третью линию. Но почему-то не сделал этого, так же как и не попытался запереться в лагере или организовать мало-мальски достойный отпор погоне. Складывалось такое впечатление, что то ли сразу после кавалерийской атаки, то ли во время неё коэнцы лишились командования, и каждый оказался предоставлен самому себе. Ларч погиб от шальной стрелы? Возможно… Среди пленных его точно не было. Надо будет приказать повнимательнее осмотреть трупы. Правда, Гирхарт не был уверен, что узнает Рокуэда в лицо — тот выдвинулся при Арнари и самого начала воевал на их стороне. Но мародёры здесь вроде разгуляться не должны, узнаем по доспехам. Коэнский маршал заслужил должное погребение, он был враг, но враг достойный.

Труба пропела довольно сложную мелодию, и её звук далеко разнёсся в утреннем воздухе. Старый сигнал вызова на переговоры. Гирхарт молча смотрел на замершую крепость, молчали и его командиры. Прохладный ветер шевельнул волосы, зашелестел в кронах деревьев. Это был уже второй сигнал, первый горнист проиграл ещё на том берегу, после чего Гирхарт, его генералы и трубач медленным шагом проехали через брод и остановились под стенами. Они рисковали, но в них никто не стрелял. Сарла вообще никак не реагировала на вызов, казалось, что она вымерла.

Прищурившись, Гирхарт разглядывал зубцы на вершине стены. Если и после третьего раза никто не ответит, придётся возвращаться и решать, что же делать с крепостью. Сарла обещала стать крепким орешком. Вчера Гирхарт до хрипоты спорил со смунскими вождями, бывшими против того, что он собирался предложить коэнцам. По их мнению, если и стоило затевать эти переговоры, то речь на них могла идти только о безоговорочной капитуляции. Маршалу стоило большого труда вынудить своих союзников дать слово соблюдать условия соглашения, если оно будет достигнуто, но уверенности, что они это слово сдержат, не было никакой.

Горнист уже подносил к губам горн, чтобы сыграть в третий раз, когда со стены наконец раздался хриплый уверенный голос:

— Что вам нужно?

— Я хочу говорить с наместником Рооном или человеком, который его представляет, — крикнул Гирхарт.

— Нам не о чем говорить.

«Однако ж заговорили» — хмыкнул про себя Гирхарт, а вслух сказал:

— Вы ничего не потеряете, если выслушаете нас.

— Говорите, — разрешил голос.

— Сначала я хочу узнать, с кем говорю.

— Я — полковник Терланд, командующий гарнизоном Сарлы.

— Я — Гирхарт Пёс, — представился Гирхарт. — Вам должно быть известно, что в Рамалле идёт война между императором Тиокредом и маршалом Серлеем. Я предлагаю вам свободный проход в Рамаллу на помощь любому из них, на ваш выбор, в обмен на сдачу крепости.

— Свободный проход? — после паузы переспросил полковник Терланд.

— Да, с оружием и знамёнами. Вы можете взять с собой всё и всех, кого сочтёте нужным.

Ещё одна пауза, подольше. Гирхарт пожалел, что не может видеть лица собеседника.

— Я передам ваши предложения наместнику, — наконец сказал полковник. — Вам сообщат о его решении.

— Будем ждать, — ответил Гирхарт и повернул коня. Его приближённые последовали за ним. Что ж, начало переговоров было вполне удовлетворительным.

Примерно через полтора часа от Сарлы донёсся звук трубы. Когда Гирхарт и его генералы подъехали к броду, ворота крепости приоткрылись, пропуская группу всадников, которых возглавлял темноволосый пожилой мужчина в доспехах, с генеральскими знаками различия. Они с Гирхартом съехались на самом берегу, там, где Настаранский тракт подходил к воде.

— Наместник Роон? — полуутвердительно спросил Гирхарт.

Темноволосый кивнул.

— А вы — Гирхарт Пёс?

— Он самый.

— Я слышал о вас, — сказал наместник. — Ваше предложение несколько… необычно.

Гирхарт пожал плечами.

— Оно послужит ко всеобщей выгоде, согласитесь.

— Но больше к вашей, чем к нашей.

— Не преувеличивайте свою силу, наместник. Сарлу я получу так или иначе. Но штурм чреват большими потерями, а я не хочу класть своих людей. Ну, а вы сохраните своих.

Некоторое время Роон, прищурившись, изучал лицо собеседника. Гирхарт понимал его колебания. Роон был предан Арнари, а значит, Серлею, но, сидя здесь, он ничем не мог ему помочь, помощь же ему самому если и придёт, то ещё очень нескоро. С другой стороны, сдай он крепость мятежникам, в случае победы Серлея их будет очень непросто отсюда выкурить. Настаран, и без того, мягко говоря, не слишком лояльный, окажется отрезанным от метрополии.

При других обстоятельствах генерал Роон даже не стал бы разговаривать с осаждавшими крепость бунтовщиками, но поражение Ларча, на приход которого возлагалось столько надежд, явно произвело на него сильное впечатление. Со стен была видна и устроенная после сражения тризна, в которой память павших почтили обильными жертвами, в том числе и человеческими, так что Роон имел возможность во всех деталях видеть, что будет с ним и его людьми, если Сарла падёт. И теперь наместник колебался.

— Значит, вы гарантируете нам свободный выход из Смуна? — спросил он.

— За себя и своих людей я ручаюсь, но насчёт местных не уверен, — ответил Гирхарт. — Искушение для них может оказаться слишком велико, поэтому будьте наготове.

Роон поджал губы:

— Моя армия не так уж велика…

— Зато хороша. К тому же вы сможете увеличить её за счёт оставшихся у нас пленных. Я разрешу им уйти с вами. Оружия, правда, не дам, но, полагаю, вы сможете вооружить их сами.

— И что вы за это хотите?

— Ничего.

— А что будет с ними, если я откажусь сдать крепость?

Гирхарт снова пожал плечами:

— Мне они не нужны.

— Что с маршалом Ларчем? — резко спросил бородатый крепыш рядом с наместником, в котором Гирхарт по голосу узнал полковника Терланда.

— Не знаю, — честно ответил Гирхарт. — Ни среди живых, ни среди мёртвых мы его не нашли. Вероятно, ему удалось спастись.

Роон испытующе посмотрел на него.

— У вас есть ещё какие-нибудь требования?

— Нет. Я сказал всё, что хотел.

— Хорошо, — генерал кивнул. — Мы обдумаем ваше предложение и дадим ответ. Думаю, это произойдёт не позднее завтрашнего утра.

— Буду ждать, — ответил маршал мятежников и наклонил голову. Роон ответил тем же, и две группы всадников разъехались в разные стороны.

Надо же, думал Гирхарт, как времена-то меняются. Предводитель восставших рабов и коэнский генерал встретились и поговорили — спокойно, почти дружелюбно. Ещё полгода назад это было совершенно немыслимо. Что движет Рооном, понятно — беспокойство за свою судьбу и судьбу вверенных ему людей, а вот что нашло на самого Гирхарта, кроме необходимости выставить коэнцев из Сарлы? Ведь он ненавидит Коэну, однако к Роону и его людям ненависти почему-то не испытывает, как не испытывал её и к Рокуэду Ларчу. Хотя вроде и арнарийцы, и коэнцы…

На следующее утро из Сарлы пришёл ответ. Роон соглашался сдать крепость на оговорённых условиях и просил сутки на сборы. Гирхарт не возражал. Можно было только догадываться, какие баталии разыгрывались за этими стенами прошлой ночью. Но более осторожные всё же победили.

Сдача крепости прошла мирно. Гирхарт на всякий случай велел своим быть наготове, но никаких неожиданностей не последовало. Обе стороны блюли достигнутую договорённость. После ухода коэнцев новые хозяева Сарлы проверили и воду в колодцах, и оставшиеся запасы, но яда нигде не обнаружили.

Запасов, впрочем, оказалось немного. Коэнцы вывезли с собой всё, что можно, оставив почти одни голые стены. Гирхарта это не особенно огорчило — у повстанцев всего хватало, да и времени, чтобы сделать новые запасы, было предостаточно. Зато теперь в его распоряжении оказалась хорошая крепость, способная, помимо всего прочего, послужить прекрасным учебным пособием. Коэну-то, скорее всего, придётся брать штурмом, а значит, надо научить бойцов, как это делается. И ждать известий из Рамаллы.

Известия приходили регулярно. Гирхарт узнал, что Серлею удалось высадиться в Рамалле. Пираты, союзники Кравта, к тому же не испытывавшие особого уважения к боевой мощи Коэны, были готовы напасть на его суда, но Серлей, уже успевший провозгласить себя императором, оказался на высоте. Заключив мир с Вааном, и даже получив от него помощь людьми и оружием (эманийский лис в очередной раз предал союзников), Серлей пустил вперёд одну из эскадр, которая и завязала бой с пиратами, дав возможность всему остальному флоту проскочить беспрепятственно. Высадившись в Восточной Рамалле, которую контролировали так и оставшиеся нейтральными люди Арна, маршал двинулся к Коэне.

— Мы пойдём на помощь Императору? — спросил Эрмис, услышав эти новости.

— Император приказал нам оставаться в Смуне, — совершенно правдиво ответил Гирхарт. — Если мы ему понадобимся, он призовёт нас.

Соответствующий приказ Гирхарт получил сразу после разгрома Ларча, о котором, кстати, до сих пор не было ни слуху, ни духу. Тиокред назначал маршала Даана наместником Смуна, попутно приказав взять Сарлу. Правда, последний приказ Гирхарт интерпретировал несколько вольно, рассудив, что у Кравта уже не будет случая спросить с него за самоуправство. Видимо, Тиокред надеялся, что они с Рооном друг друга взаимно уничтожат, и тогда ему не придётся объясняться со своими подданными по поводу такого союзника.

— Мой маршал, — прервал размышления Гирхарта Эрмис, — я хочу поговорить с вами о моём заместителе.

— О Дарнилле? Что с ним такое?

— Его присутствие в армии больше не представляется мне желательным.

— Почему же?

— Этот бывший раб… Ну, дело, собственно, не в том, что он раб, — Эрмис поморщился, — хотя, признаюсь, я предпочёл бы видеть на его месте кого-нибудь поблагороднее. Но он, без сомнения, умён и талантлив, так что он был для нас находкой. Но именно что был.

— Что изменилось теперь?

— Теперь вернулся законный Император, и Коэна нам больше не враг, наоборот. Люди же, подобные Дарниллу, будут ненавидеть Империю при любом правителе, о чём он и заявил однажды со всей откровенностью. В этом он не одинок, но из подобных ему он сумел забраться выше всех, и, оставаясь на высоком посту, способен принести больше вреда, чем пользы.

— Хорошо, — медленно сказал Гирхарт. — Я подумаю над вашими словами.

Генерал ушёл, а Гирхарт ещё долго сидел в раздумьях. Проблема действительно появилась, но она была не в таких, как Дарнилл, а в таких, как Эрмис. Генерал пехоты был слишком предан Тиокреду. К тому же он был умён, так что даже если драться с Кравтом не придётся, вполне может догадаться, что Гирхарт не собирается больше помогать его императору. А значит, от Эрмиса можно было ждать чего угодно. Конечно, от него всегда можно избавиться, но как раз этого Гирхарту делать не хотелось. Эрмис нравился ему, не говоря уж о том, что он действительно был очень толковым офицером. Оставалось молиться о том, чтобы в Рамалле победил Серлей, и тогда поход на Коэну можно будет представить как месть за Кравта.

Поступили новые вести из Рамаллы. Первые стычки прошли с переменным успехом, оба противника не спешили завязать решающий бой, присматриваясь друг к другу. Как выяснилось вскоре, Тиокред тянул время со вполне определённой целью — из Ханоха, где он в своё время успел побывать наместником ещё при жизни своего отца, и где у него осталось много друзей, к нему пришла помощь. Пираты, державшие данное Кравту слово крепче, чем Ваан, пропустили эти корабли беспрепятственно, и Серлей оказался между двух огней. Он не повторил старой ошибки Тиокреда и таки сумел навязать противнику бой, прежде чем подошло ханохское подкрепление. Подробностей Гирхарт не узнал, но победа осталась за арнарийцем. Тиокред отступил в Коэну и там заперся, а Серлей повернул навстречу новому врагу.

Гирхарт ждал. Призыва о помощи от Тиокреда не приходило, а значит, Кравт не считал своё положение отчаянным. И впрямь, информаторы Гирхарта сообщили, что эмиссары Кравта отправились в Настаран и Тинин собирать новые войска. Гирхарту было очень интересно, что по этому поводу думает Серлей. Даже раздавив ханохскую армию, чем он сейчас успешно занимался, маршал мог простоять под стенами Коэны до скончания века. Что Кравт получит помощь, было очевидно — его основные силы остались в Настаране и только и ждали сигнала, да и в других провинциях хватает его сторонников, таившихся при Арнари и поднявших головы сейчас. Взять же столицу в первый и последний раз врагам удалось три столетия назад, не считая тех случаев, когда Коэна сама открывала ворота. Так что если не произойдёт ничего непредвиденного, через некоторое время Серлею придётся солоно.

Время шло, осень кончалась, но делать перерыв на зиму явно никто не собирался, несмотря на необычно ранние и сильные холода и даже выпадавший временами снег. Вокруг Сарлы вырос постоянный лагерь с деревянными бараками, но зимовать в тепле повстанцам не пришлось. Незадолго до праздника Зимнего солнцеворота пришло известие, после которого Гирхарту оставалось только окончательно уверовать в покровительство своих Богов и вознести им благодарственные молитвы. Тиокред Кравт был убит предателем из своего окружения, и Коэна, по ужа ставшей доброй традиции, открыла ворота. Серлей с торжеством вступил в столицу и стал готовиться к коронации, не забывая поглядывать на север и запад — не идут ли вызванные покойным Кравтом подкрепления.

Планы Гирхарта близились к завершению. Войско готовилось к новому маршу — на Коэну. Проклятому городу предстояло быть стёртым с лица земли.

ГЛАВА 13

Зимнее море беспокойно ворочалось, волны с шумом набегали на берег, и, шипя, откатывались обратно. На этот раз Гирхарт двинулся по Южной Смунской дороге, решив, что штурмовать перевалы зимой будет слишком рискованно. Но Южная дорога шла по узкому проходу между горами и морем, словно нарочно созданному богами для пути в обход горных круч. Армия шла довольно быстро, но не слишком торопясь — берегла силы для будущих боёв. Теперь спешить было некуда, уже не имело значения, неделей раньше падёт Коэна или неделей позже. Всё равно она обречена, хотя ещё не знает об этом.

Гирхарт усмехнулся про себя. Что-то он стал слишком самоуверен. А ведь ему предстоит сделать то, что не удавалось никому уже более трёх столетий. Покровительство Богов, конечно, стоит многого, но сражаться вместо него Боги не станут. Даже наоборот, если в последний момент сочтут его недостойным, то могут и отнять победу. Высшие силы капризны, и Те, которым он служит — не меньше, чем прочие.

Рудессы остались позади. Дорога отошла от побережья, устремившись вглубь Рамаллы. Впереди была невидимая пока Коэна, властительница полумира, богатейший, красивейший город, проклятый богами и людьми. В армии Гирхарта никто не сомневался в конечном итоге похода, и над войском витал дух радостного предвкушения. Да и не только над ним. Гирхарт чуть ли не воочию видел, как довольно потирает руки царь Ваан, как замерли в напряжённом ожидании народы покорённых провинций, как хищно скалятся в злорадной усмешке те, кто ещё только недавно вступил в войну с империей. Несокрушимый колосс дрогнул и накренился, готовый рухнуть.

Что сейчас творится в самой Коэне? При известии о вторжении в Рамаллу очередного войска город запер ворота, и сообщение с агентами Гирхарта прервалось. А ему очень хотелось бы знать, царит ли за высокими коэнскими стенами паника, или же её жители, привыкшие за последнее время к самым неожиданным поворотам судьбы, ожидают неизбежного с философским спокойствием. Так или иначе, но никто не пытался остановить повстанцев и их смунских союзников на пути к столице. Похоже, Серлей решил отсидеться за стенами, рассчитывая, что рано или поздно мятежники уйдут, так ничего и не добившись. Ну, а тогда можно будет подумать о мести.

Когда впереди показались коэнские стены, пришло давно ожидаемое Гирхартом известие из Ханда. Вызванное покойным Тиокредом подкрепление высадилось в порту и в растерянности остановилось, узнав, что спешить на помощь уже некому. Гирхарт отправил к ним гонцов, предлагая объединить усилия и вместе ударить по общему врагу. Договорённости удалось достичь легко, единственная заминка произошла, когда решалось, кто будет осуществлять верховное командование. Дело решил предъявленный Гирхартом указ Тиокреда о назначении его наместником Смуна. Среди настаранских сторонников Кравта столь высокопоставленных особ не нашлось, и вопрос отпал сам собой. Дело оставалось за Арном и его людьми, но вот тут было сложнее. Уверенности, что они придут, не было до самой последней минуты.

Гирхарт отправил Арну письмо ещё до того, как пересёк границу Рамаллы. Примерно на полпути от Рудесс до Коэны от рамальцев пришёл ответ. Когда посланцы Арна вошли в шатёр Гирхарта, маршалу сразу не понравилось выражение их лиц. Тем не менее он приветствовал их со всей возможной сердечностью, и предложил изложить суть привезённого ими ответа.

— Мы здесь только для того, чтобы передать, — глядя Гирхарту прямо в глаза, отчеканил возглавлявший посольство незнакомый молодой полковник, — что никто из нас никогда не будет иметь ничего общего с предателем, погубившим Таскира, нашего вождя!

Гирхарт почувствовал себя так, словно его стукнули дубиной по голове. Он молча смотрел на рамальцев, будучи не в силах ничего сказать, и в голове крутилась только одна мысль: как они узнали? Но среди стоявших за его спиной офицеров послышался ропот.

— Вы обвиняете в этом нас? — спросил генерал Марх.

— Да! — резко ответил глава посольства, вздёргивая подбородок. Ропот за спиной Гирхарта стал громче.

— Не вас лично, генерал, — вмешался ещё один посланец, постарше и, видимо, благоразумнее первого. — Мы обвиняем в этом лишь одного человека, которого вы имеете несчастье числить своим предводителем.

А ведь они боятся, вдруг понял Гирхарт. Они знают о его безжалостности, и знают, чего от него можно ждать. Это неожиданное открытие помогло ему успокоиться. Он медленно поднялся, и шум тут же стих.

— Оскорбление, которое вы мне нанесли, — Гирхарт говорил негромко, но его тихий голос прозвучал весомей любого крика, — до того нелепо, что я даже не считаю нужным на него отвечать. Это вам придётся ответить мне за него. Передайте тому, кто вас послал, что Гирхарт Пёс шлёт ему вызов. Если он готов доказать свои слова делом, то пусть приходит к Коэне, и когда она будет взята, на её развалинах Боги рассудят, кто из нас прав. А ещё скажите ему, что если он не придёт, то это он предаст Таскира, память о нём и дело, за которое он умер. Надеюсь, что вы всё запомните и передадите в точности.

Договорив, Гирхарт снова опустился в кресло и застыл, глядя на послов своим обжигающе-холодным взглядом. У очень немногих людей хватало самообладания его выдержать. У полковника не хватило.

— Я передам, — угрюмо сказал он, отводя глаза.

После их ухода собравшиеся в шатре с новой силой разразились негодующими возгласами. Гирхарт слушал их молча, чувствуя себя выжатым, как лимон. Сил не было даже на то, чтобы одёрнуть разбушевавшихся сподвижников.

Теперь, глядя на некогда родные, а теперь ненавистные коэнские стены, Гирхарт гадал, окажется ли сказанного им достаточно, чтобы пересилить ненависть, которую его бывшие соратники теперь к нему питают. И когда ему доложили, что с востока подходит армия с золотым конём на зелёных знамёнах, маршал не смог сдержать вздоха облегчения. То, что с кем-то из этой армии ему предстояло встретиться в смертельном поединке, его сейчас не волновало. Главное — Коэна падёт. А всё остальное неважно.

Основания для такого оптимизма были. Никогда ещё к стенам Коэны не подступала столь многочисленная армия, вернее даже не одна, а целых три. Общая их численность превышала сто тысяч человек, но всё же было ясно, что лёгкой победы не получится. Свою столицу коэнцы будут оборонять до последней капли крови, а крови этой там хватало — Серлей разместил в стенах города все свои войска. Была в этом и положительная сторона: такую ораву ещё следовало прокормить, и это не считая горожан, так что долгой осады им не выдержать. Однако пока трудности со снабжением возникли у осаждающих. Коэнцы подготовились основательно, во всей округе не осталось ничего съестного, всё прочее, что могло пригодиться войскам Гирхарта, тоже либо вывезли, либо уничтожили. Были вырублены даже знаменитые ореховые и буковые рощи, так украшавшие окрестности Коэны. Чтобы построить осадные орудия, брёвна приходилось везти издалека.

А осадные орудия были нужны, тех, что привёз с собой Гирхарт, явно не хватало, а у прочих их не было вовсе: Арну не приходилось осаждать городов, настары к этому тоже не готовились, поскольку, когда они пускались в путь, в Коэне сидел Тиокред. План осады разработали на малом совете, где присутствовали только генералы всех трёх армий. Пришедшие на него Арн с Эвером обменялись с Гирхартом лишь холодными поклонами, и вообще старались без крайней нужды к нему не обращаться, однако права Гирхарта распоряжаться всеми силами союзников, в том числе и рамальцами, они, к его большому облегчению, даже не пытались оспаривать. После малого совета состоялся большой, на котором план был доведён до сведения остальных офицеров и распределены конкретные задачи. Всё было готово, оставалось только действовать.

Коэна включала в себя Верхний город, Нижний и Новый или Заречный, стоявший на другом берегу полноводной Инни с переброшенными через неё четырьмя каменными мостами, предусмотрительно перекрытыми на обоих концах крепкими воротами. Ворота эти, как было известно Гирхарту, в мирное время закрывались на ночь и открывались по утрам, одновременно со всеми остальными городскими воротами. С воротных башен мосты простреливались во всю длину, и потому не стоило и пытаться высадить на них десанты. Других разрывов в обороне города не было, так как стены шли и по берегам реки, замыкая все три города в каменные кольца. Картину довершали мощные башни через каждые двести шагов. Оба акведука, подававшие в город воду из горных источников, были уже разрушены, но в городе было достаточно колодцев, а также цистерн для сбора дождевой воды — жажда, в отличие от голода, осаждённым не грозила.

Стоя на холме примерно в полумиле от города, Гирхарт оглядывал открывшуюся ему панораму. Отсюда Коэна была видна как на ладони. Гирхарт узнавал знакомые здания, возвышавшиеся над общей массой построек. Вот окружённый садами императорский дворец, купол здания Совета, золотая крыша храма Отца богов, комплекс общественных бань, громада театра, ипподром, Кернова башня, храмы Согласия, Победы, Великой Матери… В солнечных лучах сверкает позолоченная статуя на вершине колонны, воздвигнутой на Площади Собраний в честь великого завоевателя Дагорана Элора, покорившего Настаран. Красивый город…

По дороге, огибавшей холм, воловьи упряжки везли брёвна, предназначенные, судя по их толщине, для изготовления таранов. Вокруг расстилались поля и бывшие рощи и сады, сейчас основательно изуродованные как осаждающими, так и осаждёнными. Торчали пни срубленных деревьев, неровными разрезами пролегли вырытые траншеи — многочисленные катапульты и баллисты со стен Коэны били метко, и подобраться к её стенам без прикрытия было почти невозможно, что уж говорить об установке таранов и осадных башен. Сооружение насыпей для этих самых башен шло полным ходом, и для защиты работающих приходилось ставить чуть ли не половину армии. А то ли ещё будет, когда начнётся сооружение самих башен! Их планировалось возвести четыре, три на этом берегу реки и одну — на противоположном. Пожалуй, лучше будет перенести эти работы на ночь.

Со стороны города показался верховой. Когда он подъехал поближе, Гирхарт узнал одного из своих порученцев. Похоже, что-то случилось. Гирхарт неторопливо спустился с холма, достигнув его подножия одновременно со всадником.

— Господин маршал! — паренёк спешился и отдал честь. — Приехал генерал Дарри.

— Давно?

— Четверть часа назад, господин маршал.

Гирхарт кивнул. Вархнотом Дарри звали командира настаранских кравтийцев. По плану, разработанному на совете, ему достался заречный Новый город, там же планировался и первый штурм, когда всё будет готово. В Новом городе стены были ниже, да и защищать его, наверное, будут с меньшим упорством, всё-таки там живёт в основном беднота, которой не нашлось места в более респектабельном левобережье. Хотя не говори «гоп», не перепрыгнув…

Дарри ожидал в резиденции самого Гирхарта, расположившегося в вынесенном за пределы городских стен речном порту, благо здание портовой администрации, где он поселился и разместил свой штаб, находилось вне досягаемости стоящих на стенах орудий. Когда Гирхарт вошёл, генерал поднялся ему навстречу. Огромный, лохматый, он выглядел настоящим варваром, но был при этом чистокровным коэнцем из очень хорошей семьи. Дарри был одним из немногих, кто знал его ещё со старых времён, пусть и не очень долго. Гирхарту он тогда понравился с первого взгляда, и эта симпатия оказалась взаимной. Теперь они с удовольствием возобновили прежнее знакомство, хотя Гирхарту было трудно отвечать на дружеские расспросы старого приятеля, как он провёл те годы, что они не виделись. Встретившись с Вархнотом, Гирхарт понял, что мучительно стыдится перед ним своего рабского прошлого и очень не хочет, чтобы оно стало тому известно, хотя мнение всех остальных, даже тех его офицеров, кого он знал до плена и восстания, было ему безразлично. Может быть, потому, что он и раньше не слишком интересовался их мнением о своей персоне.

Так или иначе, но Вархнот, похоже, считал, что Гирхарт остался в Рамалле по приказу Тиокреда и всё это время занимался подготовкой его возвращения. То ли все люди Гирхарта оказались на редкость молчаливыми, то ли сам генерал проявлял большой такт и не упоминал в разговорах с другом и соратником о том, что могло быть ему неприятно.

— Рад тебя видеть, — Гирхарт с улыбкой пожал протянутую руку. — По делу или так?

— По делу, — вздохнул Дарри. — Хотел попросить у тебя ещё орудий и одну из башен.

— Что, твои не справляются?

— С большим трудом. Эти мерзавцы со стен так и садят. Хоть бы снаряды поберегли, что ли, им же новых взять неоткуда. Правда, мы им неплохо отвечаем, так что они стали малость поосторожнее, но всё равно, боюсь, этого не хватит.

— А новых таранов тебе не нужно?

— Нет, не нужно. Хотя знаешь, что они придумали? Свешивают со стен мешки с шерстью, чтобы смягчить удары. И поджигать уже несколько раз пробовали.

— Молодцы, — одобрил Гирхарт, — ничего не скажешь.

— Они-то молодцы, а мне что делать прикажешь? Я для того у тебя и прошу, чтобы малость поубавить им прыти. Иначе никакого штурма не получится, ни через десять дней, ни через месяц.

— Хорошо, — после короткого раздумья сказал Гирхарт, — я дам тебе всё, что ты просишь. И ещё я отправлюсь с тобой. Не сочти это за недоверие, но я хочу лично участвовать в штурме.

— А здесь на кого всё оставишь?

— На Эрмиса. В нём я уверен, да и с Арном он ладит куда лучше, чем я.

Вархнот сочувственно хмыкнул:

— Этот Арн рехнулся, не иначе.

— Давай не будем об этом.

Вархнот своё дело знал — подготовка к штурму шла полным ходом. Он даже сумел опередить намеченные сроки, и его осадная башня была готова больше чем наполовину. Тем не менее, осмотрев всё лично, Гирхарт решил, что просьба генерала была полностью оправдана. Действительно, чтобы приступ был успешным, защитников сперва следовало хорошенько измотать, а сил у Дарри для этого явно недоставало. Они все как-то привыкли относиться к Новому городу пренебрежительно — и стоит отдельно, и стена пониже, а ведь укрепления там отнюдь не слабые, да и дух защитников, похоже, на высоте. Интересно, кто командует обороной правобережья?

Той же ночью Гирхарта разбудил шум. Спросонок он не сразу разобрался, кто и почему шумит. Слышались крики, по большей части растерянные и злые, но сквозь них временами пробивался не очень громкий, но слаженный клич. Не повстанцев. Так кричали коэнцы.

Выругавшись, Гирхарт поспешно оделся и выскочил наружу. Спешивший к нему офицер, с которым маршал столкнулся в дверях, подтвердил то, о чём Гирхарт догадался и сам. Коэнцы сделали вылазку и сейчас деловито уничтожали всё, что подвернулось под руку, пока растерявшиеся противники пытались наладить оборону. Велев офицеру поднимать второй и четвёртый полки, не затронутые суматохой, Гирхарт кинулся на шум. Бой шёл у осадной башни. Судя по всему, его люди уже достаточно опомнились, чтобы делать что-то осмысленное. Гирхарт порадовался этому и тут же решил завтра как следует разнести начальника караулов, чьи подчинённые, похоже, спят на своих постах вместо того, чтобы исполнять свои прямые обязанности. И тут башня загорелась.

Она вспыхнула сразу, огонь, занявшись с наветренной стороны, мгновенно взлетел по ярусам вверх, яростный и жаркий. Что тушить её бесполезно, Гирхарт понял сразу. Видимо, коэнцы успели облить её чем-то горючим, пока заспанные вояки Дарри хлопали ушами. Солдаты отхлынули от нестерпимого жара, и маршал увидел самого Вархнота. Изрыгая проклятья, тот пытался организовать погоню за отходящим противником. Видимо, башня и была их основной целью, и теперь, сделав своё дело, коэнцы решили больше не искушать судьбу.

— Брось! — крикнул Гирхарт, проталкиваясь к генералу. Заметившие его спешно освобождали дорогу, остальных приходилось отталкивать. Охрана, до этого державшаяся позади, кинулась вперёд.

— Что?! — Вархнот с перекошенным лицом обернулся к нему.

— Пусть уходят! У них наверняка кто-то прикрывает отход, вы можете нарваться…

Договорить Гирхарт не успел. Из темноты свистнула стрела и впилась ему в левое плечо, едва не сбив с ног. Она была не одинока, вокруг падали люди, охрана спешно подхватила раненого предводителя и поволокла назад.

«Они таки поставили прикрытие» — отрешённо подумал Гирхарт, тупо глядя на торчащее из его тела древко. Боли он пока не испытывал, только вялое удивление. Надо же, столько боёв прошёл, и без единой царапины, а тут — ночная стычка, шальная стрела… Чуть правей, выше или ниже, и остались бы осаждающие без главнокомандующего. Правда, война с его смертью не прекратится, и от Коэны в любом случае камня на камне не останется, хоть это радует.

Гирхарту повезло. Наконечник оказался чистым и без зазубрин, так что извлечь его удалось без особого труда. Стрела прошла через мышцы, не задев ни кости, ни нервов, ни крупных сосудов. Зная, что не уснёт, маршал потребовал к себе Дарри с докладом. К тому времени тот уже успел навести относительный порядок и был вполне готов отчитаться.

Выяснилось, что большей части коэнцев удалось уйти. Они хорошо продумали нападение, сразу за обстрелом из луков со стены ударили катапульты, под залп которых и попали те, кто неосмотрительно сунулся следом за нападавшими. Поднятые по приказу Гирхарта полки просто не успели, и нападающие растворились в темноте — похоже, в городской стене был тайный ход. Людские потери в армии Гирхарта были не слишком велики, но вот осадная техника пострадала изрядно. Кроме сгоревшей башни, были уничтожены около трети всех орудий и повреждены два тарана, которые, правда, легко можно было восстановить — что-либо сделать с тяжеленными брёвнами, окованными металлом, нападающие не смогли. Но всё остальное придётся чинить, а то и строить заново, а на это нужны время и силы. К счастью, коэнцы не успели разрушить с таким трудом прокопанные траншеи. Всё-таки Дарри был молодцом и сумел быстро организовать отпор. Именно это Гирхарт и сказал Вархноту.

— Быстро, — грустно усмехнулся генерал. — Если бы быстро, то и ты, и башня остались бы целы.

— Брось. Всего не предусмотришь, тебе ли этого не знать. В сегодняшнем виноват не ты. Кстати, разберись, прошляпили коэнцев караульные или их просто вырезали. И всё остальное, что нужно, не мне тебя учить.

Вархнот кивнул, глядя на лежащего в постели Гирхарта сверху вниз.

— Ладно, — сказал он, — всё равно пока всё не восстановим, приступа не будет. Так что выздоравливай, ничего не пропустишь.

— Не будет? — рана под повязкой болела зверски, и Гирхарт с трудом удерживался, чтобы не заскрипеть зубами. — Решающего не будет, но вот устроить несколько небольших для разминки стоит. Давай, организуй, а то они совсем обнаглели.

— Как скажешь, — Вархнот снова качнул своей лохматой головой.

— Но особо не усердствуй, людей зря не клади, — добавил маршал. — Это так, чтоб им жизнь мёдом не казалась.

ГЛАВА 14

Дарри выполнил приказ в точности — всё то время, пока Гирхарт валялся в постели, войско Вархнота не давало коэнцам спать спокойно. Пару раз штурмующим даже удалось подняться на стены, откуда их тут же сбросили, но этот маленький успех всё равно подействовал воодушевляющее. Одновременно полным ходом шло восстановление разрушенного. Башен, как и планировалось, заложили сразу две, изведя последний уцелевший лесок. Хуже было с кожами на ремни и обшивку башен и с сухожилиями для катапульт, баллист и онагров. За стадами скота приходилось совершать рейды по всей Рамалле, и далеко не все из них доставались мирно. Причём сопротивление оказывали в основном не уцелевшие хозяева поместий, а их пастухи, за время безвластия привыкшие смотреть на стада как на свою собственность.

Поднявшись на ноги, Гирхарт первым делом обошёл всё построенное и остался доволен. Больше всего его порадовало известие о том, что в одном месте стена еле держится, ещё немного, и её можно будет пробить.

«Ещё немного» растянулось на шесть дней. Крепкие, хорошо подогнанные каменные глыбы упрямо держались на своём месте и, даже начав шататься, не сдавались. Зато, когда они всё-таки поддались, проломы удалось сделать не в одном, а в двух местах.

К этому времени у осаждающих всё было готово. У осаждённых, можно было не сомневаться, тоже. Обе армии знали, что схватка предстоит не на жизнь, а на смерть, и обе были настроены только на победу. Гирхарт знал, насколько ценно такое настроение у солдат. Сам он хотел во что бы то ни стало принять участие в штурме, несмотря на не очень решительные возражения лекарей. Чувствовал он себя достаточно хорошо и накануне попробовал снять перевязь, на которой носил левую руку, и размять её. Результат его вполне удовлетворил.

День, когда часть стены рухнула, и воины Гирхарта ворвались в город, выдался ясным и солнечным. Лёгкий морозец, прежде так досаждавший стоявшим в чистом поле повстанцам, сегодня лишь придавал бодрости. Ветра не было, кристально прозрачный воздух словно нарочно предназначался для лучников, обычно мало используемых в боях на улицах, но на этот раз в ход пошло всё. Этот день Гирхарт запомнил во всех подробностях — день, в который Коэна впервые за три сотни лет увидела в своих стенах врагов.

В пролом Гирхарт ворвался одним из первых. Бежать было трудно, всюду валялись каменные глыбы, целые и расколотые на куски. За стеной к ним добавились брёвна, бочки, мешки с песком — коэнцы пытались укрепить ослабевшую стену. Сразу за проломом атакующих встретили лучники. Гирхарт физически почувствовал нацеленную в его грудь пернатую смерть, но тут вперёд кинулся один из его бойцов, закрыв командира собой. Выпущенная почти в упор стрела высунула окровавленный наконечник из его спины, Гирхарт перепрыгнул через упавшее тело, в несколько прыжков преодолел отделяющее его от вражеского строя расстояние и рубанул мечом. Его солдаты вливались в пролом сплошным потоком, оттесняя противника, а другие в это время лезли на стены по осадным лестницам. Бой захлестнул гребень стены, башни, ближайшие к ним улицы…

Гирхарт дрался как одержимый. Весь мир сузился до крохотного пятачка окраинной улочки и нескольких людей на нём, людей, до которых можно было дотянуться мечом. Его боевое безумие захлёстывало шедших за ним воинов, и они целиком подчинили его порыву, не думая о возможной боли и смерти. Коэнцы дрались за свой дом, дрались с мужеством отчаяния, но им оказалось нечего противопоставить этому воодушевлению, заставлявшему повстанцев бросаться прямо на копья, чтобы хоть своими телами проложить товарищам путь дальше. Бой двигался вглубь городских улиц, люди Гирхарта платили жизнями за каждый новый шаг, но они шли. Защитники Коэны не сдавались, их приходилось бить и в узких проулках, и во дворах, и даже на крышах. Воздух пел и стонал от заполнивших его стрел. Мечи звенели везде, где могли поместиться хотя бы два человека. И не только мечи, в ход пошло всё: вывернутые из мостовых камни, палки, кухонные ножи, топоры, кочерги… К защитникам города присоединились горожане.

Отряд, которым предводительствовал Гирхарт, выбрался на прямую и широкую улицу Процессий, главную улицу правобережья. Здесь не было горожан, дорогу перегородил строй воинов, судя по всему, не из последнего полка. Из-за их спин снова полетели стрелы. Повстанцы ответили тем же, и коэнцы стали падать, но оставшиеся только теснее смыкали ряды. Гирхарт рванулся вперёд, обрубил нацеленный в него наконечник копья, оказался совсем рядом с коэнским солдатом и воткнул кинжал, который держал в левой руке, в щель забрала. Прежде чем тело успело упасть, рядом оказался кто-то из солдат, отбил предназначавшийся маршалу удар и уложил ещё одного. Остальные кинулись вслед за предводителем, опрокидывая коэнский строй. Бой превратился в свалку.

И Гирхарт, и Дарри неплохо знали Новый город, а чего не знали они, подсказали их воины из числа бывавших в Коэне. Взятие города происходило строго по плану, каждый отряд знал, куда ему следует идти. После того, как сопротивление на улице Процессий было сломлено, Гирхарт смог немного перевести дух и послать вестовых узнать, как идут дела у других. Оказалось, что шли они неплохо. Не обходилось, конечно, без неприятных сюрпризов. Много хлопот доставляли простые горожане. Они бросали тяжёлые предметы из верхних окон, поливали кипятком, обстреливали солдат из луков и пращей, неожиданно выскакивали из подвалов и закоулков, чтобы ударить захватчиков в спину. В ответ штурмующие принялись вырезать всё живое, что попадалось на пути. Схватки разыгрывались и внутри зданий, то и дело что-то загоралось, и чистое небо стали застилать дымы. Регулярную армию защитников Коэны уже оттеснили почти к самой речной стене, но бои в тылу не прекращались.

Исход боя уже казался предрешённым, когда к коэнцам пришло подкрепление. Оно прошло по Восточному мосту и теперь ударило по рассеявшимся в уличных стычках захватчикам. Защитники города тоже приободрились и с новой яростью кинулись на врага. Ругаясь на ходу последними словами, Гирхарт кинулся к месту прорыва. Он ещё плохо представлял, что будет там делать, но твёрдо знал одно: скорее он даст изрубить себя на куски, чем отступит сейчас, когда треть города уже почти в его руках!

Он прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть охватившую его бойцов панику. Его люди не были готовы к отражению контратаки сейчас, когда уже считали бой почти выигранным. Многие из них, забыв, что схватка ещё далека от окончания, кинулись грабить, благо в богатом городе, пусть даже в беднейшей его части, добра хватало. Не сумев с самого начала наладить организованного сопротивления, теперь они могли только отступать. Дело усугублялось ещё и тем, что здесь, вдали от центра, улочки были узенькие, и началась давка. Едва увидев это безобразие, Гирхарт сразу понял, что пытаться остановить её своими силами бесполезно — затопчут и не заметят.

— Лучников! — рявкнул он, поворачиваясь к своей свите. — Всех, кто сможет прийти! Расположить на концах улиц, стрелять по коэнцам, пока наши не отойдут!

Вестовые бросились исполнять приказ, а к Гирхарту подскочил капитан, командир лучников сопровождавшего его отряда. Пришлось рявкнуть и на него, не особенно выбирая выражения. В ответ капитан очень вежливо попросил господина маршала отойти за линию стрелков. Просьба была резонной, и Гирхарт с сопровождающими отступил в конец улицы, где уже выстраивались его воины.

Улица была достаточно прямой, чтобы простреливаться почти до самого конца. Сжав зубы, Гирхарт посмотрел на коэнцев, беспощадно избивающих его людей, потом решительно протянул руку:

— Дайте лук.

Лук не относился к его любимому оружию, да и среди первых стрелков он никогда не числился, но здесь промахнуться было трудно. Гирхарт проверил тетиву, поправил браслет лучника, вытащил из поданного вместе с луком колчана стрелу, и кивнул вопросительно глядевшему на него капитану:

— Командуйте.

Капитан хрипло взревел, Гирхарт вместе со всеми поднял лук и выстрелил. Стрелы взлетели прозрачным облаком, накрыв коэнцев. Видимо, капитан побоялся задеть своих, потому что первые ряды противника уцелели, а вот тем, кто шёл за ними, досталось изрядно. За первым залпом последовал второй, третий, четвёртый… Понёсшие значительные потери коэнцы приостановились, что дало возможность солдатам Гирхарта оторваться от них. Даан со злобной радостью посылал стрелу за стрелой. Он знал, что враг скоро опомнится, но небольшую передышку они выгадали. Как раз достаточную, чтобы солдаты добежали до строя лучников и нырнули в спешно образовавшиеся проходы между ними.

Гирхарт бросил лук — пора было из рядового вновь становиться командиром. Оказавшись в относительной безопасности за спинами своих товарищей, солдаты пришли в себя, и порядок удалось восстановить быстро. Более того, теперь они жаждали реванша, и когда Гирхарт отдал приказ снова идти вперёд и сам повёл их, за ним последовали с готовностью и воодушевлением. Коэнцев удалось выдавить с этой улицы, попутно ударив в спину тем, кто наседал на соседней. Шаг за шагом войско Гирхарта восстанавливало утраченные позиции, вытесняя врага из Нового города. На одной из площадей отряд, ведомый маршалом, соединился с отрядом Дарри, и дело пошло ещё веселей.

Видимо, в какой-то момент командир коэнцев понял, что поражение в этом бою неизбежно, и принял решение поберечь людей. Яростное сопротивление сменилось организованным отступлением. Гирхарт невольно восхитился стойкостью и дисциплиной своих врагов. Они чётко держали строй, не забывая огрызаться, а у Восточного и Большого мостов выставили заслоны, которые, будучи истреблены почти полностью, дали своим возможность уйти без суеты и давки. Не забыли они и вывести с собой столько горожан, сколько смогли, так что нельзя было сказать, что коэнские солдаты бросили мирных жителей на произвол судьбы.

Новый город был взят, но отдельные очаги сопротивления пришлось добивать до глубокой ночи. Коэнцы упорно не хотели сдаваться в плен, даже женщины и старики, не говоря уж о подростках, предпочитали умереть с оружием в руках, или с тем, что можно было счесть за оружие. Стоя на стене над тёмными водами реки, Гирхарт смотрел на лежащий у его ног, озаряемый пожарами город. Сейчас его люди возьмут из него всё, что можно взять, а завтра он прикажет разрушить эти стены, дома и храмы до основания. Коэна исчезнет. Это жертва, которую он обещал своим Богам, и это — дело всей его жизни, ради которого он, наверное, и появился на свет. И после его завершения он со спокойной душой сможет уйти к своим Покровителям.

На следующий день на правый берег Инни переправился гонец с донесением от Эрмиса. Оказалось, коэнцы не только попытались вчера отстоять Новый город путём контратаки, но и организовали вылазку на левом берегу, которая, впрочем, была благополучно отбита. Оставив Дарри руководить разрушением захваченной части города, Гирхарт вернулся в основной лагерь. Сразу по возвращении он собрал совещание штаба для выработки дальнейшей стратегии осады. На этом совещании Арн предложил отправить к Серлею парламентёров с требованием капитуляции. В этом случае её жителям гарантировалась жизнь.

— На мой взгляд, это не имеет смысла, — сказал Гирхарт, пожав плечами. — Они не согласятся. Но если хочешь — отправляй.

Вернувшись к себе, Гирхарт уселся за стол и занялся составлением сметы для следующего этапа осады. Земляные работы были практически завершены, подступы к стенам построены, башни возведены, тараны и орудия расставлены. Вроде всего хватает, но мало ли что может случиться… Надо будет, кстати, провести разъяснительную работу в войсках, чтобы не бросались грабить до конца сражения. А то вчера из-за их жадности чуть не проиграли. Гирхарт перечитал получившийся у него список, прикидывая, не забыл ли чего, и тут на плечо ему легла чья-то рука. Маршал вздрогнул и резко обернулся.

— Весь в работе, — засмеялась Фрина, не торопясь убирать руку, — ничего вокруг не видишь и не слышишь.

— Давно вошла? — спросил Гирхарт, с некоторым раскаянием подумав, что ухитрился как-то забыть о своей подруге. Коэна забирала все силы и внимание без остатка.

— Да уже несколько минут. Соскучился без меня?

— Очень.

— Врёшь ведь. Тебе было некогда скучать.

— Доказать, что не вру? — Гирхарт покосился на бумаги, но решил, что они могут и подождать немного.

— Докажи, — разрешила Фрина, устраиваясь у него на коленях.

Ночью пошёл снег и не таял несколько дней. Воины, не занятые несением службы, толпились у костров, ругая холод. Находились, правда, и такие, которые гордо расхаживали по лагерю, снисходительно поглядывая на остальных: мол, разве это морозы? Вот у нас дома морозы так морозы! Кто-то из них затеял игру в снежки. Солдаты помоложе с радостью подхватили эту забаву, что позволило немного развеять скуку длительной осады, охватывающую не только осаждённых, но и осаждающих. Военные действия на время замерли, так как командиры повстанческой армии решили дать коэнцам возможность подъесть свои припасы. Скоро перед ними замаячит, если уже не замаячил, призрак голода, и вот тогда можно будет предложить сдачу. Хотя в эффективность этой меры Гирхарт всё равно не верил. Он видел, с каким ожесточением дрались простолюдины Нового города, а ведь теперь придётся иметь дело с благородным дворянством во главе с самим Серлеем. Так что даже сам Арн вряд ли всерьёз рассчитывает на успех своей затеи.

Ожидания оправдались в полной мере — коэнцы ответили решительным отказом. Снова заработали тараны, а обслуга осадных орудий устроила состязание в меткости. Стаявший снег превратил землю в хлюпающую кашу, и новый приступ решено было отложить до тех времён, когда земля подсохнет, а пока как следует измотать защитников. Теперь те отвечали на обстрел далеко не так часто, как раньше, видимо, берегли снаряды, и это внушало определённый оптимизм.

Вскоре на левый берег вернулся генерал Дарри, окончивший работы на правом берегу. Теперь вся армия была в сборе. Солдаты вязали штурмовые лестницы и готовили крючья для подъёма по коэнским стенам, когда защитники города в очередной раз напомнили, что они не бараны, и не собираются покорно дожидаться бойни. Однажды, когда вся верхушка армии в полном составе осматривала валы и подступы к стенам, прикидывая, как лучше организовать штурм Нижнего города, раздался треск, грохот, и часть вала осела, увлекая за собой несколько стоящих на нём баллист и онагров, а также всех, кто имел несчастье находиться рядом с ними.

Генералы бросились туда. Картина, представшая их глазам, больше всего напоминала преисподнюю. В земле тянулся длинный разлом, наполненный дымом и пламенем, а также землёй вперемешку с деревянными обломками и вопящими людьми. Народу на валу хватало, и в провале оказались несколько десятков человек. Огонь и глубина разлома мешали вытаскивать людей, а потушить пламя не было никакой возможности. Спасти удалось немногих, да и из тех больше половины вскоре умерли от ожогов. К тому же теперь требовалось время, чтобы восстановить разрушенное. Когда огонь наконец погас, и образовавшуюся траншею исследовали, оказалось, что это — сделанный из-под коэнской стены подкоп. Его тихонько подвели под валы, установив деревянные подпоры, заложили внутрь дрова, облили смолой и подожгли, а противоположный конец засыпали землёй и камнями. Когда подпоры прогорели, свод туннеля рухнул.

Оставалось лишь молча скрипнуть зубами. Гирхарт лично обошёл всех пострадавших в результате этой остроумной акции и пообещал награды им, а также родичам погибших, буде таковые сыщутся. Начались работы по восстановлению. Они двигались споро, и можно было не сомневаться, что обещанный штурм не задержится. Видимо, это и толкнуло осаждённых на отчаянный шаг.

На этот раз всё случилось днём. Заиграли сигнальные трубы караульщиков, возвещая, что коэнцы снова устроили вылазку. Но когда Гирхарт вместе с поднятыми по тревоге частями подошёл к атакованным позициям, выяснилось, что вылазка — это слабо сказано. Из города вышла большая часть находившейся там армии, если не вся, и одним мощным рывком прошла уже половину расстояния от стен до вражеского лагеря, разрушая всё на своём пути.

Ясно было, что тех людей, что привёл с собой Гирхарт, недостаточно. Вестовые спешно помчались в лагерь, а Гирхарт сделал единственное, что ему оставалось: встал насмерть в ожидании подмоги. Никаким хитростям и стратегическим выдумкам тут места не было, это была бойня. Коэнцы тупо, но мощно пёрли вперёд, повстанцы так же тупо пытались их остановить, но вынужденно отступали снова и снова. Гирхарт испытал большое облегчение, когда подошли Арн с Эвером и Эрмис с прочими генералами (Дарри Гирхарт решил оставить в резерве, на случай, если у коэнцев есть в запасе ещё силы и они ударят в другом месте). С подходом новых полков бой встал было на месте, но очень скоро снова качнулся к лагерю осаждающих. Коэнцы дрались с ожесточением, которого от них не ожидал даже Гирхарт, видевший бой в Новом городе. Повстанцы отбивались, как могли, но всё же отступали, отступали…

В какой-то момент Гирхарту показалось, что их и в самом деле сейчас разобьют, и долгожданная, выстраданная осада Коэны закончится самым бесславным итогом. Но был свой предел и у коэнцев. Резня подкатилась уже к самому лагерю, часть повстанцев отступила за его стены, часть намертво встала в воротах — и оказалось, что сил штурмовать валы и частокол у врагов уже нет. Они несколько раз бессильно ударились в лагерные укрепления, откатываясь от дождя камней, дротиков и стрел, летящих в них с той стороны, а потом Гирхарт, безошибочно уловив, что в бою наступил перелом, повёл своих в контратаку.

Им удалось оттеснить врага от вала и погнать по его же следам назад, к городу. На исходе был шестой час боя, когда коэнские трубы проиграли отход. На миг мелькнуло искушение продолжить преследование и на плечах отступающих ворваться в город, но Гирхарт подавил его. Его солдаты тоже были на пределе, и попытка прорваться за ворота привела бы лишь к ненужным жертвам. Оставалось удовольствоваться тем, что они отбились, и в очередной раз сесть подсчитывать потери.

Потери оказались велики. Многие пали в бою, много было раненых, из них примерно треть — тяжело, а кое-кто и смертельно. И это — не считая разрушенного и сожжённого. Утешаться можно было лишь тем, что у коэнцев потери, по крайней мере, в людях, должны были быть не меньше. Все ходили хмурые и злые, но, к радости Гирхарта, к упадку боевого духа это не привело. Все были готовы стоять под этими стенами до конца.

ГЛАВА 15

Время шло к весне, а конца осады ещё и не намечалось. У стен города поднялись новые валы, выше прежних, хотя постройка затруднялась постоянными попытками защитников их разрушить. Но попытки эти оставались безуспешными: осаждающие сделали выводы из прежних сюрпризов, и застать их врасплох больше не удавалось. Многочисленная и бдительная стража неустанно стерегла все подступы к городу, на всех валах были расставлены тазы с водой, и в обстрелах регулярно делали перерывы, когда все замирали, и специально приставленные люди следили, не колеблется ли вода, отражая рытьё нового подкопа.

В первый день весны кусок стены Нижнего города поддался таранам и рухнул, но ожидаемого успеха это не принесло. За городской стеной обнаружилась вторая стена, построенная явно второпях, из того, что подвернулось под руку, но прочная, а главное — упорно обороняемая защитниками. Все, входившие в пролом, попадали, как в ловушку, в узкий промежуток между старой и новой стенами, а подтащить к ней тараны просто не хватало места. Стойкость защитников города не могла не восхищать, особенно учитывая начавшийся в его стенах голод. К этому времени к осаждающим уже перебежало несколько городских рабов, как из тех, кто и раньше были их информаторами, так и тех, кто просто воспользовался случаем. От них и узнавали новости, которым приходилось верить. Но на действиях коэнцев переживаемые ими трудности пока не сказались никак. Они по-прежнему яростно и упорно отстаивали свой город, свою свободу и свою жизнь.

Так прошли две недели. Осаждающие не продвинулись вперёд ни на шаг. Ухитрявшиеся выбраться из города рабы рисовали душераздирающие картины лишений, претерпеваемых горожанами, вот только никакой пользы от этого их врагам не было. Гирхарт, сперва возлагавший на перебежчиков определённые надежды, уже совсем было простился с ними, и тут они неожиданно оправдались. Когда адъютант позвал его выслушать очередного беглеца, Гирхарт хотел было отказаться, но тот добавил, что, по мнению генерала Дарри, сведения могут быть важными.

Перебежчик оказался совсем молодым и худым до прозрачности — коэнский голод бил по рабам ещё сильнее, чем по горожанам. Похоже, парень сбежал в первую очередь именно от него, а не потому, что сочувствовал осаждающим, но сведения, которые он принёс, и в самом деле могли пригодиться. Как выяснилось, он работал в Керновой башне, чей фундамент вошёл, как составная часть, в новую стену, и потому знал и расположение постов стражи, и время, когда она сменяется, и даже пароли на ближайшие сутки — правда, только для внешних постов.

Такой случай грех было не использовать. Велев накормить юношу и предупредив, чтоб ему не давали сразу слишком много, Гирхарт спешно отправился к себе. Он даже не стал собирать штаб, лишь послал ко всем союзникам предупредить, чтоб были наготове. Набрать подходящих людей было делом недолгим, за два года боёв успели выделиться отборные части, состоящие из готовых к любым заданиям бойцов. Самым лучшим был полк, который раньше возглавлял Дарнилл, и Гирхарт обратился к нему. Уже через полчаса тот представил маршалу два десятка подходящих людей. С ними провели подробный инструктаж. Гирхарту очень хотелось пойти самому, но здравый смысл всё же взял верх. Оставалось утешаться тем, что именно он возглавит отряд, который захватит Кернову башню.

Разумеется, лезть в башню среди бела дня было бы безумием, и, как ни велико было нетерпение, начало отложили до ночи. Куда лезть, знали точно — на вторую стену в том месте, где она примыкала к высокому окну башни, теперь превращённому в дверь. У всех окон, смотрящих в сторону противника, стояли посты, а вот охранять стену у самого окна коэнцы не догадались. Разумеется, охрана стене была, но первый пост, если верить перебежчику, располагался довольно далеко, и был шанс проскочить незамеченными.

Стоял глухой предрассветный час, когда двадцать три тени тихонько скользнули в пролом и, быстро перебежав открытое пространство, исчезли во мраке у подножия второй стены. Гирхарт видел эту стену вблизи. Сложенная наспех из разнородных камней, она была довольно неровной, и человек, обладающий определёнными навыками, мог без особого труда забраться по ней наверх. С места, где находился маршал, не было видно, как поднимаются его бойцы. Стена терялась в темноте, и её обозначали лишь казавшиеся отсюда маленькими и тусклыми огни факелов по верхней кромке. Оставалось лишь представлять себе, как воины медленно и осторожно лезут вверх, растянувшись цепочкой и время от времени замирая и прислушиваясь. Вот самый первый из них уже готов перевалиться через край, как вдруг сверху слышатся шаги, и появляются колеблющиеся отблески света. Кто-то проходит с факелом над самой головой, уверенно, по-хозяйски. Первый замирает, вжавшись в камень, дожидается, пока шаги смолкают, потом выбирается наверх и садится в тени у зубца. Там он поджидает остальных. Всех ждать не надо, пока достаточно шести-семи человек, остальные подтянутся позже. Вот наконец и они. Щёлкает огниво, вспыхивает факел. Больше таиться не надо. На них форма коэнской армии, и любой, увидевший их, в первый момент не усомнится, что перед ним обычный патруль.

Первый уверенно двигается вперёд, остальные идут за ним. Они знают, куда идти, перебежчик нарисовал подробный план всех ярусов. Первый пост — тут же у окна. Пароль для него они знают, а вот дальше придётся труднее.

— Кто идёт? — окликают их. Первый отвечает, потом спокойно подходит к постовым и, пряча руку под плащом, на ходу достаёт нож. Остальные следуют его примеру. Растерявшиеся коэнцы вырезаны быстро и бесшумно.

Гирхарт до рези в глазах всматривался в темноту за проломом. Разумеется, он не мог знать наверняка, что всё происходит именно так. Однако время шло, а тревогу коэнцы ещё не подняли. Значит, пока всё в порядке.

А его воины идут по заранее известному маршруту, уничтожая посты на нижних этажах. Дверь, выходящая к пролому, закрыта и заложена камнем, так же как и окна на первом этаже, и они спускают крепкие верёвки из окон второго. Нужно торопиться, ведь обход совершается регулярно…

Тишину разорвал резкий звук трубы. Гирхарт вздрогнул, хотя именно его и ждал всё время. Вот оно! Теперь всё зависит от скорости. Среди коэнцев поднялась тревога, его солдаты будут держаться сколько смогут, но их мало. Нужно успеть.

— Боги с нами! — крикнул Гирхарт, первым бросаясь к пролому. За ним раздался слитный топот сотен ног. Прежде, чем коэнцы успели сообразить, что случилось, Гирхарт пересёк открытое пространство у подножия башни и ухватился за свисающую верёвку. Он взлетел по ней так быстро, словно у него выросли крылья.

Надо отдать должное коэнцам — они мгновенно сообразили, в чём дело, да и трудно не сообразить, когда под стенами собрался целый полк. Все три тысячи человек не могли быстро подняться по нескольким канатам, они невольно сгрудились под стенами, являя собой великолепную мишень для лучников и метателей камней. Протискиваясь в узкую бойницу, Гирхарт услышал за спиной грохот и крики. Единственным способом помочь им было отвлечь защитников на себя и маршал, выхватив меч, кинулся в завязавшуюся у окон схватку.

Коэнцы всё прибывали. Повстанцы, лезущие по стене, не могли прийти на помощь своим так же быстро, как их противники, которым только и нужно было, что пробежать по коридорам и лестницам. Гирхарту и его людям всё же удалось оттеснить коэнцев от бойниц, но дальше начались узкие коридоры и лестницы, и драться стало труднее. Одно утешение — теснота мешала и хозяевам, они никак не могли вышвырнуть наглых захватчиков из башни. Теперь всё решали стойкость и мастерство отборного полка, приведённого Гирхартом.

Казалось, время остановилось. Во тьме, рассеиваемой лишь светом редких факелов, сверкали мечи и шлемы, иногда случайный отблеск выхватывал из темноты залитое потом лицо врага. Бить приходилось почти наугад, и несколько раз только обострившийся инстинкт спасал Гирхарту жизнь, помогая увернуться от вражеского клинка. Противники дрались молча и ожесточённо, слышались лишь звон, топот, хриплое дыхание, стоны раненых и умирающих. Рядом падали люди, даже толком и не разберёшь в этой темноте, свои или чужие, а сзади напирали недавно подошедшие воины, стремясь поскорее принять участие в схватке. Повинуясь этому напору, Гирхарт сделал шаг вперёд, потом ещё один, и до него не сразу дошло, что коэнцы-то отступают! Медленно, неохотно, но поддаются!

Это осознание удесятерило силы, маршал кинулся на врага, как демон из страшной легенды. Не было ничего важнее, чем дойти до конца коридора… потом до лестницы… подняться по ней… Кто-то замахнулся на него копьём, Гирхарт поднырнул под тускло блеснувшее остриё и полоснул мечом. Ноги скользили по заливавшей лестницу крови. Ступать приходилось прямо по трупам, слишком узки были упрятанные в толщу стены ступени. А потом коэнцы как-то странно засуетились, отхлынули вверх, и только поднявшись вслед за ними на площадку, Гирхарт понял, в чём дело, нос к носу столкнувшись с Дарниллом.

— Как мы их, господин маршал, а? — весело спросил тот, вскидывая меч в воинском приветствии. Гирхарт усмехнулся и отсалютовал в ответ.

Башня была взята, равно как и вторая стена. Подождав, пока часть разместившихся на стене коэнцев уйдёт внутрь башни для отражения внезапного нападения, ещё два полка союзного войска вошли в пролом и кинулись на штурм. Удержать ещё и их у имперцев уже не хватило сил. Теперь повстанцы под командованием Дарнилла добивали уцелевших защитников укреплений.

— Где генерал Эрмис?

— Вместе с господином Арном пошли в город, по коэнским следам. Вы бы видели, как они драпали!

— Кто «они»? — устало спросил Гирхарт. Напряжение боя отпускало, и он только сейчас почувствовал, чего ему стоил этот бой. Руки болели, ноги подгибались, он был весь залит потом и кровью, к счастью, чужой.

— Коэнцы из башни, — объяснил полковник. — А наши за ними. Сегодня Нижний город будет наш!

Гирхарт кивнул, бросил «Ладно, распоряжайся дальше» и вышел на стену. Уже рассвело, хотя небо было покрыто тучами. В начале весны рассветает довольно поздно, значит, бой продолжался не менее четырёх часов. Со стены был виден столь желанный Нижний город, но Гирхарт сейчас не чувствовал радости — только усталость. Было видно, что резня на ближайших улицах продолжается, коэнцы не собирались сдаваться без боя. И, судя по упорству, с которым они дрались, взять его будет ой как не просто, даже сейчас.

Так оно и получилось. Оптимистический прогноз Дарнилла не оправдался, и ни в этот день, ни на следующий взять Нижний город так и не удалось. Опомнившиеся защитники с такой яростью набросились на прорвавшихся за стену захватчиков, что оттеснили их обратно в башню и попытались штурмовать её, но неудачно. Построенная как крепость в крепости, Кернова башня была столь же неприступна для защитников города, как и для людей Гирхарта. И всё же коэнцы не собирались сдаваться. Они построили баррикады на всех прилегающих к башне и стене улицах, благо те были нешироки, и давали весьма успешный отпор всем попыткам продвинуться дальше. Гирхарт в очередной раз восхитился их стойкостью и мужеством, но проблему надо было как-то решать. Подумав, он приказал разрушить Кернову башню до основания, чтобы открыть своим войскам широкий проход в город.

Работы заняли семь дней. Начали с верхних этажей, щедро засыпая коэнцев обломками. Те первое время не оставляли попыток вернуть потерянное, но потом смирились и, казалось, исчезли, не желая являть собой мишень для людей Гирхарта. Хотя можно было не сомневаться, что они готовы к будущему прорыву.

Праздник Весеннего равноденствия пришёлся на самый разгар работ. Отпраздновали его на скорую руку, никому не хотелось надолго отрываться от обречённого города. Разумеется, принесли щедрые жертвы богам, пообещав ещё больше после победы. Главным действующим лицом во время традиционно проходившего уже после заката священнодействия, как обычно, стала Фрина, давно обзавёдшаяся десятком помощников и помощниц, но, как и прежде, всегда сама встававшая к алтарю. Гирхарт, находившийся в первом ряду, совсем рядом с ней, видел её вдохновенное лицо. Для неё это была не обязанность, и даже не удовольствие, Фрина получала от своего служения нечто большее. Её Бог и впрямь не оставлял её, позволяя прокладывать тропинки и к другим божествам.

— Вижу! — вдруг пронзительно выкрикнула Фрина, хотя это совсем не соответствовало обряду, который она должна была закончить. — Вижу!

Она выгнулась назад, вскидывая к потемневшим небесам руки, в одной из которых был зажат кривой жертвенный нож, только что вскрывший горло барану. Кровь на клинке казалась чёрной.

— Вижу! Дым и пепел! Горе тебе, Коэна! И месяца не пройдёт, как обратишься в прах! — Фрина выгнулась ещё сильнее, Гирхарт даже испугался, что она сейчас упадёт. — Новое скрепит обломки старого. Меч занесён над половиной мира! Псы понесутся на все стороны света! Ты, — неожиданно она повернулась к Гирхарту, и у него шевельнулись волосы на затылке, когда он увидел белки закатившихся глаз, — бойся предателя в своём доме. Бойся того, кто сейчас слаб, и завтра не силён. Вернётся убитый тобой и потребует своё. Твои Боги с тобой, но они возьмут свою цену. Будет срезан твой росток, не руби дерево, пока не даст новый! Будет, как сказано! Сказано!

Она пошатнулась и с негромким вскриком, больше похожим на хрип, осела на землю, кинувшийся вперёд Гирхарт едва успел её подхватить. Ему показалось, что стало светлее, он поднял глаза и увидел, что пламя на алтаре действительно вспыхнуло ярче. Пламенный язык вырвался из самого сердца огня, лизнул тёмное небо, и маршалу на мгновение почудилось, что он видит извивы громадного чешуйчатого тела, парящего прямо над его головой. Вспыхнули то ли светящиеся глаза змея, то ли взвившиеся в воздух искры, и всё пропало. Пламя на алтаре осело, словно обессилев, и теперь едва освещало залитый кровью камень. Никто не осмелился попытаться разжечь его снова, хотя подношение так и не сгорело полностью.

В свои покои Гирхарт принёс Фрину на руках, она всё ещё была в обмороке, и оставалась в нём так долго, что он начал тревожиться. Наконец она слабо застонала, и Гирхарт, уже подумывавший, не рискнуть ли прервать священный транс и попробовать привести её в чувство, немедленно кинулся к ней.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, всматриваясь в побледневшее лицо подруги.

— Голова… — Фрина страдальчески сморщилась и поднесла руку ко лбу, — Голова болит…

— Выпей, — Гирхарт поднёс к её губам стакан вина и, когда она отпила, стал осторожно массировать ей виски. — Полагаю, спрашивать тебя о том, что ты сказала, бесполезно?

— А что я сказала?

— Ты не помнишь, как пророчествовала у алтаря?

— Не помню….

Гирхарт вздохнул. Он, в общем-то, в этом и не сомневался.

На следующий день всё пошло своим чередом, но маршал стал замечать, как едва уловимо, но явственно изменилось отношение к нему окружающих. Стало ещё более почтительным и в то же время каким-то насторожённым. Не было в армии человека, который в тот же день не узнал бы, что с Гирхартом устами Фрины говорили боги. Тем, кто по какой-то причине не присутствовал на молении или стоял слишком далеко, рассказали товарищи. По лагерю ходило уже несколько вариантов пророчества, и Гирхарт только диву давался, как ухитрились переиначить слова, которые вроде бы слышали несколько тысяч человек. Вот уж поистине — врёт, как очевидец. Вариантов толкования было ещё больше, но в них он вникать уже не стал.

Впрочем, скоро всем стало не до того. В пророчестве Фрины говорилось, что Коэна падёт ещё до исхода месяца, и это было единственное, в чём сходились многочисленные рассказчики. Войско загорелось ещё большим энтузиазмом, всем не терпелось претворить предсказание в жизнь. Гирхарт вполне разделял их чувства и потому не стал долго тянуть с новым штурмом.

Резня и на этот раз была ожесточённой, но, как показалось Гирхарту, Нижний город удалось взять легче, чем Новый. Видимо, коэнцы заранее смирились с его потерей, и теперь решили сосредоточиться на защите своего последнего оплота — Верхнего города. Об этом же говорило и то, что всё гражданское население из Нижнего города оказалось выведено, и драться пришлось только с солдатами. Гирхарт первым въехал на Угле в образовавшийся после разрушения Керновой башни проход, оттесняя его защитников. Конь споткнулся о чьё-то тело, рядом свистнула стрела, а вперёд уже с победным рёвом рвались его солдаты, предвкушающие славную победу и богатую добычу. Последней, правда, оказалось меньше, чем ожидалось, так как горожане не только ушли сами, но и унесли с собой почти всё ценное. Но это не очень огорчило доблестных солдат. Взятие Верхнего города было лишь вопросом времени, и уж тогда-то никто не помешает забрать всё.

Победу праздновали шумно и весело. Подвыпившие бойцы подходили к городским стенам и звали коэнцев на праздник, ведь всё равно их скоро из-за этих стен вытащат. В ответ прилетело несколько стрел, какого-то дурня, сунувшего ближе всех, убили на месте. Это не остановило остальных, разве что сделало шутки ещё более угрожающими. Гирхарт опасался, что коэнцы могут решиться сделать вылазку против перепившихся вояк, и заранее принял меры, запретив нескольким полкам участвовать в празднике, но всё обошлось. Невольные трезвенники добрали своё на следующий вечер, когда их проспавшиеся товарищи занялись планомерным разрушением завоёванного и уже набившим оскомину рытьём валов и строительством подступов и укреплений под последним кольцом стен.

На следующий день после праздника, когда Гирхарт, отоспавшись после предыдущей ночи, проверял отчёты интендантов, к нему пришёл генерал Эрмис. Гирхарт обрадованно приветствовал его, так как уже сам собирался за ним послать, чтобы обсудить будущие действия, но обратил внимание, что у Эрмиса какой-то странный вид. Вспомнив, что прошлой ночью на празднике его видно не было, Гирхарт встревожился, уж не заболел ли он.

— Благодарю вас, мой маршал, всё в порядке, — ответил генерал на его вопрос. Потом глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду, и, глядя Гирхарту в глаза, отчеканил: — Мой маршал, я прошу отставки.

— Что?! — ошарашенно переспросил Гирхарт. — Я не ослышался?

— Вы не ослышались, господин маршал.

— Вы хотите уйти в отставку сейчас? В разгар боевых действий? Когда мы в шаге от победы? Могу я узнать хотя бы, почему?

— Почему? — генерал снова взглянул ему в глаза, и Гирхарт увидел в его взгляде неподдельную боль. — Да потому, что это — мой город! Как бы то ни было — мой!

— Это — город предателей и убийц, погубивших нашего императора, — жёстко сказал Гирхарт.

— Это мой город, — повторил Эрмис. — И я больше не могу видеть, как вы уничтожаете его кусок за куском. Не могу! — и он, опустив голову, добавил словно про себя: — Я ничего не смог для него сделать, ничего… Даже убить вас. Но и участвовать в этом я больше не собираюсь.

Повисла тягостная пауза.

— Ну, что ж, — сказал наконец Гирхарт, — Очень жаль.

Он подошёл к двери и окликнул болтавшегося в приёмной адъютанта:

— Пригласи сюда полковника Дарнилла.

Полковник появился очень быстро, словно ждал вызова. Он отсалютовал и вопросительно посмотрел на Гирхарта.

— Генерал Эрмис выразил желание сложить с себя полномочия командующего пехотой и звание генерала, — официальным тоном сказал маршал. — После окончания военных действий я решу его судьбу, а пока передаю его на ваше попечение. Приказываю обращаться с ним с должным уважением. Принимайте командование, генерал Дарнилл.

Дарнилл снова молча отсалютовал, не выразив никакого удивления, потом шагнул к бывшему командиру и требовательно протянул руку. Тот так же молча отдал оружие.

— А убив меня, вы бы Коэну не спасли, — мягко сказал Гирхарт, когда они уже повернулись к выходу. — Так что пусть вас это не мучает, господин Эрмис.

ГЛАВА 16

Тараны старались вовсю, и камни кое-где уже начинали шататься. Ещё немного, и можно будет начинать приступ, последний, как хочется думать. Гирхарт отрешённо рассматривал стены, его мысли сейчас были заняты другим. Главным образом Эрмисом. Что с ним делать? Шла бы речь о ком другом — казнил бы, не задумываясь. Но Эрмис был при нём с самого начала, и Гирхарт успел проникнуться к нему искренней симпатией. Может, когда Коэна падёт, он со временем остынет и переменит решение? Нет, вряд ли. Бывший генерал из тех людей, которые решают однажды и навсегда. Он может смириться, но не продаться. Значит, отпустить с миром? Опасно. Кто знает, что он способен выкинуть.

А что я, собственно, себе голову ломаю, спросил сам себя Гирхарт. Вряд ли я переживу взятие Коэны, мне ведь ещё предстоит поединок с Арном. Держать ответ перед Богами — это не союзников дурачить, так что разбираться, что будет после победы, предстоит не мне. Пусть оставшиеся решают. Правда, если судьбу Эрмиса возьмётся решать Дарнилл, два против одного, что бедняга будет казнён. Но мне-то что до этого? Разве что добавится ещё одна гирька в чашу моих прегрешений. Но их и без того будет столько…

Решающий штурм начался под вечер. Рухнула целая секция стены, и почти сразу же — ещё одна. Окрестности, потемневшие от обилия собравшихся под стенами города вооружённых людей, огласились криками радости. Самые крупные отряды собрались напротив проломов, но множество бойцов готовились штурмовать стены с осадными лестницами. Вот они поднялись, все одновременно, и орда людей, отсюда больше похожая на муравьёв, разом поползла вверх.

Сам Гирхарт стоял на холме, в значительном удалении от города. Высота позволяла ему видеть большую часть разворачивающегося действа, кроме противоположной стороны, заслонённой стенами города. Но там был Дарри, и можно было не сомневаться, что он не подведёт. Вархнот любил Тиокреда, любил так, как не никогда не мог любить Гирхарт, и был готов мстить за него до конца. Гирхарт снова обвёл взглядом последнюю уцелевшую треть общегородских укреплений и увидел, как ворота, всю осаду простоявшие запертыми и, можно не сомневаться, заваленными всем, чем только можно, открываются — сами, отпертые изнутри, и из них стройными шеренгами выходит коэнская пехота. Коэнцы решились принять бой в поле? Не иначе, пришли к выводу, что такая смерть почётнее. Ну и флаг им в руки. Почему бы не уважить хозяев?

— Генерал Диар! — Гирхарт кивнул застывшему рядом кавалеристу. Тот вскинул руку в салюте и, не о чём не спросив, ибо всё и так было ясно, поскакал к своим. Застоявшийся Уголь попытался было последовать за ним, но маршал придержал его. Не время. Он примет участие в бою, но позже. Глядя на разворачивающую конницу, Гирхарт почему-то не сомневался, что на этот раз всё получится с одного раза, и они возьмут наконец этот трижды проклятый город, которому лучше бы вовсе не появляться на свет.

— Мой маршал! — молоденький вестовой осадил коня и отдал честь, глаза его горели восторгом. — Генерал Дарри докладывает — ему удалось пробить Речные ворота, его люди в городе!

— Прекрасно. Передай генералу, пусть удерживает захваченное, сейчас к нему подойдёт подмога.

— Слушаюсь!

Гирхарт ещё раз оглядел открывавшуюся ему картину. Всё новые и новые отряды лезли на стену, и у коэнцев явно не хватало сил их сдерживать. Особенно слева, там командует Арн, его бойцы бьются как одержимые, и помощь им явно не нужна. Марх сейчас рядом с Дарниллом, его стрелки поддерживают пехоту Гирхарта, медленно, но верно втягивающуюся в пролом. Эти двое тоже сами справятся. Прямо перед ним его конница атаковала строй коэнской пехоты, и та уже начала прогибаться под её неистовым напором. Единый порыв охватил всё союзное войско, то самое последнее неистовое усилие, которое заставляет человека выкладываться полностью, без остатка, а потом падать без сил, но пока оно ещё в разгаре — творить чудеса. Гирхарт и сам почувствовал себя частью этого порыва и понял, что ему пора покидать командный холм. Кипящая кровь властно требовала действия, но те, кто прямо перед ним, сами сделают всё, что нужно, а вот у Дарри сил может и не хватить. Его отряды сильно поредели во время последних боёв. Гирхарт приподнялся на стременах и взмахнул рукой, подавая знак оставленному им при себе резерву:

— За мной!

За спиной грянул слитный топот тысяч копыт. Поплыли мимо стены, сцепившиеся в схватке люди, дымы успевших вспыхнуть в городе пожаров. Показались Речные ворота, знакомые до последней щербинки на створах. Сразу за ними стоял дом Далесов, где Гирхарт провёл несколько лет детства и юности. Скоро ему предстоит быть разрушенным вместе со всеми… Гирхарт отогнал непрошенные воспоминания. Не время и не место.

В воротах держались люди Дарри, но сразу было видно, что им приходится несладко. Длительная голодовка никак не сказалась на ожесточении, с которым дрались коэнцы, отстаивая свой последний рубеж. Пехота спешно посторонилась, пропуская подошедшую подмогу, Гирхарт разглядел Вархнота, больше чем когда-либо напоминавшего разъярённого медведя. Маршал рванул меч из ножен, да шпоры коню и, по уже сложившейся традиции, первым врубился в ряды противника.

Завертелась кровавая круговерть боя. Звенела сталь, кричали люди, ржали кони. Ветер наносил дым от близкого пожара, от него першило в горле, а на глаза наворачивались слёзы. Разглядеть, что впереди, было невозможно, Гирхарт видел только ближайших противников, убивал их, а на их место вставали новые. На него брызнуло кровью, кажется чужой, хотя в этой горячке и собственной раны не заметишь. Уголь ступал по крови, заливавшей плиты мостовой, прекрасной гладкой мостовой аристократических кварталов, и однажды чуть не упал, запнувшись о чей-то труп. Гирхарту и его людям удалось выдавить защитников за поворот, в лицо повеяло свежим воздухом, и маршал вздохнул с облегчением.

Впоследствии Гирхарт не мог вспомнить подробностей этого боя. В памяти всплывали лишь отдельные эпизоды: площадь, где столкнулись два пехотных отряда, ни один из которых не хотел уступать, пока не подошла конница под командованием Гирхарта; контратаку коэнцев, отбросившую их назад, так что пришлось обходить противника переулками под стеной; встречу с таки взявшими эту стену воинами Дарнилла… Солнце неумолимо скатывалось к горизонту, и на город опускалась темнота, усугублявшаяся дымами пожаров. Закат был багровым, словно само небо в этот день окрасилось так щедро проливавшейся кровью, и на редкость красивым, что Гирхарт смог оценить даже в горячке боя. Небо с перламутрово подсвеченными облаками то и дело мелькало в щелях улиц, в промежутках между домами, а иногда разворачивалось во всю ширь, когда бой вырывался на очередную площадь. Оно словно знало, что людям сегодня некогда смотреть вверх, и само спешило продемонстрировать себя во всей красе.

Ветер нёс с собой гарь, скоро ставшую привычной, так что на неё перестали обращать внимание. В эту ночь в столице не было нужды в фонарях и факелах, её освещало пламя горящих домов. В его мечущемся свете люди казались демонами, вырвавшимися из преисподней, и Гирхарту подумалось, что, возможно, сегодня его Боги и впрямь воспользовались случаем, чтобы самим погулять по земле, собирая обильную жатву. Ведь всё, что сегодня делалось — делалось в Их честь. Когда-то Гирхарт пообещал подарить Им жизнь Великой Коэны, и сегодня он исполнял своё обещание.

Вздымался и опускался меч, рассекавший чужие шлемы и головы или сталкивавшийся с другими мечами, руку, да и весь доспех забрызгало красным, вокруг кричали, вопили, хрипели, звенел металл о металл, звонко цокали копыта по каменным плитам. Ухо уже перестало воспринимать отдельные звуки, всё сплелось в яростную музыку боя. Ещё один поворот, очередная площадь расплёскивается перед глазами, и в уши бьёт прорвавшийся сквозь эту музыку коэнский боевой клич. Прямо на Гирхарта во главе конного отряда мчался всадник, над которым реяло знамя с дубовой ветвью, и точно такая же ветвь была вычеканена на нагруднике его доспеха. Да это же сам Серлей, дошло до Гирхарта, а площадь эта — Дворцовая, вот он, Императорский дворец, сердце Великой Коэны. Губы маршала раздвинулись в хищной усмешке. Последний император желает умереть в бою? Он даст ему такую возможность.

Гирхарт не сомневался, что переживёт этот бой. Час расплаты ещё не пришёл, его Боги с ним, а боги Коэны либо отвернулись от неё, либо оказались бессильны. Кони сшиблись грудь в грудь прямо посреди площади, два клинка закружились в прекрасном и убийственном танце. Серлей был великолепным бойцом, сильным и опытным, на Гирхарта обрушился настоящий вихрь ударов, каждый из которых мог стать смертельным. Но он был в отчаянии, император, видящий, как рушится его империя, и не представляющий для себя никакой иной судьбы, кроме как попытаться забрать с собой главного из своих врагов. Серлей искал славной смерти, Гирхарт жаждал победы. Дважды лезвие серлеева меча скрежетало по доспеху, но маршал успевал уклониться, не подставляя под клинок уязвимые места. Он не торопил события, выжидая, когда его противник зарвётся и совершит ошибку. И он дождался. Серлей увлёкся, нанося слишком размашистый удар, который Гирхарт, извернувшись в седле, пропустил мимо себя, и теперь не успевал защититься, когда меч предводителя повстанцев пошёл полукругом, метя ему в лицо.

Время словно замедлило свой бег, Гирхарт отчётливо и во всех подробностях видел, как расширяются глаза Серлея в прорези забрала, как клинок летит к ним, скрежещет по металлу, проламывая пластины шлема, впивается в плоть, рассекает кость, превращая то, что было лицом императора, в кровавую кашу. Тело покачнулось и медленно соскользнуло с седла на землю. Коэна была взята.

Кажется, вокруг что-то кричали, но Гирхарт не слышал. Как во сне он направил Угля к парадной лестнице дворца, спешился и неторопливо и торжественно, словно исполняя какой-то ритуал, стал подниматься по ступеням. На площади всё ещё шёл бой, и во дворце его могло ожидать сопротивление императорской гвардии, но это уже не имело значения.

Во дворце и впрямь нашлись желающие погибнуть вместе с городом, но много было и таких, кто предпочёл сложить оружие. После гибели Серлея из защитников Коэны словно вынули душу. Гирхарт, предоставив другим давить последние очаги сопротивления, в сопровождении догнавших его телохранителей обходил дворец. Ему, конечно, приходилось бывать тут и раньше, и теперь он машинально отмечал произошедшие с тех пор изменения. Их было не очень много. Наконец маршал добрался до личных императорских покоев. Вот и рабочий кабинет. Здесь он не бывал, поэтому с любопытством огляделся. Богато обставленная комната была чисто прибрана, похоже, слуги до самого последнего дня исправно выполняли свою работу. Гирхарт сел за рабочий стол, вытянул ноги. Тело тут же заныло, мстя за перенапряжение сегодняшнего дня, и маршал решил, что вполне может остаться здесь. В конце концов он, пусть и на короткое время, повелитель этого дворца и этого города. Где же ему принимать доклады, как не в императорском кабинете?

Тёмная комната освещалась только отсветами пожаров снаружи, и Гирхарт приказал подать огня. Воины вмиг принесли несколько факелов. Вскоре стали поступать и доклады. В основном сопротивление было уже подавлено, самых упорных продолжали добивать Дарнилл и Арн. Пришёл Дарри и сообщил, что довольно большой отряд коэнцев сумел прорваться за стены и уйти из обречённого города. Командовал им явно кто-то очень толковый. Гирхарт только махнул рукой: ушли и ушли. Возбуждение боя сменилось странным равнодушием. Дело сделано, детали и частности уже не важны.

Наконец явился сам Дарнилл.

— Город взят! — коротко отрапортовал он, ухмыльнулся и добавил: — Войска построены! Не угодно ли победоносному полководцу выйти поприветствовать своих верных солдат?

Следовало бы, конечно, одёрнуть его за чересчур развязный тон, но Гирхарту не хотелось даже этого. Ладно, в конце концов, сегодня и его день. Коротко кивнув, маршал поднялся и пошёл к двери, на ходу массируя правое плечо.

— Да, — уже серьёзно сказал Дарнилл, когда они вышли из кабинета, — господин маршал, что с мальчишкой прикажете делать?

— Каким мальчишкой?

— Да с этим… сынком серлеевым.

— Сыном Лугары? Он здесь?!

— Здесь, — подтвердил Дарнилл. — Во дворце.

— Постой… А ты уверен, что это он?

— Его опознали. И слуги подтвердили. Не все, правда. И потом, из-за него тут такое было… Эти, которые ушли, сперва ко дворцу прорывались, а потом к ним вестник оттуда прибежал, ребята его видели, что-то крикнул, тогда они к стене и повернули. А как раз перед этим наши взяли флигель, где этот мальчишка был. Там гвардейцы насмерть стояли, всех до единого пришлось перебить. Кстати, вон его ведут.

В это время Гирхарт с Дарниллом как раз вышли на площадку лестницы, по которой поднимался целый отряд, сопровождавший бледного мальчика лет пяти-шести.

— Господин маршал, — радостно прокричал возглавлявший отряд офицер, — принимайте добычу!

Мальчик молчал, глядя на Гирхарта огромными тёмными глазами. Говорили, что он — копия отца, но Гирхарт впервые в жизни увидел Серлея сегодня, когда тот был сначала в шлеме с опущенным забралом, а потом от его лица осталось слишком мало, чтобы можно было судить о внешности. И что теперь прикажете с этим подарочком делать? Проще всего прикончить, но ведь это — ребёнок… Конечно, дети в этой войне гибли и раньше, но он сам к их смерти прямого касательства как бы и не имел. Отдавать же подобные приказы самому ему до сих пор не доводилось. И какого демона Тиокред оставил щенка в живых? Тоже руки марать не захотел?

— Так куда его девать, господин маршал? — спросил Дарнилл.

— Заприте куда-нибудь пока, — раздражённо ответил Гирхарт, — потом решим, что с ним делать.

Хотя какое ему, собственно говоря, дело? Судьба этого мальчишки, как и судьба Эрмиса — уже не его забота. Как его зовут, кстати? Кажется, Рейнет. Родился в тот самый год, когда Гирхарт стал рабом. Гирхарт тряхнул головой, прошёл мимо мальчика и его конвоиров и в сопровождении Дарнилла спустился на крыльцо.

На площади и впрямь ровными рядами стояли войска. Гирхарт увидел части всех трёх союзных армий. При его появлении площадь огласилась слитным кличем, заблистала в свете многочисленных огней сталь обнажённых клинков. Гирхарт остановился, глядя на шеренги собранных здесь по его воле людей. Его людей. Это была его армия, созданная им, и им приведённая к победе. Чувство гордости охватило его, Гирхарт выхватил меч и отсалютовал, испытывая искреннюю благодарность к своим соратникам. Захотелось сказать им об этом, но прямо сейчас речи не получилось. От строя рамальцев отделился человек и стал неторопливо подниматься по лестнице. Гирхарт, не глядя, понял, что это Арн.

— Коэна пала, — негромко сказал тот, остановившись перед маршалом.

— Я помню, — в тон ему ответил Гирхарт. — Хочешь боя сейчас?

Арн окинул взглядом площадь. Он казался усталым, но, несмотря на хмурый взгляд, довольным.

— Нет, — сказал он после короткой паузы. — Завтра.

— Как скажешь. Время, место и оружие — на твой выбор.

— Тогда вечером, после благодарственного моления. Здесь, на площади. Оружие — меч и кинжал.

Гирхарт кивнул. Потом ещё раз оглядел своё войско и заговорил.

На ночь командиры расположились в императорском дворце. У Гирхарта мелькнула мысль, не занять ли императорские покои, но он её отбросил. Показалось почему-то, что ночью его будут тревожить призраки — Эргана Кравта, Дэнина, Тиокреда… И Вестана Кравта, старого друга, товарища детских игр и юношеских проказ. Теперь Гирхарт отплатил за его смерть сполна… попутно погубив его брата. Что ж, у него есть все шансы вскоре встретиться с ними и узнать, смягчает ли его вину тот факт, что Тиокред сам выбрал свою судьбу.

На другой день был праздник, превзошедший своим размахом все, что были до него. Цель, которая объединяла всех этих людей, наконец была достигнута, но они ещё не успели задуматься, что будет дальше, и просто праздновали окончание войны и исполнение заветнейшей, несбыточной мечты. Новых боёв не предвиделось, и можно было не думать о том, что завтра придётся нести караульную службу или отражать очередную вылазку врага. А потому гуляли от души, превратив праздник в настоящую оргию. Гирхарт не препятствовал — всё это, по большому счёту, его уже не касалось. Достаточно и того, что пришлось тратить силы и время на подготовку празднования и раздел добычи. На благодарственном жертвоприношении кровь, и животных, и людей, лилась рекой. Богов тоже благодарили от всей души.

К вечеру большая часть войска перепилась до полной невменяемости, но поглядеть на заранее объявленный поединок Арна и Гирхарта тем не менее собралась целая толпа. Уже стемнело, площадь освещалась кострами. Пожары догорели, но в воздухе висел чад, горький и удушливый. Драться ведь помешает, с лёгкой досадой подумал Гирхарт.

— Покажите ему, господин маршал, — с усмешкой посоветовал Дарнилл, выглядевший абсолютно трезвым, хотя Гирхарт знал, что выпил он сегодня немало. — Сам ведь напросился.

Гирхарт кивнул. Он тоже был трезв, поскольку не принимал участия в общем веселье. Что делал Арн, он не знал, но вряд ли и предводитель рамальцев был сегодня расположен к обильным возлияниям. Вот и он, кстати. Гирхарт снял куртку, оставшись, как и положено на божьем суде, в одной рубахе, поцеловал стоявшую тут же Фрину, выглядевшую совершенно спокойной, взял у Дарнилла меч и кинжал и пошёл навстречу противнику.

Они не сказали друг другу ни слова. Гирхарт отсалютовал мечом, Арн, помедлив, ответил тем же. Потом они встали в боевую стойку в центре образованного зрителями круга и застыли на несколько мгновений.

Гирхарт не испытывал ни страха, ни досады. В этой жизни он уже сделал всё, что мог, и жить дальше ему уже было, в общем, незачем. Боги Рамаллы, на миг объединившись с его тёмными Покровителями, заберут его жизнь, и это будет справедливо.

Бой начал Арн. Внезапно прыгнул вперёд, размашисто ударил, Гирхарт без труда отбил. Клинки заскрежетали друг о друга и разлетелись. Противники закружили по площади, ловя подходящий момент для атаки. Первым снова не выдержал Арн — он сделал резкий выпад, Гирхарт увернулся, нырнул под следующий удар и ударил сам. Облегчать Арну его работу он не собирался. Предводитель рамальцев принял удар на кинжал и молниеносно ответил. Он был быстр и ловок, и чувствовалось, что с тех пор, как они вместе тренировались в последний раз, времени даром не терял. Пожалуй, они и в обычном бою были бы на равных.

На площади было тихо, лишь звенели клинки, да трещало пламя костров. Зрители вопреки обыкновению не подбадривали бойцов криками, ни звука не раздалось даже тогда, когда Арну удалось дотянуться до Гирхарта, обманув его финтом. Гирхарт чуть не потерял равновесие, лишь в последний момент сумев отскочить, но кончик меча чиркнул по его левому плечу. Белая рубаха окрасилась кровью. Маршал попятился, Арн кинулся на него, рамальский меч ткал смертоносную сеть из финтов. Гирхарт не дал обмануть себя вторично. Вывернувшись, он неожиданно напал сам. Клинки встретились и застыли, противники некоторое время бессмысленно давили на них, меряясь уже не мастерством, а грубой силой. Совсем близко Гирхарт увидел бешеные глаза Арна и неожиданно отскочил, одновременно полоснув кинжалом. Рамалец покачнулся, клинок Гирхарта скользнул по его боку, не причинив особого вреда. Теперь кровь была на обоих.

Мечи зазвенели вновь. Поединщики обрушили друг на друга вихрь ударов в темпе, который не может долго выдержать не один из бойцов. Левое плечо Гирхарта онемело, ему всё труднее становилось действовать левой рукой. Как чувствовал себя Арн, сказать было трудно, но на его движениях рана пока никак не сказалась. Парировав очередной удар, Гирхарт отскочил, разрывая дистанцию, в сторону и вбок, Арн вихрем развернулся, прыгнул следом, ударил широко и уверенно. Маршал поймал удар на клинок меча, отвёл его, гася инерцию, и его левая рука автоматически рванулась в образовавшуюся в защите противника брешь. Арн опоздал на какую-то долю секунды. Кинжал Гирхарта вошёл ему между рёбер.

На мгновение оба застыли. Арн опустил глаза, и на его лице отразилось безмерное удивление. Он молча упал на колени, потом повалился на бок, дёрнулся и затих.

Вот теперь вся площадь разразилась оглушительными воплями. Но Гирхарт не слышал их. Он смотрел на поверженного противника, и до него медленно доходило, что он остался жив. Что он оправдан. Его Боги оказались сильнее богов Рамаллы. Они сохранили ему жизнь… Зачем?

Чья-то рука погладила его по щеке. Он обернулся. Фрина… Рядом радостно скалит зубы Дарнилл, за ним — Дарри и другие генералы и офицеры его армии. Они все рады, в этом нет сомнений. А вот он не чувствовал ничего, кроме разве что растерянности. Он остался жив и теперь не знал, что с этим делать.

— Всё будет хорошо, — шепнула Фрина, — поверь мне.

Гирхарт кивнул. Его обступили, Дарнилл хлопнул по плечу, к счастью, по правому, и Гирхарт, обычно не терпевший панибратства, промолчал и даже заставил себя улыбнуться. Потом его сгрёб в могучие объятия Вархнот, что-то радостно проорал на ухо, и Гирхарт кивнул. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это уйти с этой проклятой площади куда-нибудь подальше, забиться в какой-нибудь уголок, и чтобы его никто не трогал. Завтра снова придётся что-то делать, отдавать приказы, решать, что же делать с Эрмисом и сыном Серлея… Но это всё завтра. Кто-то протянул ему флягу, Гирхарт глотнул. Потом поблагодарил хозяина фляги. Сегодня, в конце концов, праздник. И никого не касается та страшная пустота, что поселилась в его душе — надолго, если не навсегда.

Часть 3

ГЛАВА 1

Лето кончилось, но осень запаздывала. Стояла удушающая жара, листва на деревьях поникла и пожухла, трава побурела. Такие вот дни — самое подходящее время для лесных пожаров. Достаточно одной искры…

Каниэл Лавар невесело усмехнулся своим мыслям. Пришедшее на ум слово «пожар» вызвало в памяти прошлый год, его первую и последнюю попытку командовать армией. Тогда всё закончилось на редкость бесславно, и мысль, что никто на его месте не смог бы сделать больше, была плохим утешением. Мир, в котором Каниэл родился и прожил всю жизнь, рухнул, и в этом была и его доля вины.

Когда Коэна пала, Каниэл оказался в числе тех немногих, кто уцелел и сумел прорваться за стены, но, сражаясь как рядовой боец (на большее он и не годился), юрист получил серьёзную рану, и товарищи оставили его в одной из коэнских деревень. С ним остался один из офицеров, капитан Арат Харвели, тоже раненый, правда, полегче. Коэнские крестьяне, бывшие не в восторге от новых хозяев империи, пошли на немалый риск, укрывая беглецов из разрушенной столицы. Будь Каниэл здоров, он не допустил бы этого, но тогда у него не было выбора.

Гирхарт Пёс со своим войском устраивался в Рамалле. Восточным областям как-то удалось с ним поладить, во всяком случае, их не трогали, а вот центру и западу страны приходилось туго. Правда, теперь бывшие рабы и смунские дикари занимались бессмысленными разрушениями значительно меньше, видимо, понимая, что на этих землях им теперь предстоит жить. Теперь они предпочитали, убив хозяев, не сжигать дома, а селиться в них, вот только хозяевам от этого было не легче. Никаких законов захватчики не признавали, творили что хотели, а если прибавить к этому расплодившихся пуще прежнего разбойников и вконец обнаглевших пиратов, повадившихся совершать рейды в глубь страны, то никто, ложась спать, не мог быть уверен, что проснётся утром, а вставая — что доживёт до вечера. Особенно если ты — коэнский аристократ. Если все остальные просто попадались под горячую руку, то за уцелевшими нобилями целенаправленно охотились. Поэтому Каниэл, едва поднявшись на ноги, немедленно собрался в путь.

Обстоятельства благоприятствовали. В начале лета Гирхарт Пёс увёл большую часть своего войска в очередной поход. Ещё прошлой осенью Тиокред Кравт, воцарившись в Коэне, вызвал верных ему людей из других провинций. Из Настарана помощь пришла, хотя и с запозданием, и немедленно присоединилась к захватчикам, а вот тининские кравтийцы, узнав о гибели своего вождя, остановились, а потом и вовсе повернули обратно. После падения Коэны Тинин, как и остальные провинции, кроме Смуна и Настарана, отделился от империи, но если другие немедленно вырезали коэнцев и стали налаживать жизнь по своему разумению, то Тинин остался под властью имперцев. Туда бежали все, пережившие падение Коэны и не пожелавшие идти на службу к захватчикам, независимо от того, к какой партии принадлежали раньше. Ходили слухи, что Пёс пытался договориться с тининскими властями, апеллируя к их прежним кравтийским настроениям, но ему ответили, что коэнцам не о чем говорить с тем, кто разрушил Великую Коэну. Спустя несколько месяцев тининцы дозрели до того, чтобы попытаться отплатить захватчикам. Новый правитель Рамаллы двинул свои войска им навстречу.

Каниэл сам не знал, хочет ли он победы своих сограждан или наоборот. Он не сочувствовал и не мог сочувствовать Псу и его людям, но и новая война в нём восторга не вызывала. Если оставить всё как есть, то рано или поздно всё успокоится, захватчики из грабителей превратятся в хозяев, появятся новые законы, плохие или хорошие, но действующие. Война же могла принести с собой только новые разрушения. Конечно, тининцы объявили своей целью восстановление Коэны, но что им это удастся, шансов почти не было. Слишком много в Рамалле людей, которые этого не хотят. Даже разбив Пса, имперцы не сумеют быстро выгнать тех, кого он сюда привёл. Очередная гражданская война затянется на годы… А Империя рухнула, и её уже не восстановишь, как не войдёшь дважды в одну реку. Да и кто станет её правителем? В то, что Рейнет Серлей пережил падение Коэны, Каниэл не верил, а больше ни у кого законных прав на престол не было.

Так или иначе, но война давала беглецам шанс пробраться по стране, в одночасье ставшей враждебной, незамеченными. Идти решено было во всё тот же Тинин — больше было просто некуда. Чтобы не нарваться на армию Пса, Каниэл и Арат направились к отрогам Мезерских гор, рассудив, что воюющие туда вряд ли сунутся. В горах воевать неудобно. Правда, годом раньше повстанцы это проделали, разгромив Сави и Налани прямо в горах, но сейчас необходимости плутать по горным тропкам ни у кого нет, да и маловероятно, что командующий тининской армией повторит ошибку Сави и позволит заманить себя в горы.

Каниэл растянулся на соломе, закинув руки за голову. Путники остановились переждать самые жаркие часы в заброшенном сарае очередной разрушенной усадьбы. Верный Гамар, ухитрявшийся всё это время не отставать от хозяина, улёгся рядом. Во время последнего штурма Коэны пёс остался в городском доме Каниэла, и тот уже совсем было мысленно попрощался с любимцем, но спустя некоторое время Гамар объявился в той деревне, где отлёживался его хозяин. Это было похоже на чудо, но это было, и Каниэл счёл появление собаки добрым знаком.

Входной проём на мгновение заслонила фигура выходившего по нужде Арата. Вид у него был озабоченный.

— Плохо дело, — сказал он. — Сюда идёт довольно большой отряд. Судя по значкам, это «сукины дети».

Обычно Арат называл армию захватчиков «пёсьи дети», но иногда, в минуты сильного волнения или расстройства, переименовывал в «сукиных». Каниэл приподнялся на локте.

— Армия возвращается? Так скоро?

— Судя по всему, да, — кивнул капитан и добавил с иронией: — Не так сильны эти тининские вояки оказались на деле, как на словах… Нужно уходить.

Каниэл кивнул, взял лежавший рядом меч и поднялся. Они выскользнули из сарая и в сопровождении пса бегом обогнули строение, направляясь к привязанным за ним лошадям. Внезапно Арат остановился так резко, что Каниэл чуть не налетел на него, и выругался сквозь зубы. Прямо на них через поле двигался второй конный отряд, а может быть, часть того же самого. Ясно было, что вздумай они выйти из-за угла, и их тотчас же заметят.

Каниэл вопросительно посмотрел на капитана. Тот махнул рукой и они, пригибаясь и благословляя про себя разросшийся бурьян, побежали в сторону бывшего фруктового сада.

— Лошадей ведь увидят, — прошипел на бегу Арат. — Демоны преисподней!

Две части конного знамени на рысях с обеих сторон одновременно влетели в разрушенную усадьбу. Гирхартовым людям не впервой было натыкаться на сюрпризы от местного населения, поэтому порядок действий был отработан. Лошадей, как и говорил Арат, заметили сразу, и половина отряда, быстро развернувшись, принялась методично прочёсывать сад, в то время как вторая занялась постройками.

Коэнцы, уже не скрываясь, бежали между рядов запущенных груш. Каниэл обернулся на бегу. Конники маячили уже совсем близко. Будь отряд пешим, у них ещё был бы шанс уйти, а так… Мало ведь выбраться из усадьбы, нужно ещё суметь скрыться. Впрочем, и выбраться за пределы поместья им не дали. Беглецов окружили, когда до границы сада оставалось всего ничего. Каниэл с Аратом одновременно выхватили оружие, становясь спиной к спине. Гамар обнажил внушительные клыки, в горле собаки клокотало едва слышное, но от того не менее грозное рычание. Если «пёсьи дети» и собирались предложить им сдаться, то не успели. Арат внезапно рванулся вперёд и подсёк ноги ближайшей лошади. Каниэл последовал его примеру. Визгливо заржал раненый конь, всадник выругался и спрыгнул на землю, чтобы тут же попасть по удар каниэлова меча. Бывший юрист, хоть и не был воином, своим мастерством фехтовальщика заслуженно гордился, и теперь ему понадобилось всё его умение. Сдаваться в плен он не хотел, оставалось попытаться забрать с собой побольше противников, но сражаться с конными было непривычно. Помогал Гамар, сумевший спешить ещё одного, к тому же всадники не могли навалиться на них все сразу, мешая друг другу. Похоже, они тоже это поняли, так как часть из них спешилась, а оставшиеся в сёдлах подались назад, освобождая место.

К месту схватки подъезжали ещё люди, у кого-то из них нашёлся лук. Свистнула стрела, Арат выронил меч, хватаясь за пробитое плечо, и почти сразу же раздался собачий визг. Каниэл обернулся, успев увидеть, как какой-то ретивый воин рубанул его любимца. Гамар упал, дёргая лапами в агонии, и Лавар, забыв обо всём, рванулся к его убийце. Рёбра обожгло болью, но клинок Каниэла разрубил горло солдату, выпустив наружу целый фонтан крови. В тот же миг Лавар растянулся на траве от сильного удара в спину, нанесённого, похоже, древком копья. Жёсткий пинок в локоть заставил пальцы разжаться, и меч выскочил из ладони. На него тут же навалились и быстро и умело скрутили руки за спиной.

Бой был окончен. Каниэла вздёрнули на ноги, рядом держали бледного Арата. Лавар испытал мимолётное облегчение от того, что товарищ остался жив, но тут же чуть ли не устыдился этого чувства. Участь попавших в плен коэнцев была незавидной.

Один из гирхартовцев нагнулся над убитым товарищем, выпрямился и с исказившимся лицом шагнул к пленникам.

— Ах ты, сволочь!

Голова Каниэла мотнулась от удара, потом ещё от одного. В ушах зазвенело, во рту появился вкус крови.

— Хватит!

Властный оклик остановил солдата, заносившего руку для нового удара. Тот повернулся к подошедшему:

— Господин лейтенант, он убил Раджи! Он…

— Я сказал — хватит! Этих двоих надо доставить в лагерь, на допрос. Посмотрим, что за птицы нам попались, явно ведь не из простых. Сержант, возьми два десятка и выполняй.

— Этот не дойдёт, — сказал здоровенный детина с сержантскими нашивками, с сомнением глядя на едва стоящего на ногах Арата.

— Кинь на седло! — раздражённо ответил лейтенант. — У тебя что, лошадей свободных нет? — Он взглянул на красное пятно, расплывшееся на куртке Каниэла и добавил: — Этого, пожалуй, тоже. Быстрее доберётесь.

— Слушаюсь, — наклонил голову сержант, и, обернувшись к расстроенному товарищу, сочувственно добавил: — Не переживай ты так. Никуда он не денется. Доведётся ещё, побеседуете по-свойски.

Лагерь оказался недалеко, если бы Каниэл с Аратом проехали ещё немного на северо-восток, они бы сами на него наткнулись. Когда Лавара стащили с лошадиной спины и поставили на ноги, он вздохнул с облегчением. Висеть, как мешок, поперёк седла было не слишком приятно и довольно унизительно. Коэнец огляделся. Лагерь был большим и построенным по всем правилам военного искусства: с частоколом, рвом, валом и башнями по углам. По самым скромным прикидкам, в нём должно было находиться не менее двадцати тысяч человек. Им с Аратом и впрямь «повезло» столкнуться с армией, возвращающейся из, судя по всему, победоносного похода.

Они были на лагерной площади, у палаток, где жили офицеры. Сержант подошёл к одной из них и что-то сказал караульному у входа. По-видимому, хозяина палатки на месте не оказалось, потому что караульный качнул головой, а сержант нахмурился и, вернувшись к пленникам и конвою, бросил: «Ждём».

Между тем вокруг начали собираться зрители. Свободные от службы солдаты, проходя мимо, останавливались полюбопытствовать, кого это притащили в лагерь. Под их взглядами Каниэл почувствовал себя бараном среди волчьей стаи, пока ещё не слишком голодной и потому скорее любопытной, чем враждебной.

— Никак коэнцы? — поинтересовался кто-то. — Госпоже Фрине на алтарь?

— Нужна богам всякая падаль, — хмыкнул другой.

— Не такая уж падаль, — громко сказал один из конвоиров. — Вот этот, — он кивнул на Каниэла, — когда их брали, четверых убил. В том числе Раджи.

На площади стало тихо. Судя по тому, как менялись лица окружавших их солдат, Раджи здесь знали многие. И лица эти не сулили его убийце ничего хорошего.

— И что с ними теперь сделают? — спросил один.

— На кол посадят! — крикнул другой.

— И чем скорее, тем лучше!

— А давайте прямо сейчас, а? Чего тянуть?

— Приказано доставить на допрос, — скучным голосом сказал сержант, — живыми.

— Так им всё равно не жить!

— Правильно! Верно!

— Они ведь могли и погибнуть по дороге, — задумчиво сказал кто-то. — При попытке к бегству.

Каниэл покосился на сержанта. По долгу службы тот, вроде бы, обязан их защитить, но не похоже, что он будет особо усердствовать, так же как и остальные конвоиры. Между тем кто-то плюнул в Лавара, не попал и плюнул ещё раз. Кольцо сжималось, откуда-то вылетел камень и ударил Арата в раненное плечо. Тот пошатнулся, Каниэл машинально шагнул к нему, стремясь поддержать товарища. Похоже, стражники восприняли его движение как предлог поддержать расправу. Коэнца крепко взяли за локти, чья-то лапа больно вцепилась в волосы на затылке. Один из солдат нехорошо оскалился и шагнул к Каниэлу, вытаскивая нож.

— А ну, прекратить! — неожиданно заорал сержант. — Маршал!

Руки, державшие Каниэла, разжались, толпа отхлынула, и Лавар увидел приближающуюся рысью группу всадников под тёмно-синим знаменем. Встречные вытягивались и отдавали честь, когда те проезжали мимо. Поравнявшись с пленниками, всадники остановились.

— Что здесь происходит? — спросил один из них.

— Осмелюсь доложить, господин генерал, поймали двоих коэнцев! — отрапортовал сержант. — Привели на допрос.

— А зрители зачем? Без вас не допросят? — сухо поинтересовался генерал. — Всем разойтись.

Внезапно один из всадников направил своего коня прямо на генерала, заставив того спешно посторониться, и, остановившись перед Лаваром, наклонился к нему с седла. Совсем близко коэнец увидел шлем в виде собачьей головы, в прорезях которого блеснули светлые глаза.

— Каниэл Лавар, — уверенно произнёс обладатель шлема. — Так?

— Так, — подтвердил Каниэл, получив чувствительный тычок в спину. Всадник кивнул и выпрямился.

— Генерал Диар, — приказал он, — пусть этого человека отведут в какую-нибудь палатку, развяжут, дадут врача, умыться, словом, привести себя в порядок. Вечером я с ним побеседую. Приставьте надёжную охрану и объясните ей, что за его сохранность они отвечают головой.

— Что делать со вторым, господин маршал? — спросил генерал.

— Со вторым… — маршал задумчиво посмотрел на Арата. — Отправьте пока к остальным пленным. Но не убивать и не калечить.

Палатка, в которую отвели Каниэла, стояла на той же площади и, видимо, принадлежала кому-то из офицеров, спешно освободившему её для нового обитателя. Лавару развязали руки, после чего конвоиры вышли, оставив пленника в одиночестве. Каниэл растёр запястья и присел на походную кровать. Вскоре появился и обещанный врач. Им оказался худощавый пожилой человек с седоватой бородкой и тонкими губами. Он пришёл в сопровождении помощника, принёсшего кувшин с чистой водой, мыло и полотенца. Коротко приказав пациенту снять куртку и рубашку, врач промыл и зашил рану. Каниэл вынес эту болезненную процедуру молча, врач тоже больше не сказал ни слова. Когда он ушёл, Каниэлу принесли чистую одежду и снова вышли.

Умывшись и переодевшись, Каниэл сел на стул рядом с маленьким столиком прекрасной работы. Ждать пришлось довольно долго. Вечерело, в палатке стало темно, за пологом шатра прохаживались невидимые часовые. Отвечают за него головой, так сказал маршал… Но ведут себя довольно деликатно — не торчат здесь, не спуская с пленника глаз, не пытаются связать или заковать в цепи. Интересно, зачем он понадобился Гирхарту Псу? Он ведь даже в заложники не годится, его жизнь теперь имеет ценность только для него самого. И что теперь будет с Аратом?

Снаружи окончательно стемнело. Каниэл ничего не ел с самого утра, и желудок уже давно напоминал о себе. Но приходилось терпеть, успокаивая себя мыслью, что его избавили от смерти уж верно не для того, чтобы теперь уморить голодом. Наконец полог откинулся, и появился офицер в сопровождении четырёх солдат.

— Следуйте за нами, — приказал он. Каниэл поднялся, солдаты окружили его, и все вместе вышли в тёплую ночь. До центрального шатра идти было недолго.

Внутри было светло, кроме потолочного светильника, горело ещё несколько свечей на довольно массивном столе. За столом сидел, судя по всему, сам Гирхарт Пёс, рядом стоял сухопарый человек с невыразительным лицом, показывавший маршалу какие-то бумаги. Офицер, привёдший Каниэла, кашлянул. Маршал поднял глаза.

— Господин маршал, пленник по вашему приказу доставлен, — доложил офицер.

— Очень хорошо, — отозвался тот и повернулся к человеку с бумагами: — На сегодня хватит, с остальным разберёмся позже.

Человек поклонился и вышел.

— Вы свободны, — обратился Гирхарт к конвоирам. Командир явно заколебался.

— Господин маршал…

— Можете идти.

Конвоиры отсалютовали и вышли. Некоторое время маршал и его пленник с интересом рассматривали друг друга. Каниэл подумал, что представлял себе командира восставших рабов несколько иным. О росте Гирхарта судить было трудно, пока он сидел, но богатырём он не выглядел, наоборот. Худой и узкоплечий, про таких говорят, что пальцем перешибёшь. Но этот человек сумел повергнуть в прах великую империю, так что внешность в данном случае весьма обманчива. И на раба он не походил, разве что на раба из военнопленных, или, скорее, на заложника из знатного рода. Большеглазый, с тонкими чертами лица и красивыми руками. Возраст… За тридцать, ближе к сорока.

— Садитесь, господин Лавар, — нарушил молчание Гирхарт, кивнув на стул напротив. — Сейчас нам принесут ужин, надеюсь, вы не откажетесь разделить его со мной. А потом мы с вами побеседуем.

ГЛАВА 2

За ужином Каниэл украдкой поглядывал на своего сотрапезника. Тот ел с изяществом, какое вполне можно было представить и за императорским столом. Сначала они оба молчали, потом Гирхарт завёл светский разговор о погоде и положении дел в Рамалле. Каниэл отвечал, стараясь не показывать своего удивления. Ни дать ни взять, два приятеля собрались приятно скоротать вечер в те благословенные времена, когда Коэна ещё стояла, и никому и в страшном сне не могло привидеться, что она будет разрушена. Каниэлу невольно вспомнился тот последний раз, когда он обедал со своими друзьями — незадолго до своего отъезда в Западную Рамаллу. А ведь приведи кто-то из них Гирхарта Пса и представь его, как своего знакомого, никому и в голову не пришло бы усомниться, что перед ними коэнский, в крайнем случае — рамальский аристократ.

Наконец с едой было покончено. Молчаливые слуги убрали со стола всё, кроме вина, и снова исчезли, оставив маршала и его гостя наедине. Гирхарт откинулся на спинку кресла, пристально глядя на Каниэла. По этим взглядом, острым и непроницаемым одновременно, Каниэлу вновь стало неуютно.

— Итак, господин Лавар, вы, должно быть, гадаете, зачем вы мне понадобились? — Каниэл молча кивнул. — Причина проста. Я хочу предложить вам службу и надеюсь, что вы примете моё предложение.

— И вы действительно думаете, что я буду служить тем, кто разрушил мой город?

— Я же сказал — надеюсь. Коэна разрушена, но жизнь продолжается. Кстати, вы будете не первым, если согласитесь. Кое-кто из ваших соотечественников уже принёс мне присягу, в том числе и ваш старый знакомый Халдар Орнарен.

— Орнарен?! — Каниэл не смог скрыть удивления.

— Он самый. Этот человек не из тех, кто упустит свою выгоду, в чём бы она не заключалась. После гибели Тиокреда он сумел скрыться из Коэны, а потом сам явился ко мне. Я тоже был несколько удивлён, но отказывать ему не стал.

— Но можете ли вы доверять такому человеку?

— Разумеется, нет. Но если бы я брал на службу лишь тех, кому доверяю, при мне не было бы по меньшей мере половины моих людей. Так как насчёт моего предложения? Мне нужны специалисты вроде вас. Империя и её законы рухнули, а значит, мне понадобятся новые. Но это не означает, будто я собираюсь отвергнуть всё старое. Вот я и хочу, чтобы вы занялись пересмотром законов империи и помогли мне решить, что можно сохранить, что уже не годится, а что нуждается в дополнении и изменении.

Каниэл опустил глаза. Сам того не зная, Гирхарт попал в точку. Об этой работе Каниэл мечтал ещё в Коэне, но гибель Империи, казалось, перечеркнула его мечту навсегда. И вот её ему преподносят, что называется, на серебряном блюде. Всего только и нужно — пойти на службу к захватчикам своей страны…

— Да, я завоевал вашу страну, — Гирхарт опять словно прочитал мысли собеседника. — Но ведь страна осталась прежней. И вы по-прежнему будете служить ей. Сейчас рамальцам и оставшимся коэнцам живётся несладко, а у вас появится шанс облегчить их участь. Своими законами, хотя бы.

— Если они будут выполняться.

— Будут, — пообещал маршал. — Об этом я позабочусь. Ну, а кроме того, у вас есть шанс сделать неплохую карьеру, получить большую власть. Вы честолюбивы? Если нет, то можете рассматривать моё предложение как возможность преодолеть последствия гражданских войн и наладить нормальную жизнь на своей родине.

— А если я откажусь?

— Тогда я вас казню. Без лишних зверств, простым отсечением головы. Если отыщутся ваши родственники, тело отдадим им, нет — похороним сами. Без роскоши, но все необходимые обряды соблюдены будут. Кстати, о родственниках. Ваши бывшие владения, боюсь, уже имеют новых хозяев, но я могу узнать, нет ли возможности вернуть их вам. Скорее всего, есть, и вы сможете привести их в порядок, я присмотрю, чтобы для этого у вас было всё необходимое. Если же по какой-то причине ничего не получится, то сами понимаете, бедняком вы в любом случае не останетесь. И если действительно отыщете свою родню, то сможете помочь и ей. Вплоть до полной амнистии, если они успели во что-нибудь вляпаться.

— А что будет с человеком, с которым меня схватили?

— То же, что и с остальными пленными, — пожал плечами Гирхарт. — Впрочем… если вы согласитесь, то сможете его выкупить.

— Я должен дать ответ сейчас?

— Нет. У вас есть время подумать. До Сегейра.

Вопреки своим ожиданиям Каниэл уснул сразу и проспал до утра как убитый. Разбудил его звук трубы, проигравшей подъём. Ему принесли воду для умывания и завтрак прямо в палатку. Потом не слишком дружелюбно, но вежливо попросили её освободить, чтобы свернуть и убрать. Армия снималась с лагеря.

Снаружи Каниэла ждала лошадь и десяток человек конвоя. Он молча сел в седло, позволив охране окружить себя и, не зная толком, куда деться, подъехал поближе к маршалу и группе высших офицеров, которые сидели в сёдлах, наблюдая за последними приготовлениями. Никто его не гнал, а Гирхарт даже удостоил приветственного кивка, не выказывая, впрочем, желания вступить в беседу. Когда армия наконец тронулась, Каниэл поехал вместе со всеми.

По его прикидкам, до Сегейра они должны были добраться дней за пять-шесть. Вполне достаточно, чтобы обдумать неожиданное предложение. В принципе, он был согласен со словами Гирхарта, они совпадали с его собственными мыслями. Но одно дело согласиться, так сказать, абстрактно, а совсем другое — подкрепить своё согласие действием. Гордость возражала весьма решительно: он коэнский аристократ, и идти на службу к этой швали ему унизительно. То, что вождь восставших, скорее всего, тоже аристократ, дела не меняет, новые хозяева страны — всё равно шваль. К тому же могут подумать, что он испугался смерти. Здравый смысл возражал, что думать как раз будет некому — все его прежние знакомые кто в могиле, кто в изгнании, а те немногие, кого он может встретить в Сегейре, сами в том же положении. Могут подумать гирхартовы люди, но та же самая гордость велит их мнением пренебречь. А согласившись, он действительно получит возможность хоть что-то сделать для своей страны. Империи больше нет, присяга ей утратила силу, он никого не предаст и ничьих интересов не ущемит. А раз так, то зачем погибать бессмысленно и бесполезно? К тому же Арат… Нельзя же бросить его в беде.

Каниэл оглянулся, но пленных не увидел — их вели ближе к концу колонны. Вряд ли капитан одобрит его решение пойти на службу к победителям, но зато останется жив и сможет уехать в Тинин или куда сочтёт нужным, открыто, не опасаясь гибели или рабства. Значит, решено?

Охрана, окружавшая его, внезапно раздалась в стороны. Каниэл поднял голову и увидел поравнявшегося с ним Гирхарта. Некоторое время они ехали молча, потом Гирхарт спросил:

— Вы были в Коэне во время штурма?

— Да.

— Как же вам удалось спастись?

— Я был в отряде маршала Ларча. Когда город пал, ему удалось вырваться за стены и увести нас.

— Ларча? — Гирхарт резко повернулся к нему. — Рокуэда Ларча?

— Его самого.

— А я-то думал, куда он тогда делся, — пробормотал Гирхарт. — А он, оказывается, в Коэну сбежал. И как же его там встретили?

— Не слишком… благожелательно.

— Могу себе представить.

— Император сказал, что когда часть войска бежит, бросив своих товарищей на поле боя, военный устав требует казнить по жребию каждого десятого. Для полководца же, оставившего на произвол судьбы вверенную ему армию, любая казнь будет слишком лёгким наказанием. В другое время с ним не стали бы даже разговаривать, но сейчас на счету каждый человек и поэтому казнить даже такого, как он, будет слишком расточительно. Ларча поставили командовать в Новом городе…

— И он не справился.

— Да, но даже император был вынужден признать, что в создавшихся обстоятельствах маршал сделал всё, что было возможно. Не знаю, как сложилась бы его судьба, если бы столицу удалось отстоять, но до самого падения Ларч был рядом с Серлеем, и он же оказался последним, кто сумел хоть что-то сохранить.

— И куда же он, интересно, делся теперь? — риторически спросил Гирхарт. — Среди тининских вояк его точно не было. Наш неуловимый маршал Ларч…

— У него не такой уж большой выбор, — заметил Каниэл. — Не наниматься же к мелким царькам за морем — что он там будет делать? Собрать свой отряд — на это нужны деньги, и немалые, а рядовым — гордость не позволит. Так что — или всё-таки в Тинин, или к царю Ваану, там его, по крайней мере, знают. Но к Ваану — это маловероятно.

— Вы полагаете? — спросил Гирхарт. — Почему же? Потому что Ваан не примет на службу бывшего врага, или потому, что коэнский маршал к нему не пойдёт? Мне кажется, вы недооцениваете и того, и другого.

— Возможно, — сказал Каниэл. Спорить ему не хотелось, но он был не согласен. Мысль о службе Ваану вызывала у него прямо-таки физическое отторжение, и он сомневался, что Ларч окажется менее брезглив. Странно, но пойти на службу к Гирхарту Псу казалось куда более приемлемым, хотя, кажется, хрен редьки не слаще. Ваан, по крайней мере, не разрушал Коэну. И всё же эманийский царь и заочно вызывал отвращение, а вполне живой и реальный Гирхарт — нет.

— Знаете, насчёт вашего предложения… — произнёс Каниэл. — Я согласен.

— Я рад, — просто ответил Гирхарт.

Сегейр сильно изменился за то время, что Каниэл его не видел. В прошлый раз он был тут пару лет назад, проездом, и не осматривал город в подробно, но и беглого взгляда хватило, чтобы составить своё мнение. Тогда это был хоть и довольно большой, но ничем не примечательный город, казавшийся усреднённым отображением всех рамальских городов. Мощные, но уже начавшие ветшать стены, обязательный набор общественных построек: магистрат, бани, ипподром, театр, храмы. Чистые и широкие центральные улицы, кривые переулочки окраин, толпа, заполнявшая рынок, тенистые галереи вокруг площадей, где неторопливо прогуливались видные горожане. Жизнь этого города не была богата событиями ни в прошлом, ни в настоящем.

Ещё только подъезжая к Сегейру, Каниэл отметил, что на крепостных стенах явно ведутся ремонтные работы. Туда-сюда сновали рабочие, скрипели лебёдки, слышались крики надсмотрщиков. Понятно, что ждёт большинство коэнцев, угодивших в плен. Каниэл зябко повёл плечами. Как хорошо, что ему удалось избавить Арата от этой участи.

О судьбе своего товарища Каниэл позаботился сразу же. Денег на выкуп у него, разумеется, не было, и он попросил Гирхарта отпустить капитана под его, Каниэла, честное слово, что требуемая сумма будет внесена в казну при первой же возможности. Гирхарт в ответ махнул рукой и сказал, что отдаёт капитана даром. В тот же день Лавар отыскал Харвели и сообщил ему радостную новость. Как он и ожидал, капитан принял её без восторга. Правда, проклинать Каниэла, как тот опасался, он всё же не стал, ограничившись тем, что сказал:

— Зря вы это. Продавая душу Тем, можно обрести многое, но потеряешь всё равно больше. Я уеду, как только смогу. И мой вам совет — бегите от них при первой же возможности.

Уехал, вернее, ушёл Арат через пять дней, как раз накануне приезда в Сегейр. Каниэл предлагал подождать ещё немного, так как сейчас он был не в состоянии дать бывшему товарищу ни денег, ни коня, ни хотя бы еды на дорогу, однако капитан отказался наотрез. Проводив его, Лавар почувствовал себя совсем одиноким.

Никаких других знакомств в армии Гирхарта он не завёл. Его не избегали, и он никого не избегал, но общаться между ни он, ни окружающие его люди особого желания не испытывали. После того, как Каниэл ответил согласием на предложение службы, его перестали стеречь столь откровенно, но продолжали приглядывать, правда, уже с почтительного расстояния. Выросший в богатом доме со множеством слуг Каниэл очень быстро перестал обращать внимание на свой эскорт.

Гирхарт, как и прежде, иногда удостаивал его беседой. Должно быть ему, несомненно образованному человеку, было просто скучно среди преданных ему, но не блистающих ни глубиной познаний, ни широтой мышления вояк. В первый же день Каниэл спросил, каковы будут его новые обязанности.

— Да примерно такие же, как и старые, — пожал плечами Гирхарт. — Я уже говорил, что хочу приспособить имперские законы к новым условиям. Вот этим и займётесь. Наберёте себе команду, я вам кое-кого представлю, но это уже на ваше усмотрение, если не понравятся — можете их гнать.

Ворота Сегейра остались позади, потянулись знакомые и одновременно незнакомые улицы. Да, жителей стало заметно больше, причём самых разных. Даже в Коэне, которую почти всерьёз называли столицей мира, не было такого разнообразия лиц и языков. Конечно, и в прежнюю столицу рабов привозили отовсюду, но там они держались тихо и, хотя, конечно, ходили по улицам, внимания к себе старались не привлекать. Эти же чувствовали себя полными хозяевами. Они толпились по обе стороны дороги, встречая прибывшего правителя радостными криками, звучавшими вполне искренне. Гирхарта Пса здесь любили, если не все, то те, кого он привёл с собой — несомненно. Да и почему бы им его не любить, если он превратил их из рабов в повелителей?

С интересом оглядываясь по сторонам, Каниэл отметил несколько новых строек. Перестраивалось и здание магистрата, похоже, ставшее резиденцией маршала. Войско не вошло в город, оставшись в лагере за стенами вместе с большей частью офицеров, поэтому во двор бывшего магистрата въехал лишь небольшой отряд. К ним немедленно подбежали слуги, принявшие лошадей. Каниэл вопросительно глянул на Гирхарта, не зная, что делать дальше, но тому явно было не до него. Маршала вышла встречать женщина, уже немолодая, смуглая, довольно экзотической внешности, одетая дорого, чтобы не сказать роскошно. Они о чём-то говорили, стоя совсем близко друг к другу. Жена или подруга?

Краем глаза Каниэл заметил подошедшего к нему человека. Он обернулся — перед ним стоял пожилой мужчина, по виду типичный слуга, что немедленно подтвердилось его поклоном и словами:

— Прошу вас, господин, следуйте за мной…

Каниэл пошёл за своим провожатым, но на ступеньках крыльца не выдержал и оглянулся, чувствуя не слишком уместное для солидного человека любопытство. Гирхарт и женщина медленно шли к крыльцу, всё ещё о чём-то беседуя. Она держала его под руку, все остальные следовали за ними на почтительном расстоянии.

— Послушай, любезный, — спросил Каниэл, когда они со слугой вошли в дом, — кто эта женщина рядом с маршалом Гирхартом?

Слуга едва заметно вздрогнул, оглянулся по сторонам и полушёпотом ответил:

— Госпожа Фрина, господин.

Имя показалось знакомым. Каниэл открыл уже рот, чтобы переспросить, и тут в памяти всплыло: «Коэнцы? Госпоже Фрине на алтарь?»

Задавать вопросы мгновенно расхотелось. Весь остальной путь они проделали в молчании. Наконец слуга привёл Каниэла в просторную, довольно богатую комнату, осведомился, не нужно ли чего-нибудь господину, сообщил, что ужин подадут через два часа, и что если что-то понадобится, пусть господин позвонит. Кто бы не распоряжался сейчас во дворце правителя, он своё дело знал и слуг вышколил на совесть. И не скажешь, глядя на этого, как и положено хорошему слуге, в меру почтительного, в меру значительного, знающего себе цену человека, что страну захватили варвары. Наверное, он ещё старой закалки, из тех, кто служил прежним хозяевам.

Слуга удалился, ещё раз с достоинством поклонившись напоследок. Смыв дорожную пыль и переодевшись в предложенную одежду, Каниэл прошёлся по отведённой ему комнате и выглянул в окно. Оно выходило во внутренний дворик, засаженный кустами поздних роз. На полускрытой зарослями скамейке кто-то сидел. Каниэл толкнул раму, и она послушно отворилась. По душноватой комнате пронеслось дуновение тёплого ветерка, напоённого ароматом цветов. Опершись о подоконник, коэнец подставил ему лицо. Всё-таки, что не говори, жизнь — не такая уж плохая штука. Он жив и относительно свободен, имеет возможность заняться любимым делом и даже чего-то в нём достичь. Время покажет, что из всего этого выйдет, но сейчас все заботы можно временно отложить. Судя по всему — до завтрашнего утра.

Человек в саду встал со скамейки, и Каниэл увидел, что это женщина. Она неторопливо прошла по дорожке, миновала поворот и, оказавшись под его окном, остановилась и подняла голову. Лавар узнал её. Госпожа Фрина, та самая, что встречала Гирхарта во внешнем дворе. Видимо, они недолго пробыли вместе.

Не зная, что сказать, Каниэл молча поклонился. Женщина улыбнулась. У неё была приятная улыбка, словно освещавшая её смуглое широкоскулое лицо.

— У меня ещё не было возможности познакомиться с вами, — сказала она. — Вы ведь Каниэл Лавар, верно? Ну а моё имя вам, должно быть, уже назвали.

Каниэл кивнул, чувствуя себя довольно неловко. Меньше всего ему хотелось беседовать с женщиной маршала, отправляющей на алтарь неудачливых пленников.

— Я часто бываю здесь, — словно не замечая его смущения, продолжала Фрина. — Мы с вами ещё увидимся, но я предпочитаю, чтобы первая встреча происходила в неофициальной обстановке. Так легче составить мнение о человеке. Не желаете прогуляться со мной по саду?

— Нет, госпожа, благодарю вас. Я бы предпочёл отдохнуть с дороги.

— Ну, как угодно, — в улыбке жрицы промелькнуло лукавство. — Надеюсь, у нас ещё будет время подружиться. Только постарайтесь не забывать, что личная честь прекрасна, но всё же не стоит потоков крови и страданий целой страны. Рамалле и так пришлось несладко. А ваша жизнь неразрывно связана с её жизнью.

Она кивком попрощалась и ушла. Каниэл растерянно смотрел ей вслед, не зная, как расценить последние слова. Впрочем, жрецам и положено быть загадочными. Но всё же ему казалось, что за неожиданным советом стоит нечто большее, чем желание пустить пыль в глаза. Знать бы только, что?

ГЛАВА 3

Закат был на редкость красив. Гирхарт смотрел на полыхавшее разными оттенками красного небо, живо напомнившее ему вечер штурма Коэны. С тех пор ему нечасто выпадала минутка, когда он мог просто постоять на балконе и полюбоваться закатом. Управление государством оказалось очень трудоёмким делом. Рамалла, Западная и Восточная, Смун, Настаран. И ко всем нужен особый подход, и в каждом работы — непочатый край.

Рамалла, Смун, Настаран… Жалкий огрызок великой империи. Кое-как склеенные черепки разбитого целого, разбитого его, Гирхарта, руками. И теперь, когда великая цель, на которую он думал положить жизнь, была достигнута, его всё чаще мучил вопрос: а за каким демоном он всё это сделал?

Но с другой стороны, а что ему оставалось?! Жить в рабстве — нет, это немыслимо. Примириться с властями? Не получилось бы. Даже сумей он преодолеть себя, Арнари никогда бы на это не пошли. Уехать куда-нибудь в глушь и затаиться он не смог бы. Наняться к кому-нибудь на службу? Коэнский аристократ при дворе мелкого варварского царька! Тьфу!

Сейчас он, по крайней мере, сам себе хозяин. И не только себе. В его владении, в конце концов, не столь уж и малая территория. Но управление ей в мирное время оказалось сущим наказанием. Насколько проще было во время войны! Особенно тяжко пришлось в первые месяцы, когда он сам толком не знал, что делать дальше, а все смотрели на него и, как и прежде, ждали от него решений. Потом всё как-то более-менее наладилось, но всё равно забот было выше головы. Основной головной болью стала нехватка денег. Наладить жизнь в разорённой — им же самим разорённой! — стране оказалось делом очень и очень дорогим, а вытрясти средства было не из кого. Добычу, взятую в Коэне, пришлось поделить, иначе войска бы его не поняли. Конечно, часть отошла ему лично, другая часть, по уже сложившейся традиции, дележу не подлежала, но этого было явно недостаточно. Приходилось изворачиваться, что-то постоянно изобретать, отпустить часть пленных позначительнее за выкуп, пройтись частым гребнем по чудом уцелевшим от разграбления областям. И всё равно — не хватало.

Второй заботой стали уцелевшие провинции. Проще всего было с Настараном — туда он отправил Дарри с самыми широкими полномочиями. Сравнительно легко удалось разобраться и с Восточной Рамаллой. Оставшийся за правителя Эвер, деморализованный гибелью Арна, легко согласился на вассалитет с предоставлением автономного управления и уменьшением армии. Сейчас эта территория доставляла меньше всего хлопот, и из неё шли регулярные поступления в казну, что в условиях хронического безденежья было особенно ценно. А вот со Смуном пришлось повозиться. Тамошние племена после падения Коэны вообразили себя свободными и никому больше не подконтрольными. Приводить их в чувство силой оружия было бы рискованно — в армии Гирхарта было много смунцев. В конце концов он нашёл выход, сыграв на многолетней вражде между племенами. Его ещё в прошлом году неоднократно пытались привлечь в качестве третейского судьи, что его тогда изрядно раздражало, а сейчас взяло да и пригодилось. Он лавировал между нестойкими племенными союзами, помогая то одним, то другим, и потихонечку устанавливал свои порядки. Ему даже удавалось получать оттуда кое-какие подати.

Одновременно навалилось и множество других забот, постоянно приходилось что-то решать, кому-то отвечать, что-то просчитывать, отдавать приказы, а потом ломать голову, как сделать так, что бы они исполнялись. Словом, известие о вторжении из Тинина Гирхарт воспринял с истинным облегчением. Наконец-то можно было хотя бы на время забыть обо всей этой мороке и отправиться на войну, где всё было просто и понятно, привычно и знакомо. Но война закончилась до обидного быстро, и опять пришлось возвращаться к ожидавшим его государственным заботам.

Тинин обещал в будущем стать серьёзной проблемой, но это в будущем. Сейчас он даже был полезен, туда бежали все, недовольные новыми порядками и не готовые с ними смириться. Оставшись в Рамалле, они могли бы причинить куда больше неприятностей. Туда же, в Тинин, уехал и бывший генерал Эрмис. Поколебавшись, Гирхарт решил всё же отпустить его с миром, только взял с него слово не поднимать против оружия против бывших товарищей. Эрмис обещал. Что-то сломалось в гордом коэнском аристократе — после гибели Коэны казалось, что он больше ничего не хочет и не к чему не стремится. Пожалуй, можно было обойтись и без клятвы, Эрмис и так вряд ли вмешается во что-либо.

А вот что делать с Рейнетом Серлеем, Гирхарт думал довольно долго. Прошло целых два месяца, прежде чем он вызвал к себе одного из пиратских капитанов, бывшего кравтийца, попавшего в вольное братство после победы Арнари, а после крушения империи изъявившего желание пойти на службу к новым хозяевам Рамаллы. Даже среди прочих пиратских капитанов Дайр, несмотря на благородное происхождение, выделялся полным отсутствием брезгливости в выборе средств. В других обстоятельствах Гирхарт трижды подумал бы, прежде чем с ним связываться, но выбора у него не было. Флот был нужен, опытные флотоводцы тоже нужны, а взять их было неоткуда.

— Сами понимаете, присутствие одного из представителей прежней династии в Сегейре нежелательно, — сказал маршал явившемуся на вызов адмиралу. — Это может создать излишнюю напряжённость и внушить кое-кому напрасные надежды. Его следует увезти его из столицы, а лучше вообще из Рамаллы.

— Что прикажете делать с ним потом?

— Я больше не желаю о нём слышать. Вы меня поняли?

Адмирал поклонился.

— Как прикажете, господин маршал.

Спустя некоторое время Гирхарт получил известие, что мальчик по несчастной случайности утонул на пути к побережью, при переправе через Гиану. Недоглядевшие были строго наказаны. В общем, печально, что и говорить.

Усилием воли Гирхарт отогнал эти воспоминания. Сейчас его заботили более насущные вопросы. Например, то, что, когда плавание по морю восстановится в полном объёме, пираты будут мешать точно так же, как раньше, если не больше. После падения Коэны исчез последний сдерживающий фактор, они чувствуют себя полными хозяевами не только на море, но и на суше. Рейды вглубь страны — это было уже слишком. Бывшие союзники стремительно превращались в проблему, но призвать их к порядку пока возможности не было. Он разослал отряды по всем более-менее крупным городам с целью противодействия набегам, но мелкие поселения приходилось оставлять на милость богов. Позволить вооружаться местным жителям было рискованно. Да и в любом случае справиться с этой напастью можно было только на море, а кораблей не хватало катастрофически. Коэнский флот под командованием незадачливого адмирала Искара был вдребезги разнесён пиратами незадолго до падения Коэны, так что восстановить его не успели. Те корабли, что перевезли в Рамаллу войско Серлея, те же пираты и сожгли, как только их оставили без присмотра. Был свой флот у Дарри, но он на нём же и отбыл обратно в Настаран, и Гирхарт не стал противиться, понимая, что наместнику корабли тоже нужны. Тогда ещё союзнички под парусом вели себя более-менее прилично… Вообще, Настаран сейчас был прямо-таки образцовой провинцией. Местное население, неплохо ладившее с Тиокредом, приняло Дарри как его наследника, а тем из эмигрантов-кравтийцев, кого такое положение дел не устраивало, была дана возможность уехать. Большинство подались во всё тот же Тинин. Пёстрая компания бывших врагов пока ухитрялась неплохо там уживаться, чувствуя себя не кравтийцами и арнарийцами, а коэнцами в изгнании.

На пиратов же Гирхарт попытался воздействовать через Ваана. Конечно, прямо они ему не подчиняются, но Эмайя дружит с Кассаном не одно столетие, и есть надежда, что, если с ней удастся договориться, Ваан поумерит аппетиты своих союзничков. К тому же Гирхарт рассчитывал, что эманийский царь сейчас должен быть настроен миролюбиво. Он скушал оставшийся бесхозным Ханох, и ему потребуется время, чтобы его переварить. А морская торговля, что не говори, для него не менее важна, чем для Гирхарта. Поэтому маршал отправил к Ваану посольство с приветствиями и поздравлениями, а также предложением мира и союза. Подумал, не выразить ли недоумение по поводу скоропалительного мира с Серлеем, являвшимся по сути дела предательством Кравта, но решил, что не стоит. Увы, Гирхарт сейчас не в том положении, чтобы давить и требовать, а значит, лучше не создавать ненужной напряжённости.

Посольство было принято весьма благосклонно. Ваан, правда, ничего не обещая прямо, выразил полное согласие со своим старым другом и душевным соседом и твёрдое намерение в самом ближайшем будущем решить все спорные вопросы к полному взаимному удовлетворению. Когда Гирхарт читал привезённое его людьми письмо эманийца, его не оставляло чувство, будто он объелся мёда, но старый лис не обманул. Вскоре в Сегейр прибыло ответное посольство с более конкретными предложениями. И один из первых пунктов Гирхарта несколько удивил.

— Разумеется, наш союз будет нерушим, — вкрадчиво говорил глава посольства, плотный носатый человек с напомаженной седеющей бородой. — Но самые прочные союзы — те, что скреплены родственными узами. Мой царь почёл бы за великую честь породниться с доблестным победителем Коэны, да будет она проклята в веках.

— Вот как?

— У царя Ваана есть дочь — прекрасная, как заря весеннего дня, свежая, как цветок лотоса, стройностью стана не уступающая богиням. Царевна получила прекрасное воспитание, она говорит и читает на трёх языках, играет на многих инструментах, поёт… И, помимо всех этих совершенств, она кротка, скромна и послушна. Ей девятнадцать лет, но она не знала мужа, ибо царственный отец не мог отыскать достойного. Но теперь он с радостью отдал бы сие сокровище в руки великого Гирхарта, если бы…

— Ну-ну, — подбодрил Гирхарт, едва удержавшись, чтоб не поморщиться при упоминании о своем величии.

— Мужем дочери царя может быть лишь царь. Если бы славный маршал согласился возложить на себя царский венец, корабль невесты в тот же день был бы готов отплыть в Рамаллу.

Гирхарт помолчал. Мысль о женитьбе ему в голову пока не приходила. Как-то не до того было. Хотя что-то в этом есть…

— Я обдумаю ваше предложение, — сказал Гирхарт. — А пока давайте вернёмся к остальным вопросам.

Посол сладко улыбнулся.

— Разумеется, господин маршал. Мой царь надеется на благоприятный ответ по всем пунктам. Нет недоразумения, которого нельзя было бы уладить между родственниками.

Намёк был достаточно прозрачен. Женись, сукин сын, тогда можно будет и о торговле, и о пиратах поговорить.

Забавно, но в чём-то этот разговор перекликался с другим, который совсем недавно состоялся между ним и его новым советником по юридическим вопросам Каниэлом Лаваром. В тот день они обсуждали проект закона о гражданстве. Гирхарт довольно долго колебался, стоит ли давать равные права всем его нынешним подданным, но, в конце концов, решил, что это будет справедливо. Вот, если когда-нибудь к его государству присоединятся другие земли, тогда придётся решать заново. Именно в тот раз Каниэл и спросил его, а как, собственно, должно именоваться это государство?

— Полагаю, вы уже обдумали этот вопрос, — сказал Гирхарт.

— Да, — кивнул советник. — Поскольку оно включает в себя земли, населённые несколькими разными народами, то самым подходящим термином будет «Империя».

Гирхарт слегка поморщился, но кивнул:

— Допустим.

— Ну, а поскольку это Империя, — продолжил Каниэл, — то её правитель должен быть императором.

— Шутите?

— Нисколько. Впрочем, если вам не нравится этот титул, можно взять какой-нибудь другой. Но во главе страны должен стоять монарх. Не просто командующий расположенными в ней войсками, а коронованная особа.

Он сделал паузу. Гирхарт молчал, наклонив голову к плечу и с интересом ожидая продолжения.

— Так уж получилось, что вы являетесь единственной гарантией стабильности в стране, — продолжил Каниэл. — И легитимизация вашей власти способствовала бы укреплению этой стабильности. Ведь вы не можете не понимать, что, случись что с вами, ваши соратники немедленно раздерут государство на куски.

— И что изменится, объяви я себя императором?

— Вы сможете назначить себе преемника.

— По-вашему, это убережёт их от свары?

— Это придаст законности притязаниям одного из них, что может стать решающим. Да и в любом случае, господин маршал, жить вечно вы не сможете. Рано или поздно, но вам придётся подумать о наследнике. И лучше всего, если таковым станет ваш сын.

Рациональное зерно во всех этих рассуждениях было. Установление монархии действительно могло способствовать укреплению стабильности, а стабильность была нужна как воздух. И если уж нужен законный наследник, то эманийская царевна годилась на роль его матери не меньше других, и даже больше многих. Другое дело, что с такой женой придётся держать ухо востро, если она хоть немного похожа на своего папочку. Но допускать её к делам государственным Гирхарт и не собирался. У Фрины детей не было, и, судя по всему, уже не будет, так что, хотя Гирхарт ещё не говорил с ней, он был уверен, что она всё поймёт и не обидится. Вообще, с подругой ему на редкость повезло. Верная, преданная, понимающая, не пытающаяся что-то диктовать или требовать слишком многого, да ещё и полезная к тому же. Даже удивительно, что такой букет достоинств оказался совмещён в одной женщине.

С титулом Гирхарт колебался недолго. Император? Пусть будет император. Обнародованный указ о принятии на себя титула и всех вытекающих из него прав и обязанностей ни у кого протеста, естественно, не вызвал. Эманийский посол, улыбаясь ещё медоточивее, рассыпался в похвалах мудрости Гирхарта и уверениях, как будет рад его царь этой приятнейшей из новостей. Соратники же высказались в том духе, что, мол, давно пора.

Коронацию Гирхарт решил отложить до приезда невесты, чтобы объединить её со свадьбой. И то и другое придётся отмечать большими праздниками, так лучше совместить их в один, дабы не тратить впустую деньги, которые можно использовать с большим толком. И вновь навалились дела. Следовало решить множество вопросов: о сроках службы в армии, о пенсиях ветеранам, о налогах и пошлинах, о льготах ремесленникам, о восстановлении сети государственных школ и почтовой службы, об обуздании разбойников, ставших настоящим бичом за время безвластия… Гирхарт метался по всей стране, пытаясь успеть всюду и искренне жалея, что нельзя раздвоиться или, ещё лучше, растроиться. И всё же того кошмара, что случился в первые месяцы, не повторилось. То ли дела стали налаживаться, то ли он сам уже успел привыкнуть и приспособиться.

Мысли о женитьбе отодвинулись на второй или даже третий план, и Гирхарт несколько удивился, когда к нему прибыл новый посланец от Ваана, сообщивший, что корабль царевны уже в пути, а сам он прибыл к счастливому жениху, дабы предупредить его и дать возможность подготовить достойную встречу. Видно, эманийский царь решил даром времени не терять. Приготовления к свадьбе Гирхарт с чистой совестью передоверил церемониймейстерам и Фрине, которая, как он и предполагал, восприняла известие о предстоящем бракосочетании очень спокойно. Когда же Гирхарт полушутя, полувсерьёз, спросил её, что говорит на этот счёт её предвидение, она ответила:

— Моё предвиденье говорит, что ты её переживёшь. Главный выбор предстоит сделать не тебе, хотя ты тоже должен быть осторожен.

— Осторожен? Почему? Она может причинить мне вред?

— Скорее ты причинишь вред другим из-за неё. Впрочем, они сами будут виноваты.

Звучало не слишком понятно, но требовать разъяснений было бессмысленно.

— Ну, — сказал Гирхарт, — хоть то, что я её переживу, утешает.

Выехать на встречу с невестой сразу, как он планировал, не получилось. Прискакал гонец из Смуна с известиями об очередной ссоре тамошних вождей. Гирхарт, которому просто физически не хватало времени разбираться ещё и с этим, решил отправить туда Исмира, дав ему звание и полномочия наместника. Давно нужно было это сделать, если честно, но до сих пор Исмир был занят другим, не менее важным делом: налаживал агентуру за пределами Рамаллы. Осведомителей в самой Рамалле у Гирхарта хватало, даже несмотря на то, что многие из них разбежались, а другие остались без работы из-за гибели тех, за кем наблюдали. Но вот за границами агентов не было, и их требовалось срочно завести, и в первую очередь в Тинине. Не следовало забывать и о старом союзнике и будущем тесте Ваане, да и более отдалённые страны требовали внимания, хотя пока и не такого пристального. Исмир вполне справлялся с возложенным на него заданием и был явно недоволен, когда ему приказали сдать дела, отчитаться по проделанной работе и отбыть в провинцию. Однако возражать он не стал, тем более что Гирхарт поговорил с ним лично, объяснив ситуацию. Кого поставить на его место Гирхарт, правда, придумать не успел, решив отложить принятие решения до своего возвращения в Сегейр.

Первоначально планировалось, что Гирхарт встретит свою невесту в Арсетском порту, куда обычно и прибывали эманийские корабли, но теперь получалось, что из-за его задержки царевна уже должна была находиться на рамальской земле. Однако, приехав в Арсет, Гирхарт узнал, что корабль ещё не прибыл. Вежливость, таким образом, не пострадала, и он мог без спешки подготовиться к встрече со своей невестой, которую, кстати, звали Эджельстана. Это имя Гирхарт запомнил только с третьей попытки, сам слегка удивляясь своему равнодушию к будущей спутнице жизни. Что ж, она может рассчитывать на подобающее уважение и почести, но и только.

Прошло пять дней, прежде чем на горизонте наконец показались долгожданные паруса. Встречающие уже начали было слегка тревожиться, не случилось ли какой беды, но, как оказалось, во всём был виноват подстерёгший корабли штиль. И вот теперь путь был благополучно преодолён, и будущая императрица готовилась ступить на землю своей Империи.

ГЛАВА 4

Корабль под бело-зелёным флагом медленно и величественно входил в гавань. Зрелище было красивое, хотя, на взгляд Гирхарта, резьбы и позолоты на нём могло бы быть и поменьше. Всё-таки у этих восточных народов большие проблемы с хорошим вкусом. Послушный рулевому веслу, корабль неторопливо развернулся, словно желая продемонстрировать себя во всей красе, и заскользил к причалу. Уже можно было разглядеть снующих на нём людей. Крашеный борт всё приближался и наконец стукнулся о каменный край. С корабля полетели канаты, их тут же подхватили и привязали к торчавшим на причале тумбам. С борта опустились сходни.

Заиграла музыка, и по сходням начала прошествовала целая процессия. Сначала несколько слуг с профессионально согнутыми спинами расстелили роскошный ковёр, по нему сошло не менее двух десятков музыкантов, затем несколько юных дев (а может, и не очень юных, покрывала до глаз, в которые они были закутаны, не давали сказать об их внешности ничего определённого) рассыпали лепестки цветов, потом четверо дородных мужчин снесли курильницы с благовониями, показавшимися Гирхарту до приторности сладкими. И только после этого четверо чернокожих невольников понесли по сходням красный балдахин с золотыми кистями, под которым плавно выступала девушка в простом белом платье, но увешанная драгоценностями так, что было непонятно, как она не сгибается под их тяжестью. Следом шли ещё женщины, видимо служанки. Гирхарт шагнул вперёд и взглянул в лицо своей наречённой.

Как он и думал, рассказы об её несравненной красоте оказались преувеличенными. Эджельстану можно было назвать разве что миловидной. Смуглая чистая кожа, большие тёмные глаза и большой яркий рот с пухлыми губами. Иссиня-чёрные волосы уложены в замысловатую причёску, перевитую нитями жемчуга, но видно, что они вьются. Пожалуй, она немного похожа на Фрину, решил Гирхарт. Длинные, наверняка подчернённые ресницы опустились, и Эджельстана послала из-под них долгий ответный взгляд. А девочка-то знает себе цену. Или думает, что знает.

— Я рад приветствовать Вас в Рамалле, несравненная Эджельстана, — галантно сказал Гирхарт. — Надеюсь, плавание было удачным?

— Я счастлива, что вижу Вас, о мой будущий супруг и господин, — а вот голос у неё и впрямь был красивый, звонкий и чистый, и говорила она почти без акцента. — Благодарение Богам, всё прошло благополучно.

— Я был наслышан о Вашей красоте, но действительность превзошла все мои ожидания.

— Истинной красотой блистала моя мать, любимейшая из жён моего царственного отца. Я — лишь бледная тень её.

— Ваша скромность делает Вам честь, — Гирхарт протянул девушке руку. — Прошу Вас. Заранее прошу прощения за скромность и неудобства Вашего временного пристанища здесь — как Вы знаете, моя страна сейчас переживает не лучшие времена. В своё извинение могу сказать, что мой сегейрский дворец более благоустроен. Надеюсь, Вам там будет удобно.

Эджельстана слегка замялась, словно жест был ей непривычен, но на поданную руку оперлась.

— Пусть это Вас не беспокоит, — с лёгкой улыбкой сказала она. — Нам, как Вы знаете, тоже доводилось переживать не лучшие времена. Я привыкла ко всему.

Да, верно, Ваану несколько раз приходилось бежать из столицы в самую глушь, вспомнил Гирхарт. И свой гарем он при этом прихватывал с собой.

— Я рад, что наши беды остались в прошлом.

— И благодарить за это следует Вас. Именно Вы вырвали их корень.

Гирхарт промолчал. Искоса поглядывая на чуть склонённую черноволосую головку рядом со своим плечом, он задался праздным вопросом, считает ли сама Эджельстана себя красавицей. Учитывая, что ей, несомненно, с детства твердили об её несравненной красе, может и считает.

Проводив невесту до её покоев и проследив, чтобы она и её свита были устроены надлежащим образом, Гирхарт отправился в свои комнаты, где его уже дожидался отчёт от Дарри. Тот писал, что во вверенной ему провинции по большей части всё в порядке, однако недавно удалось перехватить несколько писем не самого приятного содержания. Письма пришли из Тинина и адресовались как оставшимся при Дарри коэнцам, так и знати из местных. Ничего особо крамольного в них не было, лишь вопросы о том, хорошо ли им живётся при новой власти, и нет ли у них сожаления о старых добрых временах. Похоже, что тининские изгнанники, потеряв надежду разбить Гирхарта атакой в лоб, решили прощупать почву на предмет уязвимых точек внутри самой империи. Нет, положительно, с Тинином надо что-то делать.

На следующее утро караван царевны и сопровождавшего её Гирхарта тронулся в путь. Сама Эджельстана ехала в роскошных конных носилках, привезённых ею с собой, Гирхарт, как привык, верхом. В пути они почти не общались. Куда чаще, чем жених, царевну занимал беседой молодой коэнец из кравтийцев, взятый Гирхартом в адъютанты. Парень был недурён собой, неглуп, образован, прекрасно воспитан, и к тому же обладал лёгким и беспечным характером. Глядя на то, с какой готовностью он развлекает скучающую в пути Эльджестану, Гирхарт подумал, что по возвращении в Сегейр надо будет услать адъютанта с поручением куда-нибудь подальше. Он не собирался стеснять свою супругу сверх меры — после того, как она родит ему наследника, пусть живет как хочет, но пока ей ещё рано искать приключений.

Караван двигался в темпе пешего войска, так что прошло довольно много времени, прежде чем на горизонте показались стены Сегейра. Гирхарту ежедневно доставляли сводку новостей, а он отправлял в свою столицу инструкции по самым неотложным делам, но всё равно к моменту его приезда нерешённых вопросов накопилось довольно много. Поэтому по приезде он первым делом заперся у себя в кабинете вместе с Орнареном, которому подумывал дать должность канцлера, предоставив устраивать свою невесту слугам. И несколько удивился, когда ему передали приглашение разделить с ней ужин.

— Вы всегда так заняты делами, мой господин? — чуть иронично спросила Эджельстана, когда он устроился за столом напротив неё.

— Как правило — да. Очень многое требует моего внимания.

— О, понимаю. Последствия войны и всё такое… Но, простите меня, господин мой, может, я чего-то не понимаю, но моему отцу тоже приходилось поднимать свою страну заново, и не один раз, но он находил время и для развлечений, и для своих жён.

— Всему своё время, дорогая Эджельстана. И знаете, чтобы в дальнейшем избежать недопонимания на этот счёт… Вы станете моей супругой и Императрицей, и Вы будете пользоваться всем уважением и привилегиями, которые этот титул подразумевает. Со своей стороны я также буду исполнять все обязанности мужа, но я не смогу уделять Вам всё своё время. Не требуйте от меня слишком многого, так же как я не буду требовать от Вас чего-либо, кроме выполнения обязанностей супруги.

— Я понимаю, — кивнула Эджельстана.

— Вот и отлично. Свадьба состоится через четыре дня. Надеюсь, Вас не обидит, если по вашим меркам она будет скромной. Я не люблю излишней роскоши.

Некоторое время они молчали.

— Вы прекрасно говорите по-коэнски, — нарушил тишину Гирхарт. — Если не секрет, у кого Вы этому научились?

— Никакого секрета, мой господин. В гареме моего царственного отца были женщины со всех концов земли. В том числе и из Коэны.

— Вот как? Ах да, Кассан… Пираты никогда не отличались почтением к империи.

— Эти пираты были Вашими союзниками в борьбе с Коэной, — с лёгким упрёком сказала Эджельстана.

— Верно, но от этого они не перестали быть пиратами. Врагами коэнцам они стали лишь потому, что те пытались им помешать. Кстати, а эманийские корабли они разве не грабят?

Царевна слегка замялась.

— Случается, — признала она. — Но не настолько, чтобы забывать ту помощь, которую они нам оказывают.

— Оказывали, Вы хотите сказать. Ведь Коэны больше нет, а значит, нет и общих врагов.

Гирхарт с лёгкой усмешкой смотрел на свою оказавшуюся в небольшом затруднении собеседницу. Не может же Эджельстана признать, что её отец рассматривает как потенциального врага самого Гирхарта и приберегает пиратов для борьбы уже с ним.

— Да… Да, Вы правы, господин мой, — наконец согласилась она. — Но успокаиваться пока рано. Коэна, при всех своих недостатках, служила сдерживающим фактором. Теперь же страны, ранее входившие в состав империи, могут попытаться урвать свой кусок, в том числе и за счёт Эмайи.

— С этим трудно спорить, — кивнул Гирхарт.

Вернувшись к себе, он застал в своей спальне Фрину. Она была единственной, кто имел право входить в его покои без доклада, даже в его отсутствие.

— Ну, и как твоя будущая супруга? — лениво спросила она.

— Да примерно как мы и думали, — пожал плечами Гирхарт. — В меру умна, в меру самодовольна. Ты её, кстати, видела?

— Издали, — Фрина накрутила на палец чёрную прядь. — Ещё успею насмотреться.

— И то верно, — Гирхарт сел на постель и задумчиво посмотрел на свою подругу. — Скажи, Фрина… Твой Бог не обижается, что у Него в Сегейре нет дома?

— Хочешь построить Ему храм?

— Да. Как бы ты на это посмотрела?

— А твои Боги не рассердятся?

— Ну, я же для тебя его построю. А у Них уже всё есть.

Фрина на минуту задумалась, потом качнула головой.

— У Него здесь не будет паствы. Ведь многолюдные моления, гимны, богатые дары — всё это нужно не столько Им, сколько нам. Боги сами берут то, что Им нужно, а чтобы служить Ему, мне хватает дворцового храма.

— Но разве Он не ценит приношения от чистого сердца?

— А кто здесь будет их приносить?

Гирхарт кивнул. И впрямь некому, разве что какой-нибудь соотечественник Фрины забредёт в Сегейр какими-нибудь неведомыми путями.

День коронации и бракосочетания выдался как по заказу. Уже наступила осень, но погода решила побаловать людей несколькими тёплыми солнечными днями. Гирхарт постарался свести все формальности к минимуму, но всё равно не обошлось без воззвания к нескольким богам (официального пантеона в новой Империи не было, а потому в Сегейре привечали любое божество, если находилось достаточное число верующих) и парада войск. Последних нельзя было не уважить, ведь именно на них держалась власть императора. Впрочем, как раз это-то Гирхарт делал с удовольствием. Глядя на ровные колонны марширующих полков, внимая приветственным кликам и громыханию мечей о щиты, он испытывал чувство законной гордости. Страну он завоевал, государство пытался собрать из осколков уже бывшего, но армию свою он создал сам. Начиная с первого отряда на склонах Вастаса.

Потом было бракосочетание эманийской царевны с уже увенчанным государем Сегейрской империи. Жрица Великой Матери соединила руки молодых, сковав их невидимыми, но прочными узами до самой смерти, и Гирхарт вздохнул с облегчением. Официальная часть была закончена. Предстоял ещё пир, но на нём можно будет немножко расслабиться.

Невеста казалась совершенно спокойной и всем довольной, не выказала она никаких признаков волнения даже тогда, когда молодым настала пора идти в опочивальню. Гирхарт заподозрил было, что окажется не первым её мужчиной, но всё оказалось в порядке. Видимо, жизнь в гареме неплохо подковала её в теоретическом плане.

Празднования длились три дня — меньше было бы просто неприлично. Пиры, танцы, состязания в воинских искусствах, выступления певцов и музыкантов. Разумеется, двору Гирхарта было далеко до утончённости Коэны, но искусство складывать слова в стихи и исполнять их под музыку ценится у всех народов, даже у самых варварских. Большинство его новых подданных не поняли бы ни классической поэзии, ни театра, но песни они весьма одобряли, особенно если те были на близкие им темы: битвы, подвиги, а также душещипательные любовные истории, почти непременно с трагическим концом.

За всё время празднеств Гирхарт не виделся с Фриной, и сам удивился, насколько успел по ней соскучиться. Утром четвёртого дня он первым делом направился к ней, но оказалось, что она уехала в недавно подаренное им поместье. Неприятно удивлённый тем, что его подруга могла покинуть его, даже не поставив в известность, Гирхарт чуть было не кинулся следом, но вовремя опомнился. Ограничившись тем, что послал ей вслед письмо с просьбой объяснить своё поведение, он вернулся к заждавшимся его государственным делам.

К его некоторому удивлению, молодая супруга решила не ограничивать общение с ним спальней и протокольными церемониями. Эджельстана повадилась присоединяться к нему за трапезами, развлекая мужа беседой. Она была неглупа и в самом деле хорошо образована, много знала об искусстве Коэны, и они весьма мило обсуждали поэзию и музыку. Правда, когда она попыталась заговорить о политике, Гирхарт мягко, но непреклонно дал понять, что эту тему в беседах с супругой он затрагивать не собирается. Эджельстана не сдалась и спросила, каковы обязанности императрицы, потому что сидеть без дела ей скучно.

— Держать двор, — хмыкнул Гирхарт, — блистать на троне и родить наследника. Впрочем, если Вам действительно скучно, Вы без труда сможете найти себе занятие. Не знаю, как в Эмайе, а в Коэне, к примеру, императрицы традиционно занимались благотворительностью и покровительствовали искусствам. Вот и Вы займитесь, если угодно.

Фрина вернулась через три дня — ровно столько ей понадобилось, чтобы доехать до своего поместья, получить его письмо, догнавшее её сразу по приезде, и проделать обратный путь. Когда Гирхарту доложили об её приезде, он был у себя в кабинете.

— Ну и как это понимать? — хмуро спросил он, когда женщина переступила порог.

— Извини, пожалуйста, — несколько смущённо сказала Фрина, — но я думала, что ты знаешь.

— Знаю? По-моему, мы с тобой даже не говорили на эту тему.

— Зато я говорила с твоей женой.

— С Эджельстаной? Это она приказала тебе уехать?

— Не приказала — попросила. Через день после свадьбы она пригласила меня к себе, весьма милостиво со мной побеседовала, а в заключение попросила исчезнуть на некоторое время и не мешать вам поближе узнать друг друга. Не в таких, конечно, выражениях… Причём у меня осталось впечатление, что ты всё знаешь и ничего не имеешь против.

— Фрина, — укоризненно сказал Гирхарт, — неужели ты думаешь, что, приди мне такое в голову, я не поговорил бы с тобой сам? Разве мы с тобой первый день знакомы?

Фрина качнула головой. Вид у неё был пристыжённый и в то же время довольный.

— А Эджельстана… Ну, стервочка! — Гирхарт усмехнулся. — Неужели она и впрямь думала, что из этого что-то получится?

— Попытка — не пытка, — заметила Фрина. — Она ничего не теряла в случае неудачи.

— Кроме моего расположения.

— Его у неё и так не слишком много. Так что все остались при своих. Ты же не отошлёшь её теперь, верно?

— Верно. Но это не значит, что я не выскажу ей всё, что я о ней думаю. Подобную самодеятельность надо пресекать.

Эджельстана покорно выслушала упрёки, даже не пытаясь оправдаться, смиренно попросила прощения и пообещала больше никогда так не поступать. Её уступчивость не понравилась Гирхарту, но придраться было не к чему. Правда, беседам за трапезами теперь пришёл конец.

К предложению же заняться благотворительностью и меценатством императрица отнеслась более чем серьёзно. Она поинтересовалась, какими средствами она может располагать. Денег в казне, как обычно, не хватало, приданое же самой Эджельстаны было относительно невелико, и к тому же по восточному обычаю она получила не земли, а пожизненное право на доходы с них, которые, хоть и выплачивались довольно аккуратно, почти целиком уходили на содержание императрицы и её штата. Но поворачивать назад было поздно. Пришлось, проклиная свой длинный язык, изыскивать средства, которые сам Гирхарт, дай ему волю, использовал бы с куда большим, как ему казалось, толком. Наконец соглашение было достигнуто, и император предоставил супруге распоряжаться отвоёванными деньгами по своему усмотрению, обязав лишь давать ежемесячный отчёт о своей деятельности.

Жизнь стала входить в более-менее накатанную колею, и у Гирхарта появилось время вплотную заняться Тинином. А его обитатели взялись мутить воду не только в Настаране. По сообщениям Исмира, ему также удалось перехватить с десяток весьма любопытных писем, адресованных вождям нескольких племён побеспокойней. Ненавязчиво внушаемая мысль, что после падения Коэны настала пора свести старые счёты с соседями, ранее отложенные из-за наличия общего врага, обещала, если не задавить её в зародыше, похоронить все усилия Гирхарта по поддержанию хрупкого мира в этой беспокойной провинции. Увы, задавить-то её и не получалось, ибо падала она на благодатную почву. А ведь отсюда недалеко и до идеи потеснить мешающего развлекаться наместника, да и саму Сегейрскую империю послать куда подальше. Следующим шагом самых умных и самых глупых из воинственных вождей должна была стать мысль: а что мешает мне самому возглавить Смун? И можно не сомневаться, что если до неё не додумаются сами, им подскажут.

Единственной возможностью выиграть эту партию было играть на опережение. Поэтому, предоставив в распоряжение Исмира пару полков, в которых не было ни одного смунца, а также уполномочив его применить самые жёсткие меры в случае, если ситуация выйдет из-под контроля, Гирхарт занялся поисками уязвимых мест у своего противника.

Он не сомневался, что таковых хватало. Ситуация в Тинине зеркально повторяла ситуацию в Смуне: враги, временно отложившие распри перед лицом более сильного противника, ничего не забыли и не простили друг другу. Достаточно плеснуть немного масла, чтобы вражда разгорелась с новой силой. И всё же главные надежды Гирхарт возлагал не на коэнцев, а на коренных тининцев. Пока ещё они, в отличие от большинства отколовшихся провинций, не пытались восстановить свою власть. Тинин был одной из старейших земель, завоёванных Коэной, давным-давно привыкшей и смирившейся с неволей, но его вполне можно было подтолкнуть в нужном направлении. Должны же там задуматься рано или поздно, по какому праву коэнцы продолжают у них распоряжаться? Когда за ними стояла вся мощь империи, это ещё имело смысл, но сейчас-то почему тининцы должны это терпеть?

Между тем союз с Эджельстаной принёс ожидаемый плод. На четвёртый месяц их брака врачи объявили, что императрица беременна.

ГЛАВА 5

— Вряд ли они выступят без вождя, — тининский купец, а по совместительству информатор Гирхарта, покачал головой. — Всё это разговоры и не более того. Как бы то ни было, коэнцы сидят крепко, а местной аристократии есть что терять.

— Неужели среди них не найдётся ни одного смелого или хотя бы достаточно честолюбивого?

— Разрешите? — Гирхарт кивнул, и прознатчик наполнил свой бокал, полюбовался на просвет, сделал глоток и лишь потом ответил: — Найти-то найдётся, Ваше Величество, но они разрозненны, и их сдерживают более осторожные. В основном это молодые, ещё не набравшие должного веса и авторитета.

— Потом запишешь мне имена этих молодых. А пока займёмся старыми. Кто из них может претендовать на верховную власть в случае ухода коэнцев?

— Три-четыре рода, как минимум. Сууны, Семарно, Боурны… Их силы примерно равны. И ещё два, послабее, но тоже состоящие в родстве с пресёкшимся родом правителей Тинина. В общем, получается равновесие.

— Ага… — в голове Гирхарта забрезжила какая-то мысль, интересная, но не спешившая оформляться во что-то конкретное. — И каждый, я полагаю, боится усиления соперников?

— Да уж не без того, Ваше Величество. Пока коэнцы в силе, сохраняется статус-кво, ибо имперцы, разумеется, зорко следят, чтобы никто из местных их не превзошёл.

— Да, разумеется, — пробормотал Гирхарт. — Не самоубийцы же они, в самом деле… Вот что, ты мне напишешь подробные характеристики этих родов и всех их представителей.

— Как прикажете, Ваше Величество, — флегматично сказал купец.

Прознатчик ушёл, и его место занял другой — офицер-кравтиец, уехавший в Тинин под видом политического эмигранта, а сейчас присланный тамошними властями обратно, пообщаться с бывшими друзьями по лагерю и понюхать, чем пахнет воздух в благословенной Рамалле. Гирхарта позабавило, что его шпиона прислали шпионить к нему же, но это было весьма кстати: можно было с ним встретиться, конечно же, тайно, и обсудить «тининский вопрос». Вообще-то выслушивать доклады агентов было обязанностью Шармаса, нового начальника тайной службы, недавно назначенного на место Исмира, но Тинину император сейчас придавал первостепенное значение, и потому решил всё узнать из первых рук.

— Кстати, а бывший наместник о коронации не думает? — спросил он, когда офицер закончил доклад.

— Он и сейчас остается наместником, Ваше Величество. Нет, не думает, по крайней мере, открыто. Ведь официальная политика Тинина — борьба за восстановление Коэнской империи, а в этих условиях объявлять себя царём рискованно, свои же не поймут.

— И у кого же он числится в наместниках? Кто намерен стать императором в случае, если цель будет достигнута?

— В этом вопросе нет единства, Ваше Величество, а потому его решение отложено до победы.

— Хм… — Гирхарт задумался. — А сам он на этот титул не претендует? Я имею в виду — наместник?

— Нет, Ваше Величество, он же не состоит в родстве ни с одной из императорских фамилий.

— Но есть шансы, что такая мысль придёт ему в голову?

Теперь задумался прознатчик.

— Шансы есть, — признал он, — но вот воплотить её в жизнь ему будет нелегко. Тогда он настроит против себя претендентов и их сторонников из обоих лагерей.

— А если претенденты передерутся и, скажем так, взаимно уничтожатся?

— Ну, тогда сами Боги велели. Но, Ваше Величество, это пока лишь предположения.

Отпустив прознатчика, Гирхарт задумался, постукивая стилем по краю стакана. Да, можно подвигнуть коренных тининцев на выступление против бывших властителей, но сперва хорошо бы сделать так, чтобы коэнцы сами передрались между собой. В том, что это неизбежно, Гирхарт не сомневался, слишком уж разные они там, и рано или поздно противоречия выйдут наружу. Но сколько ещё ждать? «Поздно» Гирхарта не устраивало. Слишком много пакостей способны они сотворить за это время. Значит, надо подлить масла в огонь, но как?

Обратиться к ним напрямую с каким-нибудь заманчивым предложением? В принципе можно, но с каким? Ладно, наместнику можно пообещать венец и неограниченную власть в Тинине в обмен на союз или хотя бы нейтралитет. Этот может клюнуть, ибо, хоть и считается главой административной и военной власти бывшей провинции, погоды там сейчас, судя по докладам, не делает. Но именно поэтому его одного недостаточно, нужен кто-то ещё, повлиятельней. Но что может предложить им Гирхарт, если, победив его, они намерены получить всё? А ведь для того, чтобы хотя бы скомпрометировать один из лагерей фактом переговоров с врагом, нужно, чтобы эти переговоры состоялись. Чем же их заинтересовать? А если не переговоры, то что может заставить их передраться прямо сейчас, не дожидаясь гипотетической победы над Сегейрской империей?

Как что? А делёж той власти, что есть уже сейчас? В такой ситуации будет достаточно одной капли. Если сейчас наместник слетит, то каждая сторона, как пить дать, захочет посадить на его место своего ставленника. Что ж, попробовать стоит. Шевельнём палкой это осиное гнездо и глянем, что из этого выйдет. Получится — прекрасно, не получится — используем, чтобы понаблюдать и сделать выводы. Гирхарт усмехнулся, пододвинул к себе табличку для письма и взялся за составление черновика послания к наместнику Тинина. Что тот ответит и ответит ли, не так уж и важно, — главное, чтобы потом можно было с фактами на руках доказать наличие его предательского сговора.

Письмо было написано и отослано с одним из пленных последней войны, одновременно в Тинин отправился и агент-офицер, в докладе которого, помимо всего прочего, содержался намёк на то, что наместник ведёт двойную игру, со ссылкой на чрезвычайно авторитетные источники. Теперь оставалось ждать результатов. Но прежде, чем действия Гирхарта успели принести плоды, тининцы сделали свой ход. В Сегейр прискакал срочный гонец из Смуна — ожидаемое восстание беспокойных вождей всё-таки началось.

Сначала казалось, что это досадно, но не более того. Гирхарт был уверен, что Исмир справится сам, теми силами, что у него есть. Но через некоторое время пришло новое сообщение, на этот раз в откровенно паническом тоне. Восстание приобрело такой размах, которого никто не ожидал. Недовольных оказалось значительно больше, чем думалось, заполыхала разом треть провинции. Бунтовщики, несмотря на то, что большую их часть составлял неопытная молодёжь, проявили отличные бойцовские качества, и с ходу их разбить не удалось. Наоборот, это они нанесли поражение войскам наместника, не сказать, что сокрушительное, но довольно чувствительное. Исмир отвёл свои потрёпанные части к Сарле и теперь запрашивал инструкций, пока повстанцы хозяйничали на отвоёванной территории.

Прочтя донесение, Гирхарт выругался вслух и, приказав срочно вызвать к нему Дарнилла, взялся за ответ. Как разведчик, дипломат и управленец Исмир был хорош, но военачальник из него получился не лучший. Что ж, значит, надо направить ему в помощь того, кто хорошо разбирается в военном деле. А пока написать, чтобы ничего не предпринимал, кроме необходимой обороны, но выяснил, кто стоит за всем этим, и как случилось, что мятеж оказался так хорошо подготовлен и организован под самым его носом. Раньше Исмир таких оплошностей не допускал, Гирхарт привык с его помощью быть всегда на шаг впереди противника, и то, что сейчас получилось наоборот, стало неприятным сюрпризом.

Дарнилла пришлось ждать довольно долго, похоже, что его не было во дворце. Гирхарт успел не только закончить письмо, но и приказать оформить необходимые полномочия маршалу, получившему этот чин на коронации, и даже подписать их. Когда тот наконец вошёл, император подавил неуместное раздражение — ясно ведь, что Дарнилл торопился как мог — и с ходу сунул ему письмо:

— Прочти.

Дарнилл прочёл, шевеля губами, но довольно быстро для человека, меньше года назад начавшего осваивать грамоту.

— Полагаю, твоя задача тебе ясна. Возьмёшь всё и всех, кого сочтёшь нужным, прибудешь туда, примешь командование. Задача — прекратить это безобразие в кратчайшие сроки, желательно с наименьшими потерями, но это уж как получится. Вопросы есть?

— Никак нет, Ваше Величество.

— Прекрасно. Если возникнут по ходу сборов — обращайся. Перед отбытием зайди ко мне, может, у меня будут ещё какие-то сведения. Если не будет — просто выпьем за твой успех. А сейчас иди.

Дарнилл коротко, по-военному, поклонился и вышел, прихватив документы.

Собрался он быстро. Ко времени его выступления Исмир и в самом деле смог сообщить кое-какие новости. По всему выходило, что тайная подготовка этого восстания началась задолго до того, как тининские коэнцы принялись мутить воду. Нарисовался и его руководитель — довольно молодой и весьма честолюбивый вождь племени рамнов по имени Родхли. Обладая несомненными задатками администратора и полководца, он, когда ему предложили помощь из Тинина, не стал отказываться, приняв и деньги, и даже офицеров-советников. Не иначе, сказалось влияние Гирхарта и смунцев в его войске, наглядно показавших, что регулярную армию можно бить, только играя по её правилам. Большей частью войска Родхли была не признающая строя орда, как это и было в обычае у варварских народов, но ядро её составляла личная дружина вождя, в которой тот сумел насадить железную дисциплину и субординацию. Именно эта дружина и обеспечивала ему победы, выжидая в стороне и нанося удар в переломный момент боя.

О самом Родхли было известно, что это человек большого роста и физической силы, носит прозвище «Медведь», отменно владеет оружием, храбр, щедр и решающую атаку своих людей всегда возглавляет лично. В общем, смунский идеал победоносного вождя, да и только.

К смунской границе сегейрцы подошли в начале третьего месяца весны. Там их уже ждали. По словам регулярно высылавшего отчёты Дарнилла (судя по ровному почерку, он по-прежнему предпочитал их диктовать), больше всего трудностей возникло с фуражировкой. Восставшие, избегая прямого столкновения, без устали охотились за отрядами фуражиров, так что скоро в армии начался настоящий голод. Трудности со снабжением возникали не только из-за партизанских действий смунцев, но и из-за того, что с пути сегейрской армии тщательно убирали всё, что могло ей понадобиться. Дарнилла встречали пустые деревни, откуда было вывезено всё зерно, угнан весь скот, нередко сожжены и сами дома. Нужно было принимать решительные меры, и маршал их принял. Узнав через Исмира, поддерживавшего с ним контакт с первых дней его пребывания в Смуне, что в одном из крупных местных городов находятся большие запасы, Дарнилл повёл своё войско не к Сарле, как ему было приказано, а прямиком к этому городу, носившему название Эрнива. Как оказалось, тот был прикрыт с одной стороны болотом, а с другой — рекой, так что подойти к нему можно было лишь по узкой, хорошо охраняемой дороге. Но Меченого это не смутило. Он приказал строить гати прямо через трясину, закрывая их от обстрела со стен большими щитами, и его солдаты справились с этой задачей, несмотря на постоянные вылазки противника. Как только работа была завершена, армия во время очень кстати случившегося сильного ливня перешла через болото и пошла на приступ. Защитники Эрнивы почти не оказали сопротивления, и город был взят первым же штурмом.

Решив таким образом проблему снабжения, Дарнилл двинулся на соединение с Исмиром. Приняв командование над объединёнными силами сегейрцев, он пошёл к ещё одному оплоту восставших, крепости Арниол, стоявшей на неприступной скале, но, достигнув её, как он писал в отчёте Гирхарту, счёл штурм нецелесообразным, так как потери в любом случае были бы очень велики, а шансы на успех — ничтожны. К тому же маршал, по старой привычке грабить и разрушать всё, до чего удавалось дотянуться, ухитрился восстановить против себя племя караджей, до сих пор хранивших нейтралитет. Их примеру последовали соседи, так что у сегейрцев земля загорелась под ногами. Положение стало критическим.

В этих условиях маршал принял неожиданное для тех, кто знал его упорство, решение отступить. Громко объявив, что с такими силами, как у него, войну не выиграть, он двинулся к рамальской границе. Разумеется, смунцы, и без того воодушевлённые своими успехами, воодушевились ещё больше и кинулись в погоню, чтобы добить убегающего противника. Догнать Дарнилла им удалось без труда.

Впоследствии, анализируя ход войны, Гирхарт спрашивал себя, додумался ли бы он сам до столь простого хода. Расчёт Меченого оказался безошибочным. Далеко оторвавшаяся от пехоты, смунская конница догнала сегейрцев на марше и, не став дожидаться товарищей, тут же атаковала. Именно этого от неё и ждали. Имперская армия мгновенно перестроилась в каре, приняв в середину обоз, и встретила нападавших во всеоружии.

Разлетевшихся всадников ждала сплошная стена копий — приём, отработанный войсками Гирхарта ещё до приснопамятного боя с Ларчем, и с тех пор ни разу не подводивший. Несколько атак смунцев разбилось об эту стену, а потом кавалерия Дарнилла пошла в контратаку. Смунская пехота на поле боя так и не появилась: сегейрцы встретили её уже когда гнали врага, и с ходу опрокинули, не дав возможности подготовиться. Враг в беспорядке отступил к крепости Лабрай.

Подойдя к ней и убедившись, что она укреплена немногим хуже, чем Арниол, Дарнилл приготовился к долгой осаде. Остальной Смун притих, но маршал был уверен, что это затишье — временное, о чём и доложил Гирхарту в очередном послании. Гирхарт склонен был с ним согласится. Пока Дарнилл не допустил не единой ошибки, если не считать чересчур резкого обращения с местным населением. Гирхарт сам приучил своих солдат к этому, воюя с Коэной, но тогда он думал лишь об уничтожении империи, не загадывая, что будет дальше. Смуном же он собирался править долго, и потому посоветовал своему маршалу сдержать аппетит, и свой, и войска.

А в Тинине между тем творилось что-то непонятное. Не иначе, драка за власть всё-таки началась, причём сразу в таких масштабах, каких Гирхарт и не ожидал. Разом умерли несколько виднейших представителей тамошней коэнской элиты, умерли словно бы случайно, но уж очень вовремя. Растерявшиеся кланы, лишившись своих вожаков, недоверчиво поглядывали друг на друга, но от взаимной грызни пока воздерживались, решая куда более важный вопрос — кто заменит умерших. Вопрос, как выяснилось, решался отнюдь не просто, наследники покойных по прямой линии были в большинстве своём ещё молоды и не успели набрать должного авторитета, поэтому на эти роли начали претендовать дальние родичи и друзья. И потому грызня, где в большей степени, где в меньшей, началась внутри самих кланов. И только когда прознатчики сообщили, что занятые выяснением отношений коэнцы не обратили внимания на некоторые кадровые перестановки в администрации и вооружённых силах провинции, до Гирхарта начало доходить, что происходит.

Наместник! Сыграло ли свою роль послание Гирхарта, или он сам устал быть лишь номинальным правителем, но он явно решился на собственную игру. И всё шло к тому, что у него получится. Когда коэнцы, наконец, определятся, кто из них отныне будет главным, они с удивлением обнаружат, что из хозяев превратились в подданных, а все бразды правления — в руках наместника.

Что ж, планам Гирхарта это отнюдь не препятствовало, наоборот. Так он сможет начать даже быстрее. Но торопиться пока не следовало. Пусть всё идёт, как идёт, пусть у Тинина будет один хозяин, сил это ему не прибавит. Прежде разберёмся со Смуном, благо со стороны его восточного соседа сюрпризов можно не опасаться, там своих проблем хватает.

Дарнилл продолжал доказывать, что Гирхарт не ошибся, послав его на подавление мятежа. Он построил вокруг Лабрая кольцо укреплений, общей длиной больше десяти миль, надёжно заблокировав подвоз продовольствия осаждённым. Запертое в крепости смунское войско попыталось прорвать блокаду, но сегейрцы после ожесточённого боя загнали их обратно в крепость. После этого осаждённые притихли, и маршал был уверен, что они ждут подмоги извне. Что ж, война на два фронта его не пугала, и он заблаговременно принял меры. На некотором расстоянии от первой линии укреплений он построил вторую и стал усиленно свозить в лагерь фураж и продовольствие. Так что когда ожидаемая подмога осаждённым пришла, её встретили с распростёртыми, хоть и далеко не дружественными объятиями.

Собравшиеся со всего Смуна вояки попытались взять дарнилловы укрепления с ходу, но были отброшены со значительными потерями. Спустя сутки штурм повторился. На этот раз к нему готовились тщательнее. Выждав наступления сумерек, смунцы незаметно подобрались вплотную ко рву, засыпали его хворостом и землёй и ринулись на приступ. Очевидно, им как-то удалось согласовать свои действия с засевшими в Лабрае людьми Родхли, в то же самое время атаковавшими войско Дарнилла со стороны крепости. Предполагавший подобное развитие событий маршал заранее позаботился вырыть вокруг стен ямы-ловушки с кольями на дне, куда значительная часть атакующих и провалилась. Оставшихся засыпали камнями и ядрами из метательных орудий. Бой продолжался всю ночь, и к рассвету смунцы — и извне, и изнутри — отошли, не добившись успеха. На какое-то время Дарнилл получил передышку. В донесении Гирхарту он писал, что ждёт третьего штурма, который, судя по всему, окажется решающим.

Как обычно, он оказался прав. Чтобы подготовить новое нападение, смунцам потребовалось около месяца. Место они выбрали весьма тщательно: там, где внешние укрепления были слабее и к тому же ближе всего подходили к самой крепости. Там-то и был основной натиск, в то время как ещё в нескольких местах чуть раньше начались отвлекающие атаки. К счастью, Дарнилл не попался в столь простую ловушку. Не оказалось для него неожиданностью и нападение из Лабрая. Стиснутый с двух сторон, он, тем не менее, сумел отбить все атаки, а позже даже смог сделать вылазку и напал на атакующих с тыла. Измотанные безрезультатным боем смунцы не выдержали и побежали. Пустившаяся вдогонку конница довершила разгром. Осада с сегейрского лагеря была снята, множество мятежников перебито, остальные разбежались. На следующий день сдался и сам Родхли. Мятеж был подавлен.

ГЛАВА 6

Отшумели празднования в честь победы. По сравнению с теми, что устраивала в аналогичных случаях Коэна, они были довольно скромными, но Каниэл уже заметил, что император не любит большой пышности. Погуляли, впрочем, всё равно на славу. Маршал Дарнилл во главе победоносной армии вступил в Сегейр, принёс благодарственные жертвы и получил все полагавшиеся почести. Он мог бы остаться в Смуне и подольше, замиряя мятежную провинцию, но его отозвали сразу же после взятия Лабрая. Поговаривали, что причиной тому стало письмо смунского наместника, жаловавшегося, что маршал взялся за дело слишком уж круто. Подобные методы могли не замирить Смун, а наоборот, вызвать новое восстание. Император внял доводам Исмира, и большая часть армии с командующим во главе вернулась в Рамаллу, оставив наместника разбираться с беспокойными подданными самостоятельно. Тот обошёлся с побеждёнными милостиво, позволив родичам выкупить пленных и запретив своим людям жечь дома и убивать безоружных. Подобная мягкость произвела впечатление, и вожди многих племён, особенно тех, которые присоединились к восстанию, возмутившись поборами и грабежами Дарнилла, поспешили к Исмиру с изъявлениями дружбы и предложили заложников. Другие мирились с Сегейром не так охотно, но Исмир был верен себе: разбив мятежников и казнив зачинщиков, остальных он предпочитал уговаривать. Он был неплохим дипломатом, этот бывший раб, а потому исход уговоров ни у кого сомнений не вызывал.

Сам Каниэл подобную тактику мог только одобрить. Благодарный Смун будет охотнее подчиняться Исмиру, чем сторонникам крутых мер, каковых в правительстве хватало. К счастью, император это тоже понимал. Гирхарт не боялся, что его мягкость будет принята за слабость, чем его пугали политики от меча в императорском Совете. Он вообще не боялся казаться слабым, что, с точки зрения Каниэла, было лучшим доказательством силы.

Чем больше Каниэл узнавал Гирхарта Пса, тем больше проникался к нему уважением, и даже, пожалуй, симпатией. Он не мог забыть Коэны, но бесплодная ненависть была не по нему, а император раз за разом доказывал, что лучшего правителя в создавшихся условиях нельзя и пожелать. Сам Гирхарт тоже явно благоволил к своему юридическому советнику. У Каниэла не раз и не два создавалось впечатление, что пожелай он — и Гирхарт охотно включил бы его в круг личных друзей. Но Лавар предпочитал знать своё место. Император был очень обаятельным человеком, но Каниэл не позволял себе обольщаться: ни добротой, ни щепетильностью Гирхарт не отличался, а потому уважать его лучше было на расстоянии.

Вот и сегодня очень многие, можно не сомневаться, отдали бы правую руку за возможность оказаться на его месте. В это утро Каниэл, как обычно, когда выпадала свободная минутка, пришёл размяться в фехтовальный зал. Он старался поддерживать себя в форме, игнорируя ехидные намёки иных тамошних завсегдатаев: ты, мол, всё равно тыловая крыса, так зачем тебе… Впрочем, любителям поехидничать вскоре пришлось умолкнуть, поскольку выяснилось, что «тыловая крыса» в искусстве владения мечом превосходит большинство из них на голову, а то и на две. Поэтому Каниэлу не так уж легко было найти себе подходящего партнёра, и, явившись в зал, он с огорчением убедился, что сегодня нет ни одного. Разочарование, впрочем, было недолгим.

— Вы тоже ищете себе достойного противника? — прозвучал у него над ухом знакомый голос.

Вздрогнув, Каниэл поспешно обернулся и поклонился неслышно подошедшему Императору. С Гирхартом был Дарнилл и ещё кое-кто из высшего генералитета.

— У меня нередко возникает схожая проблема, — дружелюбно продолжал Гирхарт. — Так может, нам с вами стоит попробовать друг друга? Как вы на это смотрите?

Отказаться было невозможно.

— Почту за честь, Ваше Величество.

Они встали в стойку. После первых же выпадов Каниэл понял, что ему противостоит мастер. Несмотря на внешнюю хрупкость, Гирхарт был силён, и к тому же ловок и гибок, как кошка, и подвижен, как ртутная капля. Его защита казалась непробиваемой, атаки были стремительны и точны. Каниэл, изучая противника, ушёл в глухую оборону, что не осталось не замеченным. Император поощрительно улыбнулся:

— Не волнуйтесь, господин Лавар. Мечи здесь тупые, а если вы поставите мне синяк, никто не сочтёт это покушением на мою особу.

Каниэл промолчал, готовя свою атаку. Спутники Гирхарта, отойдя на почтительное расстояние, внимательно наблюдали за схваткой. Остальные, занимавшиеся в зале, остановились и присоединились к ним. В голове Каниэла мелькнула мысль, что победи он в этом поединке, и они почувствуют себя задетыми, ведь он по-прежнему остаётся для большинства из них чужаком, коэнцем. Но поддаваться кому бы ни было, даже императору, он не собирался. Каниэл отступил, парировал удар, сделал вольт. Мечи зазвенели, столкнувшись. Противники одновременно отскочили друг от друга, обмениваясь оценивающими взглядами. Пошли по кругу, выбирая момент, первым снова ударил Гирхарт. Каниэл избежал удара, нырнув под клинок. Император ударил снова, Каниэл парировал наискось, а когда клинок соскользнул, ударил снизу вверх, по кисти. Гирхарт успел сделать финт, отбил и нацелился мечом в лицо, а когда Каниэл поднял оружия для защиты, ловко развернул его и нанёс удар под мышку. Отбить его Лавар уже не успевал, зато успел нанести ответный, сверху по косой, метя в шею. Клинки застыли в волоске от тел обоих бойцов: в реальном бою оба уже были бы мертвы.

— Ничья, — констатировал Гирхарт, опуская меч. — Продолжим?

— Если Вашему Величеству угодно…

Его Величеству было угодно, но им помешали. Вошёл один из императорских секретарей и поклонился. Судя по тому, что он не дождался за дверью, дело было спешное.

— Что там? — недовольно спросил Гирхарт.

— Прошу прощения у Вашего Величества. Посол царственного тестя Вашего Величества настаивает на немедленной аудиенции.

— Ну, раз настаивает… — Гирхарт кивнул Каниэлу. — Продолжим в следующий раз.

Когда Каниэл вернулся к себе, его секретарь доложил, что его дожидается проситель. Обычно Лавар принимал их во второй половине дня, но теперь он пришёл с тренировки раньше, чем рассчитывал, а потому решил впустить нежданного посетителя. Им оказался крепкий на вид мужчина лет пятидесяти, но, как сразу определил Каниэл, не военный. Вид у просителя, отрекомендовавшегося как Ормарт Сарнан, был довольно респектабельный, но слегка потрёпанный, как у человека, привыкшего к достатку, но в последнее время его лишившегося.

— Вы коэнец? — спросил Каниэл.

— Именно так, господин Лавар, — поклонился посетитель. — Поэтому я решил прийти со своим делом к вам.

— Что у вас за дело?

— Видите ли, господин Лавар, я являюсь главой города Мирна…

— Вас поставили главой? — удивился Каниэл. После падения столицы коэнец мог получить какую-либо должность лишь по личному указу императора. Сам Гирхарт на этот счёт никаких запретов не издавал, но его чиновники не доверяли бывшим хозяевам империи.

— Не совсем так. Меня не стали снимать. Мирн — город небольшой, поэтому мы избежали больших чис… перестановок.

— Ясно, — кивнул Каниэл. — Извините. Продолжайте.

Господин Сарнан откашлялся и начал говорить. В его жалобе не было ничего необычного: отобрали земли у прежних владельцев, притесняют, порой доходя до откровенного грабежа… Сколько таких жалоб Каниэл уже выслушал и сколько ещё выслушает, пообещает разобраться и сделать всё возможное, чтобы прекратить безобразия. И даже действительно попытается выполнить обещанное — с переменным успехом. Необычным было то, что в конце своей речи Сарнан добавил:

— Мы плохо знакомы с нынешними законами, но, господин Лавар, вы — юрист. Скажите, то, что происходит — законно?

Каниэл глянул на просителя с некоторым уважением. Обычно в жалобах незаконность действий новых хозяев жизни подразумевалась сама собой, а многим на законы вообще было наплевать — они хотели вернуть утраченное имущество. Впрочем, само по себе это желание было более чем законным…

— Видите ли, господин Сарнан, наши законы ещё очень несовершенны, и потому некоторые действия, не являясь законными, не являются также и незаконными. Но что они несправедливы — это несомненно.

— Значит, вы поможете восстановить справедливость?

— Я попытаюсь, — пообещал Каниэл, поднимаясь из-за стола. — А сейчас извините, мне надо идти.

Ему и в самом деле было пора на деловую встречу. У господина Сарнана других дел во дворце не нашлось, поэтому к выходу они направились вместе.

— Вы где остановились? — спросил Каниэл, когда они вышли во внутренний двор.

— В гостинице «Месяц на щите».

— Очень хорошо. Возможно, мне понадобится кое-что у вас уточнить.

Внезапно господин Сарнан замер на месте с выражением крайнего изумления на лице. Проследив за взглядом выпученных глаз, Каниэл увидел Гирхарта, спускавшегося с крыльца в сопровождении нескольких свитских и посланника эманийского царя. Гирхарт что-то оживлённо говорил, посол кивал и кланялся. Видимо, разговор вышел достаточно бурным, раз они не сумели закончить его в кабинете.

— Это кто? — шёпотом спросил Сарнан.

— Который из них?

— Длинный, в синей куртке.

— Это-то? — усмехнулся Каниэл. — Это наш Император. Гирхарт Пёс.

— Имп… Император?!

Если можно взвизгнуть шёпотом, то именно это Сарнан и сделал. Взглянув на него, Каниэл на мгновение испугался: глава славного города Мирна побелел так, что казалось, вот-вот лишится чувств.

— Что с вами, господин Сарнан?

— Ничего, — выдавил Сарнан, продолжая глядеть на Императора, словно на мертвеца-людоеда, которыми, согласно поверьям, становились не похороненные должным образом трупы. — Ничего…

— Вам плохо?

— Н-нет…

Посол в последний раз поклонился, Гирхарту и его сопровождающим подвели лошадей, и они сели в сёдла. Маленький отряд на рысях двинулся к воротам. К лицу мирнского главы постепенно возвращался нормальный цвет, хотя спокойным он не выглядел.

— Значит, «Месяц на щите», — повторил Каниэл, чтобы что-то сказать.

Сарнан кивнул, потом, словно что-то вспомнив, повернулся к Каниэлу:

— Господин Лавар, простите великодушно, но меня ждут дела в родном городе. Я думал, что смогу задержаться в Сегейре на некоторое время, но теперь понимаю, что ошибся. Я уеду уже сегодня.

— Как вам будет угодно. Но ваше отсутствие может затруднить решение вашего дела…

— О, — замахал руками Сарнан, — я уверен, что вы сделаете всё возможное. Да, по правде говоря, — неожиданно добавил он, — у меня с самого начала не было особой надежды на успех. Ведь к вам, наверное, много жалоб поступает? И всё безрезультатно.

— Отнюдь не всё, — возразил Каниэл. — Да, около половины, и даже больше, удовлетворить не удаётся, но всё же вам рано опускать руки.

— И всё же позвольте откланяться. Дела в Мирне не терпят отлагательства.

Каниэл пожал плечами:

— Что ж, воля ваша. Всего хорошего, господин Сарнан.

Сарнан ушёл. Лавар задумчиво поглядел ему в след. Что же так напугало главу города Мирна? Видимо, они с Гирхартом встречались и раньше, но при каких обстоятельствах? Гирхарт был его должником, или Сарнан когда-то увёл у него подружку? Всеблагие боги, что за чушь в голову лезет! Какая разница, что там было между господином Сарнаном и будущим императором. Каниэл попытается помочь главе, а остальное не его дело.

День шёл своим чередом. Ближе к вечеру Каниэл снова посетил дворец и вновь во внутреннем дворе столкнулся с императором. Гирхарт был явно не в духе. Он что-то резко выговаривал одному из генералов кавалерии, и Каниэл, собиравшийся попросить аудиенции, чтобы отчитаться о проделанной работе, заколебался, стоит ли лезть к Его Величеству сейчас. Дело не слишком спешное, может, подождать, пока тот успокоится? Хотя Гирхарт не из тех, кто позволяет эмоциям влиять на дела, и у него нет привычки срывать зло на первых попавшихся. Решено, он сделает, как планировал, нужно только зайти в кабинет, захватить нужные бумаги. Каниэл кинул ещё один взгляд на Гирхарта, который закончил распекать кавалериста и теперь оглядывался по сторонам, словно искал кого-то. Юрист шагнул было к ступеням крыльца, но тут что-то свистнуло перед самым его носом. Кто-то вскрикнул, Лавар обернулся и увидел, как один из свитских, стоявших рядом с императором, валится на землю, а в груди у него торчит древко стрелы. Без сомнения, он был мёртв. Гирхарт посмотрел на упавшее тело, потом медленно повернул голову и глянул на крышу, откуда, видимо, и прилетела стрела. Его лицо было совершенно бесстрастным.

После секундного замешательства двор наполнился движением и криками. Часть свиты кинулась к императору, запоздало заслоняя его от стрелка, другая, напротив, к той части здания, откуда стреляли. Видно было, как на плоской крыше засуетились фигурки охранников.

— Бесполезно, — сказал кто-то рядом с Каниэлом. Оглянувшись, Лавар увидел одного из офицеров дворцовой охраны. — Кто бы это ни был, он уже удрал.

— Что случилось? — спросил Каниэл, хотя всё и так было ясно.

— Кто-то выстрелил в Императора из лука, — объяснил офицер. — К счастью, Его Величество в последний момент отшатнулся. Словно почувствовал что-то. Так что стрела досталась не ему, — и офицер кивнул в сторону нескольких человек, которые подняли и понесли тело убитого.

Из дверей выскочил один их охранников, подбежал к Гирхарту, отдал честь и принялся что-то докладывать. Император выслушал, кивнул, и направился к крыльцу. Каниэл услышал, как он бросил на ходу:

— Позовите начальника охраны.

В этот день Каниэл так и не попал на аудиенцию. Господин Шармас, новый начальник тайной службы, воспринял покушение как личное оскорбление, поэтому дворец перетряхнули от крыш до подвалов, и всем, кто был в нём, от министров до последнего раба, устроили повальный допрос. Каниэл честно рассказал, что видел, и подтвердил, что ничего не знает ни о личности покушавшегося, ни о заказчиках. По каменной физиономии допросчика понять что-либо было трудно, но, судя по тому, что одной беседой всё и ограничилось, под подозрение он не попал, чему даже слегка удивился. Как-никак, он коэнец, а значит, по определению подозрителен. Вот Орнарена, даром что канцлер, на допрос таскали не меньше полудюжины раз, на что тот сам однажды пожаловался:

— Они смотрят на меня так, словно уже решили, что это я виноват. Можно подумать, что со смертью Императора я что-то выиграю.

Каниэл ему не слишком искренне посочувствовал и перевёл разговор на другую тему. Ему всё же было нужно попасть к Гирхарту, но тот сам его вызвал, не дожидаясь, пока Лавар испросит повторной аудиенции.

— А вот и вы, — сказал он, когда Каниэл появился на пороге его кабинета. На столе стоял кувшин вина и два бокала, Гирхарт кивнул на него и сказал: — Давайте выпьем, что ли… За моё счастливое спасение.

Каниэл согласно наклонил голову, не став уточнять, что счастливое спасение императора стало гибелью для другого человека. Впрочем, вины Гирхарта в этом не было. Император сам разлил вино.

— Стрелявшего не поймали, Ваше Величество? — спросил Каниэл, пригубив рубиновую жидкость.

— Нет. Кто бы это ни был, он хорошо знал дворец. И кому я помешал, вопрос тоже остаётся открытым. Впрочем, таковых в избытке… — Гирхарт качнул головой. — Никогда не думал о такой смерти. О гибели в бою — да, но не о покушении.

— Как же вам удалось спастись, Ваше Величество?

— Предчувствие, интуиция, если хотите. Никогда не считал себя провидцем, но тогда я знал, что меня хотят убить, ещё за минуту до того, как это произошло.

Каниэл вспомнил, как Гирхарт оглядывался по сторонам, словно выискивая кого-то или что-то взглядом. Император взболтал вино, остававшееся у него в бокале.

— Мои Боги всё ещё со мной, — как-то невесело сказал он.

К себе Каниэл вернулся довольно поздно. Слуги зажгли свечи и убрались восвояси, а советник по юридическим вопросам сел к столу. Работы хватало. Сегодня император согласился почти со всеми его предложениями, вернув на доработку только закон о рабах. В том виде, в каком он существовал в Коэне, этот закон Гирхарта не устраивал, и Каниэл отлично понимал почему. Очень многие из людей, составлявших нынешний двор, в не столь уж далёком прошлом сами носили рабские ошейники, и хотя, разумеется, они никогда их уже не наденут, вряд ли когда-нибудь об этом позабудут. Гирхарт явно колебался между желанием смягчить положение невольников и сознанием того, что это может вызвать недовольство его приближенных, желающих вознаградить себя за прошлое. У Каниэла даже сложилось впечатление, что дай императору волю, он вообще отменил бы рабство, но понимает, что это невозможно.

Захотелось пить. Каниэл дёрнул шнур, вызывая слугу, и приказал подать вина. Спустя несколько минут его принесли.

— Поставь, — кивнул Лавар вошедшей с кувшином служанке, не отрываясь от бумаг.

— Что-нибудь ещё, господин советник?

«Ничего», — хотел ответить Каниэл, но поднял голову, привлечённый её тоном: сдержанным, подчёркнуто спокойным, но в тоже время каким-то напряжённым. И её лицо было таким же — напряжённо-спокойным. И знакомым, определённо знакомым…

— Лаэна Хорли! — ахнул он.

На лице женщины мелькнула горькая усмешка:

— Вы очень наблюдательны, господин советник.

Каниэл молчал, не зная, что сказать. Лаэна Хорли, сестра Асмара Лерти! Они были мало знакомы, несмотря на то, что Асмар был одним из ближайших друзей Каниэла. Лаэна рано вышла замуж и предпочитала жить в поместье своего мужа на юге Рамаллы. Во время осады Коэны Каниэл не встретил ни друга, ни его сестру, и полагал, что они оба либо сумели эмигрировать, либо погибли. И вот она стоит перед ним, похудевшая и постаревшая, в платье служанки — и в ошейнике.

Осознав, что он по-прежнему сидит в присутствии дамы, Каниэл торопливо поднялся.

— Как вы сюда попали?

— Как? — Лаэна пожала плечами. — Обыкновенно. Была куплена на рынке помощником мажордома.

— А на рынок? Вы попали в плен?

— Да. Наш дом… В общем, его сожгли.

— А ваш муж?

— Погиб.

Каниэл помолчал.

— А Асмар? Другие родственники?

— Я не знаю, что с ними. Извините, я должна идти. Наш старший лакей не любит, когда отлынивают от работы.

— Работа подождёт, — решительно сказал Каниэл. — И старший лакей подождёт, я сам с ним поговорю. Садитесь. Я попытаюсь вам помочь…

ГЛАВА 7

В середине осени императрица родила мальчика. По случаю рождения наследного принца, которого Гирхарт назвал Лериэном в честь своего отца, устроили празднования, проделавшие изрядную дыру в казне. Снова остро встал вопрос о её пополнении. Однако дела потихоньку налаживались, налоги стали поступать более-менее исправно, к тому же замирённые смунские племена выплатили значительную контрибуцию. И всё равно деньги расходовались быстрее, чем приходили. Одно только содержание армии съедало чуть ли не треть бюджета, но сокращать её Гирхарт не спешил. Войны ещё будут, можно не сомневаться, он сам же первый их и начнёт. В тот же Тинин, к примеру, даже если удастся решить дело относительно мирно, не миновать вводить войска. Заодно можно будет и кое-что с него стрясти, на пополнение казны.

А Каниэл Лавар тоже взял да и женился. На бывшей рабыне-коэнке, выкупленной им из дворцового штата. Узнав о его намерении, Гирхарт пожелал увидеть женщину, которая вдохновила господина юридического советника на брак, не принеся ему при этом ровно ничего.

Госпожа Лаэна, тогда ещё не Лавар, по мнению Гирхарта, могла бы быть и помоложе, и покрасивей. Гирхарт с интересом покосился на Каниэла. Интересно, любит ли он её или поступает так просто из благородства, желая помочь попавшей в беду соотечественнице? Хотя для этого жениться не обязательно. Или он, как сам Гирхарт когда-то, просто трезво прикинул, какая жена ему нужна, и решил, что эта вполне подходит? Как бы там не было, что-то в ней определённо есть. Аристократка! Волей судьбы угодившая в рабство, но не утратившая ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Этим она была похожа на него самого. А схожих планов у неё, часом, не имеется?

— Надеюсь, вы не позволите ей втянуть себя во что-то вроде заговора или мятежа? — полушутя спросил Гирхарт.

Каниэла этот вопрос, похоже, застал врасплох:

— Ваше Величество!..

— Смотрите, — хмыкнул Гирхарт. — Мне будет обидно вас лишиться.

— Вашему Величеству не о чем беспокоиться, — неожиданно вмешалась Лаэна. Гирхарт встретил её взгляд, твёрдый и даже немного вызывающий. — Да, я ненавижу вас. Но я не воин… и не самоубийца. Я не буду пытаться мстить.

— А вы храбрая женщина. Хотелось бы верить, что вы сдержите своё слово, — серьёзно сказал Гирхарт и посмотрел на своего советника. — Под вашу ответственность, Лавар.

В тот же день он вызвал к себе Шармаса и попросил его приглядывать за госпожой Лаэной. Каниэлу он доверял настолько, насколько вообще был способен доверять кому бы то ни было, но осторожность никогда не помешает. Как всегда внешне невозмутимый, Шармас пообещал сделать всё от него зависящее, и Гирхарт не сомневался, что наблюдение будет установлено не только за неблагонадёжной госпожой Лавар, но и за её супругом.

Впрочем, за супругом оно, скорее всего, уже давно велось. Шармас вообще отличался весьма ответственным подходом к своей работе, и в качестве главы тайной службы, ничем не уступал Исмиру, а кое в чём, пожалуй, и превосходил. Бывший надсмотрщик в одной из императорских усадеб Коэны, он отлично понимал, что его благополучие, да и сама жизнь зависят исключительно от Гирхарта. Слишком многие в Сегейре питали ненависть к представителям его прежней профессии на уровне инстинкта, и потому Шармас был кровно заинтересован в том, чтобы Гирхарт жил и здравствовал. Некогда его нашёл Исмир, сделав руководителем одной из своих сетей в высших сферах Коэны, а после представил новому императору. И новый император был ему за это благодарен.

Дела в Тинине шли именно так, как предвидел Гирхарт. Наместник успешно осуществил свою комбинацию, став полновластным хозяином страны. Ответа на своё письмо Гирхарт так и не дождался, но и никакой подготовки к возможному вторжению пока не велось. Можно было не сомневаться, что наместник, будучи человеком, бесспорно, умным, трезво оценивает свои возможности и сознает, что от добра добра не ищут. Повтори Гирхарт предложение заключить мирный договор, и ему почти наверняка ответили бы согласием. В какой-то момент у императора даже возникло искушение так и поступить, но, по здравому размышлению, он от этой мысли отказался. Слишком непрочен был бы такой мир. Слишком много в Тинине тех, кто ненавидит его и выиграет в случае его гибели и падения Сегейрской империи. И Гирхарт продолжал действовать по намеченному плану.

Связаться с тининской коренной аристократией труда не составило. Труднее оказалось вызвать их на откровенность. Нельзя сказать, что коэнцы помешались на ловле шпионов, но кое-кто уже успел пострадать от их рук, так что тининцы боялись провокаций. И всё же Гирхарту с Шармасом удалось подобрать ключик кое к кому из них. Давние вассалы, они неплохо жили под властью Коэны, но недовольные, разумеется, были. Многих тревожило и возвышение наместника, пока ни словом не обмолвившегося, что он подумывает о царском венце, но уже сделавшим для его достижения всё, кроме собственно коронации. Гирхарт вполне откровенно поведал о собственных опасениях и пообещал посильную поддержку. Для самых упрямых и твердолобых были пущены в ход дополнительные аргументы: увеличение владений за счёт земель, которыми ныне владеют коэнцы, оживление торговли (ведь Тинин оказался практически в изоляции именно из-за своей прокоэнской направленности), наконец, возможность свести старые счёты тем, у кого они были. Так что уже через три-четыре месяца после начала переговоров между Гирхартом и его новыми союзниками царило почти полное взаимопонимание.

Тининцы были умными людьми, потому, прежде чем начать рубануть с плеча, они задались вопросом, что будет потом. Заинтересованный в скорейшем продвижении дела Гирхарт внёс предложение не тратить силы и время на выборы нового царя, а организовать, по крайней мере, на первых порах, что-то вроде Патрицианского Совета, с избранным на определённый срок главой. Такие советы существовали в нескольких завоёванных Коэной государствах, и хотя когда-то такая форма правления казалась самому Гирхарту довольно нелепой, теперь это было бы наилучшим решением проблемы, что признали и сами тининцы. Правда, эти соображения не помешали Гирхарту ненавязчиво прозондировать почву на предмет того, как главы виднейших родов посмотрят на собственную коронацию, с устранением в той или иной форме соперников. Результаты были не сказать, что великолепные, но достаточно обнадёживающие.

Долгие споры вызвал вопрос, как именно должно свергать коэнское иго. Гирхарт стоял за то, чтобы призвать коэнцев к ответу силой оружия, что позволило бы ему ввести войска к соседям прямо сейчас, но сами тининцы, кроме двух-трёх самых горячих голов, были категорически против. Военных действий в своей стране им не хотелось, и поэтому они склонялись к быстрому устранению правящей верхушки, пока остальные не успели опомниться. В конце концов, на том и порешили. Оставалось лишь выбрать место и время, и вот тут союзнички снова принялись тянуть, выдумывая тысячу и один предлог для отсрочки. В принципе, они уже решились, но возглавлявшие кланы старики в последний раз рисковали, если рисковали, в годы далёкой юности, и потому теперь хотели ударить только наверняка. Напрасно Гирхарт указывал им на то, что у господина пока ещё наместника тоже есть прознатчики, а потому и риск увеличивается с каждым днём. К его доводам прислушались только тогда, когда его прогноз оправдался. Наместнику удалось перехватить часть переписки Гирхарта с кланом Семарно.

К счастью, поскольку Гирхарт писал каждой из семей по отдельности, и был осторожен в выражениях, коэнские власти Тинина остались в блаженном неведении относительно истинных размеров заговора. Тем не менее большую могущественную семью подмели почти дочиста, включая женщин и детей. Но, как говориться, не было бы счастья, да несчастье помогло: оставшиеся поняли, что дальше тянуть некуда. Переворот прошёл, не сказать, что как по маслу, но в целом довольно успешно. Правда, уцелел командующий одной из двух тининских армий, накануне неожиданно выехавший в лагерь. Генералу предъявили ультиматум, но ясно было, что если он не будет принят, новым правителям придётся туго: хотя рядовой и унтер-офицерс- кий состав в основном формировался из местных, тининцев-офицеров в армии почти не было. Разумеется, тининцы всегда могли рассчитывать на Гирхарта, но впускать его войска к себе им явно не хотелось. И совершенно правильно, кстати, не хотелось.

Самому Гирхарту теперь оставалось лишь расположиться поудобнее и смотреть, чем кончится дело. Как бы оно не обернулось, он оставался в выигрыше.

Императорский совет собирался в овальном зале, отделанным белым мрамором и резным орехом. Посредине обширного помещения красовался длинный стол из морёного дуба, за которым и рассаживались советники. Место Каниэла было примерно посредине, с левой от императора стороны. Откинувшись на спинку кресла, Каниэл изучал вогнутый потолок, в который раз пытаясь понять, что имел в виду художник, разрисовавший купол маленькими хвостатыми человечками с то ли лисьими, то ли шакальими мордочками, которые скакали вокруг дородной женщины с чашей — явно богини Процветания. Похоже, что это какая-то аллегория, но какая? Гадать можно было до бесконечности.

Маршал Дарнилл заканчивал свой доклад, посвящённый состоянию дел в войсках. Бывший раб, недавно ставший военным министром, говорил довольно складно, почти не пользуясь записями и по памяти вываливая на собравшихся ворох цифр. Гирхарт внимательно слушал, склонив голову к плечу. Остальные вели себя по-разному: большинство слушали, остальные делали вид. Или, как Каниэл, не делали. Хотя таковых почти не было — Император был скор на расправу, и вызвавшие его недовольство прощались с должностью мгновенно. Но был у него круг ближних лиц, которым позволялось многое, и Каниэл заметил, что он в этот круг, безусловно, входит. Поэтому он мог позволить себе скучать на Совете во время докладов на не относящиеся к его компетенции темы.

Между тем Дарнилл закончил и сел. Следующим говорил адмирал Дайр, отчитавшийся за состояние строящегося флота. Там тоже всё было в порядке, запланированное количество кораблей готовилось сойти на воду в ближайшее время. Затем поднялся главный казначей, и Каниэл поспешил вернуться с небес на землю. Дальше начинались вопросы, имеющие к нему непосредственное отношение. Сам он сегодня доклада не делал, но несколько составленных им законопроектов ждали одобрения императора, который вполне мог вынести их на общее обсуждение. Но на этот раз Гирхарт заговорил о другом:

— Вам всем известно положение наших соседей в Тинине, избавившихся от власти эмигрантов-коэнцев. Мы приветствовали такое развитие событий, но сейчас они приняли неожиданный оборот. Господин канцлер, прошу вас, ознакомьте членов Совета с последними известиями из Тинина.

Орнарен поднялся. Всегда бывший полным, хотя и не толстым, он после падения Коэны заметно похудел, однако теперь снова набрал вес и выглядел как человек, вполне довольный жизнью. Но сейчас его лицо выражало озабоченность.

— Ваше Величество, — он поклонился Гирхарту, — господа, мы получили неутешительные известия от наших соседей. Как вам известно, несколько влиятельнейших тининских семей объединились для того, что бы восстановить в своей стране законную власть, по праву принадлежащую коренным жителям Тинина.

Каниэл не смог удержаться от усмешки. «Законная власть коренных жителей, узурпированная коэнцами». И это говорит коэнец! Попробовал бы ты, братец, сказать что-то подобное ещё года три назад. Впрочем, тогда бы это тебе и в голову бы не пришло.

— Но, к нашему великому сожалению, захватив власть, тининцы оказались неспособны ею распорядиться. Между главами семей начались раздоры, переросшие в открытые столкновения. Камнем преткновения оказался вопрос, кому будет принадлежать верховная власть в стране. Сейчас её оспаривают два семейства: Боурны и Сууны. Каждое из них имеет многочисленных сторонников внутри Тинина, но для нас важно другое — то, что они оба обратились к нам за помощью. И теперь нам предстоит решить, должны ли мы поддержать кого-либо из них, и нужно ли нам вообще вмешиваться во внутренние дела наших соседей.

Орнарен ещё раз поклонился и сел. Каниэл был готов зааплодировать. Не ему — Гирхарту. Император таки добился своего. Всеми силами поддерживал видимость того, что хочет мира и благополучия в Тинине, даже советовал, как обойти на первых порах острые вопросы дележа власти (Каниэл сам тогда изыскивал в мировой истории примеры коллективного правления), а попутно перессорил их между собой с лёгкостью необыкновенной. Как же Гирхарту это удалось? Не иначе, тайком пообещал свою помощь в достижении трона каждому клану по отдельности. Теперь они требуют исполнения обещанного, а он с самым невинным видом спрашивает, стоит ли это делать, и если да, то кому помогать. Хотя ответ уже очевиден — никому, кроме себя самого. Тинин будет включён в состав Сегейрской империи, вряд ли тут есть человек, который в этом сомневается.

— У кого-нибудь есть соображения на этот счёт? — спросил Гирхарт. — Высказывайтесь, прошу.

Первым поднялся грузный седеющий человек — Хоттар, первый помощник и заместитель канцлера. Насколько было известно Каниэлу, он был не из рабов, но и не из коэнцев. Какой-то провинциал, сообразивший вовремя примкнуть к победителю и не прогадавший.

— Ваше Величество, господа, я полагаю, нам не стоит вмешиваться во внутренние распри других стран. Когда мы словом и делом помогали Тинину сбросить владычество коэнцев, нас тревожило то, что коэнцы могут обратить силы подвластной им страны против нас. Теперь же они этого сделать не смогут, более того, этого в ближайшие годы не смогут сделать и сами тининцы, даже если захотят. У нас есть настоящие враги, те же пираты, и я полагаю нецелесообразным тратить силы и время на наведения прядка в чужом доме.

Гирхарт кивнул. Если он и был недоволен, то никак этого не показал.

— Кто ещё хочет высказаться? Маршал Дарнилл, прошу.

— Я хочу возразить господину Хоттару. Война с пиратами — дело флота, а не армии. Что до порядка в чужом доме, то навести его там весьма целесообразно, учитывая, что гражданская война в Тинине может отразиться на нашем собственном благополучии. Война — это беженцы, это шайки мародёров, это наёмники, которые не умеют и не хотят ничего, кроме как воевать. Разорив Тинин, они пойдут к нам, и, учитывая, как много в Рамалле недовольных нашей властью, не думаю, что это будет способствовать поддержанию порядка и стабильности в Империи.

— Господин Ромни?

— Ваше Величество, позволю себе напомнить, что война — дело весьма дорогостоящее. Нельзя сказать, что наша казна пуста, но и лишних денег в ней нет. Боюсь, что расходов на новую кампанию она не выдержит.

— Уважаемый господин Ромни, — вмешался один из советников, — война — это не только расходы, но и военная добыча. А те, кому мы поможем, должны будут выразить нам свою благодарность, так что эта кампания может стать средством пополнить казну.

— А, кроме того, — добавил Орнарен, — эта кампания и не потребует от нас таких расходов, как предыдущая. Сомневаюсь, что в Тинине найдутся войска, способные противостоять нашей доблестной армии. Война будет быстрой и успешной.

— А что с уцелевшей коэнской армией? — вновь подал голос Хоттар.

— Её командующий выразил намерение присягнуть новому правителю Тинина, когда таковой будет избран, — сказал господин Шармас. — Именно это и послужило поводом для начала смуты.

— Тогда тем более надо навести там порядок! Пока этот коэнец не сделал всё за нас.

— Господин маршал прав. Если коэнцы, воспользовавшись случаем, восстановят в Тинине свою власть, мы придём к тому, с чего начинали.

— Вот только кому из этих кланов мы будем помогать? — спросил заместитель Дарнилла, генерал Марх. — Жребий, что ли, кинуть?

— А вы, господин Лавар, — неожиданно поинтересовался Дарнилл, — что вы думаете об этом?

— Этот вопрос вне моей компетенции. Но если вам интересно моё личное мнение — я против вмешательства в тининские распри.

— Почему, позвольте спросить?

— Маршал Дарнилл, — император поднял руку. — Господин Лавар ясно дал понять, что не намерен участвовать в обсуждении. Поэтому предлагаю вернуться к только что поднятому вопросу: какой из кланов нам следует поддержать.

Обсуждение продолжалось. Каниэл опустил глаза; он слушал с интересом, но в исходе не сомневался. И впрямь, скоро в дискуссии прозвучала мысль, что подержать кого-то одного означает восстановить против себя другого, что, во-первых, сделает, власть в Тинине непрочной, а во-вторых — настроит теперешних союзников против Империи.

— Если один клан выступит против другого, начнётся гражданская война, и мы опять-таки придём к тому, с чего начали, — сказал Орнарен. — Нам придётся постоянно поддерживать своего ставленника, в том числе и силой оружия.

— А это будет весьма неудобно и дорого, — согласился Ромни.

— Именно поэтому я и считаю введение наших войск в Тинин нецелесообразным, — вставил Хоттар.

— Но мы не можем оставить его на произвол судьбы! Этого требуют, в первую очередь, наши собственные интересы!

— Господа! — поднялся Дарнилл. — А почему мы должны кого-то поддерживать? Нашей основной целью является наведение порядка, и мы наведём порядок, а потом, в спокойной обстановке, позволим кланам поделить венец. Не допуская кровопролития, разумеется.

Некоторое время стояла тишина. Первым опомнился Орнарен.

— Я — за, — просто сказал он.

— А я — против, — столь же просто сказал Хоттар.

Один за другим члены Совета высказывали своё согласие или несогласие. Согласных было больше.

— Против, — лаконично сказал Каниэл, когда подошла его очередь.

— Что ж, — подытожил молча наблюдавший за прениями император. — Хотя голосования никто не объявлял, оно состоялось. Большинством голосов постановлено ввести армию Империи в Тинин, решение же вопроса об управлении этой страной отложить до более благоприятного момента. На сём объявляю Совет закрытым. Вы свободны, господа, вас же, маршал Дарнилл, прошу пройти со мной в кабинет.

Участники совещания поднялись и, поклонившись императору, один за другим вышли за дверь. Дарнилл молча последовал за Гирхартом. Оказавшись в кабинете, Гирхарт сразу уселся в своё любимое кресло и кивнул маршалу на соседнее.

— Пить будешь? — спросил он.

— Не откажусь, — сказал Дарнилл, державший себя наедине со своим командиром достаточно вольно, без «величеств», благо тот не возражал.

— Тогда налей себе, и мне тоже.

Некоторое время они молча смаковали красный напиток.

— А каковы Хоттар и Лавар, — наконец заговорил Дарнилл. — «Мы против, мы против»…

— Да, — Гирхарт усмехнулся. — Чтобы возражать в заведомо безнадёжной ситуации, нужна определённая сила духа, не находишь?

— Или глупость.

— Ну, нет. Они кто угодно, но не глупцы. По-моему, — задумчиво добавил император, — Лавара всё происходящее даже забавляло.

Дарнилл промолчал. Даже самому себе маршал не признавался, что явное благоволение Гирхарта к коэнцу вызывает в нём чувство ревности. Тыловая крыса, в жизни крови не нюхавшая, кроме как при бегстве из Коэны, а командир носится с ним так, словно тот ему двадцать сражений выиграл. Многие, прошедшие с Гирхартом весь путь с самого начала, такого внимания не удостаивались.

— А кстати, ты жениться не собираешься? — вдруг спросил император.

— Не думал об этом, — чуть растерянно признался маршал.

— Так, может, пора подумать? Ты ведь ненамного моложе меня. Мне скоро сорок два, а тебе?

— Тридцать шесть…

— Ладно, — Гирхарт поставил опустевший бокал. — Я хочу услышать твои соображения по поводу намечающейся Тининской кампании. Если её можно так назвать.

— Вы хотите, чтобы её возглавил я?

— Не думаю, что в этом есть необходимость. Боёв не предвидится, разве что коэнская армия решит погеройствовать. Решай сам, но я бы на твоём месте выбрал генерала потолковей и отправил его туда, а сам остался здесь.

— Пожалуй, я так и сделаю, — кивнул Дарнилл. — Думаю, надо пройти Гронидским перевалом и, обойдя лагерь генерала Идарни с юга, занять Фиарину. Пути от столицы к побережью перекрывать не стоит — пусть те, кто захочет бежать, бегут. А потом можно будет заняться нашим генералом. Но мне тоже кажется, что он не захочет драться.

— Пока будет считать, что мы собираемся посадить на трон Сууна или Боурна, он будет сидеть тихо.

— Значит, надо разоружить его раньше. Можно попробовать выманить его…

— Обсудим это с Шармасом. Сколько полков хочешь послать?

— Думаю, что двух будет достаточно…

ГЛАВА 8

Эджельстана снова носила дитя, и все гадатели наперебой сулили императорской чете ещё одного мальчика. И, хотя радости по этому поводу было меньше, чем в прошлый раз, — всё-таки второй не первый, — все, жаждущие продемонстрировать верноподданнические чувства, а также искренне озабоченные благом государства, спешили принести жертвы богам, прося у них благополучного разрешения для императрицы и здоровья будущему ребёнку. Старший, почти двухгодовалый принц Лериэн, рос здоровым и крепким, но судьба каждого человека в руках богов, и что они решат через год или через десять лет, никто не знает. Так что оставалось лишь радоваться тому, что Эджельстана — женщина здоровая и плодовитая, способная подарить стране, если боги позволят, ещё многих принцев и принцесс, укрепляя династию.

Но немало было и тех, что молились как раз об обратном. Пожалуй, если бы император со своим сыном неожиданно умерли, эта весть вызвала бы волну ликования по всей стране. Не было ещё в истории Рамаллы правителя, которого бы так любили и так ненавидели, как Гирхарта Пса. Для одних он был освободителем от ненавистного ига, для других — разрушителем целого мира, жестоким и наглым захватчиком. И, хотя уставшая от междоусобиц страна не спешила бунтовать против нового императора, потихоньку приходя к выводу, что жить можно и при нём, все же полностью от этой ненависти он сможет избавиться только после того, как умрут последние, помнящие Коэну. Да и тогда — они могут завещать ненависть детям.

И всё же власть императора была прочна. Умри Гирхарт, и страна погрузится в хаос, но пока он был жив, конкурентов у него не было. Глядя на восходящее солнце, Каниэл думал, что дорого бы дал за возможность прочесть будущие хроники. Если династия, основанная Гирхартом, устоит, нетрудно догадаться, что там напишут, а вот если сменится… Как тогда будет трактоваться фигура императора — как великого героя или великого злодея? Но ясно одно — какие бы чувства Гирхарт Пёс не вызвал у потомков, равнодушными он их не оставит.

В дворцовом саду было тихо. Лёгкий ветерок чуть покачивал ветви деревьев, пестрели цветы позднего лета, поблёскивала роса, еле слышно журчал невидимый отсюда фонтан. Тишина и благодать, даже не хочется уходить, но скоро подадут завтрак, и начнётся обычный день, заполненный рутинными делами. Хорошо бы всё-таки выбрать время и съездить в пожалованные ему императором владения. Подходит время убирать урожай, и, хоть он и небольшой знаток сельского хозяйства, но за своим имуществом приглядеть всё же стоит.

— Доброе утро, господин Лавар. Вы, я смотрю, тоже любитель ранних прогулок?

Каниэл обернулся и встретился взглядом с подошедшим к нему Орнареном.

— Да вообще-то нет, господин канцлер, — Лавар пожал плечами. — Просто проснулся раньше обычного, вот и вышел пройтись. Какое чудесное утро, не правда ли?

— А вот я люблю прогуляться перед завтраком, — Орнарен пристроился рядом, и они медленно пошли по дорожке. — Улучшает пищеварение. А утро и впрямь чудесное. Как себя чувствует ваша милая супруга?

— Благодарю вас, у неё всё в порядке. А вы сами, кстати, не намерены жениться?

— Трудно найти достойную пару. Это вам посчастливилось встретить равную себе. Урождённая Лерти, не так ли? Такой старинный, уважаемый род… Да и сама госпожа Лаэна — прекрасная женщина и истинная патрицианка. Но, конечно, жениться надо, и поскорей, хотя бы для того, чтобы успеть обзавестись наследниками. Их ведь у меня теперь не осталось, а я, увы, уже немолод.

— Искренне вам сочувствую, господин Орнарен.

— Оставьте, вы и сами в том же положении. Мы все, уроженцы Коэны, в одном положении, хотя следует признать, что нам с вами повезло больше других. Но всё же мы, как и все, остались и без родичей, и без родины.

— Без родины?

— Именно. Моей родиной была Коэна.

Каниэл промолчал.

— А вы, господин Лавар, — спросил канцлер, — вы не тоскуете по нашему городу?

— Иногда. Но я предпочитаю не тратить силы на бесплодные сожаления.

— Что ж, разумно, — кивнул Орнарен. — Глупо сожалеть, когда от нас ничего не зависит. Другое дело — когда мы что-то можем сделать. Тогда бездействовать было бы преступлением.

— Боюсь, что не совсем вас понимаю…

— Скажите, если бы у вас был бы шанс — реальный шанс — восстановить Коэну, вы бы им воспользовались?

— Зачем вы спрашиваете?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы услышать ответ на свой.

— Да, я бы им воспользовался, — сказал Каниэл. Разговор начал его настораживать.

— Но вы не верите в то, что это возможно, не правда ли?

— Вы совершенно правы, господин Орнарен.

Халдар помолчал, глядя в небо.

— Беда не в том, что разрушены стены, — наконец сказал он, — их можно отстроить. Беда в том, что не осталось тех, кто сможет это сделать. Я, как вы понимаете, имею в виду не только камни. Погибла душа Коэны, лучшие её люди. Те, кто уцелел, как ни обидно это сознавать нам с вами, всего лишь неудачники. Да, нам повезло остаться в живых, но мы выжили именно потому, что оказались неспособны на большее. Имевшие истинное мужество и силу духа сражались до конца и остались там, в пепле великого города. Теперь есть лишь те, кто сбежали. И либо, подобно нам, пошли на службу к победителю, либо сидят в Тинине тише воды, ниже травы, и счастливы уже тем, что им позволено дышать. Да, Коэна умерла безвозвратно.

Орнарен помолчал, ещё раз окинул взглядом небосвод и крыши дворца, после чего взглянул собеседнику в глаза.

— Но ведь можно создать что-то новое, — сказал он.

— Именно этим мы с вами и занимаемся, — заметил Каниэл.

— Но то ли мы делаем, что нужно?

— Что вы имеете в виду?

— Посмотрите вокруг, господин Лавар. Кто нас окружает? Рабы. Можно сказать, конечно, бывшие рабы, но рабская натура неизживаема, в какие бы одежды она не рядилась. Вы же умный человек, господин Лавар. Неужели вы и вправду верите, что нынешние хозяева жизни способны на что-то путное? Да, Гирхарт Пёс великий полководец и неплохой политик, я не спорю, но на кого он опирается?

— На тех, кто привёл его к власти. Было бы странно, если бы он поступал иначе.

— Не скажите, господин Лавар. Ладно, пусть он не мог найти других солдат, кроме рабов, но зачем ему понадобилось делать из них генералов? Зачем понадобилось ставить их на высшие государственные посты? Неужели, кроме них, нет достойных людей?

— И вы можете назвать этих достойных?

— Разумеется. Не всех, на некоторые должности ещё придётся искать, но нет никаких сомнений, что мы их найдём.

— Мы?

— Да, господин Лавар, мы. Я не одинок в своих воззрениях. И я уверен, что мы можем спасти государство. Коэну не восстановишь, это так, но мы можем пойти по пути наших предков, нашедших себе новую родину после гибели Райды и приведших её к величию.

— Что-то подсказывает мне, — медленно сказал Каниэл, — что император о ваших планах не знает.

Орнарен возвёл глаза к небу.

— Господин Лавар… Император мог бы сделать всё это сам, но он предпочёл другой путь. И даже если он осознал свою ошибку, он уже не сможет её исправить. Как вы справедливо заметили, он опирается на тех, кто привёл его к власти, и теперь не может развязаться с ними при всём желании.

— Значит, для исполнения ваших планов…

— У императора есть сын.

Некоторое время Каниэл молчал, изучая гравий дорожки у себя под ногами. Потом поднял взгляд на собеседника и покачал головой:

— Я не могу с вами согласиться, господин Орнарен.

— Но подумайте, господин Лавар…

— Нет. Поверьте, это окончательный ответ. Я не буду участвовать в этом деле, и искренне советую вам от него отказаться. Вы совершаете ошибку, господин Орнарен.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Что ж, — наконец сказал Халдар, — очень жаль. Я могу рассчитывать на вашу порядочность и чувство чести?

— Разумеется. Можете считать, что я ничего не слышал.

О состоявшемся разговоре Каниэл размышлял весь день. Неужели Орнарен действительно решился на заговор? Как глупо… Сколько там не говори о том, что бывшие рабами не способны ни на что путное, это, во-первых, неправда, а во-вторых, ничего не меняет. Они ни за что не согласятся уступить господствующее положение, и никто бы на их месте не согласился. В этой ситуации убить Гирхарта Пса означает не только не избавиться от бывших рабов, но и ополчить их против себя, что равносильно самоубийству. Сейчас коэнцев при дворе терпят, а вот что будет, когда император перестанет сдерживать общую к ним неприязнь, и думать не хочется. И уж точно к власти их и близко не подпустят. Найдётся, кому занять опустевший трон. Тот же Дарнилл, к примеру, а нрав у него крутой, и, как говорит пословица, лучше злой пёс, чем добрый волк. Сейчас его удерживает привязанность к Гирхарту, тогда же не будет сдерживать никто и ничто. Ах, Дарнилл, скорее всего, своего патрона не переживёт? Найдутся другие. И чем от большего соратников Гирхарта вы отправите в могилу, тем больше будет желающих занять их место. Так на что же вы рассчитываете? Гирхарт Пёс — единственная гарантия вашей безопасности и высокого положения, а вы пилите сук, на котором сидите!

Но каков Орнарен! Как ни относись к разрушителю Коэны, по отношению к Халдару император выступил истинным благодетелем, позволив занять такое положение, о котором тот раньше и мечтать не смел. И вот она, благодарность! Помнится, Гирхарт говорил, что будет работать с Орнареном, но доверять ему не будет никогда. И правильно, что не будет, вот только хватит ли у него проницательности, чтобы заподозрить заговор? Сам Каниэл никогда бы не заподозрил. Именно потому, что не ожидал от, бесспорно, умного человека подобной глупости.

Впрочем, есть ведь ещё господин Шармас. Ему всяческие заговоры разоблачать по должности положено. Однако сейчас внимание Шармаса сосредоточено на Тинине и прочих зарубежных странах. Именно оттуда в основном и ждут подвоха, свой же двор особых опасений не внушает. А если бы и внушал… Сколько было императоров в той же Коэне прямо-таки помешанных на собственной безопасности, и что же? По меньшей мере трое из них погибли в результате заговоров, и это не считая тех случаев, когда только боги знали, скончался ли монарх от естественных причин, или ему, скажем так, помогли. А ведь Гирхарт не бережётся. Не сказать, чтобы совсем, но входящих к нему не обыскивают, улицы, когда он проезжает по городу, от толпы не расчищают, и даже еду на его трапезах не пробуют. Забрался же лучник на крышу дворца, а если бы постарался, то и во двор бы проник. И если Орнарен и его сторонники будут осторожны, то у них может и получиться. И тогда…

Каниэл закусил губу. Интересы всей Рамаллы, не говоря уж о его собственных, требовали, чтобы Гирхарт Пёс жил и здравствовал. И хотя, конечно, не в силах Каниэла предусмотреть все опасности, поджидающие императора, от одной конкретной он его избавить может. И сделать это очень просто — пойти к господину Шармасу и рассказать о готовящемся разговоре.

То есть — донести? Мерзко. К тому же он обещал… Честь дворянина и обыкновенная порядочность требуют держать данное слово. А на другой чаше весов лежит страх. Перед новой гражданской войной, перед возможной гибелью — своей, жены, их будущего ребёнка. Такой вот весёлый выбор…

Видимо, его переживания отразились на его лице, так как Лаэна, встретившись с ним за обедом, с тревогой спросила, что с ним случилось. Каниэл отговорился делами, а потом подумал, не посоветоваться ли с ней. Она не любит Гирхарта и его присных, но она умна и не может не понимать того, что очевидно ему. А значит, окажется перед той же дилеммой. Нет, жена не сможет сказать ему ничего, чего он не сказал бы себе сам. Проблемы нужно решать самому, а не перекладывать на других.

Колебался Каниэл несколько дней. Конец его нерешительности положила встреча с императором, когда Лавар представил ему на утверждение закон о даровании гражданства жителям Тинина. Ни о каком восстановлении власти коренным тининцам речь уже, разумеется, не шла. Послушав для вида прения своих бывших союзников, император заявил, что раз они не способны договориться между собой, то корона не достанется никому из них. Кто не согласен — может убираться на все четыре стороны, в Тинине его никто не держит. Тогда в Императорском совете несколько дней ломались копья при решении вопроса, давать ли жителям новой провинции равные права с жителями Рамаллы, и если да, то всем ли. Каниэл обеими руками был за то, чтобы сделать равноправными гражданами всех, невзирая на происхождение и убеждения. К общему решению члены совета так и не пришли, поэтому окончательное решение вынес Гирхарт, поддержавший Каниэла. Когда же кто-то из членов совета заикнулся о судебном преследовании тининских коэнцев за их козни против Сегейрской империи, император, предвосхитив слова своего юридического советника, резко ответил, что в тот момент они не были подданными империи, и её законов, следовательно, не нарушали, а потому ни о каком преследовании не может быть и речи.

Промолчавший весь Совет Дарнилл только поморщился — ясно было, что будь его воля, всех оставшихся коэнцев если не вырезали бы подчистую, то точно лишили бы всех прав, — но вслух маршал возражать не стал. Теперь Каниэл живо вспомнил этот эпизод, следя за тем, как перо в руке Гирхарта скользит по пергаменту, оставляя размашистую подпись.

— Готово, — Гирхарт помахал листом, высушивая чернила, и спрятал его в папку. — У вас есть какие-нибудь дела в ближайшие пару часов?

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда как насчёт того, чтобы помахать мечом? — Гирхарт поднялся. — Давненько мы с вами не разминались.

Они спустились в фехтовальный зал. По дворцу Гирхарт обычно ходил без сопровождающих. Стражи на своих постах салютовали проходящему императору, тот отвечал кивком или взмахом руки. Каниэлу было известно, что Гирхарт знает всех стражников по именам, может запросто заглянуть к кому-нибудь из них в гости, помнит их жён и родственников. Знал Каниэл и то, как это льстит и рядовым, и офицерам, говорящим о своём императоре не иначе, как с восторгом. Да, они, без сомнения, с радостью отдали бы за него свои жизни, но в любой обороне можно найти лазейку.

— Ваше Величество, а вы не опасаетесь покушений? — неожиданно спросил Каниэл. — Ведь одно уже было.

— Даже не одно, — спокойно ответил Гирхарт. — Меня тут недавно отравить попытались. Но это была самодеятельность одного из слуг, так что мы с Шармасом не стали поднимать шума. А почему это вас вдруг заинтересовало?

— Вспомнил несколько занятных примеров из древности. Простите за пустое любопытство, но как же вам удалось спастись?

— Он сам себя выдал. Отравителям следует иметь нервы покрепче.

Каниэл промолчал. Они вошли в зал, он был почти пуст, да и немногие тренировавшиеся в нём тут же испарились после властного жеста монаршей руки.

— А вам самому в голову нечто подобное не приходило? — неожиданно спросил Гирхарт, когда они уже встали в стойку.

— Нет, — Каниэл от неожиданности едва не пропустил выпад, — никогда.

— Отрадно слышать, — Гирхарт попытался зайти с другой стороны. — Знаете, когда я только начинал, смерть казалась мне едва ли не предпочтительнее правления. Пусть всё летит к демонам, не огорчусь, думал я. А теперь понимаю, что ошибался. Я не хочу умирать, и терять корону тоже не хочу. Я не желал власти, но, коль скоро она мне досталась, я её не отдам.

Каниэл молчал, сосредоточившись на бое. С чего бы это императора потянуло на откровенность, с некоторой досадой подумал он. Впрочем, я сам начал.

Император ударил, но Лавар отбил удар и сумел дотянуться до противника кончиком клинка. Гирхарт опустил оружие и отступил на шаг, как показалось Каниэлу, пряча досаду.

— Увлёкся, — хмуро бросил он. — У кого вы, кстати, учились?

— У Растона, Ваше Величество.

— Занятно. Выходит, у нас с вами был один и тот же учитель.

— Вы жили в Коэне? — спросил Каниэл.

— А как же, — хмыкнул император. — Мы с вами даже встречались. Мельком, правда.

Каниэл напряг память, но ничего не смог вспомнить.

— Это было до войны?

— Смотря какой. После Внутренней, но до Императорской.

Каниэл нахмурился. В год начала второй гражданской войны, которую теперь называли Императорской, ему было двадцать лет. Был ли у него в юности знакомый, похожий на Гирхарта Пса?

— Не трудитесь, — император с усмешкой наблюдал за его потугами. — Раз не вспомнили раньше, не вспомните и теперь.

Каниэл неопределённо пожал плечами. Раньше он считал, что Гирхарт — рамалец. Конечно, многие из рамальцев жили в Коэне, но не мог ли Гирхарт быть коэнцем? Вряд ли. Что могло заставить коэнца пожелать гибели собственному городу? Если он был из кравтийцев, понятно, почему он выступил против Серлея, но разрушать саму Коэну? Зачем?

— Зачем Вам понадобилось разрушать Коэну? — неожиданно для себя спросил он.

— Верите ли, я этот вопрос сам задавал себе неоднократно, — отозвался Гирхарт. — Но вразумительного ответа найти так и не смог. Наверно, такова была воля Богов. Я даже не могу сказать, что будь у меня возможность вернуться назад, я поступил бы иначе. Нет, скорее всего, пошёл бы по той же дорожке.

Он взял сброшенную на время тренировки куртку и натянул её. Потом глянул на Каниэла и улыбнулся.

— Сожалеть о том, что было — бесплодное занятие. Мы живём в том мире, в каком живём, и нужно принимать его таким, каков он есть. Я наворотил кучу глупостей, признаю, но я пытаюсь их исправить. И это всё, что я могу сделать. Если я ударюсь в покаяние или удавлюсь, никому легче не станет.

— А кое-кому станет тяжелее, — заметил Каниэл. Куча глупостей, надо же… — Впрочем, это мнение разделяют не все. Недавно я имел интересный разговор с господином Орнареном…

— Вот как? — взгляд Гирхарта стал острым. — И что же, он полагает, что если я покину сей бренный мир, он станет лучше?

Каниэл кивнул.

— И он намерен предпринять для этого какие-то шаги?

— Насколько я понял, да. Но какие именно, мне неизвестно.

Вот и всё. Река перейдена, мост сожжён.

Гирхарт некоторое время постоял, глядя куда-то перед собой, потом медленно кивнул своим мыслям и едва заметно усмехнулся.

— Ну что ж… Благодарю вас, господин Лавар.

Он не добавил, что не останется в долгу, и Каниэл был ему за это благодарен. Получать награду за донос ему не хотелось.

ГЛАВА 9

Шармас, получив соответствующие инструкции, ушёл, и Гирхарт задумался, как ему быть дальше. Как далеко простирается заговор, он не знал, и когда планируется исполнение задуманного заговорщиками — тоже. Хотя вряд ли это произойдёт в ближайшее время. Судя по всему, заговор ещё только готовится, Орнарен лишь присматривается к окружающим на предмет вербовки. Но с другой стороны, раз она уже началась, тянуть он тоже не станет. С расширением круга посвящённых возрастает и риск, а значит, теперь надо действовать быстро. Из чего следует, что в запасе у Гирхарта есть хорошо, если месяц, ну может, два, если очень повезёт.

Невольно вспомнился единственный заговор, в котором довелось принять участие ему самому. Заговор рабов Сарнана, планирующих массовый побег и последующую борьбу. Тогда они около года строили планы, налаживали связи, и всё это — маленьким кружком в пять человек. Вербовка новых участников началась лишь тогда, когда всё было обдумано и готово. Сейчас ситуация другая, но все заговоры похожи друг на друга, и если Орнарен не полный идиот (а в этом господина канцлера ну никак не упрекнёшь), он будет действовать сходно.

Гирхарт тряхнул головой. Ни к чему бесконечно переливать из пустого в порожнее. Что мог, он сделал, теперь остаётся лишь ждать результатов. Можно, конечно, арестовать Орнарена прямо сейчас и устроить ему допрос с пристрастием, но так он спугнёт остальных и, возможно, заставит их действовать быстрее, чем намечалось. Лучше выждать. Кто предупреждён, тот вооружён, спасибо Каниэлу, наступившему на горло чести нобиля. Не ради самого Гирхарта, разумеется, ради блага государства. Надо будет, кстати, подумать, как продвинуть его по службе. Пост, который Лавар занимает сейчас, достаточно высок, но он явно способен на большее. Только не сию минуту, а какое-то время спустя. Нет никаких гарантий, что удастся выловить всех заговорщиков, да и сочувствующих у них, безусловно, хватает, так что если повышение Каниэла совпадёт с раскрытием заговора, кто-то может заподозрить, что это награда за услугу определённого рода. Ни к чему вдобавок награждать юриста ещё и совершенно не нужными ему врагами.

Расчёты, расчёты… Когда он в последний раз делал что-то по зову сердца, просто потому, что так захотелось? Когда в последний раз был искренен? Гирхарту вспомнился один его давний разговор с Таскиром, ещё в те времена, когда две повстанческие армии были вместе, но уже ясно было, что их пути вот-вот разойдутся. Тогда Таскир упрекнул Гирхарта в нечестности по отношению к своим людям, которые для него — не более, чем жертвенные овцы, и он, как обученный баран на бойне, ведёт их под нож ради одному ему ведомой цели. Тогда Гирхарт лишь усмехнулся в ответ: «Честность, Таскир? А когда мы, скажи на милость, были честны? Когда планировали массовый бунт, чтобы, заслонившись чужими телами, выиграть время? Или когда ворвались в наш барак с криком, что нас раскрыли и сейчас повяжут, чтобы убедить наших товарищей, что обратный путь закрыт? Честность… Не поздновато ли ты вспомнил о честности?»

В общем-то, Таскир был прав, конечно. Людей Гирхарт и тогда, и сейчас, оценивал лишь с точки зрения полезности для своего дела. Тот же Каниэл для него ценен и преданностью, и деловыми качествами, и именно поэтому и симпатичен. Но повернись обстоятельства иначе, потребуй интересы государства им пожертвовать, и Гирхарт сделает это. Разумеется, он постарается найти какой-то иной выход, обидно терять столь полезного человека, но если окажется, что так будет выгоднее всего…

Кстати, о честности… Сможет ли Лавар простить себя за нарушенное слово? Он, Гирхарт, так и не простил себе смерти Таскира, даже несмотря на то, что Боги его оправдали. На каждую годовщину его гибели он устраивает большой поминальный пир и приносит жертвы. Уже пять лет. А ведь теперь он старше Таскира — тот не дожил до сорока двух. А Эверу, последнему, кроме Гирхарта, кто остался в живых из их пятёрки, не меньше пятидесяти, он был старше их всех. Он вежливо уклоняется от приглашений на поминки под предлогом устройства собственных. Но на годовщины коронации всё же приезжает.

Да, людей, которых Гирхарт ценит ради них самих, можно пересчитать по пальцам, и одной руки хватит: Фрина, Лериэн, может быть, Эрмис, и, пожалуй, Дарнилл… И Вархнот Дарри — по старой памяти. Но Дарри в Настаране, а Эрмиса Гирхарт, скорее всего, никогда больше не увидит. Как жаль, что у них с Фриной нет детей.

Ладно, Ваше Величество, пожалели себя — и хватит. Займитесь лучше делом.

Гирхарт вызвал секретаря и велел пригласить ожидавшего в приёмной Ромни.

— Ваше Величество, — Шармас поклонился.

— Доброе утро, Шармас. Проходи, садись. Есть новости?

— Да, Ваше Величество.

— Я слушаю.

— По докладам моих агентов, следивших за Халдаром Орнареном, вчера объект устроил у себя небольшое собрание, на котором присутствовали несколько высокопоставленных лиц, в том числе…

— Оставь, я потом прочту в докладе.

— Как будет угодно Вашему Величеству. Собрание закончилось примерно за полчаса до полуночи. В первом часу ночи господин Орнарен направился во дворец, в который вошёл через боковую дверь, находящуюся рядом с покоями Её Величества, — Шармас сделал паузу. — Дежурная служанка Её Величества, недавно согласившаяся нам помогать, сообщила, что провела господина Орнарена в спальню Её Величества, где он провёл больше четырёх часов и ушёл перед рассветом.

Та-ак. Гирхарт откинулся на спинку кресла. Эджельстана, ах ты маленькая дрянь…

— Я так понимаю, этот визит был не первым?

— Нет, Ваше Величество, но до недавнего времени у меня не было полной уверенности. Разумеется, я постарался внедрить своих людей в окружение Императрицы, но Её Величество весьма осторожна. Господина Орнарена она принимала исключительно в то время, когда при ней были слуги, привезённые ею из Эмайи. Но нет человека, к которому нельзя было бы подобрать ключик.

Гирхарт не стал спрашивать, как именно Шармас завербовал доверенную служанку императрицы, особого значения это не имело. Поблагодарив и отпустив начальника тайной службы, император задумался. Он не собирался требовать от жены пожизненной верности, но всё равно известие о том, что Эджельстана наставляет ему рога, удовольствия не доставило. Одно дело, когда ты сам отпускаешь супругу в свободное плавание, а другое — когда она предпочитает тебе кого-то ещё. Хотя ясно, что тут дело не в нём и даже не в мужских способностях господина канцлера, каковые, впрочем, весьма сомнительны — как-никак, Орнарену уже за пятьдесят, и он даже в молодости не слишком интересовался женщинами. Более того, до того, как Орнарен овдовел, он был известен в Коэне как один из немногих мужей, свято блюдущих супружескую верность. Сплетники называли это его единственной добродетелью, добавляя, впрочем, что причиной тому было, скорее всего, нежелание расставаться с более чем солидным приданым госпожи Орнарен. Конечно, влюблённость стареющего мужчины в женщину лет на тридцать моложе него — не такая уж редкость, однако можно не сомневаться, что в данном случае и с его стороны это чисто деловой союз. Что же такого смогла предложить ему императрица, чего не смог император? Регентство? Или… брак? Как же далеко простираются его и её честолюбивые планы? Господин канцлер, а вы не думаете о том, что ваша августейшая любовница избавится и от вас, как только перестанет в вас нуждаться? Или вы рассчитываете, что без вас она не сможет обойтись? Но если у неё хватает глупости полагать, что она сможет сохранить хоть какую-то власть, оставшись вдовой, то и вами она пожертвует за милую душу. Или вы сами планируете избавиться от неё? Тогда ещё неизвестно, кто из вас двоих глупее.

Гирхарт просмотрел список людей, побывавших в доме Орнарена. Почти сплошь коэнцы, но нет ничего удивительного в том, что он водит дружбу со своими. Нет и доказательств того, что это было собрание заговорщиков, а не просто дружеская пирушка. Орнарен осторожен не меньше, чем Эджельстана, прошло полмесяца, но связь с императрицей, — это пока всё, что удалось на него нарыть. Ну да ничего, поймали на горячем дражайшую супругу — поймаем и господина канцлера. Шармас прав, нет человека, к которому нельзя было бы подобрать ключик.

Пока же следовало убрать из Сегейра Каниэла. На вопрос, не следует ли ему навестить свои новые владения, господин советник ответил, что он как раз собирался попросить отпуск, чтобы лично приглядеть за уборкой урожая. Разумеется, таковой был ему немедленно предоставлен, и супруги Лавар уехали в деревню.

Новые факты появились неделю спустя. Шармас продолжал активно искать подходы к прислуге подозреваемых в заговоре, и вскоре один из слуг донёс, что слышал весьма любопытный разговор. Речь в нём шла о вариантах устранения императора. Участники беседы склонялись к яду, но обсуждали и другие возможности. В принципе этого свидетельства было достаточно, чтобы отправить всех их в допросную камеру, тем более что слуга был не рабом, а свободным человеком, за что-то обиженным на своего хозяина. Однако Гирхарту хотелось раздобыть доказательства повесомее. Всё как следует обсудив и взвесив, они с Шармасом решили попытаться спровоцировать заговорщиков на активные действия, чтобы схватить их за руку. Риск, конечно, был, но Гирхарт решил, что игра стоит свеч.

В одно прекрасное утро Гирхарт пригласил к себе одного из участников приснопамятного разговора по имени Риджарт. Тот явился сразу же, как и положено являться на зов коронованных особ. Не зная, что его ждёт, Риджарт, судя по всему, пребывал в превосходном настроении, но радостная улыбка сползла с его лица, когда он встретил ледяной взгляд императора.

— Что это такое? — холодно спросил Гирхарт вместо приветствия, швырнув ему через стол свиток пергамента.

Тот недоумённо развернул. Это было адресованное ему письмо, начинавшееся словами «Мой дорогой Совёнок» и подписанное «Твой Кузнечик», и в нём подробно и в самом непринуждённом тоне излагались «за» и «против» разных способов убийства императора. Побледневший Риджарт поднял глаза на Гирхарта.

— Ну, и что это такое? — повторил Гирхарт. — Вы можете это объяснить, господин финансовый советник?

— Это… Ваше Величество, это клевета! Это подделка!

Гирхарт знал, что это подделка, более того, он знал, кто её изготовил по приказу Шармаса. Но сейчас он недоверчиво поднял бровь:

— Вот как?

— Клянусь Вам, Ваше Величество!

— Вы знаете, кто это написал?

— Нет, Ваше Величество!

— Письмо было перехвачено на тининской границе. У вас там есть родственники? Друзья?

— Я… Я не знаю, Ваше Величество.

— Странно. Тинин сейчас — часть нашей Империи. Вступить в переписку с его жителями или даже поехать туда больше не является государственной изменой. Так что же, вы даже не пытались разыскать ни родных, ни друзей?

— Пытался, Ваше Величество, — выдавил несчастный Риджарт, — но безрезультатно.

— Что ж, предположим, что я вам верю. Но всё же факт остаётся фактом: это письмо адресовано вам, причём его тон не оставляет сомнений, что автор с вами на дружеской ноге. У вас есть объяснение этому обстоятельству?

— Я могу лишь предположить, Ваше Величество, — Риджарт уже взял себя в руки, хотя и оставался белым, как полотно. — Вероятно, это козни моих врагов, стремящихся опорочить меня в глазах Вашего Величества.

— Да-да, разумеется, — кивнул Гирхарт. — Враги и завистники, конечно, есть у каждого, так что можно смело валить всё на них.

— Ваше Величество, — финансовый советник сцепил руки, — я умоляю Вас, дайте мне возможность оправдаться. Клянусь, я сумею доказать свою невиновность.

— И, может быть, даже сумеете назвать мне имя написавшего?

— Да, Ваше Величество, — смело кивнул Риджарт.

— Ну, что ж… Даю вам десять дней сроку. И помните — вы взяли на себя серьёзные обязательства, Риджарт. Очень серьёзные.

Риджарт откланялся и ушёл. Гирхарт задумчиво посмотрел ему вслед. Теперь заговорщики будут действовать быстро, даже если поймут, что это провокация. В делах о государственной измене можно обойтись вообще без улик, хватает одного подозрения, а доказательства добываются в процессе следствия. И если власти что-то узнали, единственный способ спастись — опередить их. А значит, всё решится в ближайшие несколько дней.

Праздник Урожая отмечают все, каким бы богам они не молились. Поэтому с падением Коэны обычай устраивать в середине осени большие гулянья не отошёл в прошлое, тем более что коэнские боги с разрушением своего оплота отнюдь не ушли, а лишь потеснились, давая место многочисленным пришельцам со всех концов света, приведённым бывшими рабами, ныне же — свободными гражданами Сегейрской империи. Как и прежде, столы накрывались прямо на улицах, вино лилось рекой, ненадолго уравнивая между собой слуг и господ. Сегодня самый последний из полевых работников мог поцеловать хозяйку, не забыв, правда, убедиться, что её супруга нет поблизости.

На дни празднования императорский двор перебрался из душного города в раскинутые на берегу Инни шатры. Министры и советники, офицеры стражи и писцы, генералы и распорядители дворцовых служб, напившись в дым и сбросив с себя оковы пусть не слишком жёсткого, но всё же этикета, веселились от души, братаясь прямо за столами, затягивая песни, почти ни одну из которых не удавалось допеть до конца, или затевая какие-то нелепые состязания, вроде того, кто дальше всех плюнет вином. Не праздновать сегодня означало гневить богов, и Гирхарту очень хотелось присоединиться к общему веселью, но он не мог. Судя по всему, один из праздничных дней заговорщики и выбрали для осуществления своих замыслов. Резон в этом был: пока все проспятся после попойки, пока опохмелятся, пока сообразят проверить, почему император так долго не выходит из своего шатра, да доберутся до города… За это время можно многое сделать, особенно если подготовиться заранее. Но сидеть за столом и гадать, какой кусок отравлен — не самое приятное занятие. Гирхарт честно зубоскалил вместе со всеми, делал вид, что пьёт в ответ на многочисленные тосты, но внутри был, как сжатая пружина. Одна ошибка — и он проиграет, на этот раз — навсегда.

Он покосился в сторону стола под украшенным цветами и зеленью навесом, предназначенного для самых высокопоставленных дам. Веселье там было не такое разухабистое, но смех и взвизги долетали и оттуда. Гирхарт видел свою богоданную супругу, сидевшую на почётном месте. Вина она не пила, но выглядела такой же весёлой и беззаботной, как и окружающие её женщины. Просторные одежды скрывали ещё не выпирающий, но уже заметно округлившийся живот. Да, во многом можно упрекнуть Эджельстану, но не в отсутствии самообладания. Тоже ведь наверняка нервничает, но по виду нипочём не скажешь. Царская дочь…

Наконец, к облегчению Гирхарта, пир закончился. Отзвучала последняя здравица, Гирхарт поднялся и, нетвёрдо ступая, направился к дамскому столу. Заметив его, Эджельстана привстала.

— Господин мой…

Гирхарт сделал неопределённый жест.

— О, не вставайте. Я пришёл пожелать Вам спокойной ночи.

— Неужели Вы хотите и эту ночь провести в одиночестве?

Гирхарт хмыкнул про себя. Спать один он не собирался, оповещать об этом Эджельстану — тоже. Сама как-нибудь догадается.

— Вам нужно беречься, дорогая. В Вашем положении…

— В таком случае, приятных снов, господин мой, — императрица мило улыбнулась. — И благодарю Вас за заботу.

Гирхарт слегка поклонился и пошёл к своему шатру. Задремавший было прямо за столом, но вовремя проснувшийся слуга поспешил следом.

В шатре на первый взгляд ничего изменилось. Слуга зажёг светильник и был отпущен спать. В приоткрытый полог заглянула хорошенькая рабыня. Гирхарт поманил её пальцем, и та с готовностью подошла. Вместе они выскользнули через незаметную щель со стороны леса. Остаться в шатре на ночь Гирхарт не рискнул ни разу.

Они устроились под ближайшими деревьями, откуда был виден уютно светящийся изнутри шатёр, прямо на траве. Ночь прошла весьма приятно. Когда девушка заснула, Гирхарт укрыл её плащом от утреннего холодка, а сам вытянулся рядом, глядя в светлеющее небо. Сейчас, конечно, рассветало не так рано, как в середине лета, но ведь и спать они отправились далеко за полночь. Свет в шатре погас, было тихо, только откуда-то долетал могучий храп. Между деревьев просочился туман, и из этого тумана бесшумно соткалась человеческая фигура. Гирхарт приподнялся на локте, нащупывая кинжал, но это оказался Шармас.

— Ваше Величество, — издалека поклонился он.

Тихонько, чтобы не потревожить спящую женщину, Гирхарт поднялся и отошёл с Шармасом на несколько шагов.

— Ну?

— Ваше Величество, — в сером утреннем свете Шармас казался бледнее обычного, — Ваш слуга, спавший в шатре, мёртв.

— Так…

Собираясь с мыслями, Гирхарт посмотрел сначала на небо, потом в сторону шатра. В обычных обстоятельствах это было бы замечено не раньше полудня.

— Отчего он умер?

— Предположительно от яда, Ваше Величество. Видимых повреждений на его теле нет.

Вряд ли заговорщики собирались отравить слугу, скорее всего, он оказался случайной жертвой. И коль скоро Гирхарт жив, то яд, которым бедняга отравился, всё ещё находится внутри. Гирхарт попытался представить себя на месте Орнарена и иже с ним. Вот они подсунули императору отраву. Скорее всего, она подействовала, но наверняка они этого не знают. Значит, будут ждать, пока обнаружат тело? Или постараются убедиться во всём сами? Тогда можно выиграть солидную фору.

— Шармас, кроме тебя и твоих людей, к шатру кто-нибудь подходил?

— Нет, Ваше величество.

— Хорошо, — кивнул Гирхарт, лихорадочно соображая, что делать дальше. — Позаботься, чтобы и не подошёл. Вот что, подними-ка ты тревогу сам… Или лучше, пусть кто-то из слуг, а ты оцепи шатёр и никого туда не впускай, под предлогом расследования. Объяви всем, что я был внутри, — он оглянулся на спящую рабыню, — и она тоже. Только не вздумай её и в самом деле убить, достаточно спрятать на время. А сам расставь людей вокруг лагеря, пусть хватают тех, кто попытается ускакать в город. Нет, не хватают, а следят. И пошли кого-нибудь в Сегейр, предупреди своих парней, чтоб были наготове.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — в глазах Шармаса горел злой азарт. — Но это означает, что и Вам тоже нужно спрятаться на время.

— Разумеется. Я буду на ближайшей вилле и её, — он кивнул на спящую девушку, — с собой прихвачу. Действуй. Пусть твои ребята присмотрят за Фриной. Вряд ли её решатся тронуть сразу, но мало ли что… И отправь гонца к Диару.

Шармас отсалютовал и исчез. Гирхарт снова взглянул на небо. Вот скоро всё и решится.

ГЛАВА 10

Всё оказалось достаточно просто. Заговорщики и впрямь подготовились заранее, поэтому, стоило вести о смерти императора разнестись по лагерю, как Орнарен с группой сторонников выехал в Сегейр, предварительно послав туда гонца. Большинство участников заговора, несмотря на праздник, оставались в городе, а тайно сформированные ими воинские отряды, небольшими группами проведенные в столицу или размещенные в ближайших деревнях и поместьях, чтобы не привлекать внимания властей, быстро собрались в городе и, явно по заранее обговоренному сценарию, к полудню арестовали всех, кто мог помешать. Одновременно Орнарен собрал остальных членов правительства в зале Совета, объявив о внезапной смерти Гирхарта и о назначении регентского совета в составе себя, императрицы и ещё троих заговорщиков. Это придавало его действиям видимость законности, и следующим шагом, безусловно, был бы арест тех, кто остался у Инни. Но сделать этого ему не дали. Людям Шармаса осталось только войти в зал Совета и взять всех, кто там находился, не разбираясь пока, кто из собравшихся был участником заговора, а кто просто оказался в ненужное время в ненужном месте. Появились было проблемы с нанятыми заговорщиками отрядами, но до уличных боёв дело не дошло. Их предотвратил генерал Диар, ещё несколько дней назад под предлогом учений передислоцировавший два полка поближе к столице, на расстояние двухчасового перехода.

Когда Гирхарт ближе к вечеру вернулся в Сегейр, на улице собрались толпы, приветствующие его чудесное воскресение из мёртвых. Как не старались Орнарен и его подельники сохранить всё в тайне до того, как полностью захватят власть, слухи чудесным образом всё же просочились в город, и теперь встречающие были в полном восторге. Те, кто этого восторга не разделял, забились по углам, а толпа на улицах неистовствовала и ещё долго не расходилась даже после того, как Гирхарт добрался до дворца. Перед этим император успел обрадовать своим воскрешением Эджельстану. Надо отдать императрице должное — самообладание не подвело её и на сей раз. Гирхарт дорого бы дал за возможность появиться перед ней внезапно и посмотреть на выражение её лица, но решил, что будущую мать его ребёнка лучше всё-таки поберечь. Поэтому он сначала отправил к ней посыльного, и при виде супруга Эджельстана сумела вполне правдоподобно изобразить радость. Остальные радость не изображали, они и впрямь были рады.

— Ну и сукин же ты сын, командир! — Дарнилл от избытка чувств сгрёб Гирхарта в охапку и весьма основательно приложил по спине. — Надо ж было так нас всех напугать!

Император уже успел отвыкнуть от такого обращения, но сердиться не мог. По правде говоря, он был тронут.

— Ну, извини, — сказал он со смехом. — Я бы тебя предупредил, но уж слишком неожиданно всё получилось. Да и кем же быть Псу, как не сукиным сыном? — закончил он под общий хохот.

Фрина ждала его в спальне. Когда он вошёл, она встала и несколько секунд молча смотрела ему в глаза, а потом также молча обняла. В эту ночь они почти не разговаривали, а утром она ушла раньше, чем он проснулся.

Следствие шло быстро. Спустя несколько дней состоялись первые казни — тех, в чьей измене не было сомнений. По поводу ещё нескольких человек такие сомнения были, а ещё кое-кто мог рассказать слишком много интересного, чтобы отправлять его на плаху сразу. Возникла и ещё одна проблема, которую Гирхарт раньше как-то ухитрился упустить из виду. Высшие государственные посты освобождались с угрожающей быстротой, и не на все удавалось сразу найти замену. В большинстве случаев их, конечно, просто отдавали заместителям, но иногда заместители тоже оказывались замешанными в заговоре, а иногда просто не подходили. Коэнцы нередко подбирали работников, исходя не из деловых качеств, а стремясь протащить с собой как можно больше своих. Впрочем, эта проблема была вполне решаемой.

Нужно было также решать, что делать с Эджельстаной. Разумеется, о казни матери наследника не могло быть и речи. Из-за сына и ещё не рождённого ребёнка, а также чтобы не испортить отношений с тестем. Хотя Гирхарт был почти уверен, что Эджельстана действовала с ведома и благословения Ваана, но вступать в конфликт немедленно ему не хотелось. И всё же супруге нужно было вправить мозги.

Когда Гирхарт вошёл в покои императрицы, то застал там самое беззаботное веселье. Одна из дам Эджельстаны пела шуточную песенку про упрямого ослёнка, аккомпанируя себе на арфе, императрица благосклонно внимала, все прочие дамы расположились вокруг неё. Гирхарт присел на один из низких диванчиков, знаком попросив не прерывать пения. Эджельстана обставила личные покои по своему вкусу, со множеством низких сидений и разбросанных прямо на полу подушек, на которых устроились служанки, готовые по первому знаку услужить госпоже и её приближённым. Гирхарт оглядел комнату. Коэнок среди собравшихся почти не было. Решив быть милосердным в пределах разумного, Гирхарт не стал трогать семьи заговорщиков, оставив в неприкосновенности даже их имущество. Вдовам и наследникам лишь дали понять, что в столице они отныне нежеланные гости. Многие намекали ему, а порой и говорили полным текстом, что владения заговорщиков могли бы стать хорошим подспорьем для вечно пустующей казны, но император остался твёрд. В казну отошли лишь те поместья, чьи хозяева не имели наследников.

Наконец песня кончилась. Музыкантша отложила арфу, и Эджельстана с лучезарной улыбкой приподнялась:

— Господин супруг мой, какой приятный сюрприз…

Гирхарт тоже поднялся:

— Я хотел бы поговорить с Вами наедине.

Эджельстана махнула рукой, дамы и служанки с поклонами удалились. Гирхарт посмотрел в глаза своей жене. В них стоял невинный интерес.

— Итак, Ваше Величество, — сказал Гирхарт, — Ваши планы потерпели крах. Я остался жив, а голова Вашего любовника красуется на колу.

Тёмные глаза широко распахнулись:

— Я не понимаю…

— Вы всё отлично понимаете, и не трудитесь что-либо отрицать. Государственная измена — серьёзное преступление даже для императрицы. При других обстоятельствах Вы бы уже отправились вслед за господином Орнареном, но Вы мать наследника и носите ещё одного моего ребёнка, и это единственная причина, чтобы сохранить Вам жизнь. Возблагодарите богов за это. Я готов забыть то прискорбное обстоятельство, что Вы принимали участие во всей этой истории, но при условии, что подобное больше никогда не повторится. Отныне Вы будете находиться под наблюдением моих людей, и если они заметят что-то, хотя бы намекающее на то, что Вы опять ввязались в какую-нибудь сомнительную затею, Вас уже ничто не спасёт. Надеюсь, я выразился достаточно ясно, потому что повторять я не буду.

Эджельстана гордо вскинула голову:

— Мой отец…

— … Едва ли надеялся, что в результате Ваших действий сможет завладеть Рамаллой. Скорее, он всего лишь хотел ослабить её и жертвовал Вами в расчёте на смуту, которая неизбежно началась бы после моей смерти. Или Вы всерьёз полагали, что Вас оставят в живых? Напрасно. Кто бы ни победил в итоге, Вы не нужны никому. Даже Вашему отцу.

— Это неправда!

— Что именно? Что царь Ваан знал о Ваших планах, или что он, скажем так, допускал возможность Вашей смерти? Мне жаль огорчать Вас, но, как дочь царя и супруга императора, Вы должны были знать, что благо государства превыше всего. Что значит по сравнению с ним одна жизнь, тем более жизнь женщины? Я готов поверить, что решение далось ему нелегко. Но не думаю, что он нуждается в моём сочувствии.

Гирхарт помолчал. Эджельстана тоже молчала. В углу комнаты в золочёной клетке щебетала пёстрая птица.

— Завтра Вы отправитесь в Дай Марон. Это чудесное место на берегу Инни, прекрасный парк, много зелени, свежий воздух… Он будет Вам полезен. Я навещу Вас, как только у меня появится возможность оторваться от государственных дел. Вот, собственно, и всё, что я имел Вам сказать. Желаю приятного путешествия.

— Господин мой… — Эджельстана подняла на него взгляд, умело изобразивший мольбу. — А Лериэн?..

— Наследный принц останется здесь. Разумеется, Вас будут регулярно извещать о его здоровье и поведении.

— Но…

— Это всё. До свидания, Ваше Величество.

Гирхарт слегка поклонился, повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Императрица благоразумно не стала тянуть со сборами и отбыла уже на следующее утро. Выбранное для неё Гирхартом поместье находилось в двух днях пути от Сегейра, ниже по течению Инни. Сопровождала её изрядно прореженная Шармасом свита, к которой начальник тайной службы щедро добавил своих людей. Гирхарт не стал провожать супругу, занимаясь повседневными делами, и даже не выглянул в окно, хотя окна его кабинета выходили на парадный двор, откуда и тронулся поезд императрицы. Эджельстана в его жизни стала пройденным этапом, и уделять ей много внимания он не собирался.

Впрочем, спустя какое-то время Гирхарт, как и обещал, навестил её, не желая давать пищу для пересудов о разладе в императорской семье. Эджельстана встретила его сухо, всем своим видом демонстрируя оскорбленную невинность, слишком хорошо воспитанную, чтобы выяснять отношения. Гирхарта это вполне устраивало. Он прожил в Дай Марон несколько дней, устроив себе маленький отпуск от государственных дел — катался по окрестностям, ловил силками перепелов, записывал свои комментарии к трактату Миора Хайса, читал тининских историков, обсуждал с конюхами, к каким кобылам подпустить Угля, и только жалел, что нельзя было взять с собой Фрину. С Эджельстаной он, как и прежде, встречался лишь во время трапез, но всё же тащить в дом жены, пусть и опальной, любовницу — это уж слишком.

За оставшиеся до родов месяцы он выбирался к ней ещё пару раз, а между этими визитами к нему регулярно поступали отчёты, составляемые людьми Шармаса. Судя по ним, Эджельстана вела себя безупречно, но смирилась ли она с поражением, оставалось только гадать. Следовало бы, конечно, поместить её под надзор много раньше, ведь у Гирхарта с самого начала было не то чтобы предчувствие, но недоверие к ней. Не предупреди его Каниэл, он, вполне возможно, уже был бы мёртв, ну да всё хорошо, что хорошо кончается. И всё же, даже под надзором, она была опасна.

Роды пришлись на конец зимы. Как только в Сегейр прилетел голубь с долгожданным известием, Гирхарт выехал в Дай Марон. С заранее подготовленными подставами он одолел двухдневный путь меньше чем за сутки. Личный врач императрицы, дородный пожилой человек с окладистой седой бородой — ну прямо картинка из учебника по лекарскому делу — с порога обрадовал его известием, что родился мальчик, крупный и здоровый. Гирхарт спросил, нельзя ли ему увидеться с женой и услышал в ответ, что Её Величество ещё слишком слаба, и ей нужен покой. Император зашёл в детскую, подержал на руках новорожденного сына, сказал несколько приветливых слов кормилице и няньке и отправился в свои покои.

Близился вечер, за окном был виден обширный двор, в котором суетились слуги, готовясь к праздничному пиру. Потом суета усилилась и приобрела какой-то судорожный характер. Гирхарт отложил книгу, которую пытался читать, и подошёл к окну. И тут в дверь постучали. Дежурный слуга доложил о приходе врача Её Величества, который, едва войдя, повалился Гирхарту в ноги.

— Встаньте, господин лекарь, — недоумённо сказал Гирхарт.

— Ваше Величество… Умоляю Вас не гневаться… Беда!

— Что случилось?

— Её Величество…

— Что с ней?

— Скончалась! — выдохнул врач.

— Как скончалась?!

— Ваше Величество… Роды прошли благополучно. Ничто не предвещало… Но потом… потом…

— Что потом? И встаньте же, наконец!

— У Императрицы началась лихорадка. Ваше Величество, мы сделали всё, что могли, но…

— Я уверен в вашей компетенции и преданности, — медленно и внятно произнёс Гирхарт. — Вашей вины в происшедшем нет. Как она умерла?

— Во сне. У неё был жар, ей дали лекарство, и она уснула. Сиделка тоже задремала, у нас у всех была бессонная ночь…

— Понимаю. И что же?

— Часа через два сиделка подошла посмотреть, как себя чувствует Её Величество. Но… Она была уже мертва. Судя по всему, её смерть была лёгкой.

— То есть она не проснулась?

— Да, Ваше Величество.

— В таком случае сиделка ни в чём не виновата. Даже если бы она не спала, Императрица не могла позвать её на помощь.

— Разумеется, Ваше Величество, — с явным облечением согласился врач.

Пройдя в спальню императрицы, Гирхарт постоял у изголовья умершей — её лицо и впрямь было совершенно спокойным. Отдав все необходимые распоряжения, он в одиночестве заперся в своих комнатах. Всё прошло без сучка, без задоринки. Императрица умерла родами, обычная история. Теперь Эджельстана больше не ввяжется ни в какую авантюру. Жалости к ней Гирхарт не испытывал, но всё же была какая-то грусть. Вот и ещё один кусочек его жизни ушёл в прошлое и никогда не вернётся.

Его сыновья стали сиротами, но они потеряли мать слишком рано, чтобы страдать от этой потери. К тому же Фрина с удовольствием играла с Лериэном, второго мальчика она тоже не обидит. Надо выбрать для него имя, хотя что тут выбирать, он назовёт его Керном, в честь своего опекуна. Немного жаль, что не девочка, Гирхарту, честно говоря, хотелось дочку. Но двое сыновей — тоже совсем неплохо. А дочерью он, может быть, ещё и обзаведётся, он отнюдь не стар, и хотя вряд ли женится ещё раз, но какая-нибудь из подруг вполне может сделать ему такой подарок. Хорошо, что Фрина не ревнива.

Императрицу требовалось похоронить со всеми почестями, поэтому её тело, омытое и должным образом наряженное для погребения, перевезли в Сегейр. Сына, вместе с кормилицей и няньками, Гирхарт оставил в Дай Марон, решив, что ни к чему без особой необходимости таскать младенца по зимним дорогам. Вот подрастёт чуток, — тогда он возьмёт его во дворец, а пока пусть поживёт в деревне. Свежий воздух полезен не только беременным, но и детям, и кормилицам.

Хоронили императрицу, как и положено государыне великой Империи — с многочисленными жертвами, многоголосыми молениями и богатыми дарами духу умершей. Гирхарт, как и положено безутешному вдовцу, лично заколовший жертвенного тельца, мысленно попросил у души Эджельстаны прощения. Он не боялся явления разгневанного призрака — и потому, что был не суеверен, и потому, что верил в заступничество своих Богов, но все мы смертны. Кто знает, с кем и как мы встретимся за Чертой, а в то, что его супругу допустят в небесные кущи, верилось с трудом.

Тело сожгли, прах собрали в урну, которую поставили в храме. Гирхарт решил построить для своей жены мавзолей, как это делали в Коэне, хотя и не такой роскошный. Однако возвести его за те дни, что прошли между смертью и погребением, было, разумеется, невозможно.

После похорон он написал соболезнующее письмо Ваану. Спустя некоторое время гонец привёз такое же от эманийского царя. Оба письма были в равной степени фальшивы: Гирхарт не испытывал скорби, которую тщательно расписал в своём послании, а Ваан в неё не верил, хотя и благодарил зятя за то, что тот разделяет с несчастным отцом его горе. Но все приличия были соблюдены.

Жизнь потекла своим чередом. Гирхарт носил траур, запрещавший какие-либо праздники, кроме самых необходимых, но он и раньше не был большим любителем развлечений. Его жизнь практически не изменилась, но в первое время Гирхарт ловил себя на мысли, что во дворце стало как-то пусто. Вместе с императрицей исчез и её двор: те служанки и немногие дамы, что поехали с ней в Дай Марон, остались там присматривать за новорожденным принцем, остальных он отпустил ещё раньше. И, странное дело, опустел дворец уже тогда, а почувствовал это Гирхарт только сейчас.

Но чувство пустоты преследовало его недолго. Повседневные дела быстро заполнили её, а вскоре во дворце появились новые обитатели, с успехом заменившие старых. Принц Лериэн подрастал, и, хотя об обучении говорить пока было рано, товарищей для игр ему начали подбирать уже сейчас. Для дюжины детей выделили просторный флигель дворца и отдельный двор, но вероятность наткнуться на играющее чадо где-нибудь в не слишком подходящем месте сохранялась всегда. Малыши в возрасте от двух до четырёх лет проявляли чудеса изобретательности, удирая из-под присмотра нянь и мамок при каждом удобном и неудобном случае. Прочие обитатели дворца реагировали на это по-разному, от умиления до раздражения, самому Гирхарту это было довольно безразлично, и он немного удивлялся Фрине, охотно возившейся с детьми к вящему трепету присматривавших за ними женщин. Прямо отказывать жрице они опасались, но норовили отговориться чем-нибудь, а то и унести подопечного от мерещившейся им угрозы. Гирхарт объяснял увлечённость подруги отсутствием у неё собственного ребёнка, но вскоре обнаружил, что ему тоже нравится смотреть на игры своего сына, а то и принимать в них участие. До сих пор он не испытывал особых чувств к этому крошечному человечку, хотя и регулярно наведывался к нему, интересуясь у нянек его здоровьем и с улыбкой заглядывая в светлые бессмысленные глазки. Но теперь они уже не казались бессмысленными. Двухлетний Лериэн уже вполне твёрдо держался на ножках, бегал, залезал на специально построенные горки и качели, и мог произносить отдельные несложные слова. А глаза у него были гирхартовы, большие, серо-голубого цвета, и отцовские же тёмно-каштановые волосы. При взгляде на него Гирхарт ловил себя на том, что испытывает незнакомое ему прежде чувство отцовской гордости. О характере маленького принца говорить пока было рано, но Гирхарту хотелось верить, что он будет похож на него не только внешне. И с честью понесёт бремя правления, когда оно ляжет на его плечи… Что, впрочем, будет ещё не скоро.

Часть 4

ГЛАВА 1

Солнце уже зашло, и безлистые ветви деревьев казались чёрным кружевом на фоне гаснущего неба. Сегодня оно не поражало красками, довольствуясь в основном разными оттенками жёлтого. Темнота ещё не успела опуститься на землю, и даже в стороне от костров света было достаточно, чтобы не спотыкаться на неровной, покрытой ковром сухой травы полосе земли вдоль лагерного частокола. Армия, в количестве десяти тысяч человек, разместилась на сравнительно небольшом пятачке в излучине реки — отчасти защита, отчасти ловушка…

Гирхарт усмехнулся. В этот момент с ним были только самые доверенные люди, да и те держались позади, так что усмешка вышла невесёлой. Да, он сглупил, и теперь за его глупость расплачивается вся армия. Отправившись в новый поход, против северо-восточных соседей тининцев, замучивших пограничные селения своими набегами, Гирхарт решил, что трёх пехотных и двух конных полков будет более чем достаточно. Здешние племена жили довольно разрозненно, и он не сомневался, что сможет бить их поодиночке, в крайнем случае, встретится с небольшими союзами. Но, как выяснилось, вторжение имперских войск на территорию, которую здешние варвары после падения Коэны снова начали считать своей безраздельной собственностью, заставило объединиться если не всех, то большую часть местных племён. Времена коэнского владычества были ещё слишком свежи в их памяти, и им было безразлично, как называется империя, которая собирается их завоевать. Гирхарт, привычно попытавшийся воспользоваться племенной рознью, был неприятно удивлён, когда найденные проводники вместо селений врагов завели его армию в болота. К счастью, его авангард вовремя понял, в чём дело, и сегейрцам удалось вырваться из расставленной ловушки, оставив в трясине и под стрелами ожидавшей на её краю засады не так уж много своих, но эта удача оказалась единственной. Отступая по незнакомой местности, практически наугад, Гирхарт позволил загнать себя в эту клятую излучину. Теперь его армия сидела на берегу, любуясь на костры вдвое превышавшего её по численности противника, перекрывшего путь от реки.

Решающей схватки ждали уже второй день, а её всё не было. Похоже было на то, что рейнды, как именовались местные жители, ожидали подкреплений. Поэтому Гирхарт решил, что тянуть далее смысла нет. Завтра они попытаются прорвать заслон, а там — как боги решат. Но взять себя измором он не даст. Возможно, что его полки будут опрокинуты в реку, а сам он… Лучшее, что с ним при этом может случиться — это гибель в бою. При одной мысли о плене, пусть даже почётном, его передёргивало. Один раз побывал, хватит. А дома — сыновья, старшему из которых только семь лет, и Фрина, и Империя, и неизвестно, что их ждёт, если Гирхарт не вернётся. Будет ли Лериэну что наследовать, да и останется ли он в живых? Гирхарт не обольщался: врагов у него хватало, и очередное покушение перед самым отъездом — лишнее тому подтверждение. Парадоксально, но безопаснее всего ему было в действующей армии. Здесь враг мог добраться до него не раньше, чем поляжет большая часть его войска. Вполне возможно, впрочем, что завтра именно так и произойдёт.

«Ты только раньше смерти не умирай» — одёрнул он себя. Его Боги с ним, а враги, что впереди — это всего лишь дикари. Они неплохие воины, но регулярной армии не впервой бить превышающего по численности, но уступающего в умении противника. Гирхарт отогнал мрачные мысли, однако сосущее напряжение под ложечкой осталось.

Но когда он на сон грядущий отправился проверить караулы, солдаты видели перед собой спокойного, уверенного в себе вождя, которого, казалось, не тревожила трудность положения, в котором они оказались. Гирхарт перешучивался с бойцами, и, глядя на него, и все остальные проникались уверенностью, что всё не так страшно, как кажется. Император явно знает, что делает. А дело солдат — хорошо исполнять его приказы.

— Мой Император, — молодой дежурный офицер, догнавший их, браво отдал честь. — Прибыли посланцы от рейндов. Они требуют встречи с вами.

— Вот как? — поднял бровь Гирхарт. — Ну что ж, господа, уважим соседей.

Послы ждали в его шатре. Их было трое: высокий бородатый мужчина в годах, державший в руках костяной жезл (живо напомнивший Гирхарту годы учения и диспуты, где похожий жезл передавали друг другу как знак разрешения говорить), ещё один, помоложе, усатый, с жёстким взглядом серых глаз, и мальчишка лет пятнадцати, похожий внешне на второго, видимо, родич и оруженосец.

— Мы вас слушаем, — произнёс Гирхарт, усевшись в кресло. — Говорите.

Глаза старшего блеснули.

— Я советник Вождя Вождей, доблестного Страя Высокого, сына Орнага Медвежьего когтя, люди зовут меня Эльвир Костелом, сын Унира Сивого. Мои спутники — Лардан Секира, сын Этвура Быка, и Имрай, сын Круя Пешехода. Вижу ли я перед собой того, кого называют Гирхартом Псом?

— Да, это я, — подтвердил Гирхарт.

— Мой вождь предлагает тебе сдаться, Гирхарт Пёс, не губя своих людей в безнадёжном бою. Волки не боятся собачьего лая, а наших волков больше, чем твоих собак. Сегодня к нам пришли новые отряды, и люди в них готовы умереть, но не выпустить тебя отсюда. Однако мой вождь согласен проявить милосердие. Если вы сложите оружие и вернёте всё, что успели захватить, он отпустит тех из вас, чьи родные смогут заплатить выкуп.

— А остальные?

— Остальные станут рабами у доблестных воинов Вождя Вождей.

За спиной у Гирхарта поднялся ропот, правда, едва слышный — все ждали, что скажет император.

— Если вас настолько больше, чем нас, и вы так уверены в победе, почему же вы предлагаете нам сдаться? Боитесь, что не сможете взять нас в бою? — спросил Гирхарт, пряча досаду. Зря потеряли время, надо было идти на прорыв ещё вчера.

Старший собирался что-то ответить, но его опередил тот, что был помоложе.

— Для нашего Вождя немного чести в бою с вами, — презрительно бросил он. — Нет доблести в том, чтобы победить носившего рабский ошейник и отведавшего кнута. С рабами не сражаются, их наказывают.

В шатре повисла гробовая тишина. Гирхарт почувствовал, как каменеют мускулы на лице. Проклятый рейнд безошибочно ударил в самое больное место. Немного утешало то, что большинство присутствующих были в том же положении, и всё равно Гирхарт пожалел, что не стал говорить с послами наедине. А теперь… Можно приказать убить их на месте, но это было бы слабостью.

— Послы неприкосновенны, — ровным тоном произнёс Гирхарт, — и потому вы уйдёте живыми. Попробуйте взять силой то, что хотите получить даром. Клянусь моими Богами, это будет нелегко. И ещё, — император в упор посмотрел в глаза усатому, — передайте вашему вождю: мои плети в прошлом, а его — впереди.

Послы с каменными лицами покинули шатёр. Гирхарт перевёл дух, разжимая намертво стиснутые на подлокотниках пальцы. На самом деле плетей он не пробовал — разумный хозяин, Сарнан не одобрял излишней жестокости, так что его надсмотрщики носили кнуты скорее для вида, пуская их в ход лишь в случае крайней необходимости. Гирхарт же до самого побега вёл себя примерно, предпочитая не разменивать свою ненависть на мелочи. Но не доказывать же это теперь, да и не в побоях дело. Местные умники считают, что тот, кто смирился с рабством, пусть даже на короткий срок, не имеет права называться мужчиной. Не можешь избежать плена — убей себя, так они рассуждают. До тех пор, по крайней мере, пока сами не угодят в ошейник.

— Предлагаю лечь спать, господа, — сказал Гирхарт, поднимаясь. — Завтра будет трудный день, постарайтесь выспаться. Спокойной ночи.

Утро выдалось ясным и холодным — в самый раз для боя. Лёгкий морозец бодрил, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, траву покрывал белый иней, тонкие корочки льда блестели на месте вчерашних луж. Имрай, сын Круя Пешехода, угрюмо смотрел на ярко-синее, без единого облачка, небо. Его не пустили в бой, оставив стоять в охране лагеря! Конечно, воин должен слушаться старших, даже если приказ ему не нравится, и всё равно обида душила юношу. А ведь вчера Лардан взял его с собой, когда они с Эльвиром шли говорить с вождём врагов, и ему показалось, что дядя наконец-то признал его взрослым. Не тут-то было! «Пока тебе не исполнится шестнадцать зим», — непреклонно сказал Лардан после возвращения в лагерь. Но ведь до шестнадцатой зимы осталось совсем чуть-чуть!

Имрай поправил висевший за спиной щит и поудобнее перехватил копьё. Его отец был воином, и погиб, как пристало воину, в бою. И никто не смел сказать ему, чтобы он оставался в стороне, когда его товарищи сражаются. Да, конечно, Имрай его единственный сын, но неужели отец хотел бы видеть его трусом, отсиживающимся за чужими спинами? Этак дядя договорится до того, что Имраю нельзя идти в бой, пока он не женится и не обзаведётся сыновьями, дабы не пресёкся род. Но ведь до этого ждать и ждать!

За спиной хрустнула ветка. Имрай обернулся. Дядя, лёгок на помине, остановился рядом и тоже поднял голову, оглядывая небо.

— Хороший день, — сказал он, делая вид, будто не замечает угрюмости племянника.

Имрай промолчал.

Лардан опустил взгляд и оглядел поле будущего боя, на котором строились в боевые порядки имперские войска. Ровные ряды воинов выходили как на парад, ветер развевал синие знамёна и доносил резкие звуки труб. Дядя и племянник молча наблюдали, как вражеская армия развернулась в единую линию, закончила построение и застыла неподвижно.

Имрай с завистью посмотрел на армию рейндов, в свою очередь выстраивающуюся у подножия холма, на котором был разбит лагерь. Её передний край не был столь идеально ровным, но численное превосходство впечатляло. Они раздавят наглых захватчиков, как конь — жука! И никто больше не посмеет посягнуть на их землю. Хватит уж, натерпелись тут коэнцев и их прихвостней! А по весне рейнды отправятся в новый поход. Имперцы после потери армии не смогут противостоять доблестным воинам их края! Они вернут всё, что Коэна награбила у них, и захватят ещё много славной добычи. И уж в том-то походе Имрай будет одним из первых, и никто его не остановит!

Наверное, Лардан думал о том же самом. Его ладонь потрепала затылок юноши.

— Не обижайся, Имрай, на твой век боёв хватит. Сегодня ты увидишь, как побеждают, а завтра будешь побеждать сам. Но мне пора. Пожелай мне удачи. Что бы там не думал вождь, битва будет нелёгкой.

— Нелёгкой?

— Конечно. Ты посмотри на них — они явно собрались дорого продать свои жизни. И это хорошо. Противно драться с уже сдавшимся врагом. Нас ждёт добрая схватка.

— Нет доблести в том, чтобы сражаться с рабом, — напомнил Имрай вчерашние дядины слова. Всё-таки хорошо дядя тогда врезал этому длинному вождю имперцев! Тот аж побелел весь.

Лардан усмехнулся.

— Глупо недооценивать противника. Даже крыса, загнанная в угол, становится опасной. Ну, до вечера, Имрай. Вряд ли мы справимся с ними раньше.

Дядя лёгким шагом спустился с холма, на ходу доставая секиру и перебрасывая на руку щит. Опершись на копьё, Имрай проводил его взглядом. Потом снова посмотрел на две армии, выстроившиеся друг против друга.

Сражение началось как-то вдруг. Во всяком случае, Имрай не заметил никакого сигнала, просто войско рейндов внезапно сорвалось с места и с рёвом устремилось на неподвижного врага. Впереди скакали вожди со своими конными дружинами, пешие бежали следом. Они казались неостановимым потоком, который вот-вот сметёт всё на своём пути. Имрай с восторгом наблюдал за атакой, жалея, что сшибка произойдёт слишком далеко, чтобы можно было разглядеть подробности.

Враг стоял на месте, в молчании ожидая, когда волна докатится до него. Лишь когда рейнды преодолели половину расстояния до вражеского строя, от него отделилось прозрачное облако и по красивой дуге устремилось навстречу атакующим. Можно было видеть, как падают воины, об их тела спотыкаются бегущие, но наступающая армия быстро затянула прорехи. А от строя имперцев уже отделилось новое облако.

Имрай сжал кулаки. Стрелы! Ветер благоприятствовал вражеским лучникам, в то время как рейндам приходилось стрелять против ветра, да ещё на бегу, так что ответные залпы выглядели далеко не так впечатляюще. Отсюда даже не было видно, наносили ли они какой-либо ущерб имперцам. Хотелось думать, что да, но юноша всё равно испытал облегчение, когда рейнды преодолели разделявшее две армии расстояние. Их было слишком много, чтобы их могли остановить какие-то стрелы, и, хотя не всем доведётся праздновать победу, их товарищи за них отомстят!

С торжествующими воплями, потрясая оружием, рейнды наконец достигли переднего края имперской армии. Имрай ждал, что теперь первые ряды обоих войск перемешаются, как это было в ранее виденных им стычках. Но неожиданно ровный строй противника распался. Имперцы стремительно и чётко перестроились, образовав что-то вроде клиньев, между которыми оставались значительные промежутки. В эти промежутки с разгону влетели конные рейдские дружины, а за ними валом повалили пешие, будучи просто не в силах остановиться из-за напора задних рядов. Прежде чем рейнды сумели опомниться, они углубились между вражескими порядками больше чем наполовину строя.

Сначала Имрай решил, что имперцы просто сошли с ума. Нельзя подставлять врагу фланг своего строя, дядя столько раз говорил об этом, да и героические песни, воспевавшие великую (и, увы, единственную) победу в войне с коэнцами, упоминали, что она была добыта засадным полком рейндов, внезапно ударившим в бок неосмотрительно открывшемуся противнику. Теперь же враги сами позволили взять себя в клещи. Сейчас они сомкнутся и…

Но клещи не сомкнулись. Нет, они попытались, Имрай ясно видел, как его соплеменники развернулись к врагу и насели на него с трёх сторон. Вот только враг остался стоять, отнюдь не спеша опрокидываться. Имперские колонны не дрогнули и не перемешались. Имрай снова пожалел, что бой происходит слишком далеко, чтобы можно было разглядеть подробности. Отсюда это походило на прибой: волны накатываются на скалы, разбиваются о них, отступают, снова накатываются… Иногда им даже удаётся отколоть кусок камня, и всё же прибрежные утёсы стоят, как стояли.

Юноша снова сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Даже крыса, если загнать её в угол, становится опасна, так сказал дядя. Но ничего, нас больше, рано или поздно они устанут. Эти изнеженные южане не в силах, как наши воины, биться днями напролёт. Он был не прав, сравнив их со скалами, это не камни, это льдины, которые тают под напором волн, медленно, но тают. Пройдёт час-другой, и от них ничего не останется.

Он поправил сползший щит и поднёс руку к глазам, заслоняя их от света поднявшегося солнца. Вроде бы имперцы раньше стояли дальше? Имрай прищурился. Да, он не ошибся: состоящие из вражеских солдат клинья двигались! Они шли вперёд — медленно, шаг за шагом, напоминая медведя или вепря, облепленного вцепившимися в него псами, но ещё отнюдь не побеждённого. Раньше Имраю казалось, что это рейнды всё больше охватывают вражеский строй, стремясь полностью его окружить. Теперь же выходило, что это имперцы всё дальше углубляются в ряды рейндской армии, разрезая её, как ножи — головку сыра.

Имрай, как застоявшийся жеребец, переступил с ноги на ногу. Ну, давайте же, мысленно подбодрил он своих. Ещё немного, и они побегут! Не железные же они, в самом деле! Нас больше, мы сильнее и отважнее этих выскочек. На какое-то время ему показалось, что ситуация и впрямь улучшается. Продвижение сегейрцев замедлилось, а рейнды, почувствовав слабину, навалились с новой силой. Бой приблизился настолько, что стало видно, как они наловчились бороться с сомкнутым строем противника, вырывая вражеских солдат по одному. Но стоило Имраю поверить, что вот теперь-то всё идёт как надо, и свои в шаге от победы, как враг преподнёс новый сюрприз. Коротко рявкнула труба, единый строй ближайшей колонны вдруг распался и, прежде чем удивлённые рейнды успели ринуться в открытый проход, на них вылетела прежде скрытая в глубине строя конница. Внезапный таранный удар смял ближайшие ряды, потом продвижение всадников замедлилось, но взятого разгона всё же хватило, чтобы прорвать строй рейндов и вырваться им в тыл. Кони выносили имперцев из окружения, потом их ряды развернулись, слаженно перестроились и ударили в спину не успевшего повернуться к ним противника.

В каком-то оцепенении Имрай смотрел, как то, что ещё час назад казалось несомненной победой, оборачивается таким же несомненным поражением. Сзади послышались крики, топот и лязг, и новый отряд рейндов кинулся вниз по склону на помощь своим. Имрай запоздало вспомнил, что Вождь Вождей на утреннем совете приказал прибывшему накануне подкреплению оставаться в резерве. Тогда седоусые ветераны были недовольны не меньше самого Имрая, теперь же предусмотрительности Страя можно было только порадоваться. Но облегчение оказалось недолгим. Ещё один крупный конный отряд вырвался из имперских рядов, чтобы поскакать навстречу вновь прибывшим врагам, а за ним в открытый проход радостно изливались пехотинцы. Теперь рейнды сами оказывались в окружении.

Сшибка произошла совсем недалеко от Имрая. Юноша видел, как всадники на одинаково серых конях врубаются в смешавшиеся ряды рейндов, оставляя кровавые просеки. Рейнды так просто не сдавались, они старались продать свою жизнь как можно дороже, но пехотинцам с мечами трудно управиться с вооружёнными копьями всадниками, а вражеская пехота уже спешила на помощь своим. Не прошло и получаса, как рейнды дрогнули, попятились, пытаясь сохранить порядок, но имперцы напирали, и вскоре отход превратился в беспорядочное бегство. Рассыпавшиеся воины кинулись веером в разные стороны, часть из них побежала прямо к лагерю.

— А ты чего стоишь? — на бегу крикнул один из них Имраю. — Беги, затопчут!

Стоявший открыв рот Имрай развернулся и кинулся бежать сам не зная, куда. Он был настолько ошеломлён происшедшим, что даже не чувствовал стыда. За спиной стучали копыта, рядом мчались такие же, как он, беглецы, и главным казалось не отстать от них и не затеряться. И только когда лагерь скрылся в отдалении, вражеский топот стих, а юноша выдохся и остановился, вот тут его с головой захлестнул стыд. Он, Имрай, сын Круя Пешехода, бежал, даже не обнажив меча, из первой же битвы! Битвы, в которой он так и не принял участия, только смотрел. Как хорошо, что отец не дожил до такого позора. Имрай опустил глаза, не желая встретиться с чьим-нибудь взглядом, но окружающим было не до него. Вырвавшиеся из гущи схватки люди были злы и растеряны, никто не знал, что творится за их спинами, но желающих сходить и посмотреть не находилось. Никто не сомневался, что битва проиграна.

Это подтвердилось вечером, когда к временному лагерю беглецов, образовавшемуся в лесу, начали подтягиваться другие уцелевшие. Их было не очень много по сравнению с армией, стоявшей на берегу Ордона ещё утром. Всё же далеко не все кинулись бежать, даже когда поражение стало неминуемым. Слушая их рассказы, Имрай устыдился ещё больше, хотя казалось, что больше некуда. Были в их войске настоящие храбрецы, но он, увы, не из их числа. Спасшиеся рассказали, что Страй Высокий исчез, неизвестно, погиб он или в плену, и командование взял на себя его младший брат Гиндар, собирающий рейндов на Круглом холме. Туда все и отправились.

— Имрай! — окликнул кто-то. Обернувшись, юноша увидел Радая, друга своего дяди.

— Хорошо, что ты жив.

Имрай уныло кивнул, не разделяя его радости. Впрочем, их встреча и впрямь была удачей. Радай бился в одном отряде с Ларданом и должен знать, где его найти.

— Радай, ты не знаешь, где Лардан? Мне очень нужно… — Имрай осёкся, увидев лицо Радая.

— Лардан пирует в доме Отца Дружин, — тихо сказал воин. — И, видит Солнце, ему там рады.

Имрай мотнул головой, отказываясь поверить. Этого просто не могло быть! Дядя, такой сильный, умный, гордый, уступающий только отцу — и вдруг мёртв?! Но ведь и отец погиб. И Имрай тоже поначалу не хотел верить в его смерть.

— Он пал в самом начале боя. От стрелы. Его смерть была мгновенной, — Радай попытался обнять юношу, но Имрай вывернулся из его объятий. Мужчине не пристало лить слёзы, но сдержать их не было сил. Боги, как же вы допустили это?

Но он отомстит. Он искупит позор сегодняшнего дня, и имперцы заплатят ему щедрую виру кровью. Не будь он Имрай, сын Круя Пешехода!

ГЛАВА 2

Возвращение в Сегейр было триумфальным; впрочем, другими возвращения Гирхарта с войны ещё не были. Он ухитрился до сих пор не проиграть не только ни одной войны, но и ни одной крупной битвы. В мелких стычках случалось всякое, но на поле большого боя… Вот и сейчас, несмотря на значительные потери, война закончилась победой. Вырвавшись из ловушки, Гирхарт отступил и послал в Сегейр за подкреплениями. Пока они не подошли, он уклонялся от боёв, зато потом одержал ещё две убедительных победы. В конце концов рейнды, скрипя зубами, признали себя побеждёнными. Им было предложено на выбор: стать гражданами империи, со всеми правами и обязанностями, или образовать провинцию по типу коэнской, с повышенными налогами, ограничениями прав и прочими прелестями. Рейнды выбрали второе, но Гирхарт не сомневался, что многие из них вскоре оценят преимущества первого варианта. Стать гражданином мог любой, изъявивший такое желание, причём это вовсе не означало отказа от привычного образа жизни. У Гирхарта был достаточный опыт обращения со Смуном, тоже жившим варварскими племенами, несмотря на сегейрское гражданство. Фактически для рейндов согласие войти в состав Империи означало бы только отказ от титула Вождя Вождей, который сейчас носил Гиндар, брат покойного Страя.

Самому Страю не удалось ни спастись, ни пасть в бою, хотя, надо отдать ему должное, он сделал для этого всё от него зависящее. Но приближённые Гирхарта (самому императору было не до того), не простившие оскорбления, постарались сделать своему императору подарок. Узнав, что Страй попал в плен, Гирхарт, к удовлетворению всего войска, приказал его публично высечь. Естественно, после такого бесчестья ни один рейнд не мог признать его вождём, и ни о каких переговорах с его участием и не могло быть и речи. Страй Высокий был казнён, Гиндар при заключении договора глядел на Гирхарта с затаённой ненавистью, так можно было не сомневаться, что новая провинция Рейндари ещё преподнесёт сюрпризы. А потому Гирхарт оставил там усиленные гарнизоны.

Но сейчас снова пришлось заняться делами родной Рамаллы. В целом всё было не так уж плохо, вот только в очередной раз обострились отношения с Эмайей. Это было вполне ожидаемо, но всё равно неприятно. Хитрый Ваан вроде бы ничего и не делал, регулярно распинаясь в своей любви к дорогому родичу и соседу, но кассанские пираты наглели день ото дня. На все требования их образумить эманиец отвечал, что никакого влияния на них не имеет и иметь не может. Гирхарт поинтересовался, означает ли это, что он может обойтись с пиратами по своему усмотрению. Разумеется, ответил Ваан, если вы сможете с ними справиться, то я первый порадуюсь, мне они тоже мешают…

Увы, одолеть пиратов оказалось непросто. Первая попытка не принесла успеха — адмирал Дайр, в своё время заслуживший доверие Гирхарта после истории с Рейнетом Серлеем, не только не справился с возложенной на него задачей, но и позволил объединённым пиратским эскадрам вдребезги расколотить свой флот. Ваан по этому поводу разразился длинным соболезнующим письмом. Уцелевшего Дайра Гирхарт отдал под суд и казнил, испытав при этом даже что-то вроде облегчения. Доверие доверием, а живое напоминание о той уже давней истории его порой изрядно раздражало. Но проблему пиратства казнь адмирала решить не могла.

Гирхарт ломал голову, как же теперь быть, когда на Совете Дарнилл предложил ему выход, столь же простой, сколь и неожиданный:

— Ваше Величество, пошлите меня.

— Тебя? — опешил Гирхарт. — А разве ты что-нибудь понимаешь в морском деле?

— Ну, не одного меня, — безмятежно сказал военный министр, — а с кем-нибудь, кто понимает. Я буду говорить, что делать, а он скажет, как.

Гирхарт заколебался. Он привык, что делами должны заниматься люди, в них разбирающиеся, Дарнилл же в кораблях, тем более в морских боях не разбирался, и разбираться не мог. Но с другой стороны, совсем недавно Дарнилл не разбирался и в командовании войсками, однако освоился, и быстро. Может, и в самом деле рискнуть? Меченый, при всей своей самоуверенности, слов на ветер не бросает. Раз он так уверен, что справится, значит, у него как минимум есть план. И, подробно обсудив с ним этот план, император согласился.

Новый флот удалось построить в рекордно короткие сроки — благодаря блестящей идее, предложенной одним из настаранских советников Вархнота Дарри. Тот отписал императору, спеша поделиться стоящим планом, и Гирхарт в ответном письме велел удвоить сумму вознаграждения, а от себя добавил серебряную чашу, украшенную изображениями кораблей. Идея была проста, как всё гениальное: собирать корабли из заранее изготовленных деталей, тем самым экономя и место на стапелях, и время постройки. По всей Рамалле создавались многочисленные мастерские, где производились части кораблей, и в установленные сроки свозились на верфи. Гирхарт, посоветовавшись с моряками и корабельных дел мастерами, выбрал единый для всех тип военного судна, который те признали наиболее удачным. В перспективе он планировал создать такие мастерские по всей империи, вместе с новыми верфями, благо побережья в его владениях хватало. Можно было также начать строить по той же схеме не только боевые, но и торговые суда, однако это было делом будущего.

Кроме матросов, на новые корабли набирали солдат. Гирхарт знал, что именно в этом одно из слабых мест их плана: имперские солдаты были опытными воинами, но драться они привыкли на суше, и морские абордажи для них были в новинку. Поэтому он собрал всех уцелевших моряков с разбитого флота, а также поручил Дарниллу поискать опытных в морском деле людей где угодно, хоть в тюрьмах, хоть на рабских рынках, и позаботиться о том, чтобы ни на одном из кораблей не было команды, состоящей только из новичков.

Осень и зима ушли на подготовку, и к весне флот был готов. Выступление прошло буднично, без обычных в таких случаях славословий и торжеств, несмотря на то, что император и наследный принц почтили отбывающих личным присутствием. Десятилетний Лериэн, впервые самостоятельно проделавший верхом весь путь от Сегейра до Арсета и страшно гордый как этим своим достижением, так и своей ролью в предстоящей церемонии, стоял на причале рядом с отцом, горящими глазами глядя на великолепное зрелище. Более полутора сотен кораблей готовились к выходу в море. Жертвы Богам войны и моря принесли ещё накануне, перед прощальным пиром, так что проводы были недолгими. Лериэн, безуспешно стараясь скрыть волнение, наполнил вином два кубка и подал их отцу и Дарниллу. Совершив возлияние морским Богам, император пожелал маршалу удачи, на что тот ответил, что, хотя удача никогда не бывает лишней, он всё же склонен больше доверять умению и расчёту. На том и расстались. Дарнилл взошёл на борт «Славы Сегейра», якоря были подняты, вёсла слаженно опустились в воду. Сначала медленно, затем всё быстрее, соблюдая строгий порядок, корабли двинулись к выходу из бухты.

Дождавшись, пока «Слава Сегейра» скроется за мысом, Гирхарт приказал подавать лошадей.

— А куда теперь, отец?

Император улыбнулся, глядя в сияющие серо-голубые глаза сына.

— Посмотрим, как дела на верфи, а потом — в лагерь. Там и пообедаем.

— А зачем на верфь? Разве у нас мало кораблей? Их же почти две сотни!

— Сто семьдесят четыре, но это — примерно третья часть. Остальные стоят в портах Смуна и Настарана, а те, что из Тинина — уже в море.

Уголь, сын Угля, взял с места крупной рысью, рыжий Огонёк наследника привычно пристроился слева. Свита, как обычно, держалась на два корпуса позади.

— Так много?!

— Я не знаю, сколько вернётся — мы ещё не вели таких больших войн на море. Но в любом случае потери будут, и лучше заранее подумать, как их восполнить.

— А в Ханохе и Эмайе тоже есть наши корабли?

— Нет.

— Почему? Разве царь Ваан не будет нам помогать? — Лериэн никогда не называл царя Эмайи дедом.

— Он обещал не мешать, и я надеюсь, что и не будет, по крайней мере, открыто.

— Ты ему не веришь? Но ведь он…

— Царь Ваан прежде всего правитель, Лери, а уж потом отец и дед. И это правильно. А правитель должен сначала думать о своей стране, а уж потом — о родичах, даже самых близких. Когда он помог мне завоевать Рамаллу, он это сделал потому, что прежний император вёл с ним войну, и Ваан согласился бы помогать любому его врагу. И когда он отдал мне в жены твою мать, он хотел таким образом укрепить мир. Но и он, и я знаем, что рано или поздно нам придётся воевать. Может быть, мне с Вааном, может быть, тебе — с его наследником, хоть он и приходится тебе дядей.

— А как зовут его наследника?

— Ещё не знаю. У него одиннадцать сыновей, и он может выбрать любого. Такой у них обычай.

— Не обязательно старшего?

— Кого захочет.

Лериэн задумался. Гирхарт с лёгкой улыбкой смотрел на сына. Наставники принца не зря ели свой хлеб — малыш успешно учился владеть оружием, вполне пристойно держался в седле, и сейчас показал неплохое знание географии. Гирхарт старался ровно относиться к обоим сыновьям, но ничего не мог поделать — старший был его любимцем. Может быть, если бы Керн меньше походил на мать… Гирхарт даже Фрине не говорил, что младший может быть не его сыном, но где-то в глубине души таилось подозрение, которому он старался не давать воли.

— Нет, — решил Лериэн, — это неправильно. Когда наследник — старший, никому не обидно.

— Ты прав, — серьёзно подтвердил Гирхарт. — Но эманийцы говорят, что править должен лучший. Боюсь только, что каждый из сыновей Ваана считает лучшим себя.

Он не стал говорить, что почти каждое новое царствование в Эмайе начинается с бурного выяснения отношений между братьями, и что он, Гирхарт, возлагает на это определённые надежды. Ваану уже хорошо за шестьдесят, так что надо быть готовым… Однако принцу ещё рано об этом думать.

Всё, что мог, Гирхарт сделал, теперь ему оставалось только ждать. Первые новости должны были поступить не раньше, чем дней через двадцать. План Дарнилла состоял в том, что бы разделить Внутреннее море на квадраты, в каждом из которых сосредоточить по нескольку десятков кораблей, и ловить пиратские суда как в сеть. Все прошлые попытки справиться с этой напастью оставались неудачными потому, что инициатива в такой войне неизбежно перехватывалась пиратами. Не зная точно, в какой части моря находится противник, имперский флот был вынужден гоняться за ним вслепую, в то время как пиратские капитаны, хорошо изучившие море и берега, а также имеющие повсюду своих информаторов, выбирали для атаки самый благоприятный для себя момент, а в случае неудачи мгновенно рассеивались и отступали. Что, впрочем, случалось редко: они хорошо готовились, заранее узнавая численность посланного против них флота. Сейчас же Дарнилл имел возможность контролировать практически всё море одновременно. Если же противник окажется слишком силён для направленной в этот квадрат эскадры, ей всегда может прийти на помощь другая, и потрёпанным в предыдущем бою пиратам тут же придётся вступить в новый бой. План сулил успех, теперь главное было, чтоб не подвели помощники, поставленные во главе отдельных эскадр.

Первые вести и впрямь были обнадёживающими. На это раз удача была явно на стороне сегейрцев, выступая рука об руку с умением и расчётом. Лишенные возможности использовать свою привычную тактику, пираты явно растерялись. Несколько десятков кораблей уже было уничтожено, другие взяты в плен. Следуя приказу Гирхарта, Дарнилл не казнил пленных, а отправлял в Рамаллу. Решив, что лишние люди ему не помешают, Гирхарт приказал обходиться с пленными как можно мягче, особенно с теми, кто захочет сдаться добровольно. Дарнилл сомневался в том, что таковые найдутся, но оказался не прав — пираты, как выяснилось, далеко не всегда горели желанием сражаться до последнего. Поняв, что спастись им будет трудно, они охотно выкидывали белый флаг и даже отрабатывали своё помилование, указывая, где скрываются их товарищи. Благодаря им удавалось находить и тайные стоянки, и убежища, а иногда даже и пиратские клады.

Всё шло настолько хорошо, что Гирхарта это порой начинало пугать. Он постоянно ждал какой-то неприятности, зная, как любит судьба устраивать победителям ловушки в самый неподходящий момент. Но, похоже, морские Боги приняли сторону новой империи, позволив ей сделать то, на что так и не сподобилась Коэна. Остатки пиратских эскадр кинулись к Кассану, потеряв по дороге ещё несколько своих. Дарнилл с шестью десятками кораблей двинулся следом. Взять в гористом Кассане укреплённые форты и города было бы очень нелегко, поэтому то, что разбойники решили выйти из-за стен и дать Дарниллу сражение у своих берегов, стало приятным сюрпризом.

Сражение было дано и закончилось полной победой сегейрцев. Уцелевшие пираты отступили в свои крепости. Дарнилл начал готовиться к долгой осаде. Гирхарту он писал, что думает, нельзя ли как-нибудь использовать пиратов-перебежчиков для выявления слабых мест береговых укреплений, которые не то что взять — даже подступиться к ним и то было непросто. Но последующие события стали полной неожиданностью как для него, так и для Гирхарта: пиратские крепости начали сдаваться сами, одна за другой.

«Вы были правы, когда настаивали на мягком обращении с пленными, — писал Дарнилл Гирхарту. — Этой мягкостью я добился большего, чем воинскими победами. Но должен сказать, что эти стервятники, сдающиеся тогда, когда у них были все шансы на долгое сопротивление, а то и на победу, не вызывают у меня ничего, кроме презрения. Они слишком боятся за свою шкуру для настоящей войны, а потому я решительно против Вашей идеи пополнить ими наш флот. Может быть, они и искусные мореходы, но слишком ненадёжны».

Прочтя это, Гирхарт хмыкнул. Резон в словах Дарнилла был, но император решил рискнуть. Конечно, на корабли будут брать не всех, а с разбором, и постараются разделить по разным судам, но совсем отказываться от таких мастеров он не станет. Ну а остальные добровольно сдавшиеся отправятся подальше от моря вести жизнь честных тружеников. Возможности для этого у них будут, нужно только проследить, чтобы их, опять-таки, не собиралось слишком много в одном месте.

Были, разумеется, и те, кого из-за слишком многочисленных или вопиющих преступлений помилование не коснулось, но таких обычно наказывал маршал, избавляя императора от необходимости казнить их самому. Всего же Дарнилл захватил более сотни больших боевых кораблей и множество мелких. Их отправили в ближайший рамальский порт. Война уже подходила к концу (причём в рекордно короткий срок, со времени отбытия эскадр не прошло и четырёх месяцев), когда пришло известие, что последний из ещё державшихся пиратских оплотов, на острове Линдере, просит маршала взять его под свою руку, избавив от осады, которую вёл заместитель Дарнилла адмирал Тиаран. Он остался командовать той частью флота, что продолжала патрулировать море, когда Дарнилл ушёл к Кассану, и, обнаружив до сих пор неизвестное пиратское гнездо, тут же его осадил. Дарнилл немедленно поплыл к нему, но приказа прекратить военные действия, как его просили пираты, вперёд не послал. В результате, когда он прибыл на место, оказалось, что он опоздал, и крепость уже взята без него. Но маршал не был задет этим обстоятельством. Ему вполне хватало своей славы, чтобы не ревновать к чужим победам, а потому он в очередном донесении Гирхарту весьма лестно отозвался о молодом адмирале и представил его к награде.

Не без злорадства Гирхарт отписал Ваану, что пираты побеждены, и плавать по морю теперь стало безопасно. Но эманиец умел держать удар. Ответные поздравления истекали патокой и елеем, как, впрочем, и все письма дорогого тестя. Следовало ковать железо, пока горячо, и Гирхарт пригласил к себе эманийского посла для обсуждения ряда спорных вопросов. Теперь, когда сосед и родич лишился негласных, но весьма эффективных союзников, он, по идее, должен был стать посговорчивее. Но не тут-то было. Посол юлил и извивался, как уж на сковородке, ссылался на свою некомпетентность и отсутствие полномочий. Императору довольно быстро надоело это дипломатическое фехтование, и он согласился отложить обсуждение до тех пор, пока посол не отпишет своему государю и не испросит у него инструкций.

Гирхарт отлично понимал, что отсрочка ничего не даст. Инструкции, без сомнения, уже были получены, и сводились, по-видимому, к тому, чтобы тянуть время. А это значило, что следует ожидать какой-то пакости. Ваан не хуже Гирхарта чувствовал, что чем дальше, тем теснее им становится под одним небом, впрочем, он, как и Гирхарт, с самого начала знал, что так и будет. Император сильно подозревал, что покойная Эджельстана, не тем будь помянута, получила соответствующие инструкции ещё до отъезда в Рамаллу, и пресловутый заговор был спланирован за морем. Дело сорвалось, но Ваан славится тем, что никогда не опускает рук, как бы не были плохи его дела. Не сдастся он и теперь. А потому Гирхарт всё чаще стал подумывать о том, не нанести ли ему удар первым, не дожидаясь очередного хода противника. И тут эманийский посол попросил его об аудиенции.

Выслушав посла, Гирхарт в первую минуту не поверил своим ушам. Царь Ваан просил у него военной помощи против восставшего Ханоха.

ГЛАВА 3

Как оказалось, Ханох взбунтовался не просто так. Восстание поднял один из сыновей Ваана, что-то не поделивший с отцом и братьями, а, может быть, просто уставший ждать, пока освободится престол. Выслушав посла, Гирхарт крепко задумался. Ему была на руку смута в Эмайе, и теперь оставалось решить, какую из сторон выгоднее поддержать. Временно, конечно, ибо победитель тут же станет соперником. Что из себя представляет претендент на эманийский престол? Начав вспоминать, что ему известно об этом царевиче, а также обо всех остальных отпрысках Ваана, Гирхарт вынужден был признать, что практически ничего. Все они находились в тени своего отца, не принимая активного участия в политической жизни. Этот пробел следовало восполнить, и как можно скорее.

Пожалуй, самой правильной тактикой было бы не вмешиваться, ожидая, пока кто-то из них уничтожит другого, после чего заняться победителем. Но, с другой стороны, сейчас для Гирхарта открывалась уникальная возможность разделаться с обоими разом, или, на худой конец, забрать себе Ханох (благо тот — старая имперская провинция) и сказать, что так и было. Беда в том, что и Ваан не мог этого не понимать. И всё же попросил помощи. Либо его дела настолько плохи, что он впал в полное отчаяние, что маловероятно, либо его просьба — искусно расставленная мышеловка, в которую положен большой аппетитный кусок почти бесплатного сыра. Гирхарт не понимал смысла происходящего, и это ему очень не нравилось.

В сомнении он даже обратился к Фрине, спросив, не видит ли она что-нибудь впереди, но жрица только развела руками. Она уже давно ничего не предсказывала, и теперь неохотно призналась Гирхарту, что опасается, как бы пророческий дар не оставил её навсегда. Гирхарт подумал, что на месте Фрины он бы вздохнул с облегчением. Знать, что ждёт тебя и других — не такое уж великое благо. Однако вслух он ничего подобного не сказал — Фрина сроднилась со своим даром, для неё он всегда был знаком её богоизбранности, и утрата предвидения для неё была равносильна осознанию того, что её Бог от неё отвернулся. А как жить без Него, она не знала.

Гирхарт мягко привлёк жрицу к себе и ласково погладил седеющие волосы, стянутые на затылке в тяжёлый узел.

— Пророчица или нет, ты моя единственная женщина, Фрина, — сказал он, — и я не представляю жизни без тебя.

И вдруг он понял, что, просто желая её утешить, неожиданно для себя сказал правду. До сих пор он не задумывался о месте, которое Фрина занимала в его жизни — всегда находились более важные темы для размышлений, а она просто была рядом, уже много лет. Его подруга, хозяйка его дома, добрая мачеха его сыновей…

Фрина подняла голову и улыбнулась, хотя её глаза влажно блестели.

— Не считая полудюжины девчонок, — сказала она, и, показывая, что это не упрёк, погладила его по щеке. Он перехватил её руку и прижал к губам.

— Их и считать не стоит. Ну что у них есть, кроме смазливых мордашек?

— Молодость, — тихо сказала Фрина.

— Ну-у… Сколько лет мы вместе, двадцать? И, клянусь Матерью, ты не постарела ни на день.

— Льстец, — засмеялась она. — Девятнадцать.

— Зачем мне льстить? Это правда. Хочешь, я приду к тебе сегодня?

Её глаза затуманились. Он знал, что она тоже вспомнила тот давний летний день, когда она впервые заговорила с ним.

— Лучше я к тебе. А теперь тебе надо идти. К тебе приехал Лавар — я видела, как он въезжал во двор.

— Тогда до вечера?

— До вечера.

Фрина ушла. Гирхарт проводил её взглядом. Он и в самом деле не льстил ей, или почти не льстил — годы были добры к ней, и в свои пятьдесят четыре она оставалась почти такой же статной, с лёгкой походкой и ясными глазами, только седины в волосах прибавилось. И его ждёт прекрасная ночь…

Усилием воли он отогнал эти мысли. Не сейчас. Сейчас надо что-то решать с просьбой Ваана. Или соглашаться, или отказывать, или начинать двойную игру. Приказав передать Верховному судье (Лавар занимал этот пост уже седьмой год), что примет его завтра утром, император заперся в своём кабинете, и долго сидел там, взвешивая все «за» и «против».

Да пошло оно всё к демонам, решил он наконец. Жадность губит, да и никуда от него Ханох с Эмайей не денутся, а не от него, так от его наследников. Ваан явно затеял какую-то хитрую игру, а, как известно, если противник что-то от тебя хочет, надо поступать наоборот. Чего от него хочет Ваан, Гирхарт не знает, а значит, лучше не делать ничего. Пусть царь сам со своим сыночком разбирается. Вот когда кто-то из них кого-то съест, тогда и посмотрим, что в этой ситуации можно будет сделать. Для чего надо, разумеется, узнать об эманийском раскладе как можно больше.

Посол, когда Гирхарт сообщил ему, что не собирается посылать войска за море, заюлил и принялся напоминать о многочисленных заслугах своего царя перед северным соседом. Ваан ведь был одним из первых союзников будущего императора, когда ещё даже боги не решили, стоять ли и дальше надменной Коэне, и не будут ли посягнувшие на неё повержены в прах. Гирхарт в ответ напомнил о мире, заключённом с Серлеем, что развязало коэнскому маршалу руки. Посол тонко намекнул, что самому Гирхарту это тоже было на руку. Гирхарт пожал плечами и сказал, что не хочет повторять чужих ошибок.

Следующим его посетителем стал Шармас, которому Гирхарт изложил новое задание: как можно больше узнать о том, что творится в Эмайе, а также о царской семье. Не сказать, что он не получал оттуда вообще никаких сведений, но всё же их было куда меньше, чем от северных и восточных соседей.

— Да, Ваше Величество, пренебрежение югом было нашей ошибкой, — наклонил голову начальник тайной службы. — В своё оправдание могу сказать лишь, что там работать труднее, чем среди варваров, уже бывших когда-то в составе империи.

— Вам не в чем оправдываться, Шармас, — сказал Гирхарт. — Вы правильно сказали «нашей», ведь это было и моей ошибкой.

— Вы очень великодушны, Ваше Величество. Я немедленно примусь за её исправление.

— Отлично. А пока подготовьте мне доклад о том, что можете сказать уже сейчас.

Доклад подтвердил то, о чём Гирхарт догадывался и сам. Сыновья Ваана (а их у него было, не считая ещё не вышедших из детского возраста, полдюжины) жили и между собой, и со своим родителем как кошки с собаками. Правда, до открытого столкновения дошло впервые, до сих пор они ограничивались подковёрными интригами. Тут же была дана и краткая характеристика на всех взрослых царевичей. Пожалуй, наибольшую опасность среди них представляли второй и четвёртый, так как были умнее прочих. Первый был или почитался любимцем отца, во всём следовал за родителем и, похоже, совсем не имел собственного мнения. Третий, тот, что поднял мятеж, был известен, как доблестный воин, но для политика, пожалуй, простоват. Пятый был слаб здоровьем, удивительно, как он вообще дожил до своих лет, так что его в расчёт никто не принимал, а самый младший был тёмной лошадкой. Интересно, что бы ответил сам Ваан, спроси его кто-нибудь, кто из его сыновей, по его мнению, больше других достоин занять эманийский трон?

Между тем события в Эмайе развивались. Восставшим удалось нанести войску царя серьёзное поражение, укрепив свои позиции. Вряд ли им удастся захватить всю державу, но вот перспектива отделить Ханох выглядела уже вполне реальной. Гирхарт даже задумался: может, и вправду Ваан испугался войны и попросил помощи у давнего союзника вполне искренне? Однако решил не торопиться с выводами и оказался прав. Спустя какое-то время пришло известие, что царевич (Гирхарт так и не запомнил его мудрёного имени) скоропостижно скончался. Говорили, что от лихорадки, но упоминали также и яд.

На этом история могла бы и закончиться, но неожиданно последовало продолжение, причём, похоже, неожиданно даже для самого Ваана. Старший сын, послушный и преданный, вдруг решил повести собственную игру. К тому времени Шармас уже предоставил Гирхарту более развёрнутые характеристики ваановых сыновей, и, по его мнению, царевич Хадрана был просто глуп. Вероятно, так оно и было, иначе Хадрана вряд ли решился бы продолжить проигранную братом партию. По докладам прознатчиков, Ваан был в ярости. И вот тут Гирхарт решил, что можно попробовать вмешаться.

Нет, он не стал предлагать военную помощь ни одной из сторон. Он предложил им обоим свою помощь в качестве посредника для улаживания конфликта. В письме Хадране он также добавил, что готов предоставить ему убежище в случае неблагоприятного развития событий. И если первой реакцией Ваана был решительный отказ, то его сынок с радостью ухватился за предложение Гирхарта. Похоже, он сам успел испугаться содеянного и теперь был готов отдать всё захваченное, лишь бы его простили и приняли обратно. Именно эта мысль и проходила красной нитью в его сумбурном ответном послании. Прочтя его, император уверился, что Шармас, составивший характеристику Хадраны, был трижды прав. Тот действительно был круглым дураком.

Между тем Ваан несколько остыл и решил, что даже сомнительную помощь с порога лучше не отвергать. Потому он тоже прислал письмо, в котором осторожно поинтересовался, что именно Гирхарт имеет предложить, выступая в качестве посредника.

Гирхарт с готовностью ответствовал, что возьмётся донести до царевича любую волю его отца, и надеется, что сумеет склонить его к миру, если, конечно, сам Ваан готов к разумному компромиссу. Хадрана желал бы остаться правителем Ханоха, разумеется, принеся отцу вассальную присягу, но если царя это не устраивает, пусть он сообщит, на каких условиях он готов помириться с мятежным сыном. На самом деле ничего подобного Хадрана его передавать не уполномочивал, но Гирхарт нахально присвоил себе право выдвигать требования и предложения от его лица, не спрашивая согласия. Всё равно возражать не станет, а если и станет, приструнить его будет проще простого.

Разумеется, предложение Ваана не устраивало. Его устроила бы только безоговорочная капитуляция, однако прерывать переговоры он не спешил. Похоже, он всё же надеялся, что с помощью Гирхарта любимого сыночка удастся приструнить без крови. Начался торг. Ваан в свою очередь заявил, что готов простить сына, если тот вернёт всё захваченное и смиренно явится просить прощения. Хадрана был бы и рад, но Гирхарт не собирался отправлять его каяться, успешно запугивая царевича напоминаниями о коварстве Ваана, с которым его сын был знаком не понаслышке. Переговоры затягивались, Ваан явно терял терпение, и тогда Гирхарт решился на то, к чему его когда-то подталкивали. Он предложил Хадране своё покровительство и помощь, в том числе и военной силой, при условии, что тот принесёт ему вассальную присягу. В случае успеха Ханох оказывался в руках Гирхарта, а с царевичем можно будет разобраться чуть позже.

Согласие не заставило себя ждать. Причём привёз его Ваанов сынок лично, дождаться исхода в Ханохе ему не хватило смелости. Он оказался примерно таким, каким Гирхарт его себе и представлял. Внешне это был весьма красивый мужчина лет двадцати семи, с роскошной, несмотря на молодость, бородой, по восточному обычаю тщательно расчёсанной и напомаженной, с тонкими чертами лица и большими глазами. Но за этой утончённой красотой угадывалась пустота. Дамский угодник, с первого взгляда определил Гирхарт, любит принимать картинные позы, но за меч последний раз брался года два назад, да и то, чтобы произвести впечатление на какую-нибудь девицу. Такого, пожалуй, можно будет даже не убивать, а просто поместить под надёжный пригляд. Сам по себе он опасности не представляет.

Приняв царевича без особой помпы, но приветливо, Гирхарт стал готовиться к походу, который решил возглавить лично. Это не заняло много времени: кораблей хватало, войск тоже, так что требовалось лишь собрать провиант и всё прочее, необходимое для плавания и ведения военных действий. И меньше чем через месяц армия Сегейрской империи отправилась в путь.

Высадка прошла без сучка, без задоринки. Стояла прекрасная погода, на берегу выбранной для этой цели бухты не было ни души. Всё было настолько хорошо, что Гирхарт начал ощущать смутное беспокойство. Складывалось впечатление, что Боги благоволят к его армии — и ветер всю дорогу был попутный, и погода баловала солнцем, по осеннему времени не слишком жарким, и все его полки благополучно сошли на берег и без помех разбили лагерь. Но ведь давно известно, что если такая благодать продолжается слишком долго, следует ждать крупных неприятностей. Император предпочёл бы, чтобы его корабли попали в небольшой шторм, или чтобы эманийская прибрежная стража решила погеройствовать — в общем, чтобы произошло хоть что-нибудь, разбивающее эту благостную картину. Но чего не было — того не было.

На следующий день армия двинулась вглубь Ханоха. Страна казалась вымершей — сегейрцам не попалось ни одного человека, несколько рыбацких деревень, которые они нашли, были покинуты, всё имущество вывезено. Впрочем, отойдя от берега, имперцы увидели-таки местных жителей. Те угрюмо и насторожённо провожали взглядами проходивших мимо солдат, не выказывая открытой враждебности, но и дружелюбия тоже. В последнем, впрочем, не было ничего удивительного — когда это простонародье радовалось захватнической армии, под какими бы знамёнами она не осуществляла свой захват? Гирхарт шёл быстро, не отвлекаясь на мелкие селения даже для сборов еды и фуража, поскольку ещё хватало своих припасов. Но он подозревал, что в будущем у него могут возникнуть серьёзные проблемы. Разведчики доносили, что везде, куда бы они не пришли, они заставали амбары и скотные дворы почти пустыми. Крестьян не то чтобы обобрали совсем, но оставили им ровно столько, чтобы они могли с грехом пополам дотянуть до нового урожая, который в этих краях собирали весной. Да, Ваан был умным человеком и успел подготовиться к встрече. Сейчас на сегейрцев просто поглядывают косо, но когда Гирхарту понадобится пополнить запасы, то, ничего не поделаешь, придётся отнимать у людей последнее. И тогда…

Но пока никакого сопротивления его войскам не оказывалось. Когда армия достигла первого крупного города, именовавшегося Катрима, тот без разговоров открыл ворота. Убедившись, что и в нём продовольствия в обрез, Гирхарт всё же решился изъять часть, честно расплатившись и клятвенно пообещав городским властям возместить запасы при первой же возможности. В Сегейр отправилось письмо с приказом доставить ещё провианта.

Прежде чем двинуться дальше, Гирхарт пригласил к себе градоправителя, в ходе беседы поинтересовался, есть ли в Катриме или его окрестностях храм Пастыря Душ, и велел передать главному жрецу, что хотел бы его видеть. Храм в городе был, и его настоятель явился очень быстро. Это был полный пожилой человек с окладистой бородой, в тёмном долгополом одеянии. Звали его Таниан, и он сносно говорил по-коэнски.

— Что нужно чужеземцам от служителя нашего Бога? — спросил он после первых приветствий.

— Я хотел бы принести Ему дары, — ответил Гирхарт. — Какие жертвы Он принимает?

Жрец явно удивился.

— Зачем это тебе? Мой Бог не вмешивается в дела иноверцев.

Обращение на «ты» резало слух, но здесь не признавали иного.

— Я не прошу о помощи. Но Его жрица по имени Фрина, живущая ныне в моей стране, оказала мне неоценимые услуги, и я хочу поблагодарить Пастыря за неё.

— За неё или от её имени? — уточнил Таниан.

— Пожалуй, и то, и другое.

Тёмные глаза внимательно смотрели в лицо Гирхарта.

— Она дорога тебе?

— Да, очень, — Гирхарт не видел причины ничего скрывать, ведь Фрина не давала обета целомудрия. — Я женился бы на ней, если бы она могла родить мне ребёнка.

— Жрицы Пастыря не выходят замуж за смертных. Как она попала к вам?

— Как пленница. Это было давно. Но она уже много лет свободна.

— И, раз не захотела вернуться домой, это значит, что и ты ей дорог. Ну что ж… Я принесу Ему жертвы от её и твоего имени, но иноверцы в наши храмы не допускаются. Я не могу сделать исключения даже для великого Гирхарта.

— Об этом я и не прошу. Так что ваш Бог согласится принять?

Жрец удалился, унося с собой крупную сумму и заверив Гирхарта, что жертва будет принесена завтра же, во время утреннего богослужения, а остаток денег — потрачен на украшение храма.

Оставив в Катриме солидный гарнизон, Гирхарт решил впредь не дробить силы, и двигаться вперёд как можно быстрее, не отвлекаясь на другие города. Должен же он встретить эманийскую армию рано или поздно. В этом-то столкновении всё и решится.

Чем ближе была столица Ханоха, Ран-Чейна, тем беспокойнее становилось на душе у Гирхарта. Его явно заманивали вглубь страны, но поделать он ничего не мог, разве что отказаться от своих намерений и повернуть назад. Первый ход он сделал, теперь оставалось только ждать ответа противника. А потому император испытал истинное облегчение, когда ему доложили о приближении вражеской армии. К этому времени до Ран-Чейны оставался всего один переход, и долгожданная битва должна была решить, кому достанется столица. Как обычно, пообещав своим божественным Покровителям всех убитых в предстоящем сражении, а также часть пленных, Гирхарт приказал разбивать лагерь.

ГЛАВА 4

Ночью хлынул дождь — первый со времени высадки Гирхарта в Ханохе. Проснувшись, Гирхарт не сразу понял, что это за шум и шелест по крыше и вокруг шатра. А ему-то казалось, что в этих краях дождей вообще не бывает. Поднявшись, император подошёл к выходу и откинул полог.

В лицо ударили мокрый ветер и холодные струи воды. Лило так, что с трудом можно было разглядеть соседнюю палатку. По земле бежали ручьи, на глазах разливались огромные лужи, норовившие превратиться в озера, а то и в моря. Нахальная струя уже протекла в палатку, подмочив дорогой ковёр. Налетел ещё один порыв ветра, и Гирхарта окатило как из ведра. Выругавшись, он отступил от входа. Сквозь шум и плеск воды долетали еле слышные отзвуки голосов, и Гирхарт вспомнил, что в западной части лагеря земля понижалась, так что там палатки уже наверняка залило. Вздохнув, император оделся, накинул плащ и в сопровождении одного из стоявших у его палатки стражей отправился наводить порядок. Это можно было предоставить и командирам пострадавших подразделений, но неожиданный душ всё равно прогнал сон, а бездельничать, когда что-то происходит с его армией, Гирхарт не привык.

Да, небеса в этих краях редко проливались дождём, но уж если решали побаловать иссохшую землю влагой, то не скупились. К концу ливня не осталось не одной палатки, где не был бы хотя бы подмочен пол, а у западного частокола мешанина из воды и грязи достигала колен. Пришлось снимать шатры, переводить людей в верхнюю часть, тесня тамошних обитателей, спасать подмокшие припасы… Поглядев на начавшее светлеть небо, Гирхарт с некоторой досадой подумал, что половина ночи пошла псу под хвост, а завтра в бой. Оставалось утешаться мыслью, что противник чувствует себя не лучше. Махнув рукой, Гирхарт отправился досыпать.

Утром вся долина между двумя холмами, на которых расположились лагеря враждующих армий, оказалась заполненной жидкой грязью, в которой вязли не только ноги, но и конские копыта. Обозрев поле будущего сражения, Гирхарт только поморщился. Биться в таких условиях будет очень трудно. Похоже, что противник разделял его мнение. Ханохско-эманийские войска выстроились в боевые порядки, но подавать сигнал к бою не спешили. Обе армии по молчаливому согласию решили подождать, пока долина хоть немного не просохнет, благо по здешней жаре на это не должно было уйти много времени. А пока Гирхарт ещё раз внимательно осмотрел поле и расположение противника.

Надо было отдать эманийскому полководцу должное, войско своё он расположил очень грамотно. На самой кромке холма, так что большая часть его сил оказалась скрыта из глаз, видна лишь передняя линия, сегейрцам же придётся преодолеть весь подъём, прежде чем они доберутся до врагов. Но вот слева холм понижается…

Земля и впрямь высохла быстро, даже быстрее, чем можно было предположить. Не прошло и часа, как долина обрела вполне пристойный вид. Противник пришёл к тому же выводу, начав битву впечатляющим залпом лучников. Прозрачное облако отделилось от вражеского строя, поднялось вверх и по красивой дуге пошло вниз, пролившись дождём из стрел. Трудно было понять, зачем это было проделано, разве что в показательных целях — армия Гирхарта всё равно стояла слишком далеко, чтобы стрелы могли причинить ей какой-либо вред. Однако ветер благоприятствовал врагам, и ясно было, что пересечь поле будет непросто. А потому Гирхарт решил перед атакой в лоб провести разведку боем в другом месте. Слева, как раз там, где холм понижался, к нему примыкала роща, и император послал через неё пеший полк для атаки на правый фланг противника. На неожиданность он не рассчитывал: если командир эманийцев не полный дурак (а командующий Сеан, судя по тому, что Гирхарт о нём знал, хоть и молод, и горяч, дураком отнюдь не был) то в роще обязательно стоят посты, но деревья хотя бы помешают лучникам. Полк ушёл, теперь оставалось ждать результатов.

Время двигалось медленно, солнце потихоньку взбиралось на небосвод, наливаясь сухим жаром. Теперь ночной ливень вспоминался чуть ли не с тоской. Две армии по-прежнему стояли друг напротив друга. Эманийцы изредка постреливали в воздух, сегейрцы не шевелились вовсе. Случись здесь сторонний наблюдатель, он бы, наверное, изрядно удивился подобному способу ведения войны.

Ага! Наконец-то. Впереди, слева, донёсся неясный шум, и, присмотревшись, Гирхарт различил фигурки людей, выбегавших из рощи. Отсюда было плохо видно, что там происходит, но всё равно ясно, что неожиданности не получилось. Атаку встретили по всем правилам, а поскольку Гирхарт приказал полковнику Местли не класть людей зря, то он, вероятно, скоро отойдёт. Недалеко, его время ещё наступит. Что ж, значит, пора и нам сказать своё слово. Гирхарт повернулся и подал знак начинать атаку.

На этот раз целью был левый фланг вражеского войска. Воины шли, подняв щиты, чтобы уберечься от стрел. Полностью от смертоносного дождя это не спасало, но уменьшало потери. И всё же с командного пункта имперской армии было видно, с каким трудом даётся солдатам подъём. Так и хотелось отправить им подкрепление, но Гирхарт ждал. Кем-то всё равно приходится жертвовать, дело полководца — не спасение жизней, а победа в бою, а потом и в войне. Нужно было дождаться, когда большая часть противника втянется в бой, пусть Сеан покажет, какие сюрпризы прячет в рукаве, это сбережёт больше людей, чем бессмысленное расходование сил с самого начала сражения.

О, дошли наконец. Поредевший, но всё ещё грозный строй сегейрцев тараном ударил по ровной линии эманийской армии. И, как и положено на совесть сложенной стене, эманийцы чуть дрогнули, но не поддались. Понадобится не один удар такого вот тарана, чтобы прошибить боевые порядки противника. Надо отдать Ваану должное, воевать его армия умела. Это был достойный противник, достойный во всех отношениях. Что ж, тем почётнее будет победа. Гирхарт с почти равнодушным интересом смотрел на поле. До него долетал шум боя, сквозь который пробивались отдельные крики. Этот шум глушил остальные звуки, и всё же Гирхарт различил гул дрогнувшей под ударом нескольких тысяч копыт земли раньше, чем увидел всадников в блестящих доспехах, с яркими перьями, по эманийскому обычаю украшавшими шлемы воинов и конскую сбрую. Вражеская кавалерия пошла в атаку.

Она вылетела из-за холма, и зрелище было весьма впечатляющим. В последнее время империи приходилось воевать всё больше с варварами, и хоть некоторые из них и успели понахвататься имперского лоска, но воинская дисциплина давалась им с изрядным трудом. Поэтому Гирхарт уже начал забывать, как выглядит конница врага, если всадники умеют держать строй и действовать как единое целое. Эманийцы вошли в бок сегейрцев, как нож в незащищенную плоть. Ясно было, что долго участники первой атаки не продержатся, и Гирхарт махнул рукой, отдавая приказ второй линии. На этот раз в бой пошла не только пехота, но и кавалерия. Коль уж скоро удалось выманить вражескую конницу на поле боя, император не собирался отпускать её так просто.

Теперь идти через поле было немного легче: часть эманийской армии втянулась в схватку, и на долю сегейрцев досталось значительно меньше стрел, чем во время первой атаки. На этот раз удар был нацелен на центр и правый фланг, часть атакующих шла прямо, часть повернула на помощь воспрянувшим духом бойцам Местли. Гирхарт следил за заполняющим поле потоком людей, чувствуя, как его начинает охватывать лихорадочный азарт. Уголь под ним беспокойно переступил и взмахнул хвостом. Наконец людские массы столкнулись. Теперь оставалось только ждать. Надо сказать, Сеан поступал достаточно умно, не трогаясь с места. Так он отдавал всю инициативу в руки Гирхарта, но при этом достигал максимума результата при минимуме потерь. Это Гирхарту, чтобы победить, нужно непременно смести противника, Сеану же, чтобы поле боя осталось за ним, достаточно просто удержаться на своих позициях.

Впрочем, командиры Гирхарта тоже знали своё дело. Под натиском имперцев передняя линия эманийского войска подалась назад, едва заметно, на несколько шагов, но подалась. Подход подкреплений позволил солдатам первой линии отойти, пока их место занимали их товарищи, перестроиться, восстановить порядок и вернуться в схватку. Конница сцепилась с конницей, Гирхарт приподнялся на стременах, пытаясь получше разглядеть, что там происходит. Уголь снова переступил и принялся рыть землю копытом. Ему явно не терпелось присоединиться к своим собратьям в гуще схватки.

— Тихо, тихо, — пробормотал император, похлопав жеребца по шее. — Успеешь ещё набеситься.

Всё шло как надо. Есть ли у Сеана резерв, сказать было трудно: от своих людей в Эмайе Гирхарт знал приблизительную численность его войска, но прячущий эманийцев холм не давал рассмотреть их боевые построения. Что ж, значит, надо затянуть битву, чтобы противник уверился, будто Гирхарт ввёл в дело всё, что у него есть. Ближайшие пара-тройка часов не должны были принести нечего нового, и Гирхарт обернулся к окружавшим его людям:

— Господа, а не пообедать ли нам?

К концу обеда стало ясно, что с теми силами, что на поле, сегейрцы битву не выиграют. Их противники сделали ещё пару шагов назад и встали намертво. Выждав ещё с полчаса, Гирхарт подал сигнал третьей линии. Теперь у него в запасе были лишь один конный и один пеший полк, но их нужно было придержать до конца. Возможно, что они и не понадобятся, но в случае, если битва затянется, именно им предстояло нанести решающий удар. Гирхарт прошёлся, разминая ноги и поглядывая в сторону эманийских позиций. А они молодцы, держатся. В чём-чём, а в упорстве им не откажешь.

На той стороне безымянного поля тысячи людей сейчас смешались в кровавую кашу. Из-за спин эманийцев выскочил скрытый до того конный резерв, устремившийся на помощь своим. До Гирхарта долетели крики, ржание, треск ломающихся копий. Люди падали, и свои, и чужие, и нельзя было разглядеть, у кого потери больше. Обычно атакующие погибают чаще, чем обороняющиеся, но отсюда казалось, что обе армии совершенно перемешались, так что только атакующих или только обороняющихся там не осталось. Император понимал, что ядро эманийского войска, скорее всего, всё ещё цело, просто его не видно за кромкой холма. И всё же успех был налицо. Противник снова попятился. Теперь сражение почти совсем скрылось из глаз.

Гирхарт задумчиво оглянулся на успокоившегося Угля, прикидывая, не подъехать ли со своим штабом поближе, чтобы видеть, что там происходит, и тут обратил внимание на одинокого всадника, который, нещадно нахлёстывая коня, мчался к ним. Он скакал откуда-то со стороны, видимо, это был один из дозорных, расставленных Гирхартом вокруг поля боя, чтобы предупредить возможную попытку обхода. Видимо, она таки воспоследовала. Но вряд ли Сеан смог выделить для этого большой отряд. Оставшегося резерва должно хватить…

— Ваше Величество! — гонец соскользнул с седла и отдал честь. — С запада приближается ещё одна армия. Она в получасовом переходе отсюда.

— Что?! Какая ещё армия?

«Это шутка?» — хотел добавить Гирхарт, но глянул на лицо гонца и передумал. В разгар боя так не шутят.

— Откуда она взялась?

— Не могу знать, — отрапортовал гонец.

Император потряс головой. Это походило на бред, в это нельзя было поверить — и нельзя было не верить. Но откуда?! Все прознатчики в один голос клялись, что Ваан отправил в Ханох всего одну армию!

— Какова их численность?

— Не меньше четырёх пеших и одного конного полка, Ваше Величество. Возможно, больше.

Гирхарт потёр лоб. Действовать в этой ситуации можно было только одним способом.

— Полковник Фердес! Возьмите полк пехоты и преградите им путь. Ваше дело — продержаться столько, сколько сможете. Удачи, полковник.

— И Вам, Ваше Величество, — наклонил голову Фердес.

Гирхарт поморщился, но лишь махнул рукой и направился к Углю.

— Полковник Эрль, подавайте сигнал. Мы выступаем.

Коротко рявкнула труба. Почти шестьсот человек собрались быстро и слаженно, и уже через несколько минут конный полк был готов к выступлению. Гирхарт оглядел своих людей. Их немного, но тут уж ничего не поделаешь. В начале боя силы были примерно равны, но теперь… Часть сегейрцев в бою с самого утра, и они успели изрядно устать. Как, впрочем, и их противники. Гирхарт снова тряхнул головой. Во время боя такие мысли — лишние. Они ещё не проиграли. И шансы выиграть у них не намного меньше, чем когда-либо. Да что там меньше — больше! В битве с рейндами было хуже, но они победили.

Конный полк двинулся вперёд. Ехали в молчании, рысью. Вершина холма приближалась, шум битвы становился всё громче. У Гирхарта мелькнула мысль, что так у них не останется места для разгона, если понадобится сделать решительный рывок. Но начинать разгоняться здесь, не видя, куда бить, было бы верхом глупости.

Вот и вершина. Отсюда холм начинал понижаться, и картина боя стала видна, как на ладони. Сразу стало видно, что дела сегейрцев не так уж и плохи. Они нажимали на занявшего круговую оборону противника, и если бы не новая армия на подходе, победа была бы лишь вопросом времени. Но этого времени могло и не быть. Фердес сделает всё, что сможет, в этом Гирхарт не сомневался, но долго ли продержатся три тысячи против двенадцати, да плюс ещё конница? А значит, надо закончить этот бой прямо сейчас и развернуться лицом к новому врагу, прежде чем он проломит заслон. Гирхарт подозвал вестового и велел ему найти командира ближайшего полка. Ах, если бы у него был ещё хотя бы один полк пехоты! Но чего не было, того не было. Оставшийся резерв ушёл на создание заслона.

Полковник появился быстро. Им, к некоторому удивлению Гирхарта, оказался Местли. Император полагал, что тот останется на левом фланге, но, видимо, бой изрядно перемешал части.

— Сколько у вас осталось людей?

— Около двух тысяч, Ваше Величество.

— Что ж, этого должно хватить. Полковник, сейчас я попытаюсь прорваться к Сеану. Ваше дело — сдержать эманийцев и не дать им нас окружить. Задача ясна?

— Так точно, Ваше Величество, — отрапортовал Местли, с удивлением глядя на императора. Ну да, ведь в предварительно согласованном плане ничего подобного не было. Но объяснять что-то было не место и не время.

— Тогда ступайте. Мы начнём по сигналу.

Местли отсалютовал и ускакал. Гирхарт посмотрел вперёд, на развевающееся в самом центре эманийского строя бело-зелёное знамя. Добраться до него будет непросто, но он постарается. Развернув коня, император поехал вдоль вражеского строя, пытаясь найти место, наиболее удобное для атаки. Для начала нужно спуститься с холма, чтобы не переломать ноги лошадям на галопе. За ним потянулся его полк, а следом отправился и вышедший из боя полк Местли. Оставшиеся в строю затянули открывшуюся было дыру. Впрочем, эманийцы и не подумали ею воспользоваться. Их дело — простоять до прихода подмоги, а потом стать наковальней, о которую молот только что подошедшей армии расплющит наглых пришельцев.

Наконец земля стала более-менее ровной. Атакующие построились в боевой порядок, Гирхарт поднял руку и, чуть помедлив, рассёк ладонью воздух.

Запели трубы. Сегейрцы, хоть и явно захваченные врасплох незапланированным маневром, тем не менее слаженно раздались в стороны, давая дорогу кавалерии, и выстроившийся клином полк ударил в открывшийся бок вражеской армии.

И всё же эманийцы были хороши. Они и впрямь были готовы стоять до последней капли крови. Враги чуть подались назад, но тут же остановились и встали насмерть. Будь у Гирхарта возможность разогнаться как следует, он бы просто смёл первые ряды, одним рывком преодолев половину отделяющего его от знамени расстояния. А так Гирхарт напоминал самому себе человека, прорубающего деревянную стену, за которой тут же вырастает новая стена. С той лишь разницей, что стены, как правило, не сопротивляются.

Император снёс голову зазевавшемуся солдату. Уголь споткнулся о чьё-то тело, выправился, заржал и, подчиняясь шпорам, рванулся вперёд. Сталь ударялась о сталь, высекая искры, иногда она врубалась в живую плоть, и тогда наружу исторгались потоки крови. Откуда-то сбоку выскочил лишившийся всадника конь, сбивший с ног нескольких эманийцев, и Гирхарт, воспользовавшись случаем, проскочил в открывшийся просвет. Только бы заслон продержался хотя бы ещё час, тогда у них есть шанс, покончив с этими, встретить нового врага во всеоружии.

Но, видимо, Боги решили, что уже достаточно помогали Гирхарту Псу и имеют право немного отдохнуть. Поравнявшийся с императором воин крикнул:

— Ваше Величество, вестовой!

Вестовым был мальчишка лет шестнадцати. Глянув в его отчаянные глаза, император сразу понял, что дело плохо.

— Ваше Величество, — выдохнул он, — я от полковника Фердеса. Мы не выдерживаем. Полковник делает, что может, но его обходят. Он вынужден отступать.

— Ясно.

До знамени Сеана оставалось ровно столько, сколько они уже прошли. Рискнуть? Нет. Даже если он и успеет расправиться с вражеским военачальником, смерть вождя — ещё не обязательно поражение, особенно когда подмога на подходе. Сегейрцы просто не успеют перестроиться, их сомнут числом и неожиданностью. Скрипнув зубами, Гирхарт развернул коня и махнул рукой:

— Отступаем! Общее отступление!

Трубач поднёс к губам горн, и над грохотом и лязгом сражения поплыл густой, мелодичный сигнал. Пение горна подхватили в другом месте, третьем. Это было первое за всё время существования гирхартовой армии отступление в разгар сражения, но всё было сделано так, как надо. Не зря солдат и офицеров часами гоняли на плацу, отрабатывая самые разнообразные маневры.

Сигнал был подан вовремя. Сегейрцам удалось отступить, сохраняя порядок, без паники и неразберихи, но ещё немного, и Гирхарт рисковал бы получить паническое бегство. Не успели они отойти от воспрянувшей духом эманийской армии, как во фланг имперцам ударили вновь прибывшие враги, ставшие для большей части солдат Гирхарта полной неожиданностью. И всё же они вырвались. Огрызаясь и отстреливаясь, имперская армия пошла по уже знакомой дороге назад, в сторону побережья. Преследование продолжалось до темноты, и только ночью их, наконец, оставили в покое.

ГЛАВА 5

Гирхарт считал, что умеет проигрывать. Ему уже когда-то пришлось распробовать горький вкус поражения, и это не сломало его, наоборот, словно бы прибавило сил, вдохновив на то, на что иначе он никогда бы не решился. Но это было давно, и поражение, по большому счёту, тогда потерпел не он. Тиокред потянул за собой своих сторонников, но виноват в случившемся был только сам Кравт, если не считать Арнари, понятно. С тех пор, как Гирхарт начал водить армии, подчиняясь лишь себе, он ещё ни разу не проигрывал битвы. И, хотя он отлично понимал, что удача — дама капризная, предательская уверенность в собственной непобедимости успела поселиться в его душе. А потому первое настоящее поражение ударило по самолюбию Гирхарта куда больнее, чем он предполагал. Казалось, что его собственные офицеры переглядываются за его спиной, гадая, что же такое случилось с их непобедимым императором.

Оставалось сжать зубы и заняться тем, что было необходимо сделать. А необходимо было подыскать место для лагеря, подсчитать потери, перевязать раненых и решить, что делать дальше. Вариантов, впрочем, было немного: отступить или дать новый бой. На первый взгляд, отступить было разумнее, на второй — тоже. Но ведь можно и совместить одно с другим. Конечно, армия Гирхарта изрядно потрёпана в сражении, а армия противника увеличилась раза в полтора, если не в два. Даже если пополнение собрано наспех и толком не обучено, всё равно это — грозная сила. И всё же дать им по носу, если выпадет подходящий случай, не помешает. Чтоб не зазнавались.

Гирхарт оглядел офицеров, созванных на совещание несмотря на поздний час и усталость после боя. Лица хмурые, но растерянными или подавленными они не выглядят. Нет, его люди злы и явно жаждут реванша. Это хорошо.

Но откуда же всё-таки взялась новая армия? Не из воздуха же она возникла? А может быть, именно что из воздуха? Когда-то он сам в рекордные сроки набирал бойцов, посылая впереди себя командиров, которые собирали желающих присоединиться, формировали из них отряды и в урочный час вливались в основное войско. Ваан всего лишь воспользовался чужим опытом. Гирхарт мысленно снял перед своим противником шлем, но его нынешнего положения это не облегчало.

Император ещё раз обвёл взглядом собравшихся в его палатке людей.

— Что ж, господа, — сказал он. — Начнём, как обычно, с докладов о состоянии вверенных вам частей. Высказывайтесь, прошу…

На следующее утро жара показалась особенно удушающей, словно лето вздумало вернуться. Гирхарт в очередной раз задался вопросом, как люди могут здесь жить и даже иногда неплохо себя чувствовать. Впрочем, в этой каменистой засушливой местности никто и не жил. Близ Ран-Чейны не было привычных Гирхарту посёлков, деревень и поместий, которые окружали каждый крупный рамальский город. Ближайшее к столице Ханоха поселение находилось на расстоянии дневного перехода, у единственного на всю округу источника, но Гирхарт решил пройти мимо и кратчайшим путём выйти к реке Годан. Разведчики утверждали, что там есть брод, и на этом броде, если взяться за дело с умом, можно будет чувствительно укусить преследователей. Сил для полномасштабного сражения не хватит, а вот для короткой стычки — вполне. Во вчерашнем сражении сегейрцы потеряли примерно треть армии. Эх, окажись у него хоть на один полк больше… Но увы. Гирхарт вздохнул, вспомнив, что о судьбе полковника Фердеса и его полка так ничего и не известно. То ли попал в окружение, то ли полностью истреблён. Оставалось надеяться, что отправленные назад разведчики принесут какие-то сведения.

Но вот что теперь делать дальше… Придётся, как это не обидно, вызывать подкрепления из Сегейра. А до тех пор — стать лагерем где-нибудь в подходящем месте… или, если не удастся заставить эманийцев прекратить преследование, запереться в одном из пройденных городов. Так он подвергнет себя риску осады, но ничего не поделаешь. Если во главе подкрепления поставить кого-то достаточно толкового, тот по прибытии на место догадается, что делать, и без чуткого гирхартова руководства.

Река показалась уже под вечер. Приказав разбивать лагерь, Гирхарт отрядил несколько человек искать пресловутый брод. Те вернулись даже быстрей, чем он рассчитывал. Оказалось, что брод был отмечен специальными вёшками, так что разыскивать его не понадобилось. Разведчики промерили отмеченный ими путь, убедившись, что это не ловушка, и брод действительно расположен именно там, где стоят отметки. Видимо, им пользовались довольно редко, во всяком случае, наезженной дороги тут не было. Времени ещё хватало, но Гирхарт решил заночевать на этом берегу. Ему хотелось создать впечатление, что реку переходили в большой спешке, а если враг поймёт, что они провели ночь рядом с уже разведанным бродом, он может и не поверить задуманной Гирхартом хитрости. Пусть считают, что путь нашли уже утром.

Впрочем, это не гарантия, что уловка сработает. Если в армии Сеана найдётся хоть один человек, хорошо знающий местность, то ничего не получится. Но тут уж как повезёт. Бой он даст в любом случае, уловка призвана лишь облегчить задачу. Хорошо, что эти края холмистые, есть, где спрятать засаду.

Утром Гирхарту доложили, что прискакали разведчики. Приказав начать переправу, Гирхарт позвал их к себе, решив выслушать лично.

— Итак? — спросил он, когда невысокий плотный лейтенант с небольшой бородкой и перебитым носом отдал честь.

— Эманийская армия движется за нами, Ваше Величество. Но не вся. Те, кто прибыли на поле боя позже, стоят на месте. Остальные с Сеаном идут сюда.

— Стоят на месте? Ты уверен?

— По крайней мере, так было вчера вечером.

Гирхарт качнул головой. Неужели Сеан и в самом деле разделил армию? Это глупо. С объединёнными войсками противника Гирхарт бы не справился, разве что чудом, но с половиной… А может, противник просто решил повторить удачный трюк? Одна половина начинает бой, вторая завершает? Что ж, он, Гирхарт, смеет надеяться, что не принадлежит к тем, кто дважды наступает на одни и те же грабли.

Эманийцы подошли к броду около полудня. Местность выглядела пустой и носила все признаки торопливой переправы. Оставленный лагерь, мусор, брошенные вещи… По берегу бродила неосёдланная лошадь, видимо, убежавшая из обоза. Немногим ранее вернувшиеся разведчики сказали правду — вёшки, обозначавшие местоположение брода, остались в неприкосновенности. Двое эманийских часовых с сигнальными рогами маячили на противоположном берегу. Река была довольно широкой, так что даже знающие их в лицо не смогли бы разглядеть, что часовые чудесным образом сменились — их предшественников аккуратно сняли из луков.

Передовой отряд смело вступил в реку. Дно плавно понижалось, но люди спокойно шли вперёд, зная, что скоро это прекратится. Когда первая шеренга, сделав очередной шаг, внезапно скрылась под водой, в первый момент никто не понял, в чём дело. Внезапно провалившиеся с головой люди выныривали на поверхность, фыркая и отплёвываясь, а шедшие следом за ними, в свою очередь, ныряли на никем не ожидаемую глубину.

Далеко не сразу командующий авангардом разобрался, что за неразбериха царит на переправе, и отдал приказ остановиться. Эта задержка стоила жизни кое-кому из невольных купальщиков. Эманийцы, предполагая возможную засаду, не снимали доспехов, но плавать в них трудно, а постоянно прибывающие люди всё дальше оттесняли вынужденных пловцов от спасительного берега. Наконец солдаты остановились и даже стали помогать товарищам выбраться из воды. Ругаясь на чём свет стоит, командующий подскакал к самому броду, уже догадываясь, что враг переместил вёшки. Нужно было навести порядок, но ему помешали. Из-за реки, с ближайшего к ложному броду холма посыпались стрелы.

Река, хотя в этом месте разливалась довольно широко, всё же была вполне простреливаема из больших восточных луков, взятых на вооружение ещё коэнцами. Наконечник одной из стрел скользнул по панцирю командующего. Другие стрелы оказались удачливее, и вода в реке окрасилась кровью. Обстреливаемый отряд попятился от берега. Оставалось лишь порадоваться своей предусмотрительности. Доспехи, конечно, стоили жизни нескольким десяткам человек, но попасть под стрелы без них было бы ещё хуже. Искать брод, который не мог быть далеко, в таких условиях было опасно, и командующий решил дождаться, пока подтянутся основные силы, благо армия шла сразу за своим авангардом.

Ждать долго ему не пришлось. Подошли новые полки, берег заполнился солдатами, старавшимися держаться подальше от обстреливаемой реки. Впрочем, тот берег замолчал, хотя никто не сомневался, что как только форсирование реки продолжится, возобновится и обстрел. Сеану доложили о происшедшем, и он приказал начинать промеры реки, посылая людей парами, чтобы, пока один работает, другой прикрывал их обоих большим щитом. Подумав, командующий решил также послать разведчиков в обе стороны этого берега, во избежание новых неприятных неожиданностей. Приказ, как выяснилось, был правильный, но несколько запоздалый. Не успели разведчики разойтись, как неприятная неожиданность галопом вылетела из-за холма и обрела вид вражеской кавалерии, врезавшейся в бок эманийской армии.

Передние ряды успели развернуться ей навстречу, и всё же удар оказался слишком силён, и остановить сегейрцев сразу не удалось. Самых невезучих всадники опрокинули в реку, остальных оттеснили влево по берегу. Эманийцы оправились быстро, и атака стала захлёбываться, ведь атакующих было не больше двух тысяч, а к реке подходили всё новые и новые части Сеана. Так что это нападение было хоть и неприятно, но не опасно, вернее, было бы не опасно, если бы на другом берегу не показалась сегейрская пехота. Бегом бросившись к броду, оказавшемуся значительно правее вёшек, солдаты со всей доступной им скоростью пересекали реку. Отвлечённые предыдущей атакой эманийцы упустили момент, когда их можно было обстрелять на переправе, и вновь прибывшие, знамя за знаменем, кондотта за кондоттой, включались в схватку.

Их было меньше, чем их противников, но ярость, с которой сегейрцы бросались в бой, компенсировала их малочисленность. Железо заскрежетало о железо, воинственные кличи на разных языках разнеслись далеко по пустынным окрестностям реки. Кое-кто из нападавших нёс с собой луки, которые разряжал в упор и бросался в рукопашную. Но, несмотря на ярость, сегейрцы не зарывались, они держали строй, не забывая прикрывать друг друга и действуя как единое целое. Небольшой, но плотный и умелый кулак пробил изрядную брешь в рядах эманийской армии.

И всё же их было слишком мало. Спустя какое-то время эманийцы сумели оправиться от неожиданности, сомкнуть щиты, выставить вперёд копья, и медленно, но неудержимо начали оттеснять противника обратно к реке. Имперская конница отступала вместе с пехотой. Сегейрцы по-прежнему держали строй, в их рядах не было никакой растерянности, и у них были бы все шансы уцелеть, не будь за ними реки. Брод бродом, но когда такое количество людей загоняют в воду, им приходится туго. Сеан, которому эта стычка уже успела порядком надоесть, решил ускорить дело. Он отвёл пехоту назад и выпустил вперёд конницу.

Дрогнула под копытами земля, ещё выше взлетела и без того клубящаяся пыль. Эманийские всадники били на ходу из луков, и строй сегейрцев дрогнул. Всё быстрее и быстрее он пятился к берегу, вот уже задние ряды оказались в воде, и из-за реки снова полетели стрелы. Теперь невидимые лучники стреляли навесом, через головы своих, явно пытаясь отогнать от них врагов и дать им возможность переправиться. Увы, расстояние было всё же великовато, и их усилия приносили мало пользы. Забравшийся на тот самый холм, за которым пряталась сегейрская кавалерия, и оттуда наблюдавший за сражением Сеан удовлетворённо кивнул. По его подсчётам, в засаде приняла участие примерно треть воинов Гирхарта Пса, и теперь его догадка подтвердилась — это заслон, оставленный здесь для того, чтобы задержать преследователей и дать возможность остальным имперцам уйти. Потерянного на них времени было жаль, но ничего непоправимого не случилось.

Осталось неизвестным, доложили ли ему дозорные о подходе новых сил противника, или о себе доложил сам противник, ударивший в тыл эманийской армии, но в любом случае господин командующий, надо полагать, изрядно удивился. Гирхарт переправил через реку лишь часть своей армии, а остальную укрыл за холмами на этом берегу и в решающий момент ввёл в дело. Отправленные далеко назад разведчики не подавали признаков жизни, и стало ясно, что если вторая половина эманийцев и движется следом, то всё равно уже не успеет. А вот Сеан оказался в том же положении, что и Гирхарт двое суток назад, с той только разницей, что Гирхарт всё же успел отступить и сохранить армию, а солдатам Сеана деваться было некуда. Брод перегораживал всё ещё сильный отряд, а сзади, прижимая их к реке, наваливались сегейрцы.

Эманийская армия была ещё довольно многочисленна, но растерянность и страх перед окружением сделали своё дело. Имперцы же, почувствовав, что пришёл их час, напротив, как с цепи сорвались. И эманийцы очень быстро поняли, что значит оказаться между молотом и наковальней. Неизвестно, кто первый из них поддался панике, но она, как ей и положено, оказалась заразительной. Напрасно командиры во главе с самим Сеаном метались по полю, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие порядка. Армия за какой-то час превратилась в неуправляемую толпу, опасную только своей многочисленностью. Опасную в первую очередь для тех, кто пытался её остановить.

К вечеру всё было кончено. Уцелевшие эманийцы, поодиночке и небольшими группами, улепётывали в разные стороны. Ловить их не было ни сил, ни желания. Среди трупов на поле боя нашли и опознали труп командующего, причём у Гирхарта возникло стойкое подозрение, что Сеана прикончили свои же, дабы не мешал удирать. Теперь он испытывал к своему противнику даже что-то вроде жалости — того можно было обвинить в излишней горячности, в недостатке опыта, даже в глупости, но никак не в трусости. И вот — оказаться убитым кучкой трусов из числа собственных солдат… Офицеры поздравляли Гирхарта, император рассеянно кивал, прикидывая, что победа победой, а сил для дальнейшего наступления всё равно нет, придётся отойти ближе к побережью и ждать подкреплений. Две битвы подряд — это много, эманийцы, даже насмерть перепуганные, изрядно потрепали его бойцов, яростно продираясь сквозь их ряды к спасению. Перегораживавший брод заслон оказался истреблён практически полностью. Не стоило забывать и о второй половине эманийской армии, так в дело и не вступившей. От неё ещё можно ждать сюрпризов.

Сюрприз последовал даже скорее, чем он думал. Тем же вечером, после разбивки лагеря к нему пришёл полковник, занимавшийся пленными, которых было предостаточно, и положил перед Гирхартом таблички с результатами первых допросов. Гирхарт без особого интереса взялся за них — и, не удержавшись, присвистнул. Пленные единодушно показали, что командующим второй эманийской армии был коэнец по имени Рокуэд Ларч.

О маршале Ларче Гирхарт уже успел забыть, хотя подозрения, что тот подался к Ваану, посещали его и раньше. Что ж, браво, маршал, вы таки взяли реванш за своё поражение, но вот дальнейшие ваши действия были неразумны. Или это не вы были неразумны, а покойный Сеан? Но и в этом случае вам следовало бы подчиниться главнокомандующему, и тогда в бою у брода у вас двоих было больше шансов спасти хоть что-то. Не зря говорят, что лучше один плохой капитан на корабле, чем два хороших. Но теперь мы с вами вновь остались один на один. Ваша армия, скорее всего, ещё толком не обстреляна, моя — изрядно потрёпана. К вам наверняка подойдут подкрепления, и я тоже их жду. Вот и посмотрим, кто кого.

Однако Боги, видимо, пришли в игривое настроение, и сюрпризы следовали один за другим. На другой день после того, как Гирхарт отвёл своё войско к стенам Катримы и расположился возле неё лагерем, ему доставили письмо от Таниана. Жрец писал, что принесение жертв по поручению Гирхарта сопровождалось благоприятными знамениями, и, хотя он и не вправе раскрывать иноверцу священные тайны, однако считает своим долгом заверить, что Пастырь душ самым недвусмысленным образом явил свое благоволение как к Своей жрице Фрине, так и к Гирхарту, её защитнику и покровителю.

Гирхарт усмехнулся. Жрецы есть жрецы, и Таниан явно рассчитывает на новые пожертвования. Надо показать письмо Фрине, она обрадуется… Однако когда император дочитал послание до конца, смеяться ему расхотелось. Таниан писал, что он дал знать обо всём Верховному жрецу Пастыря, и тот, учитывая явленную в знамениях Божественную волю, а также справедливость и милосердие Императора Сегейра, решил, что, если Гирхарту понадобится помощь, служители Бога обратятся к народу с призывом послать в его войско своих сыновей.

Н-да, подумал Гирхарт, так и до восстания недалеко. Но к чему такое восстание может привести страну, он знал слишком хорошо. Нет уж, спасибо, нам этого не надо. Однако обижать жрецов отказом от столь щедрого предложения тоже не стоило. Гирхарт послал Таниану приглашение, и когда тот явился в лагерь, сердечно поблагодарил его, дал ещё денег, а также попросил переслать Верховному жрецу его письмо, в котором благодарил за предложение помощи, но заверял, что пока у него достаточно войск, а что будет далее, ведомо лишь Богам.

А ещё через пару недель к нему прискакал гонец от эманийского царя. Гирхарт вскрыл письмо, гадая, что же мог написать ему Ваан, глянул на подпись — да так и застыл. Письмо прислал не Ваан, а Керпанес, второй из его сыновей, именовавший себя, тем не менее, царём Эмайи.

Бегло просмотрев первые строки, в которых Керпанес изливался в братских чувствах к дорогому родичу и другу, Гирхарт, наконец, добрался до главного. Новый царь с прискорбием сообщал о скоропостижной кончине своего дражайшего родителя, оказавшегося, увы, достаточно недальновидным, чтобы вызвать гнев великого северного соседа. Новый царь выражал надежду, что он-то ничем перед Императором Сегейра не провинился, а потому они смогут жить в добром согласии, в залог чего Керпанес отдаёт ему Ханох. А к нему готов присовокупить и голову Рокуэда Ларча, бывшего маршала презренной Коэны, а значит — исконного врага всех сегейрцев.

Отложив письмо, Гирхарт задумался. Интересно, Ваан сам умер, или ему помогли? Второе более вероятно, на здоровье царь, насколько было известно Гирхарту, не жаловался, хоть и был уже далеко не молод. Просто любящий сынок воспользовался подходящим случаем. Эх, Ваан, Ваан, хитрил ты, хитрил, да весь и выхитрился. А новый царь теперь пытается откупиться от врага всем, чем может. Хотя мог бы ещё побороться, шансы у эманийцев не так уж и плохи, но стоило Гирхарту, воспользовавшись ошибкой Сеана, одержать новую победу, как Керпанес решил, что вот сейчас он парадным маршем пойдёт прямо на эманийскую столицу. Поистине, сначала ты работаешь на свою репутацию, а потом репутация работает на тебя. И не столь уж он и ошибается, между прочим. Гирхарт вызвал дежурного адъютанта.

— Позовите… — император на мгновение задумался, — полковника Саледа. Пусть подберёт подходящих людей. Я отправляю его парламентёром к маршалу Ларчу.

ГЛАВА 6

Когда Рокуэд Ларч читал письмо Керпанеса, лицо его оставалось бесстрастным. Гирхарт с интересом разглядывал своего противника, впервые оказавшегося так близко. Это был довольно красивый мужчина немного моложе Гирхарта, сероглазый, с волнистыми каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой. Внешне он напоминал Каниэла Лавара, разве что был помассивнее; впрочем, вспомнил Гирхарт, это не удивительно: они ведь родичи, и даже довольно близкие.

По словам полковника Саледа, Рокуэд был удивлён предложением мирных переговоров, но встретиться согласился. Встречу назначили в чистом поле, в паре дней пути от Катримы. Поскольку каждый опасался неприятных неожиданностей, то оба привели на это рандеву всю свою армию. Посреди поля поставили открытый шатёр, позволявший видеть, что происходит внутри, маршал и император вошли в него и расположились за походным столом, а личная охрана осталась на расстоянии полусотни шагов по обе стороны. Приведённые с собой полки расположились ещё дальше.

Наконец Ларч опустил бумагу и посмотрел на Гирхарта ничего не выражающим взглядом.

— Теперь вы видите, как вас отблагодарили за верную службу, — сказал Гирхарт. — Стоит ли в этих условиях продолжать служить дальше — решать вам.

Ларч не ответил.

— У вас есть выбор, — выждав некоторое время, снова заговорил император. — Первый — это продолжить войну. В случае успеха вас, безусловно, помилуют и даже восславят. И второй — заключить мир.

— Что вы предлагаете? — хрипло спросил Рокуэд.

— Всего лишь уйти и не мешать мне. Больше никаких условий я не ставлю.

— С обозом, оружием и знамёнами?

— Разумеется.

— С чего бы такая щедрость? — в голосе Рокуэда проскользнула ироническая нотка, не показавшаяся, впрочем, Гирхарту убедительной. — Трудно поверить, будто великий Гирхарт Пёс мог чего-то испугаться после очередной победы.

— Об испуге, конечно, речи не идёт, но я предпочитаю не прилагать усилий там, где можно обойтись без них. Эмайе так и так конец, не сейчас, так через год, а погибнете ли вместе с ней и вы — это вам решать.

Некоторое время Ларч молчал.

— Выпьете со мной? — неожиданно спросил он. Видимо, решил, что пить в одиночку будет невежливо.

— Почему бы и нет?

Маршал подал знак одному из своих людей, тот подбежал, выслушал приказ и отошёл. У Гирхарта мелькнула было мысль о яде, но он тут же её отбросил. Рокуэд Ларч принадлежал к людям, для которых слово «честь» — отнюдь не пустой звук. Они сидели молча, пока посыльный не принёс вино, потом так же молча выпили.

— Скажите, если не секрет, — полюбопытствовал Гирхарт, — а почему вы решили разделить армию? Вы ведь не могли не понимать, что этого делать нельзя ни в коем случае.

— Я-то понимал. А вот Сеан… — Ларч скривился и махнул рукой. — Не бывает спасительных поражений, но бывают роковые победы. Для Сеана та победа стала роковой. Вскружила ему голову, он настаивал на немедленном преследовании, и я не смог его отговорить.

— А присоединяться к нему не захотели.

— У меня ещё были шансы. Собственно, они и сейчас есть. До сих пор вы жили спокойно, но это спокойствие скоро бы закончилось.

Гирхарт кивнул. Полномасштабное сражение было бы для Ларча слишком рискованным, а вот набеги, засады, изматывающие мелкие стычки… Да, маршал составил вполне разумный план действий, и шансы у него действительно были. Но Ваану не хватило доверия назначить его главнокомандующим, а его наследнику — терпения дождаться, чем кончится дело.

Рокуэд допил свой кубок и со стуком поставил его на стол.

— К демонам, — сказал он. — Вы правы, господин Гирхарт, мне и моим людям нет резона умирать за этих… Я согласен.

— Вашим людям?

— Я не один. Коэнцы пойдут за мной, а остальные могут идти по домам, или возвращаться в Эмайю… или отправляться в преисподнюю.

— Значит, договорились, — сказал Гирхарт, решив не обращать внимания на то, что его назвали всего лишь господином. Интересно, где Ваан ухитрялся прятать этих коэнцев так, что не один из них до сих пор не попал в поле зрения его прознатчиков? Рассовал, наверное, по отдалённым гарнизонам. На восточной границе Эмайи постоянно случаются стычки с тамошними варварами, самое подходящее место — там они и воинских навыков не растеряют, и глаза кому не надо мозолить не будут.

— Что вы теперь будете делать, господин Ларч?

— Не знаю. Что-нибудь…

Ларч смотрел мимо Гирхарта, но император всё же увидел промелькнувшую в серых глазах тоску. А ведь ему не позавидуешь. Лишился родины, поступил на службу к её бывшему врагу, а теперь снова вынужден уходить, чтоб не сказать — бежать. И куда? К варварам, больше некуда. И неожиданно Гирхарт почувствовал жалость к этому человеку.

— Вы можете вернуться в Рамаллу, — сказал он.

— Вот как? — Ларч недоверчиво взглянул на него. — И в каком же качестве?

— Я был бы рад видеть вас в числе своих военачальников, но вы можете приехать и как частное лицо. Не знаю, известно вам или нет, но я издал закон, по которому любой коэнец, изъявивший желание вернуться, получает полную амнистию и все гражданские права. Я также могу вернуть вам кое-что из ваших бывших владений. Всё не обещаю, но большая часть земель Коэнского округа принадлежит казне, — Гирхарт не стал уточнять, что люди теперь селились там крайне неохотно.

— Спасибо, — серьёзно сказал Ларч. — Я ценю ваше предложение, но моим домом была Коэна, а её вы не вернёте. Мне некуда и не к кому возвращаться. Я не знаю, где ваша родина, но, сдаётся мне, вы и сами не стремитесь навещать места, где прошла ваша юность.

Гирхарт помолчал. Рокуэд попал в точку, император и впрямь старался объехать стороной место, где когда-то стоял его дом, если приходилось проезжать по тем краям.

— Что ж, — сказал император, — как угодно. Но вы всё же имейте в виду… Ваших людей это тоже касается.

Расстались они вполне дружелюбно. Прощаясь, Гирхарт машинально протянул маршалу руку, тот несколько мгновений смотрел на неё, но всё же пожал. Да, сказал бы кто Гирхарту ещё месяц назад, что он испытает симпатию и сочувствие к Рокуэду Ларчу… Нет, Гирхарт никогда его не ненавидел, но после его бегства с поля боя под Сарлой чувствовал к нему этакое лёгкое презрение. А теперь оно куда-то исчезло. Кстати, самого Рокуэда наверняка обуревают схожие чувства. У него-то для ненависти были все основания, а тут — встретились, мирно побеседовали, выпили вина, даже руки друг другу пожали…

На следующий день армия Ларча снялась и ушла. Сегейрцы постояли на месте ещё некоторое время, после чего, не торопясь, двинулись в сторону Ран-Чейны. Теперь между ними и столицей не было никого, а потому Гирхарт решил провести в ней остаток времени до прихода вызванных подкреплений. А там можно и об Эмайе подумать.

С ханохской столицей никаких затруднений не возникло. Слегка ошалевшие от столь стремительной перемены горожане послушно открыли ворота, Гирхарт выслушал их уверения в верноподданнических чувствах и в свою очередь заверил, что испытывает сердечное к ним расположение и притеснять их никоим образом не намерен, а для начала на треть снижает подати и полностью освобождает от налогов храмовые земли (последнее, впрочем, было в порядке вещей, ни один храм в Сегейрской империи налогов не платил). На складах Ран-Чейны нашлись солидные запасы, а тут ещё пришло известие, что продовольствие, давно заказанное Гирхартом, наконец прибыло. Могло бы и раньше, но помешали шторма. Зато теперь Гирхарт даже сумел устроить для горожан и своих солдат настоящий праздник. Ждать противника раньше весны не приходилось, так что можно было немного расслабиться. Солдаты были довольны — пусть военной добычи почти не было, но жалованье выплачивалось аккуратно, их ожидал отдых в мирном и расположенном к ним городе, а в недалёком будущем Император клятвенно пообещал им куда более богатую Эмайю. Горожане же пришли к выводу, что при новой власти жить, пожалуй, лучше, чем при старой, так что теперь Гирхарт мог быть спокоен за свой тыл.

Впрочем, как оказалось, забывать об осторожности всё же не стоило. Горожане пригласили нового правителя на церемонию празднования в честь одного из местных богов, и Гирхарт не стал отказываться, тем более что здесь это было обязанностью правителя, либо, в его отсутствие, человека, его замещающего. Но когда, пройдя по улицам в праздничной процессии, Гирхарт в одиночестве поднимался по храмовым ступеням к ожидавшему его в дверях верховному жрецу, он услышал сзади какую-то возню, ругань и лязг. Обернувшись, он увидел свою охрану, окружившую лежащего на земле человека. Тот был ещё жив, но умирал, а рядом с ним валялся нож, который он явно собирался воткнуть Гирхарту в спину.

Пожав плечами, император вошёл в храм. Покушение не слишком его взволновало, ведь оно было далеко не первым. Хотя давненько уже его никто не пытался убить из-за угла. Жаль, что охрана погорячилась и прикончила убийцу на месте. Теперь не узнаешь, кто его послал, хотя, вполне возможно, он и сам этого не знал. Но, скорее всего, это привет из Эмайи. Когда Гирхарт не ответил на письмо, а Ларч взял и ушёл, Керпанес не мог не испугаться.

В остальном же зима прошла спокойно. Прибыло пополнение и разместилось в лагере у стен города. Гирхарт регулярно получал отчёты из Сегейра, где тоже всё было в порядке. Шармас написал и о том, что, по донесениям его агентов, произошло в эманийской столице. По его мнению, заговор против Ваана готовился не один день, а может быть, и не один год, но заговорщики были осторожны и ничем себя не выдавали, выжидая удобного случая. После поражения Сеана они привлекли на свою сторону колеблющихся и произвели переворот быстро и почти бескровно. Ваан отравился, что случилось с братьями нового царя, узнать оказалось труднее. По официальной версии, они выпили яд вместе с родителем, но Шармас в это не верил, и Гирхарт тоже. Просто Керпанесу не нужны были конкуренты.

Выступление Гирхарт объявил ещё до окончания зимы, решив пройти как можно больше, пока ещё было относительно прохладно. К лету навалится жара, но к тому времени они, если повезёт, уже будут в столице Эмайи, Котрее. Солдаты шли весело, а местные жители вышли их проводить и даже желали удачи.

Эманийскую армию сегейрцы встретили примерно на полпути между границей и Котреей. До того их маршу никто не мешал, но на этот раз это обстоятельство не вызывало у Гирхарта тревоги. Он верил в успех, верили и солдаты, а потому шли бодро, все горели нетерпением наконец-то заняться делом. Появление на горизонте вражеского войска приветствовали громкими воплями, но, поскольку день уже клонился к вечеру, начинать бой немедленно никто не стал. Обе армии, как и положено, занялись обустройством лагерей друг напротив друга.

Гирхарт приказал начать постройку на холме, словно специально предназначенном для такой цели. Довольно крутой, не настолько, чтобы по нему нельзя было подняться, но достаточно, чтобы создать трудности для атакующих, с плоской верхушкой, идеально подходящей по размерам. Не дожидаясь, пока работы по строительству лагеря закончатся, Гирхарт велел поставить свою палатку и удалился на отдых. Годы всё-таки уже сказывались, и день в седле бодрости не прибавлял.

Император прилёг и успел задремать, когда над самым ухом раздался тревожный крик трубы. Вскочив, Гирхарт выбежал наружу. Мимо его шатра куда-то бежали солдаты, многие из них были без доспехов. Императорская охрана сперва не обратила внимания на появление непосредственного начальства, так как охранники смотрели в ту же сторону, куда бежали люди, и откуда доносились воинственные кличи и лязг оружия. Кличи, если слух Гирхарта не обманывал, издавали не сегейрцы. Потом кто-то его заметил, и императора… принялись заталкивать обратно в шатёр.

— Нападение! — крикнул один из часовых. — Ваше Величество!..

— Отставить! — рявкнул Гирхарт. — Доложить по форме!

Это подействовало. Паника из глаз часовых ушла, лица приняли осмысленное выражение. Вот тем и опасен страх — люди теряют голову и начинают делать глупости. Уж если его личная гвардия, надёжнейшие из надёжных, в таком состоянии, то что же сейчас творится в остальной армии?

— Эманийцы произвели нападение на лагерь, — доложил очевидное начальник караула.

Гирхарт махнул рукой, и, сжимая меч, который машинально схватил, вскакивая с постели, кинулся на шум. Охрана бухала сапогами сзади. Мелькнула мысль, что он тоже без доспехов, но возвращаться и облачаться было некогда. Панику нужно было прекратить немедленно. Воображение скоренько нарисовало последствия второго за полгода поражения, куда более сокрушительного, чем первое. Демоны преисподней! Эманийцы нарушили все писаные и неписаные законы ведения военных действий, напав на обустраивающего лагерь противника, вместо того чтобы заниматься своим собственным, но на войне нередко побеждает именно тот, кто нарушает правила, уж Гирхарту ли этого не знать.

Радовало, по крайней мере, то, что бегущих навстречу видно не было, значит, его воины ещё держатся. Выскочив наконец к валу с недостроенным частоколом, Гирхарт понял, что успел вовремя. Солдаты и впрямь ещё не бежали, они отражали атаки лезущих через вал эманийцев, но откуда-то сбоку доносились крики: «Напали! И там напали!» Стоит теперь кому-нибудь завопить: «Окружают!», стоит кому-то, самому слабонервному, кинуться бежать — и всё… Гирхарт бешеным взглядом огляделся по сторонам и возблагодарил Богов, увидев трубача.

— Труби! Приветствие Императору!

Трубач дёрнулся, когда Гирхарт ухватил его за плечо, но послушно затрубил. Торжественный напев заставил удивлённо обернуться своих и на мгновение приостановиться врагов. Телохранители, молодцы какие, сообразили и дружно завопили боевой клич, его подхватил один, второй, десятый… И вот уже всё войско ответило радостным рёвом. Император здесь! Уж он-то знает, что делать.

Особо радоваться, впрочем, было некогда. Эманийцы полезли с новой силой, явно нацелившись пробиться к Гирхарту, который торопливо раздавал указания, щедро перемежая их руганью. Растерялись, как дети малые! А часовые на что, а охранение, выставляемое ещё по коэнскому уставу как раз на такой случай! А командиры, в конце концов, где были?! Тоже по палаткам дрыхли?

Врагу всё же удалось прорваться за вал с двух сторон, но это оказалось его единственным успехом. Гирхарт лично принял участие в бою, и солдаты вокруг него, воодушевлённые присутствием императора, дрались, как бешеные. Эманийцев отбросили за вал, они покатились вниз по крутому склону, и вошедшие в раж сегейрцы с воинственными криками прыгали следом, прихватив с собой освещавшие лагерь факелы. Часть их Гирхарт всё же удержал, послав на помощь менее удачливым защитникам правой стороны, а сам сел прямо на землю и попытался отдышаться. Горячка боя отогнала усталость, зато теперь та навалилась с новой силой.

— Старею, — пожаловался император окружившим его телохранителям. — В мои годы пора на троне сидеть, а не мечом махать. А в походы пусть ходят те, кто помоложе.

— Да вы, Ваше Величество, ещё десяток молодых перемашете, — утешил его начальник караула. — Рановато вам себя в развалины записывать. А там и сынок ваш подрастёт… Дайте Боги мне дожить и послужить под командованием принца Лериэна!

Гирхарт невольно улыбнулся, протянул руку, и ему помогли подняться.

— Пойду к себе, — сказал он. — Когда всё это закончится, доложите.

С докладом к нему пришли часа через два. К этому времени вечер успел окончательно перейти в ночь. На лице явившегося к императору генерала явственно читалась растерянность, так что Гирхарт даже встревожился — не случилось ли чего плохого. Но дело, как оказалось, обстояло с точностью до наоборот.

— Ваше Величество, мы одержали полную победу. Эманийский лагерь взят, вражеское войско частично перебито, частично разбежалось. Есть много пленных, — генерал развёл руками и как-то совсем не по-уставному закончил: — Собственно, всё. Мы победили.

Гирхарт отпустил его, и лишь оставшись один, с некоторым опозданием стал понимать причину растерянности. Эманийская армия уничтожена в первом же столкновении. Собрать новую Керпанес сможет, если сможет, не раньше чем через пару месяцев, но это время и Гирхарт ведь не будет сидеть сложа руки. Сегодня они выиграли не просто бой, они выиграли войну. Вот так, почти случайно.

Махнув рукой, Гирхарт лёг спать, оставив на завтра и разбирательство с проморгавшими нападение часовыми, и празднование неожиданно лёгкой победы, и разбор добычи. То, что срочно, его командиры сделают сами, а остальное подождёт. Спустя несколько минут император мирно спал, и ему снились Лериэн и Фрина, а рядом с ними была его давно умершая сестра.

ГЛАВА 7

В Эмайе пришлось задержаться немного дольше, чем Гирхарт рассчитывал. Нужно было навести порядок в охваченной паникой Котрее, откуда побежали все, кто только мог, разобраться с устройством местного управления, наладить хотя бы временное его подобие; формирование же постоянной администрации Гирхарт решил переложить на плечи того, кого назначит здешним наместником. Конечно, был ещё царевич Хадрана, которого Гирхарт честно усадил на эманийский престол, но всякому, имеющему голову на плечах, было ясно, что он нужен исключительно для красоты. Потом был праздник победы и поминки по погибшим, в том числе и по полковнику Фердесу. Уходя, Рокуэд Ларч отпустил всех пленных сегейрцев, но полковника среди них не оказалось. Не осталось сомнений, что Фердес погиб.

Наконец всё более-менее наладилось, и Гирхарт со своей изрядно уменьшившейся армией — значительную её часть пришлось оставить генералу Вернори, которому император поручил управление Эмайей до приезда постоянного наместника, — отбыл домой. Обратный путь прошёл без приключений. Сегейр радовался своему императору, по собственному почину подготовив торжественную встречу. Другие города внесли свою лепту, прислав поздравления и подарки. И всё же радость для Гирхарта оказалась омрачёна — пока он воевал за морем, умер Эвер. Гирхарт и сам не ожидал, что так расстроится. Молодость уходила вместе с теми, кого он знал, и с каждым ушедшим исчезал кусочек его жизни, счастливый или несчастный, но бывшей частью его самого. На месте же этих кусочков оставалась пустота.

Отпраздновали победу, помянули ушедших, и жизнь снова вошла в обыденную колею. Политика, умеренные интриги, дела правления, знакомые и привычные до оскомины. Гирхарт не сразу понял, почему ему всё кажется куда более пресным, чем раньше. И лишь спустя некоторое время до него дошло, что дело не только в ушедших друзьях. Скажи кто-нибудь года два назад, что ему будет не хватать Ваана, и Гирхарт бы очень удивился. Однако же — не хватало. Раньше у Гирхарта всегда был враг, умный, хитрый, очень опасный, иногда притворяющийся другом, но и при этом ведущий свою игру, так что с ним всегда приходилось держать ухо востро. Само существование эманийского лиса придавало жизни дополнительную остроту, а теперь их долгая партия завершилась. И не было никого, кто мог бы достойно её продолжить.

Жить теперь стало куда спокойнее — хотя войны не прекратились, но Гирхарт больше не принимал в них личного участия. Он не мог сказать точно, когда перестал чувствовать себя молодым, но теперь ему стало окончательно ясно, что уходит и тот возраст, который называют зрелостью, и к императору и его ближайшим соратникам неумолимо приближалась старость. Умер Ромни, ушли в отставку Диар и Марх, Хоттара на посту канцлера сменил Каниэл Лавар. Дарнилл тоже заговорил об отставке.

— Уймись, старый волк, — сказал ему император. — Куда же я без тебя? Нас теперь ведь осталось только двое.

Военный министр залился румянцем, как молоденькая девушка, впервые услышавшая похвалу своей красоте. Для Гирхарта не было секретом, что он всё ещё ревнует его к Лавару. Видимо, назначение Каниэла и толкнуло его на необдуманные слова.

— Прости, командир, — сказал Дарнилл еле слышно.

— Прощаю, — Гирхарт поднялся с кресла и обнял его. — И чтоб я больше такого не слышал. Нам ещё детей вырастить надо. После моих сыновей ты мне всех дороже. Кстати, твои ещё не вернулись?

Жена Дарнилла, племянница Хоттара, вместе с младшими детьми (старший сын, ровесник Керна, состоял при дворе в свите принца) ездила в провинцию навестить родню. Старшая дочь, десятилетняя Анария, была смышлёной и хорошенькой, и Гирхарт подумывал со временем посватать её за Лериэна, хотя пока не говорил об этом с Дарниллом. Торопиться незачем, мальчику нет ещё и семнадцати.

Принцы взрослели, взрослели и их товарищи, которым через какое-то время предстояло составить новый двор. И Гирхарт думал, что, по крайней мере, в ещё один поход ему сходить всё же стоит. Принцу Лериэну надо узнать, что такое настоящая война, почувствовать её на себе, хотя бы для того, что бы понять, стоит ли взваливать предводительство войсками на себя, или лучше препоручить это занятие другим. Но он слишком горяч, отпускать его одного, пусть даже под присмотром опытных военачальников, было бы опрометчиво.

За выбором войны дело не станет, Сегейрская империя, как и её предшественница Коэна, воевала постоянно. Гирхарт слишком поздно понял, в какую ловушку угодил, принявшись латать дыры в казне за счёт военной добычи и доходов с новых земель. Новые земли давали не только доходы, но и требовали значительных расходов, а для их завоевания и удержания была нужна большая армия, и не одна, содержать которые в Рамалле просто не хватало средств, как не изворачивайся. И получился замкнутый круг: чтобы платить солдатам, нужны были деньги, чтобы добыть деньги, нужны были солдаты. Зато во внутренних областях Империи уже почти двадцать лет царил благословенный мир, и льстецы превозносили Императора, вернувшего на землю золотой век. Гирхарт старался относиться к этим дифирамбам с юмором, но всё равно слушать их было приятно. Впрочем, столь же единодушно восхваляли долгожданные мирные времена поэты и историки, и не только придворные. Придворный же историограф, тининец Аборнес, недавно представил на суд Императора первую часть своего труда, названного им «Деяния великого Гирхарта». В своём сочинении он, в целом довольно точно придерживаясь фактов, тактично обходил молчанием годы рабства и начинал своё повествование прямо с Вастаса. Столь же тактично он умалчивал о причине смерти Арна, упоминая его в числе погибших при взятии Коэны, и обстоятельствах отставки Эрмиса, не писал ни о кравтийском прошлом Вархнота Дарри (названного им «одним из вождей антикоэнского восстания в Настаране»), ни о смерти Рейнета Серлея. Зато подробно и со знанием дела разбирались все кампании Гирхарта и его соратников, включая завоевание Рейндари. Гирхарт, в целом одобрив сочинение, велел изменить название на «Историю Сегейрской империи» и дать более подробные сведения о Таскире и его армии, а также о деятельности Эвера в качестве правителя Восточной Рамаллы, которая теперь окончательно вошла в состав ядра Империи.

День уже клонился к вечеру, когда Гирхарт въехал во двор небольшого, но роскошного дворца, стоявшего на морском берегу неподалёку от Ханда. Спрыгнув с коня, он привычно предоставил слугам разбираться со свитой, а сам сразу же поднялся на террасу, где Фрина любила проводить вечерние часы. Они обменялись несколькими словами ни о чём, Гирхарт сел рядом с подругой, обнял её и замолчал, глядя вдаль. Отсюда открывался прекрасный вид на сбегавший к воде склон, прибрежные скалы и раскинувшуюся до горизонта морскую ширь, перечеркнутую ало-золотой дорожкой от низкого солнца. В последнее время Фрина стала прибаливать, ей было плохо в душном городе, и он приказал перестроить для неё эту виллу, некогда принадлежавшую Серлею, где и сам теперь старался проводить как можно больше времени. Иногда дела призывали его в Сегейр, но Гирхарт при первой же возможности старался вернуться к ней.

Равнодушное время не щадило и её. Она ведь была старше Гирхарта, хоть и ненамного, и в последнее время он всё чаще со страхом думал, что будет, если она умрёт раньше него. Потому и старался проводить с ней каждую свободную минуту, ловя последние мгновения счастья, отпущенные ему в этом мире. Перебирая в памяти их совместную жизнь, он так и не смог вспомнить, когда она стала для него не просто помощницей и любовницей, а всем на свете. Сначала ему была нужна её слава пророчицы и жрицы, потом недосуг было искать другую женщину, потом она стала одной из очень немногих, кому он безусловно доверял… Теперь же Гирхарт понимал, что, потеряв её, он будет уже не жить, а доживать. Даже сыновья не смогут заполнить ту пустоту, что останется после её ухода.

Она была единственной, с кем можно было говорить, не взвешивая каждое слово. Или просто молчать.

— Ваше Величество, — неслышно возникший рядом слуга почтительно поклонился. — Посыльный из Сегейра.

— Зови, — сказал Гирхарт, подавив вздох. Вот так, только настроишься на приятный вечер, и тут же возникают какие-то дела.

— Ваше Величество, — поднявшийся на террасу гонец браво щёлкнул каблуками. — У меня послание от канцлера. Пришли известия с восточного побережья. Вторжение.

— Какое ещё вторжение? Чьё?

— Не могу знать, Ваше Величество.

— Давайте письмо.

Гонец подал запечатанный пакет. Гирхарт сорвал печати и вгляделся в ровные строчки. Лавар писал, что в небольшом портовом городке Дихмаре и впрямь высадилась вражеская армия. Она была невелика, но удивляла не столько её малочисленность, сколько наглость её командующего. По словам Каниэла, этот командующий призывал всех, кто ещё помнит о Коэне, встать под свои знамёна, именуя себя императором Коэны Рейнетом Серлеем.

Гирхарт по привычке тряхнул головой и перечитал ещё раз. Всё правильно, ошибки не было. К письму прилагался текст распространяемого «Серлеем» воззвания. Его Гирхарт тоже перечитал дважды. Потом молча протянул бумаги Фрине и кивнул гонцу:

— Можете идти.

Простучали и затихли шаги. Фрина внимательно прочитала обе бумаги и вернула Гирхарту.

— Бред какой-то, — сказал он.

— Почему бред? Просто твои южные враги используют любую возможность, чтобы тебе насолить. Керпанес ведь так и скрылся?

— Да. Моя разведка ищет его, но пока безуспешно, — Гирхарт снова перечитал то место, где говорилось о составе армии «Рейнета Серлея». По донесениям выходило, что большую её часть составляли наёмники из Эмайи, Ханоха и прилегающих стран. Да, вероятно, Фрина права, и это просто попытка отомстить, а самозванцы — обычное оружие в таких случаях. Вряд ли те, кто стоит за ним, всерьёз рассчитывают на победу. Интересно, а что думает сам «Серлей»? Впрочем, авантюристы редко задумываются о последствиях и не загадывают вперёд дальше, чем на один шаг.

— Что будешь делать? — спросила Фрина.

— Пошлю армию, — Гирхарт пожал плечами. — Сомневаюсь, что на них уйдёт много сил и времени. Окажись они сразу в центре страны, может, что-то у них и получилось бы, но на побережье времена Коэны помнят слишком хорошо, и отнюдь не добром. Там ему союзников не найти.

Там не найти, но нужно поторопиться, пока зараза не начала расползаться. И в сердце Рамаллы, и на севере ещё есть те, кто могут рискнуть, одни из ненависти к нынешним властям, другие — и впрямь поверив в возвращение законного владыки. Люди уже отдохнули от войн, а те, кто помоложе, помнят их плохо или даже не помнят совсем. Тянуть нельзя, значит, придётся возвращаться в Сегейр уже завтра. А он-то рассчитывал на небольшой отдых…

Тем же вечером Гирхарт отправил в Сегейр гонца с приказом собирать расквартированные у восточного побережья войска и выступать навстречу самозванцу. У него мелькнула было мысль, что ехать самому вовсе не обязательно, доклады можно получать и на вилле, но Гирхарт с сожалением от неё отказался. Во время войны, какой бы незначительной она не была, место монарха если не на поле боя, то в столице. А потому следующим утром император был уже в пути.

Он ехал быстро и без происшествий, но на третий день его ждала неожиданная встреча. Прямой, как большинство дорог империи, Хандский тракт пролегал здесь по равнине, и скакавший навстречу конный отряд был виден издалека. Когда же отряд подъехал поближе, Гирхарт узнал в его предводителе своего наследника.

— Отец! — Лериэн поклонился, не сходя с седла. — Долго жить вам и радоваться!

— Здравствуй, Лери, — невольно усмехнулся Гирхарт, глядя на раскрасневшееся лицо сына. — Что случилось?

Лериэн опустил глаза и закусил губу. Он всегда так делал, когда чего-то очень хотел, но не решался попросить.

— Пристраивайся, — Гирхарт кивком указал сыну место рядом с собой и тронул коня. Спутники принца посторонились, пропуская свиту императора, и двинулись следом. — Ну, выкладывай, что тебя заставило сломя голову помчаться мне навстречу?

Принц мотнул головой, как норовистый жеребёнок, и выпалил:

— Отец… Вы обещали, что, когда отправитесь на войну, возьмёте и меня!

— Верно, обещал, — кивнул Гирхарт, — и я помню своё обещание. Но почему ты решил, что я намерен лично участвовать в этой войне? Тем более что столь громкого названия эта эскапада какого-то авантюриста и не заслуживает. Поверь, там отлично справятся без нас.

— Неужели вы позволите этому… корчить из себя государя?

— Нет, разумеется. Но поверь, что, поехав в армию, я окажу ему слишком большую честь.

Принц опустил голову. Вид у него был расстроенный, и Гирхарт невольно улыбнулся. Мальчику хочется на войну. Он мечтает о подвигах и славе, как мечтал когда-то сам Гирхарт, чуть не пустившийся в пляс при известии о своём первом назначении.

Так почему бы не порадовать Лериэна? Гирхарт рассчитывал взять его на одну из внешних войн, а теперь получилось, что война сама пришла к ним в гости. Ничего хорошего в этом, разумеется, нет, но раз уж так случилось, это, пожалуй, и в самом деле будет удобнее, чем ехать сотни миль до границы Империи. К тому же всё решится, скорее всего, за один бой, не война, а игрушка, в самый раз для начинающих.

— С другой стороны, — задумчиво произнёс император, — немного размяться мне и впрямь не помешает. Так что, если ты готов к подвигам…

— Отец!

Гирхарт рассмеялся и потрепал вихрастую голову сына. Глаза Лериэна сияли, судя по всему, он был готов мчаться биться с врагом хоть сейчас, не дожидаясь подхода армии.

— Ладно, — сказал Гирхарт. — Вот доберёмся до ближайшей почтовой станции и обрадуем генерала Рира известием об ожидающей его чести. И поедем прямо к нему. Или тебе ещё надо собраться?

— Нет, — улыбнулся Лериэн. — У меня с собой всё, что нужно.

— Ещё не знал, что поедем, а уже собрался?

— Вы же не могли нарушить слово, отец!

— Однако, кажется, именно это ты и заподозрил.

— Я подумал, может, вы забыли…

— Нет, Лери. Я таких вещей не забываю.

Гирхарт и вправду написал генералу, чтоб готовился к встрече, прибавив к этому приказ о производстве принца Лериэна в свои личные вестовые. Принц был явно разочарован столь малым чином, но спорить не посмел. Гирхарт постарался утешить его, рассказав, как сам когда-то в его годы начинал с того же самого. Лериэн принялся жадно расспрашивать о былых войнах и битвах, даром, что слышал всё не в первый раз, так что они засиделись далеко за полночь.

К армии они присоединились спустя ещё два дня. Там Гирхарт получил свежие разведданные. Как он и предполагал, местные жители не спешили поддержать самозванца, но всё же некоторое пополнение он получил. К тому же оказалось, что в его распоряжении имеются несколько коэнцев из числа достаточно высоких чинов, эмигрировавших в своё время в Эмайю. Гирхарт с некоторой тревогой спросил, нет ли среди них Рокуэда Ларча. Ему не хотелось, чтобы симпатичный ему маршал принял участие в этой авантюре. Но императора успокоили: никого похожего на Ларча среди сторонников «Рейнета» замечено не было.

Обе армии, не слишком торопясь, но и не мешкая, шли навстречу друг другу. Противник обходил Мезеры с севера, и уже миновал Небесную Гряду, в то время как сегейрцы шли напрямик через горы. Встреча, по расчётам Гирхарта, должна была произойти у северных отрогов Мезер, рядом с деревней под названием Дармола, и именно там она и произошла. Полей, подходящих для боя, вокруг хватало, поэтому армии остановились, как только увидели друг друга. Произошло это во второй половине дня, поэтому о немедленном начале боя никто и не заикнулся.

— Завтра всё и кончится, — сказал Гирхарт Лериэну. — Конечно, придётся ещё какое-то время вылавливать сторонников этого самозваного императора, вряд ли они полягут в бою все до единого, но мы с тобой этим уже заниматься не будем.

— А мы примем участие в бою?

— Вряд ли.

Сын опустил голову. Он казался по-настоящему огорчённым, и Гирхарт усмехнулся.

— Ладно, если будешь хорошо себя вести, я подумаю.

— Вы всегда сами ходили в атаки, — с обидой сказал Лериэн. — Вы сами мне об этом рассказывали.

— И это, признаться, с моей стороны было большой беспечностью. Мне слишком часто везло, но неуязвимых не бывает.

— Но тут же нет никакой опасности! Мы их в два счёта разобьём.

— Хотелось бы верить, что ты прав. Но бой — это всегда бой, даже победоносный, не забывай об этом.

Принц промолчал, да Гирхарт и не рассчитывал, что он его поймёт. В семнадцать лет жизнь кажется простой и ясной, а смерть — чем-то далёким и не имеющим к тебе отношения. Вот когда потеряешь кого-то из друзей в успешном походе, а то и просто в случайной стычке, тогда и начнёшь что-то понимать.

Отправив наследника спать (хотя ведь наверняка не заснёт), Гирхарт долго сидел, глядя на огонёк лампы. Мысли его от Лериэна, неожиданно от него самого, перескочили к завтрашнему противнику. Человек, называющий себя Рейнетом Серлеем — самозванец, никто не усомнится в этом, особенно в присутствии Гирхарта и его сына. Лериэн свято верит в то, что это просто наглый авантюрист, разбить которого — святое дело, и жалеет лишь о том, что долгожданная война будет слишком короткой, и он не успеет проявить себя. Пусть и дальше так считает, но сейчас Гирхарт подумал: а вдруг то, что говорит новоявленный Серлей — правда? Что, если он тот, за кого себя выдаёт?

Конечно, это ничего не меняет. Он должен быть разбит, и он будет разбит и уничтожен. Но всё же… Возможно ли такое? Вполне. Покойный адмирал Дайр, организовавший гибель наследника павшей империи, некогда принадлежал к славному пиратскому братству, тесно дружившему с Эмайей. И, пойдя на службу Сегейру, он наверняка сохранил связи с бывшими друзьями и союзниками. Отрапортовав о смерти мальчика, Дайр мог быть уверен, что Гирхарт не захочет убедиться в ней лично. А значит, ничто мешало ему оставить щенка в живых и отослать его с верными людьми в ту же Эмайю. Ваан вполне мог держать в рукаве такой козырь, это было бы вполне в его духе. Но козырь не пригодился: сначала царь с императором усиленно дружили, а потом Гирхарт стал слишком силён. Теперь же либо несостоявшийся царь использует последнюю возможность хоть чем-то отплатить победителю, либо это инициатива самого Рейнета. Сколько ему было в год падения Коэны? Лет шесть, кажется. Что ж, в этом возрасте уже многое помнят и понимают, а те, кто прятал его, уж постарались, чтобы он ничего не забыл. Сейчас ему должно быть около двадцати пяти. Гирхарт в этом возрасте был полковником и примеривался к генеральским нашивкам. Смог бы он сам тогда совершить такую глупость? Может, и смог бы. Вспомнить, как после воцарения Арнари он с маленьким отрядом вёл свою личную партизанскую войну, не веря ни в какой успех, из одного лишь упрямства, не дававшего смириться с поражением. А ведь догадайся Рейнет кинуть клич рабам, как когда-то Гирхарт — и кто знает, сколько у него сейчас было бы бойцов, готовых драться насмерть. Не догадался. Гирхарту, чтобы преодолеть презрение к рабам, понадобилось самому примерить ошейник, в Серлее же, неважно, истинном или мнимом, наверняка старательно воспитывали коэнскую гордость. Но завтра с ним будет покончено, и на этот раз — навсегда.

ГЛАВА 8

Утро перед битвой… Сколько их у него уже было? Много, Гирхарт даже не пытался считать. А вот Лериэну всё внове, вон как глаза сияют, и щёки раскраснелись. Императору захотелось снова потрепать сына по голове, но он сдержался. Ещё обидится, чего доброго. Он сейчас не мальчик, не сын и даже не принц, а вестовой при главнокомандующем. Гирхарт выслушал официальное приветствие и нарочито строгим голосом приказал собрать высших офицеров для последних инструкций. Лериэн отсалютовал, лихо развернул коня и умчался.

Гирхарт с высоты седла и командного холма оглядел поле предстоящего боя. Вид открывался прекрасный, и будь сегодня солнечно, с него можно было бы нарисовать хороший пейзаж. Но погода подкачала. Низкие серые тучи явно раздумывали, не разразиться ли им ещё одним дождём после того, что был ночью, в низинах стлался туман, поблёскивали не успевшие просохнуть лужи… Хорошо, что перед этим было сухо, и сильно раскиснуть земля не должна. К тому же было довольно прохладно, хотя это-то как раз неплохо. В жару драться тяжелее.

Подъехали офицеры и генерал Рир. Гирхарт ответил на приветствие и, как обычно, произвёл короткий инструктаж. Всё было решено ещё вчера, так что инструктаж свёлся к краткому повторению вчерашних решений. Лериэн слушал с интересом — ему присутствовать на совещаниях штаба по чину не полагалось, а потому плана предстоящего сражения он не знал. На этот раз Гирхарт решил обойтись без изысков. Оба войска были примерно равны по численности, но сегейрцы явно превосходили дисциплиной и выучкой. Всё решит прямое классическое столкновение строй на строй.

Офицеры разъехались, рядом остались Рир, Лериэн и начальник штаба. Ординарцы и вестовые ожидали поодаль, вместе с отрядом личной гвардии императора. Гирхарт ещё раз оглядел туманные дали, где уже выстроилась вражеская армия. Пойдут ли они в атаку или предпочтут стоять на месте? Кто командует вражеским войском, разведчикам узнать так и не удалось. То ли сам Серлей, то ли кто-то из офицеров поопытнее. Но противника можно и спровоцировать, даже самого опытного и искушенного.

Сегейрцы пошли в бой первыми. Не бегом, давая противнику возможность рассмотреть себя во всей красе, но и не мешкая, помня о стрелах, которыми их должен был встретить враг. Тот и встретил. Гирхарт рассеянно наблюдал за происходящим, голова императора была занята другим. Рядом замотал головой и переступил с ноги на ногу буланый Шафран Лериэна, и всадник похлопал его по шее. Юноша явно волновался, глядя на бойцов, рвущихся сквозь дождь из стрел. Гирхарт давно привык, но когда-то ему тоже невыносимо было видеть падающих ещё до начала собственно боя соратников. Потери казались огромными, враг — торжествующим, а собственное командование — то ли непростительно беспечным, то ли преступно нерешительным. Не слишком утешало даже то, что и свои стреляют в ответ — то, что происходит у врага, всегда видно хуже.

— Ничего, — успокаивающе сказал Гирхарт. — Со стороны выглядит страшнее, чем есть на самом деле.

Принц вздохнул, но ничего не ответил. Между тем сегейрцы наконец добрались до вражеского строя. Гирхарт одобрительно хмыкнул при виде довольно чётко перестроившегося противника. Стрелки расступились, давая дорогу пехоте. Завязалась схватка, не слишком ожесточённая, в самый раз для разведки. Она продолжалась несколько минут, после чего сегейрцы отошли, дав на прощание несколько залпов из луков.

— Почему отходим? — взволнованно спросил Лериэн.

— Это ненадолго, — отозвался Гирхарт. — Сейчас снова пойдут.

И в самом деле, отход был недолгим. Перегруппировавшись, солдаты снова двинулись вперёд. Теперь рубка пошла всерьёз. Лериэн приподнялся на стременах, стараясь разглядеть подробности схватки. На зрение принц никогда не жаловался, поэтому мог видеть и блеск мечей, и падавших людей, и движение знамён, как своих, так и противника. Раз за разом сегейрская армия наваливалась на людей самозванца, чуть отходила и снова шла в атаку, напоминая морские волны, снова и снова накатывающиеся на берег.

— Почему они не усилят напор?

— Потому что пока это не нужно, — терпеливо объяснил Гирхарт. — Их дело — не опрокинуть противника, сейчас это всё равно не получится, а измотать его. Время для решительных действий придёт часа через три, не раньше. А может, и позже.

— Отец, — внезапно вспомнив, Лериэн повернулся к императору, — а где их конница? Ведь она у них была?

— Конница, по-видимому, за холмом, — Гирхарт пожал плечами. — Выжидает подходящий момент для атаки.

— И мы позволим ей атаковать?

— Разумеется. Главное, чтобы мы сами сочли этот момент подходящим.

Принц непонимающе посмотрел на него. Гирхарт усмехнулся:

— Лери, если ты можешь предсказать действия своего противника, считай, что победа наполовину твоя. Они будут атаковать, но я хочу, чтобы это произошло тогда, когда мои люди будут готовы к атаке и смогут дать ей эффективный отпор. Вспомни фехтование: если ты не можешь отбить удар, пропусти его мимо себя и бей, пока противник не успел восстановить равновесие.

Принц кивнул и снова сосредоточился на происходящем. Ничем новым происходящее не баловало: сегейрцы словно исполняли ритуальный танец — подход, натиск, отход, перестроение, новый натиск. По мнению Гирхарта, наблюдать за этим действом было довольно скучно, но Лериэн смотрел с неослабевающим вниманием. Император спешился и бросил поводья ординарцу. Ворон, сын Угля Второго, фыркнул, изогнул шею и толкнул хозяина головой. Гирхарт погладил бархатные конские ноздри.

— Если хочешь, можешь пройтись, чтоб размяться, — окликнул он сына. — В ближайшее время ты мне не понадобишься.

Лериэн кивнул, но остался в седле. Гирхарт пожал плечами, отошёл и устроился на подвернувшейся кочке, вытянув ноги. Генерал Рир, чуть выждав, последовал его примеру.

Время шло. Невидимое солнце подобралось к полудню, сверху закапало было, но настоящего дождя, к облегчению Гирхарта, так и не случилось. Лериэн наконец спешился и пристроился рядом, иногда поднимаясь и начиная нервно прохаживаться взад-вперёд. Потом остановился и пристально посмотрел вдаль. Гирхарт знал, что он там увидел, но всё же поднялся и подошёл к сыну.

Сегейрская армия отступала. В полном порядке, как и положено, с барабанным боем и развёрнутыми знамёнами, она отошла на расстояние, делающее невозможным прицельную стрельбу, и начала неторопливо перестраиваться. Ровные прямоугольники солдат сошлись вместе, образовывая большой клин. И этот клин так же неторопливо, но постепенно ускоряя шаг, двинулся вперёд.

— Отец, — спросил Лериэн. — А наша конница примет участие в сражении?

— Позже. Впрочем, может статься, она вообще не понадобится, — добавил Гирхарт, глядя, как клин врезается в ряды противника.

Но противник выдержал. Конечно, сыграл свою роль и приказ Гирхарта особо не усердствовать. Приложив должное старание, сегейрцы наверняка смогли бы проломить вражеский строй, но потеряли бы при этом значительную часть своих, а если армией противника командует кто-то достаточно умелый, то к тому же и рисковали попасть в окружение. А ведь есть ещё и вражеский лагерь, построенный и укреплённый по всем правилам, и если враг не ударится в паническое бегство, а отступит, сохраняя хотя бы подобие порядка, наскоком его не возьмёшь.

Теперь сегейрцы откатились стремительнее, чем в прошлый раз. Со стороны всё выглядело так, словно они беспорядочно отступают, спутав свои ряды. Самое время, казалось бы, развить успех, но противник и на этот раз остался стоять, где стоял. Умные, демоны их побери! То ли Серлей, то ли командующий его армией понимает, что их дело сейчас — оставить поле боя за собой. В этом случае они смело смогут называть себя победителями, а слава победителей привлечёт к ним новых добровольцев, тех, кто сейчас колеблется и выжидает. Пополнение же им нужно, как воздух.

— Ну, вот теперь, — сказал Гирхарт сыну, — в дело пойдёт наша кавалерия, — и он подозвал одного из вестовых. Лериэн с досадой покосился на него, но промолчал. Что ж, извини, сынок, подумал Гирхарт, но я почти уверен, что, ускачи ты сейчас к нашим полкам, и назад ты уже до самой победы не вернёшься, а идти в бой тебе пока ещё рано. Сейчас там всякое может случиться.

На этот раз первой в ряды войск самозванца врубилась конница, пехота шла следом. Всё опять начиналось с начала — атака, отход, новая атака и новый отход…

— Отец! — глаза Лериэна сияли восторгом. — Я понял. Наш план состоит в том, чтобы раз за разом усиливать натиск до тех пор, пока они не выдержат! Я прав?

— Целиком и полностью. Не железные же они, в самом деле…

— А хватит ли у нас сил?

— Должно хватить, Лери.

Лериэн кивнул. Гирхарт немного прошёлся и снова подошёл к нему, чувствуя, как и его начинает охватывать азарт, словно он заразился им от сына. Показалось, или и впрямь армия самозванца дрогнула? Нет, не показалось. Ряды противника заколебались, и воодушевлённые сегейрцы пошли вперёд. Пожалуй, и впрямь опрокинут врага… Принц рядом переминался с ноги на ногу и только что не подпрыгивал, как мальчишка. Сегейрские солдаты нажали снова… и ещё раз… Казалось, что ещё минута, и победа будет в кармане. И вот тут противник пустил наконец в ход давно припрятанный козырь.

— Ах, ты!.. — вырвалось у Лериэна при виде вражеской конницы, вылетающей из-за холма и нацеливающейся в бок боевым порядкам сегейрцев.

Гирхарт отошёл и снова сел на кочку. Его азарт прошёл так же внезапно, как и вспыхнул, им снова овладело уверенное спокойствие. Пока всё шло по намеченному плану, а значит, есть все основания думать, что так будет и дальше.

— Отец! Смотрите, они отступают! — Лериэн повернулся к нему, он явно не понимал, как можно быть равнодушным в такой момент. — Неужели вы ничего не сделаете?

— Тише, Лериэн, спокойно. Мы это предвидели, помнишь? И если они удержатся и сейчас, я готов съесть свои перчатки.

— Удержатся? От чего удержатся?

— Удержатся от искушения контратаковать. Сейчас, когда противник отступает в беспорядке и ещё не успел прийти в себя и перестроиться, самое время.

Сегейрская армия и впрямь отступала в беспорядке, расстроив собственные ряды. Это не было бегством, но подобие строя сохраняли только отступающие последними три кондотты. Они медленно пятились, ощетинившись копьями, и явно готовились в случае надобности прикрыть собой смешавшихся товарищей. И такая надобность возникла.

— Они пошли в атаку, — тихо сказал принц.

Вражеская армия сдвинулась с места. Несмотря на потери, она казалась очень грозной, особенно в сравнении с превратившимся в беспорядочную толпу противником. Неторопливая лавина из пехоты и конницы надвинулась на остановившийся отряд прикрытия, и казалось, что сейчас она сомнёт этот жалкий островок сопротивления, даже не заметив.

Впрочем, прошло совсем немного времени, и островок перестал выглядеть таким уж жалким. Часть толпы, в которую превратилось было войско Гирхарта, двинулась вперёд, как по волшебству обретая порядок. Пополнение выстраивалось позади строя кондотт, так что атаковавший в лоб противник не имел возможности их видеть. Остальная часть сегейрской армии спешно расходилась в разные стороны с явным намерением, как только враг сцепится с прикрытием, обойти его с флангов.

— Вот так, — с довольным видом сказал Гирхарт. — Не зря мы отрабатывали быстрое рассеивание и разные варианты перестроений.

Лериэн посмотрел на него с нескрываемым восхищением. Между тем враг нахлынул на заслон, как воды реки на плотину, но прорвать и захлестнуть её не смог. Сегейрцы держались стойко, чуть подаваясь назад, что давало противнику надежду на быстрый успех, но отсюда было видно, насколько призрачна эта надежда. Клещи уже разомкнулись, выдвигаясь вперёд.

— Отец… — взгляд Лериэна из восхищённого стал умоляющим.

— Вестовой Лериэн, — Гирхарт с трудом сдерживал улыбку, но постарался придать лицу строгое выражение, — отправляйтесь к полковнику Нарделу и передайте ему приказ идти в атаку. Вы больше мне не понадобитесь до вечера. Вестовые Градор и Дровис — отвезёте полковникам Лидори и Вартису тот же приказ, и возвращайтесь.

Лериэн просиял, вскочил в седло, отдал честь, гикнул и помчался прочь. У него ещё хватило выдержки не спускаться с холма галопом, но, оказавшись на поле, он послал Шафрана в карьер. Надо будет ему как-нибудь намекнуть, что силы лошади тоже стоит поберечь.

Гирхарт снова сел на приглянувшуюся кочку. Битва, считай, выиграна, если только не произойдёт какого-нибудь чуда, вроде нежданного подхода союзной самозванцу армии. Теперь остаётся только проверить, насколько враг окажется крепок. Император подозвал ординарца и приказал подавать обед.

День потихонечку начинал клониться к вечеру, хотя до заката было ещё далеко. Пожалуй, решил Гирхарт, глядя на рычащую, лязгающую людскую массу внизу, лагерь противника будет взят ещё до темноты. Южные наёмники, сдавленные имперцами с трёх сторон, ещё сопротивлялись, честно отрабатывая полученные деньги, но уже подавались назад. Ещё немного, и они сообразят, что единственный способ избежать окружения — это отступить, пока не поздно. Вернее, не сообразят, а вообразят, потому что окружить армию практически равной численности почти невозможно, а если и удастся, прорвать такой заслон не составит труда. Но в бою, когда на тебя давят со всех сторон, не до размышлений. Ага, вот уже начинают отходить. Надо отдать им должное, они именно отходят, а не бегут. Да, ворваться в лагерь на их плечах вряд ли получится, придётся штурмовать.

Оставив тарелку и бокал, Гирхарт приказал подвести Ворона, сел в седло и неторопливо спустился с холма. Вестовые и генерал последовали за ним. Пока он пересечёт поле, его войска как раз успеют разобраться с врагами и загонят уцелевших противников за частокол. Надо посмотреть на него поближе и наметить наилучший план действий, чтобы не класть людей зря. А то бывали случаи, когда армия, разбитая в поле, отступив и отсидевшись в укреплённом лагере, позже выходила из него и превращала поражение в победу.

Ворон фыркал, тряс головой и жевал удила. Жеребцу не нравился запах крови, но он был боевым конём, привычным к таким вещам, а потому не заартачился, когда Гирхарт доехал до разбросанных трупов. Поле было в кочках и выбоинах, поэтому император ехал не торопясь, давая коню возможность самому выбирать дорогу. Откуда-то донёсся стон, пожалуй, нужно снарядить команду по сбору раненых, не дожидаясь конца боя.

— Ваше Величество! — ему навстречу скакал незнакомый офицер. — Ваше Величество! Вас просит полковник Нардел.

— Что-то случилось?

— Я… не знаю, — офицер почему-то отвёл глаза. — Полковник просил срочно.

— Срочно так срочно. Показывайте дорогу.

Полковник оказался недалеко. Рядом с ним столпились ещё десятка два человек. Нардел обернулся на стук копыт и вышел вперёд.

— Ваше Величество… — сказал он и замолчал.

— Ну, что стряслось?

Нардел развёл руками, словно ему не хватало слов, обернулся к остальным, и те молча расступились. Стало видно, что они стояли вокруг лежащего на земле человека. А мгновением спустя Гирхарт узнал Лериэна.

Император спешился, прошёл мимо молчащих солдат и офицеров и опустился на колени у тела сына. Из груди Лериэна торчала стрела, обычная, выпущенная из добротного армейского лука. При выстреле с близкого расстояния такие стрелы пробивают доспех насквозь. Вот и эта без труда прошла сквозь нагрудник, вонзившись прямо в сердце. На лице Лериэна не было ни боли, ни страха, ни удивления. Вряд ли он успел понять, что произошло.

— Как это случилось? — услышал Гирхарт свой голос.

— Ваше Величество… Мы гнали их, как и было приказано… Его Высочество был рядом со мной. А потом один из них остановился и обернулся. У него в руках был лук… принц умер мгновенно.

— Я вижу.

Вот так и бывает. Даже победа — это кровь и смерть. Его Боги получили сегодня самую щедрую жертву из всех, что он когда-либо приносил им. Он отдыхал под деревом, обедал, ехал по полю боя, как на прогулке… А в это время здесь умер его сын. И Гирхарт ничего не знал. Не почувствовал.

— Ваше Величество, — полковник Нардел опустился на колени, — я готов понести наказание.

— Встаньте, полковник.

Гирхарт провёл рукой по волосам Лериэна. Выпрямился и посмотрел в сторону вражеского лагеря. Он никогда не узнает, чья рука выпустила эту стрелу, никогда. Да и вряд ли этот то ли очень хладнокровный, то ли не в меру удачливый стрелок надолго пережил свою жертву. Но это не имеет никакого значения.

— Генерал Рир.

— Да, Ваше Величество.

— Уничтожьте их. Сотрите этот лагерь с лица земли, чтобы не ушёл никто. Я пойду с вами.

Генерал молча наклонил седеющую голову.

ГЛАВА 9

Армия самозванца была разбита, лагерь взят. В центральном шатре нашли тело молодого человека, упавшего на меч. Вероятно, это и был лжеимператор, но Гирхарт даже не захотел взглянуть на него, приказав, чтобы его сожгли в общей куче. Пленных было немного, да и тех Гирхарт отправил на алтарь на похоронах Лериэна. Он просил Богов, чтобы на том свете они оказали его сыну самый лучший приём, и, не особо надеясь, что его услышат Хозяева Небес, привычно обратился к Тем, Кто внизу. Тело принца сожгли на поле боя, прах привезли в Сегейр и захоронили в усыпальнице императорского дворца.

А спустя полгода умерла Фрина. Гибель Лериэна стала для неё ударом, от которого она так и не смогла оправиться. Вернувшись с его похорон, она слегла и больше уже не вставала. Гирхарт на время её болезни окончательно перебрался в Ханд, перевезя с собою часть двора и — по просьбе подруги — младшего сына, который всегда был её любимцем, и с которым она теперь подолгу говорила наедине. Умерла она легко — заснула и не проснулась. Гирхарту очень хотелось положить её прах рядом с Лериэном, чтобы те, кто ему дорог, были рядом и после смерти, но любовницу, пусть даже фактически она всё это время была ему женой, в монарших склепах хоронить не принято. Браня про себя дурацкие предрассудки, Гирхарт так и не решился пойти против них, и Фрина упокоилась за стенами города, в светлой роще у Главной дороги. Гирхарт завёл привычку ездить туда и подолгу сидеть у гробницы, ни о чём не думая и ничего не вспоминая.

Две потери подряд подкосили его. Император по-прежнему делал всё, что нужно, не утратив ни ума, ни цепкости, ни здравомыслия, но при этом стал похож на собственную тень. Он как-то вдруг состарился, высох и поседел, стал угрюмым и резким. Теперь рядом с ним постоянно был Керн, смуглый, черноволосый, молчаливый подросток. Гирхарт жалел, что не уделял ему в своё время больше внимания. Собственный сын казался ему этакой вещью в себе. Открытый и общительный Лериэн никогда не делал тайны из того, что было у него на душе. Керн был вежлив и почтителен, внимательно выслушивал все наставления, задавал обдуманные и дельные вопросы, делал и говорил именно то, что было нужно, но что творится в этой кудрявой голове, понять было невозможно. Если глаза Гирхарта часто сравнивали с обжигающим льдом, то тёмные глаза его сына напоминали два отшлифованных камня, не выдававших абсолютно никаких чувств.

Впрочем, для императора это как раз было неплохо. Керн был способным юношей, цепким, сообразительным и упорным, и Гирхарт чем дальше, тем больше убеждался, что Боги не ошиблись, сделав наследником именно его. Теперь, когда скорбь о гибели Лериэна немного улеглась, Гирхарт смог признаться себе в том, что не хотел видеть прежде — его старший и любимый сын мог бы стать хорошим военачальником, но вот каким бы он оказался политиком, сказать было трудно. Когда-то, наблюдая за первыми шагами сына, император надеялся, что он будет похож на него не только внешне. Лериэн и в самом деле вырос похожим на Гирхарта — на юного Гирхарта Даана, наивного, искреннего, пылкого, ещё не потерявшего всё и всех, не изведавшего предательств и унижений, не умевшего ненавидеть, не разучившегося доверять, ещё не ставшего расчётливым, холодным и безжалостным Гирхартом Псом. Однако младший — сдержанный, скрытный, не по годам рассудительный — обещает стать достойным правителем. Конечно, ему ещё нужно набраться опыта и знаний, но ведь ему только шестнадцать… Нет, Гирхарту не придётся тревожиться за свою империю, когда настанет его черёд держать ответ перед своими Покровителями.

Иногда он думал: может быть, смерть Лериэна — это кара? За союз с тёмными Богами, за собственную страну, залитую кровью, за убийство шестилетнего Рейнета Серлея? Даже если предположить, что самозванец не был самозванцем, вины Гирхарта это не отменяло. Но почему пострадал ни в чём не повинный Лериэн, а не Гирхарт, истинный виновник всех преступлений и несчастий? Неужели правда, что связавшийся с Теми оставляет своё проклятие в наследство потомкам? Тогда страшно подумать, какая судьба ждёт основанную им династию. Но обратной дороги нет. Он слишком много отдал Сегейрской империи, чтобы позволить ей пойти прахом. И как бы ни было тягостно для него пребывание на опустевшей земле, он должен прожить ещё, по крайней мере, лет пять, чтобы со спокойной душой передать бразды правления Керну и быть уверенным, что тот справится.

Впервые Гирхарт Пёс начал бояться смерти.

А жизнь шла своим чередом, и в ней, как всегда, случались свои подъёмы и спуски, радости и беды. Империя требовала сил и времени, и Гирхарт с головой погружался в работу, стремясь найти в ней забвение. Дела не убывали, как и прежде стояла во весь рост проблема пополнения казны, требовалось куда-то девать отслуживших свой срок солдат, хватало головной боли и с новыми провинциями. Из Рейндари пришло сообщение, что там начались волнения, случилось уже несколько стычек местных жителей с патрулями и разъездами имперцев, по рейндарским городам и весям шатаются какие-то подозрительные личности, после визитов которых мирные селения начинают напоминать закипающий котёл, а часть молодёжи и вовсе исчезает в неизвестном направлении, предположительно — в собирающиеся где-то в лесах повстанческие отряды. Впрочем, наместник Рейндари заверил, что сумеет справиться своими силами, хотя от предложенного пополнения не отказался.

Разговор об этом зашёл на ближайшем Совете.

— Возможно, имеет смысл ограничить перемещения внутри провинции, — задумчиво сказал Гирхарт. — А также подумать о наказании за самовольный отъезд из родных краёв. К примеру, о конфискации в казну имущества тех, кто это сделает. Это заставит задуматься всех остальных.

— Можно конфисковать имущество не только тех, кто ушёл, но и их семей, — вставил казначей, которому предложение императора явно понравилось.

— Возражаю, — резко сказал Лавар. — Этим мы заставим остальных не задуматься, а проникнуться сочувствием к пострадавшим, а самих ушедших подтолкнём в объятья повстанцев, даже если они первоначально не собирались к ним примыкать. И тогда они будут драться не только за идею, но и за возвращение своего имущества.

Казначей начал возражать, кто-то поддержал его, кто-то канцлера. Мнения разделились примерно поровну. Гирхарт молча слушал дебаты.

— Ваше Величество! — казначей, видимо исчерпав все доводы, повернулся к императору. — Взываю к Вам. Неужели мы ничего не предпримем, чтобы обуздать возможное восстание, пока оно ещё не приобрело размах? И, осмелюсь заметить, каким подспорьем эти конфискации могли бы стать казне!

— Я также взываю к Вам, Ваше Величество, и к Вашему здравому смыслу, — откликнулся Лавар. — Мы до сих пор успешно избегали крупных волнений внутри Империи как раз потому, что никак не ущемляли её население.

— Большинство рейндов — ещё не граждане! — перебил канцлера сторонник казначея.

— Я говорю не о гражданах, я говорю о населении. Которое тем охотнее станет гражданами, чем справедливее мы будем к нему относиться. А превентивное наказание назвать справедливым можно лишь с очень большой натяжкой. Да и сомневаюсь, что казна получит значительную выгоду. Разве что конфискации станут массовыми, а это чревато большими злоупотреблениями.

— Что ж, мы обдумаем ваши слова, — сказал Гирхарт. — На сём объявляю Совет закрытым.

Советники и министры встали и, поклонившись, потянулись к выходу.

— Отец, — вполголоса спросил сидевший рядом с Гирхартом Керн, — вы согласны с господином канцлером?

— Скорее да, чем нет, — Гирхарт проследил взглядом за высокой фигурой Каниэла. — Хотя сидеть, сложа руки, и ждать, когда грянет гром, тоже не дело. А что до Лавара… Цени таких людей, сынок. Они не всегда бывают удобны, но зато не предают.

Но оказалось, что принимать какие-либо меры по предотвращению восстания уже поздно. Тем же вечером прискакал гонец с сообщением, что оно уже началось. В одном из небольших городов вырезали отряд, сопровождавший сборщика налогов, в другом — перехватили обоз с продовольствием, предназначенный гарнизону. Теперь отступать повстанцам было некуда, и они это отлично понимали. Со дня на день ждали известий об их решительных действиях.

Гирхарта эти события не слишком взволновали. Волнения в провинциях были обычным делом ещё со времён Коэны, и механизм борьбы с ними был давно отработан. Не удастся справиться с мятежом силой — возьмут измором. Регулярной армии у рейндов нет, рано или поздно бойцы захотят вернуться на свою землю, на уборку урожая или на следующий сев. Взять укреплённые города или построенные в последнее время крупные крепости они вряд ли смогут, а если и смогут — сегейрская армия их блокирует. Бояться того, что Рейндари подаст дурной пример другим провинциям, тоже не приходится, во внутренних областях Империи сейчас мир. Большинство новоприсоединённых земель — прежние коэнские провинции, либо воспринявшие возвращение к привычному для них положению вещей с философским спокойствием, либо обескровленные в попытках с ним бороться и ещё не отдохнувшие в достаточной мере. А потому Гирхарт, предоставив наместнику Рейндари возможность исполнить свои обещания, занялся повседневными делами.

Наместник справлялся. Первое же столкновение повстанцев с регулярными войсками закончилось победой сегейрцев. Потом, правда, повстанцы взяли реванш, захватив одну из крепостей, в которую под видом мирных жителей ввели своих бойцов и весьма жестоко расправились с её гарнизоном. Но это лишь прибавило пыла имперским солдатам. Увидев тела, сброшенные со стен, армия загорелась жаждой мести и взялась за осаду прямо-таки с ожесточением. К тому же имперцы сделали выводы, и попытка восставших повторить захват ещё одного укреплённого города тем же методом уже не удалась. Повстанцы с переменным успехом провели несколько налётов на лагеря и обозы, но их действия не выглядели согласованными. Похоже было на то, что после первых же неудач повстанческая армия распалась на несколько отрядов, ведущих войну независимо друг от друга. Бойцы из каждого племени стремились освободить именно свою землю, подчиняясь лишь своему вождю, а раз так, то победа над ними была лишь вопросом времени. Мелкие стычки с невыловленными отрядами могли продолжаться ещё не один год, но ситуации в целом они уже угрожать не будут.

Лето прошло, настала осень. Волнения в Рейндари постепенно затухали. Иногда они вспыхивали вновь, но ясно было, что это уже агония. На полноценную войну рейндам не хватало ни собственных сил, ни способностей тех, кто попытался раздуть это пламя. И в Сегейре уже начали забывать о строптивой провинции.

Бывают в первой половине осени дни, когда словно возвращается лето — тихие и ясные. Ещё зелёная, чуть тронутая желтизной листва тихонько шелестит на слабом ветерке, жара уже спадает, но и до холодов ещё далеко. Сонная земля отдыхает от праведных трудов — урожай уже по большей части убран, и праздники по этому поводу уже прошли, самое время для селян неспешно начать проверять орудия своего труда, ходить и ездить друг другу в гости, играть свадьбы. Свадьбы играют и в городах, куда возвращаются из своих поместий придворные и просто состоятельные люди. Хорошее время…

Гирхарт спешился у гробницы Фрины. Он был один — свита осталась у границы рощи. По дороге сюда, ещё на улицах Сегейра, ему навстречу попался свадебный кортеж. Нарядные, весёлые люди начали было жаться к стенам домов, чтобы пропустить императора, но Гирхарт, махнув своей охране, посторонился сам. Осмелевший человек в годах, видимо, отец кого-то из молодых, подбежал к нему и спросил, не соблаговолит ли Его Величество выпить кубок вина за здоровье новобрачных, и Гирхарт не стал отказываться. А ведь Керну уже восемнадцать. Годик-другой ещё пусть погуляет, а там и ему пора справлять свадьбу. Чем раньше появятся другие наследники, тем лучше.

Гирхарт обогнул угол склепа и неожиданно увидел на каменной скамье у входа, на которой любил сидеть сам, своего сына. Керн тоже был один. При виде отца он поднял голову и торопливо вскочил.

— Я не ждал тебя здесь встретить, — сказал Гирхарт, пряча досаду.

— Простите, отец, я не хотел вам мешать. Я уже ухожу, — Керн шагнул было прочь, но Гирхарт, минуту назад и впрямь желавший остаться в одиночестве, внезапно передумал.

— Постой. Ты мне не мешаешь. Ты без охраны?

— Нет, конечно. Десяток Норгара ждёт на опушке рощи.

— Вот как? Я, наверно, подъехал с другой стороны. Но давай сядем.

Он сел на скамью, похлопал ладонью по сиденью, и Керн устроился рядом. Некоторое время они молчали.

— Ты ещё не думал о женитьбе? — спросил Гирхарт.

— Женитьбе? — переспросил явно удивлённый Керн. — Нет.

— Так подумай. У нас, слава Богам, достаточно потенциальных невест. Оглянись вокруг, присмотрись к девушкам, бывающим при дворе, но не слишком явно, интриг и без того хватает. Будущее династии зависит от тебя одного, так что не тяни с выбором. Хотя и пороть горячку тоже не стоит.

— Отец, — Керн не смотрел на Гирхарта, — вы ведь, наверно, уже думали, которая из них мне подойдёт?

— Думал, — признался Гирхарт. — Подошла бы старшая дочь Дарнилла, она на несколько лет моложе тебя, но года через два достигнет подходящего возраста. Девушка милая, скромная, умненькая и, судя по всему, будет недурна собой. Но я не хочу выбирать за тебя. Жить с твоей женой предстоит тебе, и не дело, чтоб вы были друг другу совершенно чужими людьми.

— Как вы с моей матерью?

Впервые сын задал настолько личный вопрос. До сих пор он смотрел в землю, но тут вдруг повернулся и взглянул Гирхарту прямо в глаза.

— Да, — спокойно сказал Гирхарт. — У меня с твоей матерью был чисто династический брак, мы впервые встретились за несколько дней до свадьбы. И прожили вместе чуть больше трёх лет, так почти и не успев узнать друг друга. В этом есть и моя вина — я был слишком занят государственными делами, на жену у меня не хватало времени. Могу сказать только, что она была царевна до кончиков ногтей, и меня всегда восхищало её умение владеть собой в любых обстоятельствах. Похоже, ты унаследовал это от неё.

Керн снова опустил взгляд.

— Но у тебя есть возможность выбирать самому, — продолжил Гирхарт. — Если ты женишься исключительно из чувства долга, то рано или поздно тебе захочется любви. Мне повезло — у меня была Фрина… И вдвойне повезло, что и она, и Эджельстана с пониманием относились друг к другу. Вот если бы они враждовали… Да хранят тебя Боги от женской войны! А что касается девушек… Есть ещё внучка Хоттара, красивая, неглупая, хорошо образованная, но она немного старше тебя, а лучше, если жена моложе мужа. Дочь Диара ещё слишком мала, ей вряд ли больше десяти. У Рира и Вернори тоже есть дочери подходящего возраста. Пожалуй, я напишу вдове Эвера, помнится, у него тоже осталась дочь. Можно будет пригласить семейство Дарри провести зиму в Сегейре… Словом, решай сам, я заранее согласен с твоим выбором. У тебя есть возможность обрести и жену, и возлюбленную, и друга в одной женщине. И я искренне тебе этого желаю.

— Я подумаю, отец, — тихо сказал Керн.

— Подумай.

Они немного помолчали.

— А Лериэну, — вдруг спросил Керн, — вы тоже присматривали невесту?

— Я думал об этом, но мне казалось, что можно не торопиться. Он не был последним.

— Да, — тихо сказал принц. — Но, наверно, было бы лучше, если бы последним остался он, а не я.

— Ты о чём?

— Он был лучше меня, — голос Керна упал до чуть слышного шёпота. — И вообще…

Гирхарт пристально посмотрел на сына. Словно с лица Керна на мгновение упала маска, и он стал тем, кем был: юноша, почти мальчик, на которого вдруг свалилось ничуть не меньше бед, чем на самого Гирхарта, а в будущем свалятся новые. Он никогда не готовился к власти, не думал, что нести бремя правления придётся ему, и вот вдруг… А до того? Как он жил до этого? Братья любили друг друга, но Керн не слепой, он не мог не видеть, что все надежды, все чаяния и отца, и всех окружающих связаны с Лериэном, а сам он — лишь дополнение к старшему брату.

Юность Гирхарта прошла при дворе Эргана Кравта, и его младший сын, ровесник юного Даана, был лучшим другом будущего Пса. Разумеется, первым в их паре должен был быть принц, так полагали и окружающие, и они сами, и, быть может, именно поэтому Гирхарту всегда хотелось хоть в чём-нибудь превзойти Вестана. Этот дух мальчишеского соперничества сохранился в них на всю жизнь. На всю жизнь Вестана, ибо Гирхарт намного пережил друга… А Керн не пытался соперничать с братом. Он просто смирился с тем, что всегда будет вторым. И в отцовском сердце — тоже.

Поддавшись порыву, Гирхарт обнял сына и притянул к себе, прижав его голову к своему плечу.

— Ты ничем не хуже Лериэна, — сказал он тихо. — Просто ты другой. И ты — мой наследник, Кери. Я не знаю, могут ли души, уйдя в страну смерти, видеть тех, кто остался на земле, но я уверен, что в любом случае смогу гордиться тобой.

Несколько секунд они сидели не двигаясь, потом Керн осторожно высвободился, прикусив губу.

— Я пойду… — чуть дрогнувшим голосом сказал он.

— Иди, — кивнул Гирхарт.

Он проводил взглядом уходящего сына. А ведь он даже не может быть уверен, что Керн действительно его сын. Эджельстана-то ведь понесла его, уже будучи любовницей Орнарена. Или всё-таки раньше? Шармас так и не смог установить, когда началась связь императрицы с канцлером. И покойница была достаточно умна, чтобы понять, что не стоит давать в руки свому любовнику такое оружие, как возможность возвести на престол собственного сына. Тогда смерть Лериэна стала бы неизбежной, но мать есть мать, она не могла допустить такого. И, безусловно, она знала, как избежать нежелательного зачатия — в гареме женские хитрости и секреты познают чуть ли не с колыбели. Керн похож на мать, это так, но, сколько Гирхарт ни присматривался к нему, ничего, что могло бы быть унаследовано от Орнарена, он не замечал. Возможно, Фрина могла бы заметить, женщины лучше видят такие вещи, но об этом они не говорили, а теперь уже не спросишь… Нет, Керн всё-таки его сын и единственный законный наследник. Когда началось восстание в Рейндари, у императора мелькнула было мысль, что неплохо бы и ему показать войну в действии, да и тот сам намекнул, что был бы не прочь. Керн сдержанней и благоразумнее старшего брата, его можно было бы отпустить и одного. Но Гирхарт понял, что боится. Страх потерять последнего из сыновей оказался сильнее доводов разума, твердившего, что он не может вечно прятать Керна за своей спиной, что погибнуть можно и дома, на любого правителя хоть однажды, да бывает покушение… Так и не отпустил. Кажется, принц обиделся, по нему наверняка никогда не скажешь. Ну, ничего. Сегодня невидимая стена между ними наконец дала трещину, они ещё успеют понять друг друга.

— Хорошие у нас сыновья, родная, — шепнул он, ласково проведя рукой по резному каменному косяку входа. — Очень хорошие…

Гирхарт посидел ещё немного, поднялся и подошёл к Ворону. При виде хозяина тот тихо заржал, Гирхарт погладил его по храпу и поднялся в седло. В последнее время это стало даваться императору с некоторым трудом, ведь в прошлом году ему исполнилось шестьдесят. Неужели скоро он одряхлеет настолько, что, как в поговорке, не сможет сесть на коня? Не хотелось бы. Император тронул повод, направив Ворона туда, где ждала свита.

ГЛАВА 10

Стук копыт раздался неожиданно. Помянув Лесного Хозяина, Имрай начал торопливо надевать на лук тетиву. Расслабился, понимаешь ли, размечтался. Если он и сегодня не сделает того, что задумал, придётся ждать следующего раза, и неизвестно, когда он выпадет. Пёс ездил к могиле то каждый день, то раз в неделю и даже реже. А каждый новый день промедления приближает поражение рейндов. Ничего, когда придёт известие о смерти Гирхарта Пса, пламя войны вспыхнет ярче прежнего. Смерть вождя — залог поражения. Имперцам будет не до Рейндари, до тех пор, по крайней мере, пока у них снова появится настоящий император. Сын нынешнего — мальчишка, даже в бою никогда не бывал. Если он и усидит, то к тому времени, как он войдёт в силу, сегейрцев выметут из земли рейндов поганой метлой! Будь жив его старший братец, может, он что-то и смог бы, за два года люди становятся намного старше и опытней… Самому Имраю двух лет когда-то хватило с лихвой. Но первый щенок из этого выводка погиб, как говорят — на глазах у отца. Всё же боги следят за тем, чтобы была на земле справедливость.

Имрай приехал в Рамаллу, нанявшись охранником в купеческий обоз. Наверно, он был первым из свободных рейндов, увидевшим сердце вражеской страны. Во всяком случае, он никогда не слышал и даже представить себе не мог, насколько она велика и многолюдна. Смешно и горько было вспоминать свои юношеские мечты о том, чтобы прийти сюда с войском. Да во всём их племени меньше воинов, чем оказалось только в одном приграничном лагере! Купец говорил, что таких лагерей в империи не один десяток, а тот, что находится неподалёку от Сегейра, в несколько раз больше. И всё же Имрай не зря проделал этот далёкий путь. Он сделает то, что в его силах, и Рейндари станет свободной.

Небольшой роговой лук, купленный здесь же, в Сегейре, был на диво тугим, так что приходилось наваливаться на него всем весом, чтобы петелька тетивы скользнула в зарубку на конце рога. На ходу доставая стрелу, Имрай поспешил к дороге. Когда он вылетел на обочину, предусмотрительно пряча оружие под плащом, всадники уже успели миновать заранее облюбованное им место. Имрай проводил их взглядом со смешанным чувством облегчения и досады. Облегчения — потому что это были не те, кого он ждал. Десяток воинов был одет в серые, а не синие плащи, а во главе скакал черноволосый юноша. Имрай качнул головой: только сорвался зря. Снять тетиву или оставить? Лучше оставить. Натянутая тетива ослабевала, если держать её долго, но Пёс мог появиться в любой момент, а за час-другой ничего с ней не случится. Имрай любовно погладил лук. Он не сразу приспособился к нему, в Рейндари таких не было. Торговец, у которого рейнд его купил, уверял, что роговые луки делают на юго-востоке, за морем, и равных им нет во всей империи. Так оно и было. Сначала Имрая привлекли только небольшие размеры, позволявшие легко спрятать оружие, но вскоре он понял, какой подарок ему сделала судьба. Хорошо, что зашёл в ту лавку. Боги, безусловно, на его стороне.

А ведь когда он впервые вошёл с Сегейр, он испытал только желание поскорее выбежать за его мощные стены и больше никогда не заходить внутрь. Человеческие селения не должны быть такими большими! Имрай просто ошалел от городской толпы, огромных зданий, бескрайних площадей и камня, который окружал его со всех сторон. Камень под ногами, камень вокруг, и лишь над головой по-прежнему небо, но и оно на иных улицах сжимается до узенькой полоски. Как можно тут жить? Может, имперцы потому так легко и мирятся со своими императорами, позволяя им творить с собой всё, что заблагорассудится, потому что привыкли жить в таких городах, как в темнице? Сам Имрай через некоторое время тоже как-то притерпелся, но, если б не необходимость, не остался бы в Сегейре ни единого лишнего часа.

Довольно быстро он понял, что в самом городе расправиться с Гирхартом Псом шансов почти нет. Во дворец не попасть, он слишком хорошо охраняется. Можно, конечно, залезть с луком на какую-нибудь крышу и попытаться подстеречь императора на улице, но, во-первых, это не так-то легко, а во-вторых, к этим каменным громадам Имрай питал настоящее отвращение. А ведь всё будет зависеть от одного-единственного выстрела. Он должен быть спокоен в этот момент, но вряд ли ему удастся как следует сосредоточиться, лёжа на покатой черепичной крыше, на высоте хорошей скалы. Лучше найти возможность разделаться с Псом за пределами города. Имрай несколько недель выслеживал императора, как охотник выслеживает крупную дичь. И вот теперь время настало.

Что будет с ним самим после убийства Пса, Имрая не беспокоило. Разумеется, его убьют, но какое значение имеет его жизнь по сравнению со свободой родной земли? Зато он сможет без стыда посмотреть в глаза отцу и дяде, когда встретится с ними в чертогах Отца Дружин. Туда попадают погибшие в бою, но для него сделают исключение, как сделали его для Мардена Странника, не погибшего в битве, но спасшего своей смертью свою землю. Боги видят, кто чего стоит и чего заслуживает.

Вот оно! Солнце уже успело коснуться горизонта, было по-вечернему тихо, и в этой тишине топот идущего на рысях отряда раздался задолго до того, как сам отряд вынырнул из-за поворота. На этот раз ошибки не было. Имрай жёстко усмехнулся и неторопливо двинулся навстречу приближающимся всадникам.

Гирхарт не обратил внимания на одинокого путника в дорожном плаще, неспешно шагавшего навстречу по обочине. Мысли императора гуляли весьма далеко от дороги, и лишь подъехав поближе, он заметил бородатого незнакомца и немного удивился, почему тот в такой тёплый вечер не снял плащ. Между тем незнакомец остановился, следя за приближающимся отрядом. Он был высоким, плотным, с густой каштановой шевелюрой, лицо заросло так, что его было почти и не видно. Покрой плаща был не рамальским. Откуда-то из провинции? Возможно… Гирхарт отвернулся, отыскивая взглядом показавшиеся из-за древесных крон башни Сегейра. Двое ехавших впереди гвардейцев уже миновали путника, между императором и бородатым оставалось несколько шагов, когда замеченное краем глаза резкое движение заставило Гирхарта стремительно обернуться к незнакомцу.

Бородач вскинул спрятанные под плащом руки. От этого движения ничем не закреплённый, а просто лежавший на плечах плащ упал на землю, а в руках у бородача стремительно выпрямился маленький лук. Руки Гирхарта совершенно без участия разума дёрнули повод, поднимая Ворона на дыбы, отстававшие на полкорпуса стражники рванулись вперёд, ехавшие впереди торопливо развернули коней, выхватывая мечи, но опередить оперённую смерть не удалось никому. Стрела из рогового лука при выстреле в упор пробивает любую броню, человеческое же тело она прошла навылет и ранила того, кто был сзади.

Боли не было. Просто поводья выскользнули из онемевших пальцев, мир накренился, и на несколько мгновений Гирхарт увидел небо и почему-то ставшие красными ветви растущих вдоль дороги деревьев. Потом всё потемнело, он ещё успел понять, что падает, но удара о землю уже не ощутил.

Когда Керн вошёл в императорские покои, тело Гирхарта уже перенесли на ложе. Приёмная была полна, но в спальне он увидел только троих. Маршал Дарнилл стоял на коленях у постели, личный врач императора что-то писал, присев на стул у окна и положив табличку на колено, а у самой двери замер лейтенант Ваннер, командир дежурной полусотни императорской охраны. Керн остановился у входа и негромко спросил:

— Как это случилось?

Выслушав доклад лейтенанта, он так же негромко уточнил:

— Убийца схвачен?

— Да, Ваше Высочество, он не пытался скрыться или сопротивляться. Его уже доставили к господину Шармасу.

— Хорошо, лейтенант, вы всё сделали правильно. Можете быть свободны. Где церемониймейстер и мажордом?

— За ними послали, Ваше Высочество, — отозвался врач.

— Встретьте их и передайте, чтобы начинали готовиться к погребению. И сообщите членам Императорского совета, что я жду их через час. А теперь, господа, прошу вас уйти.

Дарнилл тяжело поднялся и пошёл было к выходу, но, подойдя к Керну, остановился и молча сжал его плечо. Керн, не поднимая головы, на мгновение накрыл его ладонь своей, а потом мягко высвободился. Дарнилл вышел, за ним с поклонами удалились остальные.

Часом позже новый император вошёл в Зал совета. Оглядев вставших при его появлении отцовских соратников, каждый из которых и ему годился в отцы, он заговорил тем же ровным тоном:

— Господа, вы все знаете причину, по которой нам пришлось собраться так срочно. Однако у нас ещё будет время предаться скорби. Сейчас же нужно решить несколько неотложных вопросов.

— Ваше Величество, — канцлер Лавар вышел вперёд и преклонил колено, — Императорский совет просит Вас принять нашу присягу…

Когда церемония присяги была окончена, Керн предложил всем сесть и сел сам — на своё обычное место слева от пустующего императорского кресла. Лавар, сидевший справа от того же кресла, негромко сказал:

— Вам следует занять другое место, Ваше Величество.

— Я ещё не коронован, — отозвался Керн.

— И полагаю, — заговорил Верховный судья Гердор, — что Ваша коронация должна состояться как можно скорее, Ваше Величество. Я предложил бы провести её сразу по окончании глубокого траура, то есть через шесть недель.

— У нас ещё будет время подумать над этим, — по-прежнему ровным тоном сказал Керн. — Пока же я предлагаю обсудить более срочные дела. Первое. Поскольку важнейшим делом после безвременной гибели Императора становится сохранение всего, созданного им, я прошу тех из вас, кто собирается подать в отставку, не оставлять своих постов по крайней мере до тех пор, пока вы не сможете подготовить себе достойных преемников. Второе. Я последний в роду Псов, и у меня нет родственников, которые могли бы мне наследовать, если я умру прежде, чем у меня появятся дети. Следовательно, необходимо избрать того, кто был бы достоин трона, и официально утвердить его в правах на случай моей смерти, — он переждал поднявшийся ропот и продолжил: — У меня есть некоторые соображения на этот счёт, но прежде я хотел бы узнать ваше мнение. Третье. Мне понадобится нечто вроде регентского совета.

— Вы уже совершеннолетний, Ваше Величество, — заметил Лавар.

— Верно. Но я отлично понимаю, что мне не хватает знаний и опыта, и что в ближайший год или два мне будут нужны не столько советники, сколько наставники. Можно назвать это, скажем, Малым советом. Обсудите его численность и состав и сообщите мне ваше решение завтра утром. Как и ваше решение о кандидатуре наследника. И последнее: я считаю, что моя приёмная мать должна покоиться рядом с моим отцом. Пусть они не состояли в браке, но она была рядом с ним много лет, и наша Империя создавалась при её непосредственном участии. Я настаиваю, чтобы госпожа Фрина была похоронена в императорской усыпальнице.

— Полагаю, ни у кого нет возражений? — спросил канцлер. — Я, как и все присутствующие, глубоко уважал госпожу Фрину и уверен, что она заслуживает этой чести.

Возражений не было.

— Благодарю вас, господа, — выдержав небольшую паузу, сказал Керн, — это всё, что я имел вам сообщить. Маршал Дарнилл, когда войска столичного гарнизона будут готовы к присяге?

— Завтра в полдень, Ваше Величество, — отозвался маршал, заметно осунувшийся и даже как будто ещё больше постаревший за эти часы.

— Хорошо. После присяги я приму депутацию городских властей. А теперь, господа, я вас оставлю. Ведите заседание, господин канцлер.

Когда за юным императором закрылась дверь, члены Совета молча переглянулись.

— Отрадно видеть, господа, что у великого Гирхарта вырос достойный наследник, — нарушил общее молчание Верховный судья. — Какое самообладание, какая рассудительность! И это в столь юном возрасте…

— Я бы даже сказал, мудрость, — согласно кивнул Лавар. — Хвала Богам, теперь я верю, что будущее Империи в надёжных руках. Однако, господа, нам следует вернуться к делу. Итак, два вопроса: наследник и Малый совет. Кто хочет высказаться?

— Да что тут думать, — вступил в разговор министр государственных работ, — или канцлер Лавар, или маршал Дарнилл. Оба они были при Императоре ещё до провозглашения Империи, оба умны, опытны и не стары, оба весьма уважаемы и новым Императором, и народом. И у обоих есть сыновья.

— Нет, — резко сказал маршал, — я отказываюсь. Я военный, а не политик, и мой сын тоже не обладает качествами, необходимыми для правителя. Я отдаю свой голос за канцлера Лавара.

— Благодарю вас, маршал, — чуть растерянно отозвался канцлер. — Однако, может быть, есть и другие кандидатуры?

Ответом было молчание.

— Значит, вы, Лавар, — хмуро усмехнулся Дарнилл. — И знаете, хоть мы с вами и не всегда ладили, я рад за вас. Полагаю, голосовать не нужно? Тогда обсудим второй вопрос…

Покинув Зал совета, Керн остановился в императорской приёмной, прикидывая, что делать дальше. Идти к себе не хотелось — там наверняка уже собралась половина двора, спеша попасться на глаза новому правителю. Стервятники! И спрятаться от них негде, хотя во дворце уйма комнат.

Из-за двери в личные покои доносились приглушённые голоса — жрецы и слуги обряжали тело. Туда тоже нельзя. Ему хотелось остаться одному, совсем одному, и чтобы его никто не трогал хотя бы пару часов. Войти в отцовский кабинет он почему-то чувствовал себя не вправе, по крайней мере, сейчас. И, немного подумав, он отправил дежурного секретаря за ключами от покоев Фрины.

В комнатах мачехи всё оставалось таким же, как было при её жизни. Их содержали в полном порядке — нигде ни пылинки, в вазах свежие цветы, в очаге горкой сложены поленья, светильники заправлены маслом… Отец никогда не заходил сюда, да и Керн был здесь в последний раз вскоре после похорон, больше трёх лет назад. Тогда он, исполняя волю Фрины, отобрал те из её драгоценностей, которые она хотела отослать в дар в храм своего Бога.

— А остальные подари своей дочери, — сказала она тогда. — Или невестке, если не будет дочерей. — И в ответ на его удивлённый взгляд пояснила: — Твоя жена получит драгоценности твоей матери. А мои пусть носит моя внучка.

Но тонкую золотую цепочку — первый подарок отца — она никогда не снимала и попросила положить с ней в могилу.

Вот она, шкатулка, так и стоит на столике у окна, а рядом — серебряное зеркало, гребень из слоновой кости и овальная стеклянная чаша с горстью серебряных шпилек.

— Мы оба с тобой осиротели, малыш, — сказал отец, вернувшись с похорон. И от этого «малыш» и «мы с тобой» у Керна тогда сжалось горло, в точности как сейчас. Он боготворил отца, но никогда не ревновал его к брату, он привык быть вторым. И для Фрины он тоже был вторым — хотя она и любила его больше, чем Лериэна, но первым для неё всегда был отец.

Керн прошёл в глубину комнаты, к очагу. Там стояло любимое кресло мачехи, и рядом — скамеечка, на которой он любил сидеть в детстве, слушая рассказы о прошлых временах или сказки, которых Фрина знала великое множество. Он сел на эту скамеечку, обхватив колени и чувствуя, как разжимается тот тугой обруч, что стиснул его грудь, когда он увидел отца мёртвым. И тогда пришли слёзы.

Content

Архангельская Мария
ПЁС ВОЙНЫ

Часть 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

Часть 2

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

Часть 3

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

Часть 4

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10