Александра Усова

МАЛЕНЬКИЙ ГОНЧАР ИЗ АФИН

Историческая повесть

В МАСТЕРСКОЙ ГОНЧАРА ФЕОФРАСТА

Было раннее утро. Солнце, еще не жаркое, не обжигающее лучами, медленно поднималось над древними Афинами[1]. Оно осветило стены Акрополя[2] и скользнуло дальше по блестящим белым колоннам Пропилеев[3]. Лишь на короткое время лучи его задержались, словно восхищенные красотой постройки, на чудесном храме богини Девы и скользнули дальше за край небольшой тучки, скрываясь за облаком.

Легкий утренний ветерок, в котором ясно чувствовалось приближение весны, пробежал по верхушкам гранатовых деревьев и затих в кустах возле домов.

На пригородных улицах Афин давно уже слышался громкий крик ослов и мулов, на которых жители окрестных селений везли на торговую площадь города — агору — вино, ячмень, овощи и фрукты.

Афинские ремесленники — каменщики, кожевники, сапожники, литейщики, кузнецы и кондитеры — обгоняли эти повозки селян, торопясь на работу в мастерские, расположенные неподалеку от агоры.

Одетые в льняные хитоны[4], они шли по улицам с непокрытой головой, зябко поеживаясь от утренней свежести.

Литейщики шагали быстрым, размеренным шагом, широко размахивая мускулистыми руками, привычными к тяжелому молоту.

Весельчаки и шутники кондитеры шли, улыбаясь встречным прохожим, обмениваясь на ходу с друзьями приветствиями и шутками. Их светлая одежда хранила на себе следы теста и аромат свежеиспеченных медовых лепешек и пирожков, который жадно вдыхали дети, стоявшие у края дороги.

Зато сапожники несли с собой едкий острый запах кожи, из которой они шили обувь. Этот запах был настолько стойким, что долго еще оставался в воздухе, когда сапожники уже были далеко.

Внезапно громкие голоса, послышавшиеся из-за поворота улицы, привлекли к себе внимание прохожих. Какой-то человек в рваной одежде выбежал из-за угла и, испуганно оглядываясь по сторонам, побежал вверх по улице. Несколько мужчин, гнавшихся за ним, осыпали его бранью и проклятиями.

Торговка рыбой, спешившая со своим товаром на торговую площадь, остановилась и с любопытством посмотрела на бежавших людей.

— Отец, — обратилась она к старику, стоявшему возле одного из домов, — не знаешь ли ты, за кем гнались эти люди?

Старик покачал головой:

— Я не знаю этого человека, но не сомневаюсь, что это был беглый раб, спешивший к храму на агоре, чтобы отдать себя под защиту божества…

— Почему ты так думаешь? — спросил его ремесленник, проходивший мимо.

— Человек бежал прямо к храму Тесея!..[5] Разве ты не обратил на это внимания? — ответил старик. — Да и одежда на нем была грязная и рваная — такую одежду носят только рабы. Кроме того, я успел заметить несколько рубцов на его теле. Это были следы от ременной плетки.

— Ты прав, — согласился ремесленник.

В это время новое происшествие обратило на себя внимание прохожих.

Дверь дома башмачника Менандра с шумом распахнулась. Небольшой узелок, брошенный кем-то, упал прямо на пыль каменистой улицы. Вслед за узелком волосатая рука башмачника вытолкнула за дверь дома мальчика лет четырнадцати в заплатанной хламиде и рваных сандалиях.

— О, не гони меня, Менандр! — громко протестовал мальчик. — Где же теперь я буду жить? Дай мне сказать тебе…

Но дверь с шумом захлопнулась.

Мальчик некоторое время растерянно постоял возле дома. Потом он стал яростно стучать в дверь кулаками, крича с отчаянием в голосе:

— Открой, Менандр! Ты ведь даже не захотел отдать мне вещи моей матери!

— Оглох ты, что ли, сосед? — подошел к дому башмачника каменщик Геронтий. — Открой мальчишке дверь и отдай немедленно ему вещи, о которых он говорит! Если ты этого не сделаешь, Менандр, то, клянусь богами, будешь иметь дело со мной! А я уж сумею заставить тебя поступить как нужно!

В ответ на эту угрозу дверь в доме башмачника слегка приоткрылась, и на улицу выглянуло бородатое лицо Менандра.

— А тебе-то какое дело до этого мальчишки? — с гневом спросил башмачник. — Ты поступил бы много умнее, если бы не совал носа в чужие дела!

Башмачник резко обернулся в сторону подростка, которого он выгнал из дома.

— Ступай прочь отсюда, бездельник, — прохрипел он, — и запомни: даром держать тебя в своем доме я не стану! И без того перед смертью твоя мать задолжала мне за угол три драхмы![6] С кого теперь я их получу! Я не богач! У меня у самого дети! Какое дело мне до тебя!

— Обожди, не горячись, Менандр! — обеими руками ухватился за дверь мальчик. — Ведь вчера вечером я уже отдал тебе в уплату долга десять оболов!..[7] Это было все, что я имел, что заработал за неделю. Клянусь Афиной, у меня больше не осталось ничего… Я не могу даже купить себе ячменную лепешку!

— К чему ты мне говоришь все это? — пожал плечами башмачник. — Я тебе ясно сказал: пока ты не заплатишь мне полностью долга, я не отдам тебе тряпки твоей матери! И не смей больше стучаться в дверь моего дома! Я все равно больше не открою ее тебе! Уходи отсюда прочь!

— Нельзя быть таким жестоким, Менандр! — покачал головой каменщик. — Пойми — мальчику теперь негде приклонить голову на ночь. А ведь Архил недавно стал работать в гончарной мастерской учеником у Феофраста. Мастер Пасион доволен им. Я уверен, что Архил скоро выплатит тебе долг. Оставь мальчика на время у себя! Ведь у тебя самого есть дети! Да и дом у тебя поместительный — хватит в нем места для всех!

— Клянусь собакой[8] — очень легко быть добрым и милосердным за счет других! — грубо усмехнулся башмачник. — Я могу сам дать тебе совет: бери мальчишку к себе и корми его бесплатно. Ты ведь такой добрый!

Дверь снова закрылась. Прохожие понемногу стали расходиться. Каменщик и мальчик остались одни.

— Не горюй, Архил, — ласково сказал каменщик, — мы что-нибудь придумаем. Вечером приходи ночевать ко мне. Тесновато, правда, в доме у меня, но место для тебя найдется. А теперь беги в свою гончарную мастерскую.

Каменщик скрылся за углом. Архил уныло пошел вдоль улицы, прижимая к груди узелок.

— Геронтий неплохой человек, — услышал он голос за спиной, — плохо только то, что он сам бедняк и что у него в доме не часто едят бобовую похлебку.

Архил обернулся.

Это был приятель его, уличный фокусник Клеон, с детских лет разделявший с ним все его мальчишеские радости и горести.

— Не падай духом! — хлопнул Клеон Архила по плечу. — Хочешь, я поговорю с своей матерью? Она наверняка разрешит тебе ночевать у нас, пока ты не найдешь для себя жилье.

— О нет, Клеон, не говори матери ничего! — перебил друга Архил. — У нее и без меня много забот. Я лучше попрошу нашего старого раба Анита. Он, может быть, разрешит мне ночевать в пристройке к мастерской, где ночуют рабы хозяина.

— Скажи, Архил, — первым нарушил молчание Клеон, — не легко месить ногами глину, а после лепить из нее плошки, гидрии[9] и кувшины?

Архил ответил не сразу.

Не ожидая его ответа, фокусник задумался уже о другом.

— Признайся откровенно… — взглянул он пытливо на приятеля, — хозяин мастерской часто бьет тебя?

— Что-о?.. — вспыхнул от негодования Архил. — Да разве позволил бы я бить себя кому-нибудь! Плохо же ты знаешь меня!

Уже произнеся эти слова, мальчик смутился, вспомнив о тумаках, которыми наградил его в это утро башмачник Менандр.

— Я потому спросил тебя об этом, — поспешил оправдаться Клеон, заметив гнев и смущение приятеля, — что слышал много раз, как бьют в ремесленных мастерских хозяева и мастера-феты[10] своих учеников…

Архил хмуро молчал.

— Вот потому-то я и не хотел работать учеником ни в одной из ремесленных мастерских! — продолжал Клеон. — То ли дело ходить по улицам города с ковриком и со змеей! Я не знаю никаких хозяев, никаких мастеров. Я сам себе хозяин. Так я и отцу сказал, — добавил он весело. — И отец согласился со мной, даже купил мне змею.

Архил рассеянно слушал друга. Он думал о словах Клеона.

— Знаешь, Архил, — переменил Клеон тему, — бывают дни, когда я неплохо зарабатываю! В такие дни я приношу матери с агоры то десять, а то и больше оболов!

— Но бывает, что ты ничего не приносишь, — хмуро перебил его Архил.

— Бывает, — добродушно согласился Клеон.

— Чем же тут хвастаться! — упрекнул его приятель. — Вот каменщик Геронтий мне не раз говорил, что всякому человеку нужно знать какое-нибудь ремесло, чтобы иметь крышу над головой и не голодать… Наверное, поэтому он и предложил мне пойти работать учеником в гончарную мастерскую. Я не жалею о том, что послушался его и нанялся туда: научусь делать из глины всякую посуду и стану хорошим гончаром!

Клеон не обратил внимания на его слова.

— А знаешь, Архил, что пришло мне в голову? — внезапно оживленно воскликнул он. — Не отправиться ли нам с тобой с одним из кораблей на остров Эвбея? Мне говорили, что жители этого острова любят фокусников и заклинателей змей. Я там смог бы заработать немало денег!

— А что бы стал делать я на Эвбее? — улыбнулся Архил.

— Ты? А разве ты не умеешь ходить по канату? — удивился Клеон. — Ты всегда делал это лучше всех мальчишек на нашей улице. И потом ты знаешь столько хороших песенок! Ты не был бы голодным на Эвбее, я уверен! — заглянул он в лицо приятелю.

Но лицо Архила больше уже не улыбалось. И, смущенный его серьезностью, Клеон сразу умолк.

— Глупая затея! — неожиданно для Клеона проговорил Архил.

— Почему же глупая? — обиделся фокусник.

— Да так! — продолжал Архил. — Зачем мне ехать с тобой на остров Эвбея? Я привык работать в гончарной мастерской, полюбил делать из глины керамос[11]. Ты даже не можешь представить себе, Клеон, — оживился мальчик, — как приятно видеть, когда в твоих руках кусок сырой глины превращается постепенно то в гидрию, то в какую-либо другую посуду, нужную в хозяйстве! А недавно мастер Пасион сказал мне: «Работай прилежно, мальчик, — скоро я дам тебе нашу лучшую глину и научу тебя делать из нее дорогие сосуды-амфоры и вазы». Ведь такой керамос после разрисовывает в нашей мастерской художник Алкиной! Подумай только! Как хорошо нужно сделать вазу из глины, чтобы он взял ее для разрисовки!

Клеон ничего не ответил. Увлечение приятеля своей работой в горшечной мастерской было непонятным для него.

— Чудак! — пробурчал фокусник. — Ведь как хорошо ты ни научился бы делать керамос из глины, все равно хозяин не станет платить тебе за твою работу больше оболов, чем платит теперь, да и угол тебе для ночлега он не даст! Нет, такая работа не по сердцу мне! Я согласился бы лучше на твоем месте поехать на остров Эвбея, чем до поздней ночи вертеть гончарный круг и жить всегда голодным. Поедем со мной, Архил! Не пожалеешь! На Эвбее мы заработаем с тобой много больше, чем здесь, в Афинах!.. А какой виноград там растет, на острове! — неожиданно восторженно сказал Клеон. — Какие чудесные румяные яблоки привозят к нам оттуда — объедение! Поверь моему слову. Однажды я попробовал такое яблочко.

Но Архил продолжал молчать, равнодушный к восторгам своего друга.

— Нет! Это все пустое! Мне хочется совсем другого добиться в жизни… — наконец задумчиво произнес он.

— Чего же? — удивился Клеон. — Стать хорошим горшечником?

— О нет, совсем не этого! — отозвался Архил. — Об этом нечего мечтать — это придет само собой, если я буду усердно работать, а вот знаешь, Клеон, — сказал он, немного подумав, — есть у нас в Афинах такие школы для подростков, как мы с тобой. Там учат мальчиков всяким гимнастическим упражнениям: прыгать с шестом, метать диск и копье, учат борьбе и быстрому бегу.

— Слыхал я о таких школах. Они как будто бы называются гимнасиями? — сказал, махнув рукой, Клеон. — Но я и без школы умею неплохо прыгать, бросать обручи и ходить по канату, а борьба мне не нужна вовсе! Но для чего же все-таки в гимнасиях обучают юношей всему этому? Наверное, готовят из них хороших воинов? — заинтересовался он.

— Да, ты не ошибся, — подтвердил Архил. — И они выходят из школы закаленными, смелыми и ловкими. Иногда такие юноши участвуют в состязаниях на празднествах… Да ты должен помнить это. Мы с тобой однажды были на состязаниях афинских юношей в Коринфе!

— Помню! — кивнул головой Клеон. — Но разве легко попасть учеником в такую школу? Нет, не так-то просто.

— В том-то и дело, что это не легко! — отозвался охотно Архил. — Я давно уже мечтаю попасть в такую школу, но мне говорили, что для меня, бедняка, это почти невозможно. Там учатся только сыновья богатых родителей. За обучение в такой школе ведь нужно платить немало драхм!

— О, какой же ты глупец! — рассмеялся добродушно Клеон. — Ты мечтаешь попасть в гимнастическую школу, где обучаются богачи! Но кто же будет платить за тебя туда драхмы? Подумал ты об этом?

Архил нахмурился. Его приятель был прав.

— Не будем больше говорить об этом, — сказал Архил после короткого молчания, — и забудем о наших мечтах. Продолжай лучше бродить по городу с твоим ковриком и со змеей, а я с утра до ночи буду по-прежнему вертеть гончарный круг! Вот и все.

За разговором друзья незаметно подошли к торговой площади, в другом конце которой находилась гончарная мастерская.

— Прощай, Клеон! — произнес Архил. — Мы с тобой теперь не скоро увидимся. — Не оборачиваясь, он понуро пошел по дороге.

Клеон с грустью смотрел вслед другу. Звать его к себе он больше не решался, а придумать, чем помочь ему в беде, он никак не мог.

* * *

Торговая площадь Афин — агора — была полна народа.

Торговцы располагались с товаром на отведенных для них местах: продавцы свежей рыбы и мяса спешили в мясные и рыбные ряды, торговцы овощами и фруктами направлялись со своими повозками поближе к одному из храмов, рассчитывая на то, что тень от колонн закроет от палящих лучей солнца сочный золотистый виноград, фиги и яблоки.

Архил невольно замедлил шаги, проходя мимо этих повозок с плодами. Он видел, как виноделы подкатывали бочонки с виноградным вином к своему ряду, где их уже поджидали нетерпеливые покупатели, спешившие обменять на вино звенящие оболы. Шум и говор людских голосов все увеличивались, смешиваясь с криками мулов и ослов, с которых хозяева снимали мешки с ячменем и корзины с рыбой и овощами.

Бродячие торговцы, предлагавшие прохожим жареную рыбу, бобы и румяные ячменные лепешки, ловко и быстро сновали в толпе с веселыми шутками, громко расхваливая свой товар.

Архил торопливо шел по агоре, пробираясь в толпе к мастерской. Мальчик теперь уже старался не смотреть на соблазнительные, прохладные, желтевшие на солнце гроздья винограда, на куски жареной рыбы, на румяные ячменные лепешки. Запах жареной кефали заставлял его ощущать еще мучительнее чувство голода, терзавшее его с утра. Но о том, чтобы купить ячменную лепешку или хотя бы небольшую кисточку винограда, нечего было и думать! Он уплатил вчера Менандру в счет старого долга свой недельный заработок, и теперь приходилось забыть о голоде до позднего вечера, когда после работы он сможет поискать здесь, на агоре, среди отбросов, выброшенные торговцами овощи и фрукты, а если посчастливится, то и кусочек рыбы, брошенный покупателем.

На одно мгновение мальчик остановился, пропуская мимо повозку, которую тащили два тощих мула. В это время луч солнца, выглянувший из-за облака, ярко осветил белые колонны храмов в Акрополе, видневшихся на высоком холме. И Архил невольно залюбовался ими.

«Как хорошо было бы вместо того, чтобы спешить в мастерскую, пойти бы теперь вверх по той дорожке, где идут путники в Акрополь, чтобы вместе с ними посмотреть на храм богини Афины!» — пронеслось в голове у юного гончара. Немало рассказов в мастерской Феофраста слышал он об этом новом, чудесном храме, недавно построенном в Акрополе, где знаменитый афинский ваятель Фидий поставил свою чудесную статую богини Девы, сделанную из золота и слоновой кости. Люди приезжают теперь в Афины издалека, чтобы только посмотреть на эту статую, а он, афинянин, до сих пор еще не видал ее! Но когда и как мог он пойти посмотреть на статую богини? Ведь каждый день он должен был работать в гончарной мастерской от зари до зари.

Архил только с досадой махнул рукой и стремительно побежал по торговой площади дальше, вспомнив, что запаздывает на работу.

Когда Архил пересекал площадь, два всадника преградили ему дорогу, и он снова вынужден был остановиться. Красота лица и богатая одежда одного из этих всадников привлекли к себе его внимание, но разглядеть как следует этого воина он не успел, так как тот хлестнул плетью своего коня и поскакал дальше, пропустив встречную повозку.

— Какой красавец этот Алкивиад! — громко заметил винодел, мимо лавчонки которого проходил Архил. — Никто в Афинах не может сравниться с этим счастливчиком щедрыми дарами, которыми наградили его боги! Мало того, что он знатен, богат и красив, он еще обладает таким красноречием, что даже дядю своего способен бывает затмить, когда выступает на народных собраниях!

— А кто же его дядя? — спросил Архил у винодела. — И кто он сам?

Но винодел не успел ответить. Его отвлекли покупатели.

— А ты, юноша, разве не знаешь этого эфеба[12]? — с улыбкой спросил у Архила проходивший мимо продавец ячменных лепешек. — Ведь его знают все Афины! Весь народ восторгается его щедростью и красотой!

— Нет, я не знаю его! — покачал головой Архил. — Прошу тебя, скажи мне его имя.

Но продавец лепешек уже скрылся в толпе. Архилу ничего больше не оставалось, как только бежать дальше.

Мучительное чувство голода не оставляло его.

— Опять ты, лентяй, приходишь последним на работу, — грубо встретил своего ученика хозяин, стоявший у входа в гончарную мастерскую. — Придется мне, как видно, попробовать на твоей спине мою новую плетку. Ты этого дождешься!

Архил молча уселся за свой гончарный круг и стал вращать его, придавая куску сырой глины форму сосуда.

Мастер, сидевший напротив, только бросил в его сторону сердитый взгляд.

— Меньше по сторонам зевай! — пробурчал он. — Я сегодня дал тебе для работы хорошую глину. Старайся! Заказ мы должны закончить до наступления вечера. Иначе хозяин выполнит свою угрозу и попробует плетку на твоей спине.

Архил и на это ничего не ответил, он только еще проворнее стал крутить гончарный круг.

Пасион с невольной улыбкой отвернулся. Он любил своего ученика и знал, что если Архил постарается хорошо работать, то способный помощник не подведет его. Заказ будет закончен вовремя.

— Взгляни, Алкиной, — подошел хозяин к столу другого своего мастера-художника, — как ловко работает этот мальчишка! Я слежу за ним и вижу, как быстро сырая глина в его руках превращается в гидрию! Способный ученик у Пасиона — работа так и горит у него в руках! Не зря я взял его учеником, когда его привел каменщик Геронтий! Мне думается, что со временем из него мог бы получиться неплохой гончар. Но Архил не будет горшечником! Я иначе решил судьбу мальчика.

— Иначе? — Алкиной с удивлением взглянул на хозяина.

— Да! Да! — повторил Феофраст, внимательно рассматривая вазу, которую разрисовывал художник. — Мне в моей мастерской нужнее будет второй художник, чем второй гончар. Так что ты возьмешь к себе учеником Архила.

— Художником не всякий может быть, хозяин, — сухо ответил Алкиной, — для этого человек должен получить особый дар от богов.

— Ну, ну! — погрозил пальнем хозяин. — Я хорошо знаю, что вы, художники, не очень-то любите открывать другим тайны мастерства. Но все же Архила ты, Алкиной, обучишь разрисовывать вазы и амфоры[13]. Я так уже решил.

Феофраст вышел во двор, где старик Анит привязывал корзины с посудой к спине осла. Осел брыкался, не желая стоять на месте.

— Если сам не можешь справиться с ослом, позвал бы на помощь себе кого-нибудь, — сердито сказал Феофраст старику. — Из-за тебя я могу опоздать на торг в Пирей!

— Сосед наш, гончар Никосфен, давно уже отправился на торг, хозяин, — сказал вышедший из мастерской Пасион, — так что ты поспеши.

— «Поспеши»! — повторил с досадой слова его хозяин. — Все вы любите давать советы другим, а вот помочь старику привязать корзины к спине осла ты не догадался. Я из-за вашей нерадивости должен терпеть одни убытки! Лодыри все вы и лентяи!

— А что ты собираешься покупать в Пирее, хозяин? — поспешил переменить разговор Пасион. — Неплохо было бы купить еще одного взрослого раба в помощь старику Аниту, чтобы растапливать печь для обжига и месить глину. Анит становится уже старым, а мальчишка Скиф еще слишком молод для такой тяжелой работы.

— Много болтаешь лишнего! — сурово прервал Пасиона хозяин. — Недавно я купил в помощь Аниту мальчишку-варвара. Пусть справляются вдвоем у печи! Да и забота о рабах для моей мастерской — не твоя забота! Запомни это. Смотри лучше за своим учеником, чтобы он не болтался без дела.

Пасион пожал плечами и, ничего не ответив хозяину, ушел снова в мастерскую и уселся за гончарный круг.

— Алкиной! — окликнул уже с улицы Феофраст художника. — Ты остаешься за старшего! Смотри, чтобы работа была вся окончена в срок! Завтра рано утром я повезу керамос в Пирей для отправки в Сицилию.

Подгоняя хворостиной осла, хозяин тронулся в путь. Алкиной посмотрел вслед хозяину, затем поправил узкий ремешок на голове и уселся поближе к свету за разрисовку сосудов.

* * *

День близился к полудню. Работа в гончарной мастерской шла как обычно. Пасион вращал без устали свой гончарный круг, то и дело снимая с него готовые изделия и отправляя их во двор для обжига. Архил старался не отставать от него, хотя спина у него давно уже ныла от усталости.

Алкиной сосредоточенно накладывал орнамент на покрытую черным лаком вазу, рисунок на которой был уже закончен. Роспись на этой вазе поражала своей красотой: красноватая фигура фавна, играющего на свирели для двух пляшущих нимф, отличалась художественностью рисунка и тонкостью отделки.

Старик Анит, сняв с себя хитон и оставшись в одном набедренном поясе, носил без устали к печи для обжига керамики доски с глиняной посудой, которую делали Пасион и Архил.

Невольник Скиф месил во дворе ногами глину для гончаров. Мальчик очень устал, но об отдыхе он не осмеливался даже думать, опасаясь сердитых окриков старого Анита.

Пряди густых, смоченных потом волос прилипли к его худому, грязному лицу.

Только недавно варвар Скиф научился понимать язык людей, с которыми работал, но это мало радовало его. Что, кроме брани и угроз, слышал он от окружающих! Хозяина он боялся, Анита за его окрики не любил, но больше всех остальных недолюбливал он Архила, завидуя ему.

«Почему Архила никто не заставляет месить весь день ногами глину? — подумал Скиф. — Хозяин жалеет его, он любит этого мальчишку! Хозяин хочет сделать из него хорошего горшечника! А ведь и я также смог бы делать из глины неплохую посуду, если бы и меня учили этому!» — пришла в голову ему мысль. Он с злорадством подумал о том, что, если бы он стал учеником Пасиона, а Архилу хозяин приказал бы месить ногами глину, он, Скиф, также приказывал бы строго и повелительно приносить глину для работы.

Но, увы, это были лишь мечты мальчика-раба. Действительность была совсем иной… И, сердясь на несправедливость к нему судьбы, юный невольник часто умышленно «забывал» приносить сырую глину для работы обоим гончарам.

— Долго я буду ждать, пока этот бездельник принесет мне глину? — кричал сердито Пасион.

— Скиф! Неси глину мастеру! Да живее поворачивайся, лентяй! — выбегал во двор Архил.

Стиснув зубы от бессильной ярости, невольник приносил со двора требуемый материал для глиняных изделий мастеру-гончару и его помощнику, избегая смотреть на своего «врага».

* * *

В то утро, когда хозяин отправился с товаром в порт Пирей, около его лавки остановились два всадника. Один из них остался охранять коней, другой, молодой, стройный красавец, вошел в мастерскую.

Архил замер на месте. Обоих этих всадников он недавно видел на торговой площади, когда бежал утром в мастерскую. Он хорошо запомнил свежее, румяное лицо молодого воина, вошедшего теперь в лавку Феофраста. Это был тот самый юноша, о котором с похвалой отзывались и винодел, и уличный продавец лепешек.

Теперь Архил мог разглядеть его как следует. Не отрывая глаз, смотрел мальчик на знатного покупателя. Таких красивых людей он еще не видел в своей жизни. Голубые блестящие глаза юноши улыбались. Небрежно облокотившись на столб, поддерживающий крышу мастерской, он приветливо говорил, немного картавя, что-то мастеру Алкиною, встретившему покупателя поклоном.

— Архил, помоги мастеру Алкиною достать с полки керамос! — негромко сказал Пасион.

Мальчик с радостью бросился исполнять его приказание.

— Взгляни, эфеб! — между тем говорил Алкиной покупателю, показывая ему одну из лучших ваз. — Рисунок на этом кратере[14] изображает бой афинян с персами у острова Саламина. Как видишь, фигуры наших воинов отчетливо выделяются на темном фоне сосуда. Тебе, как воину, такой рисунок должен быть особенно по вкусу!

Но на лице покупателя не отразилось ни удивления, ни одобрения.

— А вот на этом сосуде, — протянул Алкиной еще один кратер юному воину, — изображена битва Ахиллеса с Гектором — тоже неплохой рисунок. Или вот взгляни на эту вазу, — достал художник сосуд с полки, — здесь, как видишь, битва при Марафоне… Враг бежит, разбитый эллинами, к своим кораблям, на которых он думает укрыться от преследования.

— О-о! Я вижу, ты, художник, любишь воспроизводить на своих рисунках картины мастера Полигнота! Узнаю его прекрасные картины на твоих вазах! И, надо сказать, что делаешь ты это мастерски.

Алкиной смущенно опустил голову.

— Но, увы, — продолжал знатный воин, — все показанные тобой сосуды не подходят для меня!.. Я ищу совсем иное.

— Тогда я покажу тебе вот эту амфору, эфеб, — улыбнулся художник. — На ней рисунок носит уже совершенно иной характер. Ты видишь на амфоре сатира, обучающего играть на флейте ребенка… Такую амфору не совестно было бы принести в дар даже Первому Стратегу для украшения его дома!

— Согласен с тобой. Только, к сожалению, и эта амфора не подходит для меня, — покачал головой покупатель, — хотя должен сознаться, что роспись сделана на ней прекрасно! Но, видишь ли, мастер, — улыбнулся юноша, — я ищу подарок жене моего дяди, прекрасной Аспазии. А для такого подарка я хочу найти нечто совсем особенное, чего не отыскалось бы больше ни у одного гончара в Афинах!

Архил с волнением прислушивался к их разговору.

«Неужели покупатель так и не купит ничего в мастерской? — думал мальчик. — Почему же мастер Алкиной не показывает ему чудесную амфору с танцовщицей, нашу лучшую амфору, которой любуются все, кто видит ее?»

На улице возле мастерской нетерпеливо бил копытом о землю один из коней. Архил бросил взгляд в сторону второго воина, державшего повод коня.

Это был также молодой воин в блестящем шлеме на голове и в плаще на плечах, как и покупатель, стоявший в лавке, но он не отличался ни красотой одежды, ни привлекательностью своего спутника.

Мальчик подошел ближе к покупателю.

«Какой замечательный шлем! — бросился в глаза ему блестящий головной убор воина. — Наверное, он сделан из чистого золота, иначе разве мог бы он так блестеть! А какой чудесный теплый плащ у этого эвпатрида![15] — думал Архил с невольной завистью. — В таком плаще не может быть холодно в такие дни, как сегодня, когда дует холодный ветер!»

Громкий возглас покупателя привлек его внимание, заставив забыть о шлеме молодого воина и об его плаще, — прекрасная амфора с танцовщицей была в руках у Алкиноя.

— Для подарка жене твоего дяди я могу предложить тебе, эфеб, только вот эту амфору! — сказал Алкиной.

— Для подарка жене твоего дяди я могу предложить тебе, эфеб, только вот эту амфору! — сказал Алкиной.

На темном фоне амфоры, покрытой черным блестящим лаком, была изображена светлая фигура танцующей женщины. Эта женщина была полна грации и красоты. Далеко откинута назад была голова танцовщицы, отягощенная узлом волос, перехваченных золотым обручем. Одежда танцующей женщины длинная, спадающая до небольших ее ног, вся, до единой складочки, была мастерски вычерчена художником. Каждая складка ее одежды отчетливо выделялась на темном фоне сосуда.

Горловина амфоры заканчивалась нешироким орнаментом из гирлянды листьев. Такой же бордюр украшал и подставку амфоры. Ее высокие узкие ручки были выкрашены в черный цвет.

Изящество рисунка, его художественное исполнение приковывали к амфоре с танцовщицей внимание каждого, кто видел ее.

— Решено! Я покупаю эту амфору, мастер! — воскликнул молодой воин. — Больше ничего не стану искать для подарка Аспазии. Вот держи, художник, — протянул он, не считая, деньги Алкиною, — а амфору пришли ко мне в мой дом с рабом. Ты знаешь, где живу я, мастер? — с улыбкой спросил юноша.

— Мне известно, эфеб, что дом твоего дяди является пока и твоим домом, — также с улыбкой сказал Алки-ной, пряча деньги в мешочек у пояса. — И не успеет светлоликий Гелиос[16] скрыться за облаками в чертогах Олимпа, как амфора будет уже у тебя! — поклонился он знатному покупателю.

Молодой воин вышел из лавки Феофраста и вскочил на своего коня.

Сопровождаемый ожидавшим его спутником, он поскакал по дороге. Густая пыль облаком стелилась вслед за обоими всадниками.

Архил проводил их глазами, стоя у порога, пока они не скрылись из виду.

— Ты долго будешь стоять там без дела? — сердито окликнул Пасион своего ученика. — Ступай садись за гончарный круг, лентяй!

Со вздохом Архил снова уселся за работу.

— Скажи мне, мастер, — спустя немного времени обратился он к Пасиону, — кто был этот молодой воин, купивший у нас амфору?

— Кто бы ни был он — какое мне дело до него! — пробурчал недовольно мастер-гончар. — У нас с тобой работа еще не закончена к утру. Вот что тревожит меня! Хозяин вернется из Пирея и покажет нам, как должно было работать! Особенно тебе, — угрюмо закончил он.

— Не гневайся, мастер! — добродушно отозвался Архил. — К вечеру мы всё закончим, вот увидишь. Я больше голову не подниму от гончарного круга, клянусь Афиной.

Пасион не умел долго сердиться. Он сразу смягчился при словах своего ученика.

— Смотри выполни клятву! — буркнул он ему в ответ уже спокойнее. — А пока вот на, возьми, подкрепись немного! — протянул он Архилу кусок ячменной лепешки. — Наверное, ничего не ел с утра.

Архил кивнул ему с улыбкой в ответ, с жадностью жуя лепешку.

Подавая Пасиону глину, Скиф слышал его слова, обращенные к Архилу, и заметил, как враг его жадно ел лепешку Пасиона.

Глаза Скифа загорелись от обиды, и, невольно глотая слюну, голодный мальчик заплакал полными горечи слезами: ему, Скифу, никогда никто не давал куска лепешки, чтобы он «подкрепился». Никто не хотел думать о том, что он, усталый и голодный, работает весь день, ожидая в награду только пинки и побои!

— Скиф! — послышался голос Анита. — Где ты пропал, бездельник! Печь прогорела. Подложи скорее в нее топлива! У тебя одно только на уме — куда-нибудь удрать от дела. Вот обожди, я скажу хозяину, и он попробует на твоей спине новую плетку!

Вытерев наскоро слезы, Скиф побежал во двор. Старые рубцы от хозяйской плетки еще ныли у него на спине…

Следом за ним во двор вышел и Архил за свежей глиной.

— Я слыхал, как ты спрашивал у мастера Пасиона имя знатного молодого воина, купившего у нашего хозяина амфору, — сказал Анит. — Я знаю его. Это племянник Перикла — Алкивиад. Перикл любит его, как сына, и ничего не жалеет для него! Конюшни этого эфеба полны самыми быстрыми, породистыми конями. Деньгам он не знает счета. А лесть и богатство так вскружили голову юноше, что он не знает конца своим капризам и выдумкам.

— Откуда тебе известно все это? — удивился Архил.

— О! Я многое знаю о нем! — усмехнулся старик. — Рабы все знают о тех, кто их бьет! — продолжал Анит, довольный тем, что его слушают. — Он умен и образован. Лучшим учителям и философам доверил Первый Стратег Афин его воспитание. Но сердце у Алкивиада недоброе. Он любит только тех, кто льстит ему. Однако лесть и богатство не защитят его от мести врагов, ненавидящих этого человека.

— А разве у него есть враги? — удивился Архил. — Он показался мне таким приветливым и добрым!

— Добрым? — усмехнулся Анит. — Ты плохо знаешь его, мальчик. У племянника Перикла есть немало друзей, пирующих с ним за его столом и поющих ему хвалебные дифирамбы, — усмехнулся Анит. — Но есть у него и много недоброжелателей среди молодых и почтенных людей в Афинах, которые не одобряют его похождений.

— Эти люди, должно быть, просто завидуют Алкивиаду! — горячо вырвалось у Архила.

— А знаешь ли ты, что недавно сделал со своей любимой собакой Алкивиад? — спросил Анит. — Впрочем, откуда же ты можешь это знать! Так вот слушай, мальчик, — продолжал он. — Однажды после веселой пирушки с приятелями, этот «добрый юноша», как называешь ты его, велел отрубить хвост у своей собаки, лежавшей всегда у его ног.

— О боги! Зачем же он сделал это? — воскликнул Архил.

— Зачем! Должно быть, для того, чтобы о нем еще больше говорили люди в Афинах. Этот юноша любит, когда имя его у всех на устах.

«Нет! Тут что-то не то! — думал Архил. — Не может быть, чтобы такой благородный, красивый и привлекательный по внешности человек был бы таким жестоким и совершал бы такие поступки! Анит говорит плохо о нем только лишь потому, что Анит — раб, не видевший ничего хорошего в своей жизни. Рабы часто не любят богатых людей, которые их покупают, за то, что хозяева бьют их и морят голодом. А этот молодой воин, которого люди называют любимцем богов, как может он совершать дурные поступки, недостойные благородного человека?!»

Архил был сам сыном бедняка, его вырастила в нужде и лишениях мать. Иногда у них не было ни одного обола в доме. Часто мать делила с сыном жалкую еду, с трудом добытую ею, но она всегда внушала сыну, что он должен быть честным и отзывчивым к горю людей. И Архил вырос, не зная ничего о людской зависти, порочности и злобе друг к другу.

Столкновение его с башмачником Менандром было первым житейским разочарованием в людях, с которыми он жил, первым столкновением с жестокостью людей.

В мастерской гончара Феофраста, куда устроил его на работу учеником приятель его отца каменщик Геронтий, Архилу было неплохо. Хотя хозяин и покрикивал на него частенько, угрожая побоями, но не бил ни разу.

Гончарная работа пришлась по душе мальчику. Гончар Пасион охотно обучал его своему ремеслу, и Архил платил ему за это искренней привязанностью.

Теперь слова старого Анита и его рассказы об Алкивиаде приоткрывали какую-то новую завесу в жизни людей, и это новое пугало его.

— Архил! — окликнул задумавшегося мальчика художник Алкиной. — Оставь-ка на время работу и подойди ко мне!

Художник стоял возле своего столика, держа в руках амфору, купленную племянником Перикла.

— Я уже договорился с Пасионом, — сказал он Архилу, — мастер разрешает тебе оставить работу и отнести в дом Первого Стратега вот эту амфору. Иди с ней по дороге не спеша, осторожно, мальчик! Алкивиад уплатил нам за нее немало драхм. Когда передашь сосуд кому-нибудь из слуг в доме Перикла, поторопись обратно в мастерскую — нам нужно будет закончить работу до возвращения хозяина из Пирея!

Архил кивнул ему головой в ответ на его слова и, поставив осторожно амфору на плечо, вышел из мастерской.

МЕСТЬ МАЛЕНЬКОГО РАБА

Во второй раз за этот день Архил шагал по пыльной дороге торговой площади Афин. Большое огненно-красное солнце стояло еще высоко над городом, но было заметно, что оно уже медленно подвигалось к закату.

Торговцы на агоре начинали постепенно складывать в свои повозки не проданные за день продукты, собираясь возвращаться домой. Народу на торговой площади было уже не так много, как утром, зато множество голодных собак бродило между рядами, подбирая отбросы пищи и пугливо шарахаясь в сторону при угрозах торговцев.

Запряженные мулами и осликами повозки с фруктами и овощами, скрипя колесами, медленно двигались по дороге к пригороду. Хозяева этих повозок шагали не торопясь рядом с ними, беседуя друг с другом о новостях, услышанных ими днем в городе, о налогах и об ожидаемом урожае винограда.

Кусок ячменной лепешки, данный утром Пасионом, ничуть не утолил чувства голода.

Мальчик с грустью думал о том, что в эту ночь он был лишен крова над головой, и если раб Анит не разрешит ему ночевать вместе с ним в пристройке, то придется провести ночь под открытым небом. Левое плечо, на котором он нес амфору, давно ныло от усталости под тяжестью тяжелого сосуда, но остановиться и переставить амфору на правое плечо было невозможно: повозки с поклажей то и дело обгоняли его. Нужно было продолжать идти дальше, пока он не выйдет на более безлюдную улицу города.

Наконец агора осталась далеко позади. Теперь каменистая дорога круто поднималась в гору. По обеим сторонам ее тянулись заборы и дома афинской бедноты. В этот час дня улица казалась совсем безлюдной.

Архил остановился и немного наклонился, чтобы снять с плеча свою ношу. Внезапный толчок в спину заставил его пошатнуться. Невольно он выпустил из рук амфору, и она, упав на землю, разбилась на множество кусков.

С немым отчаянием Архил опустился на колени, глядя на осколки драгоценного сосуда. Затем, оглянувшись назад, он увидел Скифа, поспешно убегавшего по дороге к агоре. Вскочив на ноги, Архил бросился за ним вдогонку. Ему, как хорошему бегуну, ничего не стоило быстро догнать мальчишку и схватить его за плечо.

Тщетно слабый Скиф пытался вырваться из цепких пальцев юного гончара. Рука Архила крепко держала его, пригибая к земле.

— Ах ты, негодяй! — раздраженно крикнул Архил, — Говори, злой мальчишка, зачем ты толкнул меня?

Скиф пытался вырваться и убежать. Архил занес было уже кулак над его головой.

— Отвечай же, долго я буду ждать? — угрожающе произнес он.

Скиф с ненавистью смотрел ему прямо в лицо.

— Я нарочно… да, да, нарочно толкнул тебя, чтобы ты выронил из рук сосуд и разбил его! — горячо и быстро забормотал маленький раб. — Я давно уже искал случая отомстить тебе. И вот теперь доволен: я сделал то, чего хотел! Хозяин будет бить тебя плеткой, а я буду стоять и громко смеяться от радости, что тебя бьют. Теперь уже никто больше не станет хвалить тебя и давать ячменных лепешек! Да! Да!

Архил с удивлением смотрел на горевшее злобой лицо маленького раба, радовавшегося его несчастью.

— Ты хотел давно отомстить мне? — спросил он. — Но за что же? Разве я когда-нибудь бил, обижал тебя?

— Это верно, ты не бил меня, — ответил Скиф, — но разве ты не кричал на меня, не смеялся надо мной, не бранил меня? Ты постоянно приказывал приносить в мастерскую глину, и я должен был месить ногами весь день глину и приносить ее вам для работы, а вечерами, когда все вы шли домой отдыхать, я еще долго убирал мастерскую и двор вместе с Анитом, таскал кувшины родниковой воды, растапливал печь для ужина… Я падал от усталости, а ты шел отдыхать! Меня никто в мастерской не жалел. Никогда! Меня только били. А за что? Потому что я раб, а ты свободный? Но ведь и я рабом стал недавно, после того как морские разбойники украли меня у отца и продали в рабство! Разве прежде я жил голодным? Разве меня заставляли так работать, как заставляют теперь? За все это я ненавижу тебя! Чем ты лучше меня? Скажи! Если бы не было тебя, хозяин приказал бы Пасиону учить меня делать посуду на гончарном круге! Счастье твое, что ты не раб!

Архил вдруг ясно представил себе, что было бы с ним, если бы он стал таким же рабом, как Скиф… От одного этого представления ему стало страшно. Никогда прежде не задумывался он над судьбой и над тяжелой жизнью рабов.

— Послушай, Скиф… — тихо проговорил он, не глядя на маленького раба, — не бойся меня и не считай меня своим врагом. Я тебя не трону, не стану бить за то, что ты сделал. Давай лучше подумаем, что сказать нам в мастерской, чтобы нас не били за разбитую амфору..

— А зачем мне думать! — озлобленно крикнул Скиф. — Это твоя забота! Кто меня станет бить за разбитую амфору? Кто видел на улице, как она разбилась? Никого из прохожих не было рядом, когда ты уронил сосуд. Бить хозяин будет только тебя!

«Мальчишка прав! — подумал Архил. — Никто этого не видел. Но, если сказать все, как было, мне поверят в мастерской: я ведь никогда не лгал! И все будут тогда жестоко бить ременной плеткой Скифа: и хозяин, и Анит, и даже, может быть, Алкиной. Что же делать?»

В душе Архила шла борьба между чувством справедливости и жалостью к маленькому рабу, не знакомая ему прежде.

«Скажу, что я сам споткнулся, упал и выронил из рук амфору», — решил он.

Рука его разжалась сама собой. Почувствовав себя свободным, Скиф снова бросился со всех ног бежать по улице.

А Архил еще долго стоял, глядя на черепки амфоры, лежавшие у него под ногами. Возвращаться обратно в мастерскую ему не хотелось.

Наклонившись, он поднял один из черепков, на котором уцелело изображение головы танцовщицы, и стал вглядываться в ее прекрасное лицо, точно стараясь запомнить это лицо на всю жизнь.

* * *

Художник Алкиной задумчиво выслушал рассказ Архила о том, как он споткнулся и упал на улице, как выронил из рук амфору и она разбилась о камни дороги.

— Боги послали тебе такую неудачу! Что поделаешь! В жизни каждого из смертных бывает так, — сказал, помолчав немного, Алкиной. — Я верю, что в случившемся нет твоей вины, знаю, что ты не дрался ни с кем по пути и не баловался с другими мальчишками… Споткнуться о камень может всякий, а сосуд был тяжелым. И все же мы с тобой должны обо всем случившемся рассказать хозяину…

При этих словах художника сердце у Архила сжалось от страха. Он знал, каким жестоким и горячим может быть Феофраст в гневе. Но что мог ответить он художнику, который всегда хорошо относился к нему!

— И, кроме того, — продолжал Алкиной, — придется теперь как можно скорее делать новую, такую же амфору для Алкивиада. Но скоро ее не сделаешь! И я не знаю, что скажем мы нашему покупателю, чем объяснить ему причину, почему я не послал его покупку в дом Первого Стратега.

Наступило молчание.

Алкиною вспомнился утренний разговор с Феофрастом об Архиле.

«Если бы еще у мальчугана оказались способности к росписи керамос, — думал художник, — я смог бы уговорить хозяина подождать немного, пока он научится раскрашивать сосуды, тогда он быстро возместил бы убыток Феофрасту. Но получил ли Архил такой дар от богов?»

— Скажи мне, Архил, — ласково обратился Алкиной к юному гончару, стоявшему перед ним с опущенной головой, — ты пробовал когда-нибудь чертить мелом или углем на камнях фигуры зверей и людей?

Лицо Архила сразу оживилось.

— О да! — воскликнул он. — Соседние дети на той улице, где жили мы с матерью, часто просили меня рисовать на больших белых камнях, лежавших возле дороги, птиц и собак, но чаще им хотелось, чтобы я рисовал для них углем лошадей и всадников, и я делал это всегда с удовольствием!

— И эти изображения нравились тебе самому? — с улыбкой спросил художник. — Были они похожими на живых людей и животных?

Казалось, что своими словами Алкиной затронул в душе мальчика что-то дорогое для него. Он покраснел и смутился.

— Я не могу сказать тебе этого, но мне казалось, что они были похожими, да и все кругом, видевшие их, говорили, что из меня когда-нибудь выйдет хороший художник. Моя мать думала так же.

— Это хорошо, — уже серьезно сказал Алкиной, — теперь ты сможешь доказать, что все они, а также и твоя мать не ошибались: я попробую учить тебя расписывать керамос. Кто знает, может быть, и в самом деле когда-нибудь ты станешь художником! Но это будет не скоро, — поспешил добавить он. — Прежде, еще долгое время мне придется учить тебя всему тому, что умеет делать для себя каждый художник по росписи керамос: выбирать нужные, без изъянов, сосуды, подготовлять их терпеливо для росписи, наносить на них сначала легкие, а затем более сложные рисунки и делать еще многое другое, о чем рано пока говорить. Скажи только заранее: согласен ли ты, Архил, терпеливо учиться всему тому, что делаю я, подготовляя сосуд к росписи?

— О мастер Алкиной! — радостно воскликнул юный гончар. — Пусть будут милостивыми к тебе божества Олимпа за твою доброту! Я даже не смел и мечтать о таком счастье! Вот только Феофраст — он ведь не разрешит тебе тратить время на обучение меня росписи керамос! — с огорчением спохватился Архил. — Как же нам быть?

— О Феофрасте я сам позабочусь, — прервал его Алкиной, — а теперь садись поближе ко мне и внимательно смотри, что я буду делать. Когда ты научишься, как нужно подготовлять сосуд для росписи, я попробую дать тебе самому сделать на нем небольшой рисунок, но предупреждаю: это будет еще не скоро, Архил! — с улыбкой добавил художник.

— Я терпеливо буду ждать! — покорно ответил мальчик, глядя на него с благодарностью.

* * *

Солнце уже было близко к закату. К вечеру стало заметно холоднее. Несмотря на то что у всех в мастерской окоченели ноги и руки, никто не думал бросать работу, торопясь закончить заказ к утру.

Этот заказ хозяин должен был везти в порт Пирей, чтобы погрузить посуду на один из кораблей, отплывавший в Сицилию.

Пасион сам наблюдал во дворе за обжигом посуды. Алкиной дорисовывал последнюю вазу. Архил убирал в мастерской и следил за тем, как работал художник. Он невольно удивлялся быстроте и легкости, с которой работал Алкиной.

Под его умелыми пальцами узор, едва намеченный ранее на глиняном сосуде, постепенно превращался то в корабль, плывущий по морю, то в героя, сражающегося со страшным чудовищем.

Особенно поразило мальчика лицо одного из таких героев. Это лицо было красиво и вместе с тем величаво. Он задумчиво слушал игру на кифаре[17] молодой девушки, сидевшей у его ног.

— Скажи, мастер, кто этот человек, которого так тщательно ты рисуешь? — спросил Архил. — Мне кажется, что я видел его где-то.

— Это изображение Зевса Олимпийского, — улыбнулся художник.

Он немного помолчал. Архил продолжал стоять возле него, наблюдая за его работой.

— Архил, — вдруг внимательно посмотрел на мальчика Алкиной, — умеешь ли ты читать и писать?

Архил отрицательно покачал головой.

— Нет, не умею, мастер! — сознался он. — Ведь я сын бедняков, кто мог бы научить меня этому? Мать хотела только, чтобы я научился какому-нибудь ремеслу и смог бы зарабатывать хотя немного денег, чтобы не голодать. Да я и не думал никогда о том, чтобы научиться читать и писать. Вот копье бросать, прыгать с шестом в руке, стать бегуном или борцом, как этому учат юношей в палестре[18], — об этом я часто мечтал.

— Вот как! — удивился художник, больше он ничего не добавил.

Со двора послышался голос хозяина, возвратившегося из Пирея. Громко кричал осел, с которого Анит снимал все то, что купил на торгу хозяин, а затем послышался голос Пасиона, уверявшего Феофраста в том, что заказ уже почти готов.

— Хвала богам, если так! — ответил ему Феофраст, вошедший в мастерскую и принявшийся подсчитывать выручку от продажи товара.

Внезапно он окинул внимательным взглядом всех бывших в мастерской.

— Однако отчего это все вы стоите, словно пораженные громом Зевса? — с удивлением спросил он. — Почему никто — ни Пасион, ни ты, Алкиной, не рассказываете мне, как шла работа? Были ли в лавке покупатели?

При его словах Пасион еще ниже опустил голову над своим гончарным кругом.

Алкиной не подошел, как это всегда бывало прежде, к хозяину, а принялся доканчивать торопливо свою работу. Сообщить вспыльчивому, горячему хозяину о том, что случилось с амфорой, купленной Алкивиадом, он не торопился.

Скиф, притаившийся у выхода во двор, не сводил глаз с Архила. Он ждал, что «враг» его вот-вот упадет на колени перед строгим хозяином и станет молить о пощаде, рассказав, почему он выронил из рук и разбил дорогой сосуд. Но Архил, к его удивлению, не трогался с места.

Между тем Архил стоял, с ужасом ожидая, когда художник начнет рассказывать хозяину все случившееся с ним. Сердце у него колотилось так громко, что мальчику казалось, будто все бывшие в мастерской слышат его удары.

Алкиной решился. Поднявшись с места, он подошел к хозяину.

— Вот, возьми! — протянул он драхмы, оставленные молодым воином. — Эти драхмы оставил тебе за амфору с танцовщицей Алкивиад, племянник Перикла.

— Ого! Не поскупился эфеб! — улыбнулся горшечник, пересчитывая деньги. — Что же, он присылал раба за амфорой? — спросил он.

— Нет, хозяин! — хмуро продолжал художник. — Благородный Алкивиад велел прислать амфору к нему домой. И я выполнил его просьбу, но боги не были милостивыми к тебе на этот раз, — не глядя на хозяина, закончил он.

— Чего же ты остановился? — вскочил с места Феофраст. Лицо у него побагровело. — Какую же еще беду послали мне боги? Говори!

В мастерской наступила напряженная тишина.

— Я приказал Архилу отнести амфору в дом Перикла, — продолжал спустя некоторое время художник, ко… мальчик по дороге споткнулся… упал… и разбил амфору!..

Обхватив голову руками, Феофраст опустился на сиденье.

— О боги! — прошептал он. — Что же теперь скажу я племяннику Первого Стратега? Недаром в эту ночь мне снился дурной сон! О горе мне! Горе! — Внезапно он резко поднялся с места. — А где же негодяй, причинивший мне такое горе? — прохрипел хозяин.

Архил побледнел. У Скифа похолодели руки и ноги.

«Теперь Архил расскажет обо всем хозяину! — подумал мальчик. — И хозяин станет жестоко бить плеткой меня, Скифа!»

Представляя себе ясно то, что произойдет, Скиф даже закрыл лицо руками.

Бледный, но внешне спокойный, Архил сделал шаг вперед.

— Ты даже не просишь у меня прощения за свой проступок! — пришел в ярость хозяин. — Ты что же, не понимаешь той беды, которую причинил мне? Говори!

Архил продолжал молчать.

— Убирайся вон из моей мастерской! — крикнул хозяин. — И чтобы я никогда больше не видел тебя здесь! О боги! — простонал он. — А я еще жалел этого мальчишку. Хотел сделать из него мастера-художника. Вот как отплатил он мне за мое доброе отношение к нему!

«Почему молчит Архил?» — недоумевал Скиф.

«Почему мальчик не просит хозяина простить ему его вину? Ведь такое несчастье могло случиться с каждым! — недоумевал Алкиной. — Тут что-то не то. Архил скрыл правду от меня! — промелькнула у него мысль, но тотчас же он отогнал ее от себя. — А что же другое могло с ним случиться? — сказал он самому себе. — Нет! Архил боится говорить с Феофрастом, вот и все».

— Так ты продолжаешь молчать, негодяй! — крикнул хозяин. — Хорошо же! Тогда получай то, что ты заслужил!

Внезапно подняв руку, Феофраст ударил мальчика по щеке.

Если бы гром загремел над мастерской гончара и молния сожгла бы его крышу, присутствующие меньше бы удивились этому, чем тому, что произошло.

В глазах у Архила стало темно. Руки его сжались в кулаки, но он сдержал себя. Он только приложил ладонь к горевшей щеке и отвернулся.

Не помня себя от гнева, Феофраст уже снова заносил кулак над его головой.

Алкиной бросился к хозяину.

— Опомнись! Заклинаю тебя бессмертными богами! — крикнул он. — После ты сам пожалеешь о том, что сделал. Успокойся, Феофраст! Приди в себя! Перед тобой ребенок!

— Пусть этот негодный мальчишка немедленно убирается вон отсюда, — прохрипел гончар. — Иначе я могу убить его! О боги, боги! — снова схватился он за голову. — Теперь все в Афинах станут говорить, что Феофраст не умеет дорожить хорошими покупателями! Что Феофраст глупец! О горе мне! Горе!

— Выйди на улицу, Архил! — сказал Пасион. — Пусть хозяин немного успокоится, тогда мы поговорим с ним.

Архил вышел из мастерской.

— Ты прогнал мальчика, Феофраст, — с упреком сказал хозяину Алкиной, — а ведь он сирота! У него нет ни родных, ни дома, где он мог бы жить. Только сегодня его прогнал хозяин с квартиры, где жил он вместе с матерью до ее смерти. А Архил ведь способный и толковый мальчик, ты сам хвалил его… Несчастье могло случиться с каждым!

— Мальчик сам тяжело страдает от того, что случилось с ним, а ты побил его, хозяин, — вставил свое слово Пасион. — Неужели ты не мог обойтись с ним помягче!

— «Помягче»! Кому говоришь ты это, горшечник! — возмутился Феофраст. — Пристали оба ко мне с упреками. Да какое мне дело до этого мальчишки! Почему я должен жалеть его? Кто он мне? Нет! Как я сказал, так и будет! Я не позволю ему работать больше в моей мастерской! Хватит с меня! И чтобы ноги его тут не было! Слышите вы, заступники? Запомните слова мои!

Взгляд Алкиноя упал на небольшой узелок, лежавший в углу мастерской. Он заметил, как утром, придя на работу, Архил небрежно швырнул его туда.

Подняв узелок, художник вышел на улицу. Он увидел Архила, стоявшего у невысокой каменной стены, отделявшей двор Феофраста от улицы. Закрыв лицо руками, мальчик беззвучно рыдал, думая, что никто не видит его горя.

Сердце у Алкиноя сжалось. Он сам пережил в своей жизни немало горя, и этот мальчик-сирота был ему как-то близок и приятен, особенно с тех пор, как он заметил интерес у Архила к его работе, к тому, что составляло смысл жизни самого Алкиноя.

Выйдя вслед за художником на улицу, Скиф наблюдал за тем, что будет делать он дальше. Первое, что почувствовал Скиф, когда хозяин больно ударил Архила по щеке, была радость. Гроза пронеслась над собственной его головой. Теперь можно было спокойно идти ужинать в пристройку вместе с Анитом, но почему-то у него, у Скифа, пропала всякая охота идти ужинать. Странное чувство смятения было в душе у него.

Самого его, Скифа, никто никогда в жизни не жалел, даже там, в родном поселке. С детства научился Скиф следовать в жизни двум правилам: если ты голоден — учись сам добывать себе пищу. Если тебя кто обижает — умей защищаться от обидчика сам, не ожидая помощи со стороны.

И теперь юный невольник никак не мог понять, почему Архил не сказал хозяину всей правды. Почему он не защищался? Почему вместо того, чтобы свалить всю вину на Скифа, он защитил его от наказания, от жестокого наказания злого хозяина? Почему так? Неужели Архил пожалел его? И внезапно в сердце у Скифа что-то дрогнуло. Так мог поступить только друг, настоящий друг. Ведь Архил был таким же одиноким, как он, Скиф, и Архилу стало жаль его. Вот оно что. Значит, с этого дня он станет считать Архила другом, а не врагом, как считал прежде. «Архил не знает еще этого, нужно поскорее ему это сказать», — думал мальчик-раб. Но сделать этого Скиф не мог. Он видел, как художник Алкиной, подойдя к Архилу, что-то говорил ему. Архил взял у него из рук свой узелок и прижал его к груди. Подойдя поближе, Скиф расслышал слова Алкиноя:

— Архил, скажи мне: есть ли у тебя угол, где ты смог бы ночевать?

Архил отрицательно покачал головой.

Алкиной немного подумал. Он знал хорошо, что значит, когда человек голоден и когда у него нет пристанища для ночлега.

— Обожди меня немного здесь, — сказал он мальчику, ласково кладя руку ему на плечо. — Я уберу свою работу и возвращусь. Мы пойдем вместе ко мне домой. Я живу недалеко отсюда, в Керамике. Ты переночуешь у меня, а потом мы придумаем, что делать дальше.

* * *

Они шагали рядом по дороге, удаляясь немного в сторону от агоры к предместью Афин, где жили афинские гончары. Как не похожи были лачуги бедных ремесленников на дома в центре города, где жили богачи! Афинская беднота ютилась в убогих домишках, стены которых были сделаны из морской гальки, смешанной с глиной. Крайняя стена дома часто примыкала к выступу скалы. Пол в таких домах заменяла каменистая земля. Над нижней комнатой, где помещалась семья ремесленника, иногда бывала надстройка наверху, соединявшаяся приставной лестницей с нижней комнатой.

В квартале бедняков ремесленников, в Керамике, было грязно и неуютно. Убого обставленная комната, где жила семья гончара, освещалась по вечерам коптившей светильней. Там было тесно и грязно. Грязь была также и на улице возле дома, так как хозяйки выбрасывали мусор и отбросы прямо на улицу.

Подойдя к одному из домиков, который был заметно чище других, Алкиной остановился.

— Скажи, мальчик, — с улыбкой спросил он, посмотрев на Архила, — хотелось бы тебе поесть горячей бобовой похлебки?

Архил с удивлением посмотрел на него.

— Я уже позабыл вкус этой похлебки, — с грустью отозвался он. — Мать умела варить вкусную бобовую похлебку, но с тех пор как ее не стало…

Архил не договорил, низко опустив голову.

— Я спросил тебя об этом только лишь потому, — мягко обнял его за плечи художник, почувствовав все то, что переживает мальчик, — что жена моя, Дорида, обещала сварить на ужин такую похлебку. Мы с тобой проголодались за день, и поесть горячей похлебки было бы не худо!..

В ответ Архил только молча кивнул ему головой. Но ласковые слова художника после всего того, что пришлось пережить ему в этот злосчастный день, так напомнили ему горе его утраты, что он зарыдал. Слезы градом катились по его худому лицу. И он был только рад тому, что темнота наступающей ночи помешала художнику Алкиною увидеть горькие слезы бездомного подростка.

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ

Светильня чадила, догорая. Сидевшие за столом Алкиной и приятель его, кузнец Дракил, старались говорить тихо, чтобы не разбудить уснувших Дориду и Архила.

— Скажи мне, Алкиной, — придвинулся ближе к художнику Дракил, — кто этот мальчик, появившийся в твоем доме, откуда он взялся?

— Я сам мало знаю о нем, — тихо ответил Алкиной. — Однажды он сказал мне только, что отец его был бедняком ремесленником и что он рано умер, оставив его совсем маленьким с матерью. Мать Архила, одинокая женщина, у которой никого не было в Афинах из родственников, должна была продавать на агоре сырую рыбу, чтобы прокормить скудным заработком себя и сына. Жили они впроголодь. Недавно мать Архила умерла, и он остался совсем сиротой. Друг его отца, каменщик Геронтий, привел мальчика к нам, в мастерскую Феофраста, и попросил хозяина взять его учеником. Феофраст согласился. Мальчик оказался способным и шустрым на работу, и все были довольны, но тут случилась неожиданная беда: Архил нечаянно разбил сосуд, купленный у нас племянником Перикла, и хозяин в гневе жестоко побил его и прогнал из мастерской. С этого дня я приютил мальчика у себя. Куда же ему было идти без заработка и без крова над головой!

Разговаривающие замолчали. Дракил медленно отпивал вино из кружки. Алкиной смотрел на своего друга, думая о чем-то своем.

Первым нарушил молчание кузнец.

— Плохие дела! — сказал он, качая головой. — Что же мальчик теперь будет делать? Ты небогатый человек, твоего заработка едва хватало на вас двоих с женой. На что же теперь втроем будете существовать? Мальчик должен понимать сам это и искать работу, чтобы не быть вам в тягость.

— У меня нет сына, Дракил, — тихо сказал художник. — О нас с Доридой некому будет заботиться в старости и, по обычаю, приносить погребальные жертвы богам после нашей смерти… Вот мы и решили усыновить Архила. Скажи, ты одобряешь наше решение?

Немного подумав, кузнец кивнул головой в знак согласия:

— Но только Архил должен помогать тебе. Разве он не видит нужды в твоем доме? Почему он не ищет себе работу?

— О, Архил видит все! — прервал его Алкиной. — И мальчик старается быть полезным в доме чем может, а работу найти в Афинах ведь нелегко, Дракил! Ты хорошо это знаешь.

— Не взять ли мне его к себе в кузницу? — предложил кузнец.

— Обождем немного, друг, — положил ему руку на плечо художник. — Мне думается, что Архил сможет вернуться к привычной для него работе. Я хочу попросить Феофраста, чтобы он разрешил мальчику возвратиться в мастерскую.

— Да пошлют тебе боги удачу! — пожелал Дракил. — Но захочет ли мальчуган пойти снова к горшечнику работать?

— Я его уговорю, — улыбнулся Алкиной.

В углу комнаты, где спал мальчик, послышалось легкое движение. Разговаривающие умолкли.

— Однако уже поздно. Мне пора домой, — поднялся с места кузнец, — проводи меня немного, Алкиной. По дороге поговорим о моих делах.

Мужчины вышли из дома. В комнате стало совсем темно, и никто не мог увидеть, как Архил, приподнявшись на пастели, посмотрел им вслед.

«А ведь кузнец прав! — подумал он. — Работу мне искать необходимо, и как можно скорее! Но как ее найти? Где?»

Он сел на постели, обхватив руками голову.

«Может быть, пойти к Клеону? — промелькнула у него мысль. — Клеон придумает что-нибудь. Он всегда находит выход из беды!»

Но ночью уйти из дома было нельзя, приходилось ждать до утра. Немного спустя пришел Алкиной и, осторожно шагая по комнате, улегся в постель. Вскоре его спокойное дыхание показало Архилу, что он спит.

Сам он уже не мог больше уснуть, взволнованный невольно услышанным разговором друзей. Сомнения и думы терзали Архила.

«Как это случилось, что я, пригретый лаской в этом доме, не подумал прежде о том, что я им в тягость! — с тоской думал он. — И вот чужой человек сказал мне об этом!»

Ночь тянулась долгая, мучительная для Архила. Только под утро он забылся коротким сном и не слыхал, как уходил на работу Алкиной.

Проснувшись, мальчик поспешно поднялся с постели и ушел из дома, ничего не сказав Дориде.

Он долго поджидал на агоре приятеля. Клеон радостно бросился к нему навстречу.

— Почему ты не в мастерской? — удивился фокусник и вдруг все понял. — Феофраст прогнал тебя с работы? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Да, — кивнул головой Архил, — но этого мало! — совсем неожиданно вырвалось у него. — Он еще побил меня, Клеон! Ты понимаешь — он побил меня! Ударил по лицу кулаком!

— Да за что же? — пробормотал растерянно Клеон.

— Тебе только одному я могу рассказать всю правду! — шепотом ответил Архил. — Но этой правды не должен знать никто! Меня толкнул в спину раб Скиф, когда я нес амфору племяннику Перикла. Амфора упала и разбилась. Вот и все. И хозяин за это прогнал меня из мастерской, да еще и побил.

— Но почему же он бил тебя, а не Скифа? — удивился Клеон.

— Я не сказал никому, что это он толкнул меня на улице! — упавшим голосом сказал Архил. — Мне стало жаль маленького раба: ведь за это хозяин жестоко избил бы его!

Клеон с удивлением посмотрел на него.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Ты пожалел этого негодяя? Но, по крайней мере, ты побил его как следует?

Ответ Архила еще больше удивил фокусника.

— Нет, я его пальцем не тронул. Но сначала я хотел побить его, — поспешил добавить Архил. — А потом, понимаешь, Клеон, я подумал о том, что он моложе меня, что его все бьют и бранят, а ведь еще совсем недавно он жил у себя на родине свободным, как и я. Морские пираты похитили его и продали в рабство, и в сердце у этого мальчишки растет злоба и обида, особенно когда он сравнивает мою жизнь со своей судьбой. Когда я это понял, руки мои опустились. Но дело не в этом, — поспешил добавить Архил. — Видишь ли, Клеон, вчера вечером один из друзей Алкиноя, думая, что я сплю, сказал, что мне нужно непременно искать работу и не быть в тягость Алкиною и его жене: ведь они сами бедняки! Тогда я решил посоветоваться с тобой. Где же мне искать работу? А жить у них, не платя за угол и еду, нельзя, Клеон, ведь и ты не смог бы так жить, правда?

— Правда, — согласился фокусник, — необходимо искать для тебя скорее работу!

— Может быть, мне пойти в мастерские к другим гончарам, сказать им, что я уже умею делать из глины кратеры, пифосы и гидрии? Тогда они согласятся взять меня к себе учеником, как думаешь?

— Нет, Архил! — покачал головой Клеон. — Мне думается, что любой хозяин-гончар скорее наймет к себе на работу взрослого и более опытного горшечника, чем ученика. Ведь ты же не сможешь еще работать так, как работает Пасион?

— Нет, не смогу.

— Тогда вот что, — немного подумав, предложил фокусник, — пойдем вместе в порт Пирей. Я буду гам на торговой площади показывать свои фокусы со змеей и с кольцами, а ты будешь носить грузы на склады с кораблей. Наш сосед работает грузчиком в Пирее и кормит всю семью. Неужели ты не сможешь там заработать себе на кусок жареной рыбы и на ячменную лепешку!

— Разумеется, сумею, — согласился Архил. — Я ведь сильный! Но где мы с тобой будем ночевать в порту?

— Ночевать? Это пустое дело, — махнул рукой Клеон. — Возле складов, под открытым небом, найдется много места для нас с тобой!

— Тогда пойдем в Пирей! Я согласен! — решительно отозвался Архил. — Только я схожу предупредить мастера Алкиноя о своем уходе, а то он будет тревожиться обо мне.

— Вот уж это совсем напрасно, — пожал плечами Клеон. — Он еще начнет тебя отговаривать. Да и почему ему беспокоиться о тебе? Что он, отец тебе! Мы уже не маленькие, Архил, — беспечно добавил фокусник, — сумеем заработать себе на еду!

— Ты прав, — согласился Архил, — идем! Чего нам медлить тут, в Афинах!

Клеон живо подхватил свои вещи и первым зашагал вперед.

* * *

Мальчики бодро шли к «длинным стенам» Пирея, соединявшим Афины с его морским портом.

Идя рядом с молчаливым в это утро Клеоном вдоль длинного коридора этих стен, Архил вспоминал рассказ Алкиноя о постройке «длинных стен» Пирея, после того как персидский царь Ксеркс напал на город и разрушил его.

Ворвавшись в Акрополь, ожесточенный враг стал все уничтожать на своем пути. Женщины, дети, старики и афинские воины были увезены на кораблях на остров Саламия, и лишь горсточка храбрецов осталась защитниками Акрополя. Дым от пожарищ в Афинах был виден морякам-афинянам, готовившимся к бою с врагом на острове Саламин.

Архилу хорошо запомнился и дальнейший рассказ художника Алкиноя. После победы афинян над персами в тот раз, когда миновала опасность нового вторжения врага, граждане Афин взялись за восстановление своего города. Прежде всего решено было укрепить надежно его стены, а для этого нужно было связать Афины с Пиреем и создать защиту Афин от врага с моря. Много людей потребовалось тогда для работы на постройке этих стен! На помощь строителям сюда пришли старики, женщины и подростки из города. Они подтаскивали кирпичи, дробили камень, замешивали растворы извести для фундамента стен. Каждый делал то, что был в силах делать. Стены росли на глазах у всех, на мощном фундаменте из кирпичей, с окнами между зубцами стенок, к которым прикрепляли бронзовые ставни. На повозках строителям стен подвозили каменные плиты для прохода.

Пять лет шла работа над «длинными стенами» афинского порта. Это строительство было завершено уже при Перикле. И вот теперь Архил и его приятель свободно шагали вдоль коридора этих стен, даже не задумываясь над тем, сколько трудов положили люди для создания мощной защиты Афин от нападения врага в случае новой войны.

Архил взглянул на задумчивое лицо друга.

— Почему ты умолк, Клеон? Что встревожило тебя? — спросил он.

— Ничто меня не тревожит, — покачал головой фокусник. — Я только думал о том, где нам с тобой лучше будет поискать работу: на торговой площади порта или возле причалов. Вот и все.

— И что же ты решил? — улыбнулся Архил. — На мой взгляд, это безразлично, лишь бы нам удалось заработать хотя несколько оболов, чтобы купить немного рыбы. Признаюсь тебе, что я очень голоден!

— Заработаем! — беспечно махнул рукой Клеон.

Они подошли к Пирею.

Благодаря тому что Афины после войны с персами сделались хозяевами моря и стали могучей морской державой, они вели торговлю со многими государствами, городами, островами и странами Востока. Множество кораблей приходило в торговый порт Пирей. Они привозили афинянам товары, которые трудно было достать в другом месте: зерно и папирус из Египта, слоновую кость из Африки, драгоценные ковры и ароматические масла из Аравии и Персии, зерно, пшеницу и плоды из Финикии, медь и бронзу с островов Эгейского моря, соленую рыбу и строительный лес из колоний. Но одним из главных товаров, который привозили торговцы на кораблях в Афины, были рабы.

На пристани Пирея выставлялись образцы всех привозимых в Афины товаров для осмотра покупателями. Тут же толпились и многочисленные менялы и ростовщики, дававшие торговцам деньги в залог под их товары.

В Пирейский порт стекалась яркая, пестрая толпа людей, говоривших на разных языках, кричащая, бранившаяся, торговавшая привезенным товаром, расспрашивавшая о новостях, жадная до всяких происшествий и рассказов о кораблекрушениях и о морских разбоях.

Люди жадно ловили здесь всякий слух.

«Ти нестерон?» (Что нового?) — слышалось повсюду в торговом порту.

Особые камни у причалов с надписью указывали место торговым кораблям для причала. Для хранения товаров имелись склады, находившиеся немного поодаль от торговой площади порта, неподалеку от харчевен и гостиниц для приезжающих.

Одного не хватало в Пирее — пресной питьевой воды, и ею бойко торговали мальчишки-подростки, дети бедняков из Афин.

В порту длинной вереницей тянулись грузчики, разгружавшие трюмы кораблей. Они несли на плечах и на голове корзины и тюки с товарами на склады. Загорелые худые лица их были покрыты потом. От привычки носить на спине грузы они шли согнувшись, даже возвращаясь обратно от складов к причалам.

Мальчики, с трудом проталкиваясь в толпе, отыскивали удобное свободное место, где бы мог разложить свой коврик Клеон.

У большого помоста, где стояли рабы всех возрастов, выставленные хозяевами на продажу, они немного задержались. Здесь была такая теснота, что сразу пробраться дальше было невозможно.

Со связанными за спиной руками, уныло и безучастно стояли невольники на помосте на виду у покупателей. Они знали одно — у богатого хозяина будет сытнее житься, чем у ремесленника. А на рудниках их ждет работа более тяжелая, чем на поле у хозяина-земледельца.

Часто они ошибались в своих расчетах: несчастные, лишенные свободы люди не могли предугадать, какая ждет их судьба.

Покупатели в Пирее разглядывали рабов на помостах как скот: они щупали мускулы у мужчин, считали зубы во рту, старались купить для себя наиболее выносливых, сильных и знающих какое-либо ремесло невольников.

В конце помоста какой-то бородатый афинянин поспешно выбирал несколько мальчиков-подростков для своей ремесленной мастерской. Отбирая рабов, он долго и упорно торговался с рабовладельцем.

— Я хорошо даю тебе за этих мальчишек! — говорил он. — Ты получаешь от меня двух волов и одного осла. Клянусь богами, больше ты не получишь в доплату за них ни одного обола!

— Двух волов и одного осла за стольких рабов! Да ты смеешься надо мной, должно быть, хозяин! Ты только посмотри хорошенько на этих подростков! Ведь это же сильные, рослые мальчишки! Они справятся с любой работой и в мастерской, и на поле не хуже взрослых рабов, — спорил работорговец.

Но покупатель не захотел больше торговаться, он отошел в сторону.

— Сегодня большой торг в Пирее, — говорили люди кругом. — Много рабов привезли на продажу. И поэтому нужно пользоваться случаем — рабы сегодня дешевы!

К причалам подходили всё новые и новые корабли. Одни из них разгружали грузы в Афинах и забирали взамен в свои трюмы афинскую керамику, оливковое масло, виноградное вино и мраморные плиты.

Несколько кораблей задерживались в Пирее ненадолго. Уплатив пошлины, они следовали дальше в другие торговые пункты.

Толпы людей возле причалов все увеличивались. Афинские торговцы зорко приглядывались к товарам, которые проносили мимо них грузчики на склады. Продавцы жареной рыбы и лепешек сновали в толпе, предлагая свой товар. От множества голосов в порту было так шумно, что трудно было расслышать голос человека, стоявшего рядом.

Архил и Клеон побежали дальше к сходням одного из кораблей, бросившему якорь у причала.

— Что вы тут забыли? — грубо крикнул им пожилой лысый человек в рваном хитоне. — Нет здесь для вас работы! Ступайте отсюда! У нас уже наняты люди носить грузы.

— Идем на рыночную площадь! — предложил Клеон. — Там найдется для нас работа.

— Вот уж не думал я, что в порту будет так же трудно найти работу, как и в Афинах! — огорченно сказал Архил.

— Не унывай! — старался ободрить приятеля фокусник. — День ведь только еще начинается.

Черные глаза Клеона весело блестели. Проворно расстелив свой коврик, он стал звуками трубы привлекать внимание прохожих. Вскоре вокруг него собралась большая толпа любопытных.

Встав на руки, высоко подняв вверх ноги, фокусник прошелся по кругу и перекувырнулся. Затем, проворно схватив обручи, он начал быстро подкидывать их вверх и ловить на глазах у зрителей. Проделывал он это ловко и красиво.

Несколько матросов с корабля прошли совсем близко от Клеона и остановились у его коврика.

— А на голове ты умеешь стоять? — спросил один из них.

Вместо ответа Клеон быстро встал на голову, продолжая подкидывать и ловить кольца ногами.

— Ловко! Молодец! — похвалил его моряк.

— А ну-ка пройдись по кругу на руках! — предложил другой.

Клеон исполнил его просьбу.

— Неплохо, мальчуган! — снисходительно заметил матрос и отошел от фокусника, не бросив ни одного обола в его чашку, стоявшую у края коврика.

— Почему он ничего не дал тебе за твои фокусы? — удивился Архил. — Ведь ты проделывал их для него! Хочешь, я побегу и скажу ему?

— Нет, не делай этого, — остановил друга Клеон, — а то они еще побьют тебя!

— Тогда зачем же ты исполнял все то, о чем они просили, не понимаю? — с негодованием воскликнул Архил. — Ведь выходит так, что они просто издевались над тобой!

— Не стоит огорчаться! — беспечно заметил Клеон и добродушно добавил: — Пойдем на торговую площадь! Там мы попытаем счастья — и вот увидишь, быстро заработаем себе на обед!

На торговой площади Пирея было так же многолюдно, как и на причале порта.

Клеон выбрал наиболее свободное место и предложил приятелю:

— Не унывай, Архил! Смотри веселее! Становись-ка вот здесь и начинай свою любимую песенку про богачей и бедняков, а я буду подыгрывать тебе на флейте. Начинай!

Но Архил продолжал молчаливо стоять возле него. Он уже потерял надежду на то, что им удастся что-либо заработать здесь. Видя, что друг его не поет, Клеон запел сам, надеясь его этим подзадорить:

Не обижай никого, а потерпишь обиду — не ссорься,

Остерегайся убийства и битв. Будь скуп на раздумья,

В меру себя утруждай, чтобы после не каяться тяжко.

Пой, флейта, пой!

Юный фокусник заиграл припев на флейте, посматривая на Архила. Друг его продолжал уныло стоять, опустив голову. Тогда Клеон продолжал:

Лето, зима и весна протекут. Их смена от века.

Есть и у солнца закат, и для ночи исход предуказан!

Не домогайся узнать, откуда вода или солнце.

Лучше узнай, где купить венки и елея.

Пой, флейта, пой!

Клеон перешел на другую сторону своего коврика и продолжал:

Есть ли мера богатства и есть ли бедности мера?

Кто из людей указал предел для богатства в мире?

Пусть накопил он добра — еще большего алчет недобрый!

И богач на земле не менее жалок чем нищий!

Пой, флейта, пой!

Песенка была окончена, но мало кто проявил к ней интерес, и в чашке фокусника не было заметно ни одного обола.

— Я не стану здесь петь, Клеон, — пробормотал уныло Архил, не глядя на приятеля. — Не хочется петь, когда тебя не желают слушать! Пойду лучше к складам, попрошу грузчиков взять меня помощником носить грузы!

— Что же, ступай, — согласился Клеон, — а я останусь здесь со змеей. Может быть, еще удастся заработать нам на еду! А когда кончишь носить грузы, приходи на это место. Я буду ждать тебя.

— Приду, — угрюмо согласился Архил.

Он долго стоял возле складов. Мимо него грузчики то и дело проносили грузы и складывали их в помещении склада, но на его робкую просьбу никто ничего ему даже не ответил.

Тогда Архил решил снова пойти к причалу, возле которого остановился еще один корабль. У причала кипела работа. Архил остановился возле одного из кораблей.

Архил остановился возле одного из кораблей.

Матросы разгружали трюм.

Мимо Архила пробежали несколько мальчишек. Он поспешил за ними, уверенный, что здесь сразу же найдет работу.

Подростки стали взбираться на корму корабля.

— Эй ты, разиня! — громко крикнул кто-то с другого корабля, бросившего якорь рядом. — Чего стоишь вытаращив глаза? Держи канат!

Метким движением матрос бросил Архилу конец веревки. Мальчик ухватился за нее и изо всех сил стал тянуть на себя канат. Внезапно чьи-то грубые руки выхватили у него веревку.

— Чего суешься на чужой причал? — задорно кричал рыжий вихрастый мальчишка. — На этом причале работаем мы, афиняне! Нас еще вчера наняли носить грузы на склады! Понял? А теперь проваливай отсюда! Не то я покажу тебе, как отбивать у других работу. Кулаки у меня крепкие!

Неожиданный удар сбил с ног Архила.

Поднявшись с земли, юный афинский гончар с ожесточением бросился на обидчика. Но ему не дали возможности пустить в ход кулаки. Двое подростков, постарше чем он, схватили его сзади за руку.

— Глупец, ты еще вздумал драться с Киттом! — сказал один из них. — А ну-ка, живо убирайся отсюда, пока цел! И чтобы я тебя больше никогда тут не видел! — решительно добавил подросток.

— Я ищу работу, чтобы не голодать, как делаете это и вы все, — ответил Архил, гневно смотря на говорившего. — Да и кто ты такой, чтобы распоряжаться здесь? Плевать мне на тебя!

— Попробуй плюнь, — угрожающе произнес один из подростков, — тогда ты сразу поймешь, кто я такой! В порту все побаиваются моих крепких кулаков!

В это время с корабля спустили трап. Приехавшие устремились на берег. Позабыв про Архила, мальчишки бросились к трапу, предлагая приезжим свои услуги.

— Чего рот разинул? — подтолкнул Архила локтем в бок один из проходивших мимо него ремесленников. — Гляди, вон там на палубе стоит женщина с ребенком на руках… У ног ее корзина… Беги! Корзина тяжелая. Ей трудно поднять ее. Отнеси корзину в порт — она заплатит тебе.

Позабыв про угрозы мальчишек, Архил взбежал быстро по трапу и отыскал на палубе женщину с ребенком на руках.

— Куда тебе нести корзину? — спросил он.

— Как хорошо, что ты подошел ко мне, мальчик! — обрадовалась женщина. — Я приезжая, никого здесь не знаю… Помоги мне добраться до Афин. Я хорошо заплачу тебе за это.

— Иди за мной. Я провожу тебя, — улыбаясь, произнес Архил.

— Ты опять тут, негодяй! — внезапно появился снова перед ним Китт. — Берите у него корзину, — кивнул он головой двум мальчишкам, стоящим позади. — Несите ее в порт. А я покажу этому мальчишке, как отбивать у других работу!

Внезапный удар кулаком по голове ошеломил на мгновение ученика афинского гончара. Но, быстро опомнившись, он яростно бросился на противника.

На песке у причала завязалась драка. Нападавший на Архила был старше и сильнее его, но афинянин был подвижнее и увертливее противника. Друзья вожака юных грузчиков поспешили к нему на помощь. На Архила нападали теперь уже несколько мальчишек.

Моряки, привыкшие к дракам на берегу, равнодушно смотрели на происходившее. Только когда силы боровшихся оказались неравными, некоторые из них поспешили разнять дравшихся. Хромая на ногу, зашибленную в драке, и вытирая кровь с лица, Архил медленно поплелся по торговой площади порта. Теперь ему оставалось лишь отыскать Клеона и устроиться где-нибудь вместе с ним на ночлег. Но Клеона не было видно нигде. На улице заметно темнело. Голод мучил мальчика. Он растерянно остановился посреди площади, не зная, что делать дальше.

Измученный всеми событиями прошедшего дня, Архил присел возле старой высокой стены у проезжей дороги.

Закрыв глаза, он представил себе, как друзья его в гончарной мастерской, закончив работу, расходятся по домам. Ему вспоминалось строгое, красивое лицо художника Алкиноя, добродушная улыбка гончара Пасиона. Он подумал и о старом рабе Аните, который всегда так приветливо и ласково относился к нему.

От этих воспоминаний на душе у мальчика стало еще тоскливее.

«Все они любили меня, помогали мне чем могли! А я не ценил их, не дорожил ими… — думал он. — Зачем я послушал Клеона и ушел из Афин, даже не попрощавшись с мастером Алкиноем! — с огорчением подумал Архил. — Вот какой я неблагодарный…»

С моря дул холодный ветер. Возле сырой стены было неприятно сидеть. Архил попробовал приподняться и наступить на опухшую ногу, но тотчас же со стоном опустился снова на землю.

В порту постепенно становилось все темнее и безлюднее. Поеживаясь от холода, Архил поплотнее прижался к стене, решившись дождаться здесь утра, чтобы на заре с одной из первых повозок возвратиться обратно в Афины.

«Теперь Клеон, наверное, давно уже дома! — думал он. — Он разумно сделал, что ушел: как видно, в порту еще труднее найти заработок, чем в Афинах».

Архил глубоко вздохнул.

«Завтра я возвращусь к мастеру Алкиною, — продолжал думать мальчик. — Чистосердечно расскажу ему обо всех моих мыслях и сомнениях, и он, по своей доброте, простит меня… А Дорида, — он даже улыбнулся при мысли о жене Алкиноя, — Дорида поспешит сварить мне бобовую похлебку!»

Глаза у Архила смыкались сами собой. Незаметно он задремал.

* * *

Возвратившись вечером из мастерской, Алкиной, к своему удивлению, узнал от жены, что мальчик ушел с утра, ничего не сказав, и не вернулся домой.

— Может быть, ты чем-нибудь обидела его, Дорида? — предположил художник. — Хотя я знаю, как привязалась ты к Архилу, да и чем ты могла бы настолько огорчить его, что он решил уйти из нашего дома?

— Он еще вернется! — пыталась успокоить тревогу мужа добрая женщина. — Не мог мальчик не оценить нашей заботы о нем.

Алкиной молчал.

— Если он не захочет вернуться в наш дом, — наконец сказал он с горечью, — то остается думать, что мальчику больше по душе было бродяжничать, чем усидчиво работать и спокойно жить в семье.

Художник даже не притронулся к ужину, который подала ему Дорида.

Надвигалась ночь. Архила все не было. Беспокойство Алкиноя росло.

«Куда идти искать его? — думал он. — Может быть, приятель Архила, Клеон, знает, где скрывается его друг? Но идти с расспросами в чужой дом ночью неудобно. Придется ждать до утра».

Всю эту ночь ни художник, ни жена его, полные тревоги и огорчения, не сомкнули глаз.

* * *

Клеон долго поджидал в порту Архила. Становилось прохладно. Небо покрылось тучами. Друга его не было видно нигде.

«Должно быть, он ушел с грузом кого-либо из приехавших торговцев в Афины, — решил фокусник, — а потом уже не успел возвратиться в порт».

Ждать дальше Архила Клеону казалось лишним. Собрав свои вещи и захватив коврик, он не спеша отправился в Афины.

* * *

На рассвете голоса проходивших мимо рыбаков разбудили Архила.

Два рыбака стояли перед ним. Старик держал на плече кувшин с пресной водой, неся в правой руке корзинку. Молодой рыбак нес за плечами сети.

— Эй, проснись! Заспался, друг! — со смехом сказал молодой рыбак, наклонившись над Архилом. — Пора вставать. Солнце давно уже взошло. За работу надо приниматься!

— Оставь его, он еще совсем дитя… — мягко сказал старик, — видишь, как крепко уснул мальчуган возле самой дороги. Должно быть, у бедняги нет даже угла, где он мог бы выспаться ночью. Сирота, наверное.

— Тем лучше для нас, отец, если он сирота, — улыбнулся молодой рыбак, — возьмем его помогать нам рыбачить. Он поможет нам вытаскивать сети, если улов будет хорошим. — Рыбак снова наклонился над Архилом. — Да ну, просыпайся же, лентяй! — тронул он за плечо мальчика.

— Я давно уже был бы на ногах, если бы у меня не болело так сильно колено, — приподнялся Архил. — Я с трудом могу наступать на правую ногу.

— Покажи мне твое колено, — уже серьезно сказал сын рыбака.

Архил приподнял больную ногу обеими руками. Она была разбита в кровь, и на ней видны были большие ссадины.

— Здорово! — усмехнулся молодой рыбак. — В драке подбили? — сочувственно спросил он. — Ну, не беда. Скоро заживет. Обопрись о мое плечо! Пойдешь с нами рыбачить? До бухты, где стоит наша лодка, совсем недалеко. Пошли! Ступай смелее! Дойдешь?

— Обожди, сынок, — остановил его старик, — ведь мальчуган еще не дал тебе согласия идти с нами в море. Да он, как видно, голоден. Пусть поест сначала. — И старый рыбак протянул Архилу кусок лепешки и вяленую рыбу, достав все это из своей корзинки. — Возьми, поешь немного, дружок, а после потолкуем.

— Ты сирота? — спросил у Архил а молодой рыбак, поправляя сети, чтобы их было удобнее нести.

Он бросил пристальный взгляд на Архила, с жадностью доедавшего рыбу.

— Мать недавно умерла, — коротко ответил мальчик, — а отца я почти не помню… его нет уже давно.

— Как же ты живешь один? — поинтересовался старый рыбак.

— Я работал учеником у горшечника Феофраста в Афинах, — начал было Архил, — но…

— Ладно. Подробно расскажешь все нам потом, а то время уходит, — перебил его сын старика. — Так поедешь с нами? — спросил он.

— Не знаю… — нерешительно отозвался мальчик. — Обожди немного, я поговорю с твоим хозяином, — деловито сказал он и, хромая, подошел к старику. — Скажи мне, ты не против того, чтобы взять меня с собой рыбачить? — спросил он. — Только знай, я ничего не умею делать: ни сети забрасывать, ни рыбу солить. Мне никогда этого не приходилось делать.

— Научим, — ласково усмехнулся старик. — На-ка вот, неси эту корзину и кувшин с водой, а я возьму часть сетей у сына.

— Голодать не будешь! — засмеялся молодой рыбак. — Рыбной похлебки на твою долю хватит. Ну, пошли! Попутного ветра нам остается пожелать, — добавил он.

Не говоря больше ни слова, Архил поставил на плечо глиняный кувшин и, прихрамывая, поплелся позади рыбаков, шагавших к лодке у причала.

Утро было ясным и безоблачным. Лодка скользила по морской глади, оставляя за собой темную полосу. Над поверхностью водяного простора проносились птицы, гортанными криками нарушавшие окружающую тишину. Ни одного встречного корабля не было заметно в это утро на горизонте. Архил, сидевший на корме лодки, заглядывал в глубину прозрачной воды, поражался красоте морского мира, ласковому шепоту волн, ослепительному блеску солнца. Множество мелких рыб проплывали, проворно работая плавниками, мимо борта лодки, нисколько не пугаясь ударов весел по воде. Они то резвились на прозрачной поверхности воды, то вдруг ныряли в глубину моря.

Мальчик с жадностью вдыхал живительный морской воздух моря, насыщенный свежестью утра и запахом водорослей и рыбы. И на сердце у него становилось все спокойнее и радостнее. Забывались тревоги и волнения, казавшиеся еще вчера такими сложными и тяжелыми.

Рыбаки старались не отходить слишком далеко от берега, рассчитывая бросить якорь и сети неподалеку от мыса Суния.

Невольно Архил запел песенку о весне, которую он пел редко, только когда на душе у него было особенно радостно:

И звенят и гремят вдоль проезжих дорог

За каймою цветов многоголосые

Хоры птиц на дубах. С близких гор и лагун

Вода с высоты льется студеная,

Голубеющих лоз — всходов кормилица.

Он пел про камыш, стоявший у берега в зеленых шапках, про кукушку, громко певшую с холмов о приходе весны.

— Неплохо поёшь, мальчуган, — заметил старый рыбак. — Когда-то и я был мастер петь хорошие песни. А теперь вот все позабыл.

— Евр[19] поднимается с востока! — строго заметил молодой рыбак отцу. — Чем слушать песни мальчика, вели-ка лучше ему готовить парус! Объясни, как нужно прикреплять его к мачте, а я один пока буду грести.

— Зря торопишься, сынок, — спокойно ответил старик, прикладывая руку к глазам и вглядываясь в даль. — Плыть нам осталось уже недалеко, а ветер на море часто меняет направление. Я больше опасаюсь Нота[20], чем Евра. — Нот принесет нам туман и дождь, но и это еще трудно предвидеть. Пока еще дует утренний Зефир[21] и на небе не видно ни облачка.

И все же старый рыбак сложил свои весла и принялся объяснять Архилу, как нужно натягивать парус на мачту. Он озабоченно поглядывал на восток, при этом следя за направлением ветра.

— Пожалуй, ветер-то скоро будет дуть с запада, — заметил он, покачивая головой.

— Тем хуже для нас! — коротко отозвался его сын. — Тогда улов будет хуже, чем мы ожидали. Погода изменится к худшему.

Архил с удивлением прислушивался к их разговору. На небе не было по-прежнему ни облачка. Трудно, казалось ему, предсказывать изменение погоды к худшему, как опасались рыбаки. Он следил за птицами, беззаботно летавшими над лодкой с громкими криками.

— Почему вы оба ожидаете, что погода изменится к худшему? — спросил он у рыбаков. — Море ведь совершенно спокойно. И птицы беззаботно кружатся над нашей головой.

— Ты новичок в этих делах, — не сразу ответил старик, — где тебе знать капризы моря!

— И запомни, мальчик, — строго добавил молодой рыбак, — как раз то, что птицы кружатся над нашей головой, и говорит о том, что погода может измениться. Они это часто предсказывают… Пора ставить парус, — сказал он. — Смотри, мальчик, как его надо закреплять, — подозвал он к себе Архила. — Рыбаки и птицы редко ошибаются в предсказаниях погоды, — продолжал он немного погодя, снова садясь на свое место. — Ветер мы любим, но вместе с тем и боимся его. Много бед приносит ветер нам, морякам! Особенно, когда мы выходим в открытое море.

Неподалеку от мыса Суния рыбаки бросили якорь. Лодка теперь стояла неподвижно.

— Пора приниматься за работу! — строго сказал старик Архилу. — Доставай конец сетей, подтаскивай их к борту лодки.

Сети были заброшены в море. Рыбаки убрали мачту и парус на дно лодки.

— Мы долго будем стоять у этого мыса? — поинтересовался Архил, принявшийся по приказанию молодого рыбака вычерпывать воду из лодки.

— Придется нам запастись терпением, — коротко ответил старый рыбак. — До захода солнца времени еще много. А там посмотрим, как пойдет рыба.

* * *

Архилу казалось, что весь этот день, проведенный с рыбаками, на всю жизнь останется для него памятным днем.

Улов был хороший. Рыбаки уверяли, что это он принес им счастье, и от всего сердца радовались, что он поехал с ними.

Вечером, когда на берегу разожгли костер и в котелке закипела похлебка, глаза у Архила совсем смыкались. Он едва смог поесть немного похлебки, как уснул тут же, у костра, на траве, под убаюкивающий прибой волн.

* * *

— Почему бы тебе не остаться жить с нами постоянно? — спустя два дня молодой рыбак говорил Архилу, положив руку ему на плечо. — Ведь в Афинах, ты сам говорил, у тебя нет родных. Почему же ты так часто вспоминаешь о городе и торопишься вернуться туда?

Архил опустил голову.

— Ты сказал верно, — отозвался он, — в городе у меня нет родных, но там живут мои друзья, они тревожатся обо мне и, наверное, ждут меня…

Говоря так, он думал об Алкиное и Клеоне.

— А нам с сыном жалко расставаться с тобой, — выбрасывая на песок рыбу из сетей, пробурчал старый рыбак, — хотя всего несколько дней прошло, как мы живем вместе, но ты пришелся нам по сердцу- И нам обоим кажется, что знаем мы тебя давным-давно… Мы успели привыкнуть и привязаться к тебе, мальчуган. Да и дело у нас в рыбачьем поселке нашлось бы для тебя. Ведь сын мой не только рыбак, он еще и кузнец! Ты мог бы обучиться у него кузнечному делу.

Архил молчал. Дни, прожитые им с приветливыми рыбаками, многому научили его. Они заставили его узнать труд, которого прежде он совсем не знал, научили его выдержке, которой было так мало в его характере, заставили его не теряться при опасности и при неожиданных осложнениях. А главное — эти дни научили его любить море, морской простор, запах водорослей.

И все же привыкшему к работе в гончарной мастерской Архилу было в то же время почему-то тоскливо на сердце. Ему не терпелось сесть снова за свой гончарный круг, хотелось послушать веселые шутки Пасиона. Ему хотелось снова увидеть серьезное, строгое лицо своего друга Алкиноя, его неудержимо тянуло возвратиться в скромный домик художника, где он встретил столько ласки и заботливого отношения к себе, одинокому сироте.

Однажды, когда поздно вечером рыбаки разожгли на берегу костер, чтобы варить ужин, Архил ушел подальше по берегу моря, чтобы побыть одному.

Волны с глухим, все нараставшим рокотом набегали на крутой берег, яростно ударялись в него и, рассыпаясь белой пеной, словно нехотя возвращались обратно в морскую пучину. Архилу казалось, что это ударяется о берег не вода, а кто-то сильный и могучий хочет выбраться из глубин моря на берег, но берег сурово и резко отбрасывает его назад, заставляя бессильно отступать.

Долго мальчик стоял так, вглядываясь в прибой волн, и думал. Новые мысли и чувства охватывали его душу.

— Вот так и в жизни бывает! — словно читая его мысли, проговорил старый рыбак, незаметно подойдя к Архилу. — Так же вот, как волна, и человек стремится к чему-то заветному, лучшему в жизни, а жестокая, тяжелая жизнь грубо отбрасывает его обратно в пучину.

Архил внимательно посмотрел на старика.

— Ведь и у меня когда-то была заветная мечта, — продолжал старик, — хотелось мне стать хорошим мореходом, плавать по незнакомым морям, видеть чужие земли, да вот не удалось и теперь приходится всю жизнь рыбачить у мыса Суния.

Они постояли молча некоторое время, наблюдая за прибоем, думая каждый о своем.

— А у тебя, Архил, была когда-нибудь своя, заветная мечта? — неожиданно спросил старик.

— Была, — не сразу ответил мальчик. — Мне хотелось прежде стать хорошим бегуном или борцом, но теперь я думаю уже о другом… — поспешил добавить он.

— О чем же? — коротко спросил рыбак. — Расскажи мне…

— Поймешь ли ты меня, не знаю, — немного замялся Архил. — Но я все равно скажу тебе. Слушай! Я хочу стать большим, хорошим художником, которому дано богами изобразить все то, что видят его глаза, что чувствует его сердце… Понятно это тебе?

— Так, так, — покачал с сомнением и удивлением головой старый рыбак, — вот ты какой! Ну что же, — добавил он, немного помолчав, — старайся добиться, мальчик, того, что хочет твое сердце. Это тебе будет нелегко. Как вот эту морскую волну, будет жизнь ударять и отбрасывать тебя назад, а ты все же не отступай. Борись! Нужно быть упорным и сильным! Только тогда ты победишь в борьбе и с людьми и с жизнью! А я вот не сумел — сдался! И поэтому никогда не быть мне мореходом!

— Отец, — послышался голос молодого рыбака, — похлебка готова. Ступайте ужинать!

— Я не хочу есть! — вздохнул Архил. — Я еще немного побуду здесь на берегу!

— Оставайся. Я пойду один, — сказал рыбак. — А слова мои ты запомни, сынок! Они тебе в жизни пригодятся. И оставлять тебя рыбачить с нами больше я не стану… иная дорога, как я вижу, у тебя… Что же, иди по своему пути! Может быть, твои друзья в Афинах помогут тебе больше, чем мы, простые рыбаки… но ты все же помни, — остановился старик, отойдя немного, — в рыбачьем поселке, неподалеку от Пирея, у тебя теперь тоже есть друзья, которые всегда тебя примут охотно в своем доме.

Оставшись один, Архил подошел еще ближе к самой воде. Ветер изменил направление, и прибой стал мало-помалу затихать. Волна уже не ударялась больше с такой силой о берег. Из-за облака вышла большая светлая луна, и золотая широкая полоска пролегла от нее по морю.

Архил не мог отвести глаз от этой дорожки, задумавшись о том, что прежде никогда не приходило ему в голову.

* * *

Наступил день, когда лодка рыбаков, нагруженная рыбой, подошла к своему причалу поблизости от Пирейского порта. Новые друзья сердечно простились, и Архил весело зашагал к Афинам, неся на плече тяжелую корзину с рыбой, которую рыбаки посылали в подарок Алкиной).

— Архил! Мальчик мой! — неожиданно услыхал он знакомый голос.

Архил замер на месте.

Руки Алкиноя обнимали его.

— Где пропадал ты все эти дни? Ведь я каждый день приходил после работы в порт искать тебя!

— Ты искал меня в порту? — удивился Архил. — Наверное, Клеон рассказал тебе, что мы с ним ушли сюда из Афин, чтобы искать тут работу, — сообразил он.

— Обожди, я все объясню тебе! — прервал его художник. — Но прежде ты должен мне искренне сказать, что заставило тебя уйти из моего дома. Кто обидел тебя? Ведь мы с Доридой не спали эти ночи, ожидая твоего возвращения.

— Я расскажу тебе обо всем, — мальчик опустил голову, — и ты поймешь, почему я ушел от тебя. Не понять ты не можешь.

Уже совсем стемнело, когда они оба, переговорив обо всем, что лежало на сердце у обоих, радостно и быстро шагали по предместью Афин, приближаясь к родному дому.

— А ведь мы с Доридой мечтали, Архил, — говорил Алкиной, — что ты заменишь нам нашего рано умершего сынишку. И радовались, веря в твою привязанность к нам обоим, — тихо сказал он, — но ты ушел от нас, даже не подумав, сколько тревог ты причинишь нам своим уходом!

— Я не хотел огорчать вас, верь мне! — покачал головой мальчик, — Я постараюсь стать для вас неплохим сыном.

— Еще одну новость не сказал я тебе, — улыбнулся Алкиной. — После твоего ухода я сделал новую амфору для племянника Перикла, и хозяин был доволен. Он согласился снова взять тебя учеником в свою мастерскую. Он все забыл, Архил. Забудь и ты то, что было. Прости ему обиду.

— Я сделаю это, отец, ради тебя, — взволнованно произнес Архил, называя впервые Алкиноя отцом.

* * *

На другой день в гончарной мастерской Архила и Алкиноя все встретили так, как будто бы ничего не произошло.

— Садись-ка, молодой гончар, поскорее за работу! — торопил Архила Пасион.

— Нет, мальчик больше не будет твоим учеником! — подошел к ним хозяин. — Придется тебе, Пасион, отдать его в ученики Алкиною. Пусть он учится разрисовывать керамос, а тебе я дам в ученики варвара Скифа, — с улыбкой добавил Феофраст.

Пасион только пожал в ответ плечами.

— Твоя воля. Ты хозяин. Выходит только, что я зря потратил время, обучая Архила своему мастерству!

Хозяин ничего не ответил ему и направился к столику художника Алкиноя.

— Смотри, сын художника, — обратился он к Архилу, — прилежно трудись. И я и твой приемный отец — оба мы хотим добра тебе! И теперь только от тебя зависит стать таким же хорошим мастером, как Алкиной.

Усевшись на полу на циновке возле столика художника, Архил усердно принялся растирать краски. После всего, что пришлось пережить за последнее время, жизнь снова казалась ему веселой и радостной. И Архилу не терпелось доказать друзьям, что он стал теперь совсем иным, чем был прежде.

— Архил! — неожиданно услышал он тихий голос позади. — Я хочу сказать тебе кое-что…

Он с удивлением обернулся. Позади него стоял Скиф.

— Я очень скучал без тебя, — продолжал невольник. — И еще… — Скиф тяжело вздохнул, — я понял, что ошибался, считая тебя врагом. Ты не захотел того, чтобы хозяин бил меня, хотя я был виноват. И ты пожалел меня. Так мог поступить только друг. Теперь я все понял: ты хороший. Ты друг мне! Прости меня.

Мальчик-невольник торопился высказать Архилу все, что накопилось за эти дни у него на сердце, он задыхался от волнения, не находя слов, чтобы выразить свои мысли и чувства.

— К чему вражда между нами, Скиф! — пожал плечами Архил. — Да, я пожалел тогда тебя, я понял, как тяжело тебе живется, вот и все. И дружить с тобой я согласен. Мы оба ученики в мастерской нашего хозяина, оба бездомные сироты, почему нам не жить как братья?

— Братья? — удивился Скиф. — Но ты забыл, Архил, что я теперь стал рабом, а ты свободный!

— Нет! Я ничего не забыл, — покачал головой Архил. — Но ты моложе меня годами и слабее силами, и я с этого дня беру тебя под свою защиту. Понял?

Скиф ничего не успел ответить.

— Ступай на свое место, Скиф! — послышался сердитый голос Пасиона. — Работа не ждет, болтать будешь после.

Скиф отошел от Архила и торопливо уселся на то место возле гончарного круга, которое совсем недавно Архил считал своим местом в мастерской хозяина.

* * *

Жизнь Архила постепенно входила в прежнюю колею.

На рассвете каждого дня он шагал рядом с Алкиноем на работу в гончарную мастерскую Феофраста, а вечерами возвращался вместе с ним домой, в маленький уютный домик на Керамике.

Теперь у Архила была своя семья и свой дом, где, приходя с работы, он всегда встречал заботу приемной матери, чинившей его одежду, кормившей его сытным обедом.

Часто, наблюдая за работой своего приемного отца в мастерской Феофраста, Архил думал о том, что давно уже не выходило у него из головы:

«Каким счастьем было бы для меня научиться так же легко и красиво разрисовывать керамос, как делает это отец! Но разве научусь я этому, если сам никогда не пробовал сделать ни одного рисунка на сосуде… Отец говорит, что мне рано думать об этом».

Архил припоминал все рисунки, сделанные Алкиноем за то время, как он, Архил, работал в мастерской Феофраста. Одни из них были обыкновенными, как ему казалось, не обращали на себя особого внимания, зато были и такие, от которых невозможно было оторвать глаз, хотя бы амфора с танцовщицей.

«Как хотелось бы мне самому, — думал мальчик, — попробовать нарисовать такой рисунок, хотя бы на одной из старых, негодных для продажи ваз!»

Архил огорченно вздохнул.

— Рано тебе начинать с таких рисунков, — заметил однажды Алкиной на его просьбу об этом.

«Но ведь он обещал мне проверить как-нибудь, смогу ли я когда-нибудь стать художником! — думал мальчик. — Нет! Не нужно этого откладывать надолго. Попрошу еще раз отца сегодня же позволить мне сделать самому рисунок на одном из сосудов!» — решил Архил.

Думая об этом, Архил совсем позабыл о той работе, которую поручил ему художник.

Алкиной давно уже наблюдал за Архилом. Его волнение не укрывалось от внимательных глаз художника.

— Какие мысли так увлекли тебя, сынок, что ты совсем позабыл о кратере, который я просил тебя отшлифовать.

— О отец! — смутился мальчик, подавая ему кратер. — Я не могу больше ждать! Разреши мне, прошу тебя, самому разрисовать один из сосудов. Ты ведь хотел убедиться, выйдет ли из меня когда-нибудь художник. Мне и самому не терпится узнать это. Разреши, отец, попробовать, — совсем тихо повторил Архил.

Алкиной немного подумал.

— Хорошо, Архил, — наконец согласился он, — ступай выбери себе один из сосудов, лежащих под полкой в углу и начни рисовать на нем, подготовив его так же, как готовишь ты сосуды для меня. Рисунок выбери по своему вкусу.

Долго искал юный гончар для себя сосуд. Когда наконец выбор его остановился на одной из амфор, он уселся с ней скромно в углу и принялся за работу. Тонкой кистью мальчик нанес на красноватый фон амфоры фигуру танцующей женщины, а затем осторожно покрыл фон сосуда черным лаком. После этого Архил тонкими штрихами стал отделывать детали одежды и лица танцовщицы.

Время шло совсем незаметно для Архила.

В гончарной мастерской становилось все темнее и темнее. День подходил к концу. Но, увлеченный работой, Архил не замечал этого. Он совсем согнулся над столиком, держа на коленях амфору. Мальчик ни у кого не спрашивал советов и указаний. Он решил сделать работу сам, как сможет. Лицо его от напряжения было покрыто мелкими каплями пота. Ноги затекли от долгого сидения в неудобной позе, но и этого не замечал Архил, стараясь нарисовать как можно лучше хотя бы часть рисунка.

— Пора кончать работу, друзья! — сказал громко Алкиной, в этот день снова остававшийся за старшего в мастерской Феофраста.

Пасион тотчас же стал убирать свою работу. Скиф побежал за свежей родниковой водой для похлебки, которую собирался варить для них на ужин старый Анит. Архил продолжал неподвижно сидеть, низко склонившись над своей работой.

Подойдя ближе к нему, Алкиной взглянул на его рисунок и едва сдержал возглас удивления. На старом, надтреснутом сосуде, покрытом черным лаком, было тщательно и правильно нарисовано красноватое изображение фигуры танцующей женщины. Легкими штрихами Архил даже наметил складки ее одежды. Но главным, что поразило художника в его рисунке, было лицо танцовщицы, живо напомнившее ему изображение этого лица на амфоре, проданной племяннику Перикла…

Как мог Архил запомнить выражение лица танцовщицы? Этого не мог понять Алкиной. Для него было ясно теперь одно: Архил обладал несомненно прирожденными способностями художника и прекрасной зрительной памятью. Разумеется, Алкиной сразу же заметил опытным взглядом мастера немало недочетов в рисунке своего ученика, но эти недочеты можно было все устранить впоследствии. Важно было одно: Архил мог и должен был стать со временем хорошим художником. А это было то, чего хотел и в чем боялся ошибиться Алкиной.

— Хорошо! Очень хорошо, мой мальчик! — сказал он растроганно. — Я никак не ожидал, что ты сумеешь сделать такой рисунок на амфоре! Да! Тебя нужно учить мастерству художника, и это не будет напрасная работа!

— О отец! — смущенный его похвалой, прошептал Архил. — Я ведь еще не закончил рисунок, разреши мне доделать его.

— На первый раз, сынок, ты поработал достаточно, — отстранил его немного от себя художник, — отдохни теперь, пока я уберу мою работу, а после мы поговорим с тобой о тех ошибках, которые ты сделал в рисунке.

Однако, прежде чем поставить на столик работу своего ученика, художник еще раз внимательно склонился над ней, вглядываясь в каждую линию рисунка, сделанную Архилом.

— Как же мне понять тебя? — сразу опечалился мальчик. — Ведь ты только что похвалил меня, а теперь выходит, что моя работа сделана совсем плохо.

— Я сказал тебе правду, Архил: работа твоя неплоха для первого раза, и она говорит мне о том, что боги не лишили тебя дара художника, но до настоящего мастера тебе еще далеко. И ты должен это знать! Многому терпеливо и усидчиво придется тебе поучиться еще, мой мальчик, прежде чем твои рисунки не будут нуждаться в исправлении.

* * *

— Нелегка наша работа по росписи керамос, сынок! — немного спустя говорил Алкиной своему ученику. — Очень много терпения и любви к этому делу требует она. Кроме одаренности, художнику необходимо еще развить у себя легкость руки, точность глазомера, наблюдательность ко всему окружающему. Нужно постичь умение проводить палочкой и кистью тончайшие линии на лицах людей, на рисунке их одежды. Немало самых сложных узоров должен заставить хороший учитель нарисовать своего ученика, украшая рисунок орнаментом, прежде чем доверить ему рисовать на сосудах фигуры и лица. Он должен привыкнуть сначала выполнять тщательно детали рисунка. Самую сложную работу по разрисовке ваз и амфор хороший художник долго не доверит даже самому способному ученику. Без терпения и навыка стать хорошим мастером невозможно.

Архил внимательно слушал своего друга и учителя.

Было уже совсем темно, когда художники, отец и его юный сын, покинули мастерскую Феофраста и направились домой.

У ХОЛМА ПНИКСА

Толпа мальчишек с громкими криками бежала по улицам города, поднимая ногами тучи пыли:

— Глашатаи![22] Глашатаи идут!

Их крики разбудили афинян. У калиток домов стали появляться люди.

— Странно, почему это Совет Пятисот с раннего утра послал по улицам Афин глашатаев? Наверное, случилось что-то необычное! — взволнованно спрашивали друг у друга жители города.

— Должно быть, глашатаи посланы сообщить об экклесии![23] Только и всего! — зевая, говорили мужчины.

— Но ведь в Афинах у нас давно уже установлен порядок, что об экклесиях сообщается заранее надписями на больших камнях на перекрестках дорог! — возражали некоторые из афинских граждан. — Если теперь Совет Пятисот послал своих вестников, то, должно быть, экклесия будет особо важной и срочной.

Глашатаи приближались. Зазвучали звуки трубы, призывая к тишине и порядку. Волнение на улицах города нарастало.

Внезапно трубы умолкли. Глашатаи остановились на скрещении дорог.

— Граждане Афин, — громко начали они, — внимайте нашим словам!

Толпа людей, окружившая их, мгновенно утихла.

— С рассветом нового дня спешите все на экклесию, кроме метэков[24], а также кроме женщин и рабов! Вы, почтенные старцы, — обратились глашатаи к старикам, — и вы, юноши Афин, достигнувшие совершеннолетия, спешите на холм Пникса на экклесию!

Толпа расступилась, давая им дорогу.

Возле портиков храмов, где обычно толпилось много народу, чтобы побеседовать с философами, глашатаи еще раз повторили свое сообщение. Затем они поспешили в ту часть площади, где работали ремесленники.

— Внимайте! Внимайте словам нашим, граждане Афин! — громко провозглашали они по пути. — Как только на небе появится розовоперстая Эос[25], спешите все на холм Пникса на экклесию! Но не зовите туда с собой ни рабов, ни метэков, ни женщин, ни детей!

Их тотчас же окружили со всех сторон.

— О чем будут говорить на экклесии? — спросил старик ремесленник.

— Там будет объявлено решение суда о метэках Ясоне и Лисандре, присвоивших себе звание афинских граждан. Кроме того, будет объявлено о введении в права наследства Антея из рода Фесторидов и Леонида, сын Леагора.

— Только и всего? — послышались разочарованные возгласы.

— А что, имущество осужденных передадут в казну?

— И их обоих, наверное, вышлют в Клерухии?[26]

Новые вопросы сыпались со всех сторон.

— Узнаете, граждане, все на экклесии! — крикнул глашатай.

— Первый Стратег, Перикл, на этот раз будет выступать на экклесии? — спросил один из ремесленников.

— Да. Первый Стратег наш даст на экклесии отчет демосу[27] в израсходовании им средств на постройку храмов в Афинах! — последовал короткий ответ глашатая.

Толпа сразу зашумела:

— Давно бы так!

— Демос ждет отчета от Перикла!

Люди на торговой площади Афин еще долго обсуждали все услышанное ими в это утро, а глашатаи были уже далеко от агоры, торопясь в пригородные селения.

* * *

Возвращаясь из порта в свою мастерскую, богатый горшечник метэк Никосфен остановился возле лавки соседа гончара Феофраста. Некоторое время он молча наблюдал за тем, как шла работа у соседа. Никосфену казалось удивительным, как это хозяин не кричал на рабов, не бил их кнутом, не угрожал своим гончарам-фетам прогнать их из своей мастерской, чтобы заставить быстрее работать?

— Скажи по совести, Феофраст, — спросил он соседа, — как это тебе удалось найти для своей гончарной мастерской таких фетов, которые работают на тебя без понукания? И еще объясни мне, как у тебя получается, что твои рабы работают без кнута? Или ты фетам платишь больше оболов, чем другие горшечники? А что касается работы, то еще ведь великий Гомер сказал:

Раб нерадив. Не принудь господин повелением строгим

К делу его, за работу сам не возьмется охотой.

Или ты позабыл слова Гомера?

Феофраст рассмеялся:

— Ошибаешься, Никосфен! Гомера читал я не раз. Наизусть знаю много его стихов. И все же держусь своего мнения: фетам плачу столько, сколько они заслуживают, а рабов кормлю досыта и не бью. И они за это преданны мне.

— Противно слушать! — гневно воскликнул Никосфен. — Своими словами ты только подтверждаешь то, что говорят о тебе в Афинах: будто ты безумец и глупец. Да кто же не знает, что рабы прожорливы и нерадивы? Кто поверит твоим словам, что они тебе преданны? Все это пустая болтовня!

— Возможно, что я безумец и глупец, — строго ответил Феофраст, — но я привык верить людям.

Никосфен в ответ только рассмеялся:

— Да неужели же ты не знаешь того, что твой Пасион отдает тебе не полностью драхмы, которые он получает от продажи керамос в порту? Бездельник пропивает твои деньги в лавчонках у виноделов, а ты веришь ему! Мастер твой, художник Алкиной, всегда торопится уйти пораньше из твоей мастерской, чтобы не опоздать в свою гимнастическую школу. А мальчишка — ученик твой Архил, так, кажется, зовут его — лентяй и грубиян. Он только и делает, что бегает по агоре, когда тебя не бывает в лавке.

— Я не хочу больше слушать твою болтовню, — спокойно отозвался Феофраст.

Он вышел во двор, где раб Анит растапливал печь для обжига глиняной посуды. Никосфен только махнул рукой ему вслед.

Внезапно черная туча закрыла собой большую часть неба. В мастерской Феофраста стало темно.

Хозяин позвал Архила и Скифа и приказал им убрать в пристройку для рабов весь керамос, просушивавшийся во дворе. Первые капли дождя упали на пересохшую землю.

Однако дождь не был продолжительным. К вечеру ветер разогнал все тучи, и яркие звезды снова засветились в темноте ночи на ясном небе. Опираясь на высокие посохи, задолго до рассвета афинские граждане потянулись из пригородов к холму Пникса на экклесию. Они шли медленно по дороге, переговариваясь негромко между собой. В небольших мешках из холста они несли с собой ячменные лепешки, головки чеснока и кувшины с вином, разбавленным водой, чтобы позднее подкрепиться неподалеку от Пникса.

Вскоре и афиняне присоединились к ним.

Конные воины то и дело обгоняли пешеходов. Группы ремесленников, весело беседуя друг с другом, шли по пыльной дороге, не желая опаздывать на народное собрание.

Алкиной рано вышел из дому, чтобы встретиться по пути с Дракилом, как они договорились заранее. Однако и он и Архил, сопровождавший его, прошли уже почти половину пути, а кузнеца не было видно нигде.

— Тебе пора, Архил, возвращаться обратно! — строго заметил художник. — Иначе ты можешь опоздать в мастерскую и хозяин будет бранить тебя. Ступай, мальчик!

Архилу очень хотелось послушать, что будет говорить на Пниксе Перикл.

— Позволь мне, отец, на этот раз немного задержаться здесь, — робко попросил он, когда они с Алкиноем уже подходили к решетке, отделявшей равнину у храма от холма.

С живым интересом Архил разглядывал равнину, на которой граждане Афин собирались на народные собрания. Неподалеку от входа он увидел жертвенник, на котором всегда перед собранием приносились жертвы богам; недалеко от жертвенника лежал большой белый камень, служивший обычно трибуной для ораторов.

Много людей толпилось возле него, отыскивая места поудобнее.

Мальчик с удивлением взглянул на отца, медлившего с ответом.

— Ты говоришь вздор, Архил! — наконец сказал строго художник. — Ты только опоздаешь на работу в мастерскую. Да и кто дал тебе право присутствовать на экклесии? Вот когда станешь эфебом, когда тебя внесут в списки афинских граждан, тогда ты сможешь и даже должен будешь смело идти на народное собрание. Всему приходит свое время, мальчик!

Топот конских копыт заставил их посторониться.

Мимо художника и его сына пронеслась небольшая колесница, запряженная четверкой белых коней.

Молодой воин стоял у передка колесницы, управляя конями.

Архил проводил его глазами, полными восхищения.

— Ты узнал этого воина? — с улыбкой спросил Алкиной сына.

— Он проехал так быстро, что я не разглядел его лица. Но правит конями он хорошо. Кажется, что кони его не бегут, а просто летят по дороге, — сказал Архил.

— Это же был племянник Первого Стратега, купивший у нас амфору с танцовщицей! — покачал головой художник.

Архил все еще смотрел вслед промчавшимся коням. Казалось, он не слыхал слов отца.

— Должно быть, нелегко управлять четверкой коней! — задумчиво произнес мальчик вслух свою мысль.

— Это совсем не трудно, сынок, для того, кто с детских лет привык править конями, — снова улыбнулся художник. — Мой отец вот так же обучал меня с юного возраста езде на конях верхом и в колеснице, — вырвалось у него, — а наших афинских юношей обучают умению править конями в военных школах, где обучаются эфебы.

— Кем же был твой отец? — с удивлением посмотрел на Алкиноя Архил. — И почему обучал он тебя управлять колесницей? Разве он был эвпатридом? А я считал, что ты всю жизнь был бедняком.

— Нет, я родился в зажиточной семье, — нахмурился художник, досадуя, что невольно вспомнил свое прошлое, — да разве я тебе не рассказывал о своей юности? Мой отец сам был воином, и ему хотелось, чтобы я, младший, любимый сын, последовал его примеру: учил меня с детства метать копье, бороться, править колесницей, но, как видишь, мечтам моего отца не суждено было сбыться. Он рано умер, а я стал не воином, а простым ремесленником! — с горечью закончил Алкиной.

— Я ничего не знал об этом! — пристально посмотрел на него мальчик. — Расскажи мне.

— Лучше не будем вспоминать об этом тяжелом прошлом! — прервал его Алкиной.

* * *

Колесница правителя Афин, Перикла, запряженная золотистыми конями, одной из последних остановилась у решетки, неподалеку от храма.

Выглянувшее из-за облака восходящее солнце осветило холм Пникса и многочисленных людей, собравшихся возле камня и жертвенника.

Внезапно толпа людей дрогнула и подалась назад. Один из руководителей экклесией начал проверять по спискам имена людей, явившихся в это утро на народное собрание.

Жрец терпеливо ждал, когда можно будет приступить к жертвоприношению. Большой тонкорунный баран, опустив голову с крутыми рогами, понуро стоял возле жертвенника.

Несколько ремесленников вместе с Дракилом и Пасионом разглядывали жертвенное животное.

Отойдя в сторону от них, Алкиной неожиданно столкнулся с тремя богато одетыми людьми, приветствовавшими его небрежным кивком головы.

— Обожди немного, художник, — обратился к нему один из этих людей, — ты лучше, чем кто-нибудь другой, сможешь разрешить наш спор.

Алкиной остановился.

— Скажи нам, сын Эния Кадрида, — продолжал молодой эвпатрид, — сколько тысяч драхм присвоил себе из казны архэ приятель Перикла, пройдоха Фидий? Он, думается мне, не дешево взял с Перикла за свою статую богини Афины для храма в Акрополе?

Говорить с этими людьми о неподкупной честности, о благородстве великого ваятеля Фидия не имело смысла. И Алкиной ответил коротко:

— Афинские граждане всегда стояли за справедливость. Они не станут напрасно обвинять людей, преданных родине, в нечестных поступках!

Взволнованный и негодующий, Алкиной поспешил отойти от людей, не умевших ценить ничего, кроме денег и знатности рода.

— Как могло случиться такое, что наш художник затесался в толпу бездельников, да еще вступил в спор с ними? — с улыбкой спросил Пасион у подошедшего Алкиноя. — Я давно следил за гобой, мастер, — продолжал он, — и заметил, что эти люди чем-то взволновали и расстроили тебя. Признавайся-ка откровенно: почему ты не отчитал их, как они того заслуживают?

Пожав плечами, Алкиной ничего не ответил горшечнику. Он все еще не мог прийти в себя от гнева.

Начавшаяся экклесия прервала разговор ремесленников. Поднявшись на камень, притан объявил решение суда о метэках Ясоне и Лисандре. Накануне в городе было так много разговоров о них, что присутствующие молча выслушали приговор и никто не захотел выступить публично.

При голосовании большинство бросило черные камешки (осуждения) в урну возле жертвенника. Оба этих человека приговором суда лишались имущества и высылались на жительство в колонии.

После этого объявили о введении в права наследства двух афинских граждан, имена которых все знали. Не делая перерыва, притан спросил собравшихся о желаний выступить с какими-либо вопросами общественного порядка.

И тотчас же на камень с трудом взобрался горбатый человек. С его худого лица угрюмо смотрели маленькие недобрые глаза. Он негромко сказал несколько слов притану.

— Ты хочешь взять слово, Хризипп?

— Дайте возможность говорить горбуну! — послышались голоса в толпе.

— Граждане! Лишите слова горбуна! — послышался чей-то громкий голос с той стороны, где стояла молодежь. — Хризипп начнет, как всегда, сыпать проклятиями и угрозами. Он не знает, на кого ему излить злобу за то, что боги лишили его красоты и наградили уродством.

— Запретите, граждане, разевать рты безбородым! — злобно отозвался горбун на выкрики молодежи.

Распорядитель развел руками ему в ответ:

— Каждый гражданин архэ имеет право высказывать свое мнение. Лишать слова на народном собрании мы никого не можем.

С трудом был восстановлен порядок.

— Говори, гражданин Хризипп! — обратился притан к горбуну. — Вот тебе венок из миртовых листьев, — протянул он Хризиппу пышный зеленый венок.

Хризипп надел его на голову и, напрягая голос, начал:

— Я говорю не только за себя самого, граждане Афин. Я буду высказывать мнение демоса. Мы хотим высказать наше порицание Первому Стратегу. Действия его вредны для нашего архэ!

— Ого! Смело говорит горбун! — негромко сказал, обращаясь к соседу, один из ремесленников.

— Ничего, Перикл сумеет оправдать свои поступки! Он твердо стоит на ногах, и врагам трудно положить его на лопатки! — так же тихо ответил с улыбкой сосед.

Алкиной и друзья его пробрались поближе к камню, на котором говорил оратор.

— Я обращаюсь к тебе, Первый Стратег! — обернулся лицом Хризипп в ту сторону, где находились архонты[28]и стратеги и где стоял Перикл. — Боги даровали тебе власть и почет в Афинах. Но они позабыли наделить тебя даром бережливости. Ответствуй нам здесь, Перикл, кто дал тебе право расходовать с такой щедростью средства государства и союзников на строительство храмов в Афинах? Союзники наши ведь дали нам эти средства на защиту их от врага. А что делаешь ты? Вместо того чтобы надежно укреплять Афины и строить триеры[29], ты строишь роскошные храмы, ставишь в них статуи бессмертных богов из золота и слоновой кости, как видно забывая совсем, что на Афины надвигается страшное бедствие войны! А война уже несется к нам в Аттику из Пелопоннеса. Об этом знают все граждане Афин. Так где же твоя совесть, Первый наш Стратег, избранный народом? Где забота твоя о том, чтобы оградить родину от разорения врага? О чем же ты думаешь?

Толпа на Пниксе притихла, напряженно ожидая ответа от Перикла.

Немного помолчав, горбун продолжал:

— Спарта давно уже объединяет вокруг себя все аристократические государства, стремясь с их помощью и поддержкой против нас захватить власть в Пелопоннесе. Спартанцы давно готовятся к войне! Их воины сильны, ловки и хорошо вооружены. И спартанцы строят корабли на случай войны с нами. А мы? Как готовятся афиняне к надвигающейся войне? Мы даже не думаем об этом бедствии для нашего народа. Мы заняты постройкой новых храмов в Афинах! Мы щедро тратим золото на статуи богов! Мы дорого оплачиваем труд зодчих и художников! Не считая драхм, мы оплачиваем строителей этих храмов! Безумие! От лица всего афинского демоса я требую ответа от тебя, Перикл! Скажи нам: верно говорю я или нет? Наши союзники доверили тебе свою казну на защиту их от врага. Куда же расходуешь ты эти деньги, Первый Стратег Афин? Говори!

Взгляд Хризиппа был прикован к лицу Перикла. Взоры всех граждан также были обращены к Первому Стратегу.

— Ждем твоего ответа, Перикл!

Горбун снял венок с головы и отошел в сторону. Толпа расступилась. К камню шел Перикл.

Глаза вождя демоса были задумчивы и грустны. Он не смотрел на окружавших его людей. Хорошо сложенный, стройный, невысокого роста, Первый Стратег Афин легко поднялся на камень ораторов. Теперь он стоял на виду у всех, уверенный и спокойный.

Выждав, пока толпа немного затихнет, он начал говорить, обращаясь прямо к Хризиппу. На Пниксе стало тихо.

— Мне наскучило слушать от некоторых моих сограждан, — начал Перикл, — обвинения в том, что я строю в Афинах слишком много храмов и расходую на их постройки и на статуи бессмертных богов большие средства. Я взял слово на этом собрании демоса, чтобы дать ответ афинянам. Но прежде я хочу ответить тебе, Хризипп, на твои вопросы, так как знаю, что ты сторонник моих самых злейших врагов и пришел на экклесию, чтобы бросить мне обвинение перед лицом всего демоса.

Перикл остановился и бросил взгляд на горбуна.

— Ты утверждаешь, Хризипп, — продолжал он, что граждане Афин находят чрезмерными мои затраты на постройку храма Парфенон в Акрополе. Если это так, то я соглашаюсь покрыть все эти расходы из моих личных средств. Но тогда на одном из камней храма в честь богини-покровительницы Афин будет высечено мое имя как строителя храма. Согласны ли вы, граждане, с таким решением?

Перикл окинул взглядом толпу, стоявшую перед ним. Всего лишь несколько секунд на Пниксе царило молчание. Потом взрыв гневных голосов прервал тишину:

— Такого позора для нашего архэ мы не допустим!

— Постройка храма в честь покровительницы нашего города не может быть оплачена из средств отдельных граждан!

— Афины берут на себя расходы по постройке храма Парфенон!

— А как же быть с союзниками? — послышался голос. — Как мы сможем обеспечить им защиту от нападения врага, когда мы расходуем деньги на постройку храмов?

Перикл бросил взгляд в сторону говорившего:

— Нашим союзникам в случае нападения на них врага мы дадим корабли, дадим войско — наших гоплитов[30] и стрелков из лука, так как своего войска у них нет. У нашего архэ войска хватит! Мы дадим нашим союзникам, если Спарта нападет на них, все, что потребуется им для защиты от врага, но отчета в израсходовании денег мы давать не будем! — уверенно прозвучал голос Перикла.

Несколько секунд он молчал, ожидая возражений, но их не последовало. Тогда он продолжал:

— Вот ты обвиняешь меня, гражданин Хризипп, в беззаботном отношении к надвигающемуся на нас бедствию — к войне с Пелопоннесом!.. Но разве тебе неизвестно, что на верфях Пирея давно уже строятся легкие военные триеры? Да и, повторяю, войска у Афин в случае войны со Спартой вполне достаточно! А гимнастические наши школы готовят нам новых борцов, стрелков из лука, новых гоплитов, да и конница у нас неплохая. Об этом хорошо знают все те наши граждане, которые бывают на гимнастических играх и состязаниях. Верно я говорю?

Гул голосов был ответом ему. В этих голосах слышалось подтверждение и одобрение Первому Стратегу.

— Со стороны моря для защиты Афин нами давно уже построена крепкая, надежная стена Пирейского порта. Или ты позабыл об этой стене, Хризипп? Как видишь, я забочусь не только о постройке храмов! Кроме храмов, я строю также еще палестры — школы для наших детей. Бани, гимнастические школы для афинян. Разве это тоже заслуживает порицания?.. Может быть, вы спросите меня, граждане Афин, — продолжал Перикл, немного помолчав, — ради чего расходую я так много денег на постройки? Да. Денег я трачу много. Но я плачу их беднякам ремесленникам нашим с целью уменьшить их нужду. Я хочу, чтобы их дети и престарелые родители не голодали. Поэтому и зову их работать на постройках вместо рабов, а на это расходуются большие средства. Так вот, теперь скажите мне вы, граждане Афин, разумно поступаю я или нет?

Шумные возгласы одобрения встретили его слова.

Шумные возгласы одобрения встретили его слова.

Когда они немного стихли, Перикл снова взглянул в сторону Хризиппа:

— Ты прав в одном, гражданин Хризипп! — сказал он горбуну. — Да, я трачу немало тысяч драхм, стараясь сделать прекрасными наши Афины. Я хочу, чтобы наш город затмил своей красотой все города Эллады. Поэтому я украшаю его храмами, поэтому я зову к нам в Афины философов, ученых мужей, поэтов и художников, ваятелей. Но разве плохо, что я к этому стремлюсь? Разве это достойно порицания, граждане? В моих начинаниях мне помогают друзья мои — философы Анаксагор и Сократ, ваятель Фидий, поэты Эллады и ее художники. Так скажите же вы, граждане Афин, разве мои мечты расходятся с вашими? Разве мое желание сделать Афины жемчужиной Эллады расходится с желанием всего афинского демоса?

Ему едва дали договорить. Восторженные крики одобрения раздались со всех сторон.

Перикл улыбнулся.

— Я был уверен, что действия мои найдут одобрение у вас, афиняне! — Он поднял обе руки в знак приветствия. — Да иначе и быть не могло, — продолжал он затем, — ведь для всех нас, афинских граждан, одинаково дороги благополучие и слава нашей родины!

— Какой он замечательный оратор! — вырвалось у Алкиноя.

Художник бросил взгляд на Хризиппа, стоявшего неподалеку от жертвенника. Горбун казался расстроенным.

Внезапно какой-то человек в богатой одежде приблизился к камню, на котором стоял Перикл.

— Стыдись, благородный Перикл! — с гневом обратился он к Первому Стратегу. — Как ты унижаешь себя перед чернью! Гнев гложет мне печень[31], когда я вижу, как заискиваешь ты перед демосом, стараясь вызвать его одобрение! Позор! Ты подобен парусу корабля, уступающему движению ветра. Опомнись! Где твоя гордость! Знай, Перикл, заигрывание с демосом не принесет тебе ни славы, ни пользы!

— Напрасно, Леагор, ты допускаешь, чтобы гнев так туманил тебе голову, — спокойно взглянул на говорившего Первый Стратег. — Я никогда не унижал себя перед народом! И мне незачем «заигрывать с демосом», как ты выразился. Меня и афинский демос объединяет одно: общая любовь к нашей родине и желание ей добра. А я всю мою жизнь стремился и стремлюсь только воспитать в моих согражданах чувство справедливости и умение разумно мыслить. И еще стремлюсь я к тому, чтобы афинянам была доступна любовь ко всему прекрасному. Мне остается только пожалеть, что тебе, Леагор, непонятно все это.

— Слава Первому Стратегу Афин!

— Хвала Периклу!

Разнеслись по всей долине громкие крики народа, достигавшие до самых холмов Пникса, где звонкое эхо вторило им.

Перикл спустился с камня.

— Кто хочет еще говорить, граждане? — спрашивали пританы. — Может быть, кто-нибудь не согласен со словами Первого Стратега?

— Кто еще берет слово?

Но в толпе все молчали. На камень больше не поднялся никто.

Лишь друзья Хризиппа, окружавшие его, пытались что-то еще кричать, позорящее Первого Стратега, но их никто больше не хотел слушать.

ГИМНАСТИЧЕСКАЯ ШКОЛА

Прошло несколько недель. В одно летнее солнечное утро, свободное от работы в гончарной мастерской, Алкиной поднялся с восходом солнца, чтобы до наступления жары немного поработать возле дома. Ему давно хотелось посадить у входа в дом два гранатовых дерева.

Накануне вечером они решили с Архилом после завтрака пойти вместе в гимнастическую школу, которую художник посещал изредка после работы уже много лет.

Эта школа находилась в рощах за городом, и прогулка туда, а также занятия гимнастическими упражнениями всегда заставляли Алкиноя забывать и об усталости после долгого рабочего дня, и обо всех невзгодах. Теперь ему хотелось повести туда Архила, чтобы постараться устроить своего приемного сына в группу младших бегунов — мальчиков, с которыми занимался приятель его Формион. Он был уверен, что Архил полюбит гимнастическую школу, как любил он ее сам, да и занятия гимнастикой помогут мальчику легче переносить усталость после работы в гончарной мастерской.

Гимнастическая школа в Афинах, открытая на средства богатых граждан для беднейшего населения Афин, была большой радостью в жизни тружеников ремесленников. Алкиной часто с увлечением рассказывал Архилу о своих занятиях в этой школе, где он сам был борцом и бегуном и где недавно ему поручили вести занятия гимнастикой с подростками. И сын его с нетерпением ждал дня, когда они вместе отправятся туда.

— Поторопись, сынок, — донесся до Архила голос Алкиноя со двора, — нам пора уже трогаться в путь, пока ясноликий Гелиос еще не поднялся выше. Я закончил свою работу. Деревья посажены!

Архил не заставил себя долго ждать. Он уже нес с собой завтрак, заранее приготовленный Доридой.

С улыбкой смотрела жена Алкиноя, как поднимались в гору ее муж и их приемный сын, которого она успела полюбить как родного.

Муж ее шагал легкой походкой бегуна. Архил старался не отставать от него. Прохожие на улице с улыбкой смотрели им вслед. По дороге между Алкиноем и Архилом шла оживленная беседа о прошлом родного города, по которому они проходили. Алкиной рассказывал мальчику то, чего он совсем не знал, — о войнах эллинов с персами. Персы не могли простить афинянам, что они отказались прислать им по их требованию «землю и воду» в знак покорности перед их силой завоевателей, как это сделали многие государства Малой Азии, северной и средней Греции и островов Эгейского моря.

— И вот, чтобы наказать «непокорных» и разорить их землю, персидский царь двинулся на Аттику с многочисленным войском. На помощь нашей родине пришли тогда другие государства Эллады, — говорил Алкиной сыну, — и в том числе союзники Афин — спартанцы… Началась длительная жестокая война.

С большим вниманием слушал Архил его рассказ об этом страшном прошлом Афин. Он ясно представлял себе победу афинян над врагом при Марафоне, мужественную борьбу защитников Фермопильского прохода. Он тяжело переживал предательство изменника, помогшего персам прорваться в Аттику, чтобы сжечь и разорить Афины…

Архил представлял себе, как огонь бушевал по городу, уничтожая все строения, оставляя неприкосновенными только высокие стены афинского Акрополя, из которого афиняне поспешно вывозили ночью на лодках женщин, стариков, детей и зерно на острова Саламин и Эгину.

А Алкиной уже описывал ему жестокий бой, разгоревшийся на море у острова Саламин между афинянами и персами.

— Легкие греческие боевые триеры, — рассказывал Алкиной, — ударялись медными носами о бока тяжеловесных, неповоротливых персидских кораблей, и эти корабли тонули в море один за другим. Только щепки от них всплывали на поверхности волн. Вода морская стала красной or крови убитых воинов. И персы дрогнули. Сражение под Саламином было ими проиграно!..

Художник остановился, вытирая рукой пот, катившийся у него со лба. Архил замер на месте, погруженный в глубокую задумчивость.

— Однако нам пора двигаться дальше, — с улыбкой положил ему руку на плечо Алкиной. — Идем, Архил! Сегодня тебя ожидает в гимнастической школе еще немало новых интересных впечатлений.

Они как раз проходили мимо статуи молодого дискобола, изваянной ваятелем Мироном, стоявшей у входа в школу.

— Взгляни, мой мальчик, на статую этого юноши, — указал сыну Алкиной, — чудесная фигура!

— Взгляни, мой мальчик, на статую этого юноши! — указал сыну Алкиной.

Как красиво и верно передал ваятель его позу и движение руки, готовящейся бросить диск! Запомни его позу и это движение, Архил! — продолжал художник. — Кто знает, может быть, когда-нибудь и ты будешь стоять сам в такой же позе, готовясь бросить диск!

С замирающим сердцем Архил оторвал взгляд от дискобола и переступил порог гимнастической школы вслед за своим приемным отцом. Мечта его жизни сбывалась.

* * *

В здании гимнастической школы их оглушил шум множества голосов Мимо них пробежали четверо обнаженных загорелых подростков и скрылись в одной из аллей школы.

— Это мои ученики, — с улыбкой заметил Алкиной, отвечавший на приветствие юношей, — теперь с ними занимается упражнениями в беге Формион. Мальчики спешили на занятия — значит, он здесь. Это хорошо. Но прежде нам следует найти учителя дискоболов и поговорить с ним. Я плохо его знаю, он недавно работает у нас в школе.

Они вошли в помещение школы и направились к группе людей, беседовавших в глубине зала.

— Привет тебе, художник Алкиной! — послышался громкий голос. — Почему ты редко стал заходить в школу? Работы, что ли, много было в мастерской гончара?

Немолодой мужчина с лысой головой стоял против них, пытливо заглядывая в лицо Алкиною.

— Должно быть, ты позабыл, Алкиной, что скоро Истмийские игры?[32] — спросил он. — А ведь ты участвуешь в состязаниях в беге.

— О нет, Никий! — улыбнулся Алкиной. — Я не забыл о состязаниях. Но ты прав: работы было много и у меня не оставалось времени для школы, поэтому я пришел сказать, что вряд ли смогу принять участие в состязаниях.

— Уж не сына ли своего привел ты на этот раз с собой? — спросил Никий, внимательно разглядывавший Архила. — Юноша похож на тебя!

— Угадал — это мой сын! — с гордостью ответил Алкиной. — И нам нужно найти учителя молодых дискоболов. Не знаешь ли, где найти его?

— А его и искать нечего, — усмехнулся Никий. — Вон там, в конце аллеи, он обучает метать диск новичков, — указал он жестом на дорожку, посыпанную песком.

Алкиной и Архил направились к концу аллеи.

Несколько полуобнаженных подростков, стоявших на большом расстоянии друг от друга, упражнялись в метании диска.

Невысокий человек с лохматой головой и злыми глазами грубо бранил новичков, не умевших правильно держать диск в руке.

— Скажи, осел, — кричал он на одного из мальчиков, стоявших перед ним, — зачем пришел ты сюда? Тебе нужно на каменоломне работать, а не заниматься гимнастикой! Разве я так учил тебя бросать диск!

Мальчик покраснел от смущения. Он стоял, низко опустив голову.

На подошедших к нему Алкиноя и Архила учитель дискоболов даже не взглянул.

— Ясон, — крикнул он, отталкивая в сторону неловкого ученика, — покажи этому ослу, как надо бросать диск!

Юноша смело шагнул вперед и легко и красиво, как казалось Архилу, далеко отбросил диск.

Но сердитый учитель был недоволен и на этот раз.

— Скажи, Ясон, где у тебя красота в движении? Разве я так учил тебя бросать диск? Ты бросаешь его, как девочки бросают камень в воду! Нет! — развел учитель руками. — Куда легче самому приготовиться к состязаниям, чем обучить вас чему-нибудь!

Миновав еще одну аллею, Алкиной и Архил вышли снова к помещению школы. Там в одном из залов какие-то люди учились прыгать через барьер. Дальше на светлой площадке шел рукопашный бой между двумя борцами.

— На это тебе будет интересно посмотреть, Архил, — сказал художник. — Подойдем поближе. Следи внимательно. Победителем в борьбе двух этих людей будет считаться тот, кто положит своего противника на спину.

Позабыв обо всем, они оба некоторое время смотрели на борьбу с живым интересом. Лицо Алкиноя горело от возбуждения. Одна пара борцов сменила другую.

Алкиной вдруг спохватился:

— Однако нам пора поискать Формиона, пока он не ушел!.. Идем, Архил! Ведь мы еще должны снять верхнюю одежду и натереть тело наше маслом, иначе по правилам гимнастической школы мы не можем появляться на тех участках, где происходят состязания.

Они прошли в просторное помещение для отдыха, где вдоль стен стояли многочисленные скамьи. На них сидели люди, закончившие упражнения, а также только что пришедшие в школу, подготовлявшиеся к бегу и к борьбе. Алкиной, заняв место на скамье, проворно сбросил с себя хитон и стал натирать тело оливковым маслом, как делали это другие. Архил последовал его примеру.

— Что это тебя давно не было видно в школе, художник? — подошел к Алкиною какой-то бородатый мужчина также в набедренном поясе. — Тебе, наверное, работа не дала возможности принимать участие в состязании на стадионе?

— Ты угадал, Фарес, — коротко отозвался Алкиной, — я был очень занят в мастерской все последнее время.

— А мы с Формионом не раз вспоминали тебя, — добродушно продолжал Фарес, — и даже тревожились, здоров ли ты. Скоро уже праздник Посейдона. Ведь ты же принимаешь участие в беге на празднествах, кажется?

— На этот раз мне придется отказаться от участия в состязаниях! — с грустью отозвался Алкиной. — Не хватило времени подготовиться к ним!

— Жаль. Ведь дистанция для бегунов дана небольшая всего двадцать стадий![33] — заметил Фарес. — Ну, а как насчет борьбы, друг? Я ведь не искал для тебя противника, привык бороться с тобой!..

Алкиной улыбнулся.

— Привычка — большое дело, Фарес! Это я хорошо знаю! — ответил он. — Но и с борьбой у меня плохо обстоит дело на этот раз! — покачал он головой. — Грудь почему-то стала болеть… устал, должно быть. Но на Олимпийских играх мы с тобой обязательно будем бороться в паре! — поспешил добавить он. — Если, разумеется, нас с тобой запишут в списки участников.

— Запишут, Алкиной! Я надеюсь на это! — отозвался Фарес. — А ты сына своего привел с собой? — спросил он, бросив взгляд в сторону Архила. — Это ты хорошо сделал. Пусть мальчуган привыкает к гимнастической школе!.. Так кем же ты собираешься стать у нас, юноша, — обратился он к Архилу, — борцом или бегуном?

— Этого я еще не решил… — смутился юный гончар. — Отец решит это за меня.

— Напрасно! — пожал плечами борец. — В твоем возрасте я больше всего любил участвовать в беге! А позднее перешел на борьбу, когда укрепил мускулы и стал постарше.

— Я также хотел бы стать бегуном! — вырвалось у Архила.

Он доверчиво разговорился с силачом, почувствовав к нему сразу необъяснимую симпатию.

— А где же твой отец? — оглянулся кругом Фарес. — Почему он так незаметно отошел от нас?

— Должно быть, отец пошел искать учителя бегунов… он решил поговорить с ним обо мне!..

— А… с Формионом? — спросил Фарес. — Он лучший учитель в нашей школе, хотя и строгий к новичкам! — улыбнулся борец. — Формион добр и справедлив, строгости его никто не боится. Тебе, мальчуган, повезет в жизни, если ты попадешь учеником к нему: он сделает из тебя хорошего бегуна. Особенно если ты любишь гимнастику.

— А кто может не любить занятия гимнастикой? — улыбнулся Архил.

— Еще бы! — усмехнулся силач. — Даже в древности люди Эллады любили гимнастические игры! Ты помнишь, как великий наш Гомер описывает в «Одиссее» игру в мяч? — спросил он.

Архил отрицательно покачал головой: отец только недавно начал читать с ним «Иллиаду» Гомера…

— Забыл! — усмехнулся Фарес. — Так я напомню тебе:

Мяч тот откинувши сильно,

Один под тенистые тучи бросал,

А другой, от земли подскочивши,

Ловил его, прежде чем почвы коснется ногами!

хорошо сказано. Не правда ли?

Архил не успел ответить ему.

— Поспешим к Формиону, сынок! — сказал подошедший Алкиной. — Он дал согласие взять тебя в свою младшую группу бегунов. Сейчас начнутся упражнения в беге. Поспешим. Формион ждать не любит! Он хотел убедиться в твоих способностях, о которых я говорил ему.

У входа на беговую дорожку трое подростков в возрасте Архила уже приготовились было к бегу, но, заметив приближавшихся Алкиноя и его сына, Формион дал им сигнал задержаться.

Кивком головы учитель указал Архилу встать крайним в ряд юных бегунов. Они замерли на месте наготове к бегу, опираясь одним коленом и концами пальцев в песок дорожки.

По сигналу Формиона они побежали.

Алкиной взволнованно стал следить за каждым движением сына. Вначале Архил немного отставал от своих соседей, затем он стал нагонять их.

Опытный глаз учителей сразу же отметил все недостатки в его беге, но мальчик несомненно обладал силой и ловкостью. Держался он свободно и уверенно. Приближаясь к финишу, Архил вдруг резким рывком подался вперед и обогнал других бегунов.

Формион с неудовольствием покачал головой.

— Бежишь ты неплохо, сын Алкиной, — сказал он, когда мальчики подошли к нему, — но посмотри, как тяжело ты дышишь! А этого быть не должно у хорошего бегуна. И еще знай, юноша! — строго добавил он. — Такие рывки в беге делать не разрешается. Ты новичок, правил школы не знаешь еще. Но обратил ли ты внимание, как ровно и красиво бежал рядом с тобой Орест? Взгляни на него! Он дышит ровно и спокойно. И без особого усилия пришел бы к черте… Бери с него пример.

Голос учителя был строгим, но глаза смотрели ласково и доброжелательно.

— Я постараюсь, учитель, хорошо запомнить все, что ты сказал, — покорно произнес мальчик.

— Я не сомневаюсь в этом, — улыбнулся Формион, положив ему руку на плечо, — а теперь ступай одеваться! Нам с твоим отцом нужно еще переговорить кое о чем. Подожди его там.

Когда Архил отошел, Формион пристально посмотрел на Алкиноя.

— Ты исхудал, художник! — покачал он головой. — Здоров ли ты? Ведь скоро уже состязания на Истмийских играх! Смотри не захворай!

— Нет, я не болен, Формион, — опустил голову художник, — но сильно утомился. Пришлось много работать в мастерской, и я не смог посещать школу.

— Но ты не отказываешься участвовать на празднестве Посейдона? — озабоченно спросил Формион.

Алкиной нерешительно покачал головой.

— Если так, то начнем упражнения старшей группы, — сказал Формион. — Вставай на свое место! Бег будет на двадцать стадий. Это совсем не много для хорошего бегуна!

Старшая группа бегунов поджидала учителя уже на беговой дорожке. Алкиной поспешил встать последним с края.

Формион дал сигнал. Бегуны побежали, размахивая руками.

Пробежав несколько шагов, Алкиной был вынужден отстать от других: острая боль в груди с каждой секундой нарастала. Он опустился на колени и со стоном упал на песок…

— Что случилось? Что с тобой, Алкиной Кадрид? — поспешил к нему Формион.

— Задыхаюсь… не могу бежать!.. — с трудом прошептал художник.

— Помогите мне отнести его в тень! — крикнул Формион ученикам. — От жары у него прилив крови к голове, — пробормотал он первое, что пришло ему в голову, чтобы оправдать обморок Алкиноя.

— Я немного отдохну, и все пройдет, — тихо сказал Алкиной, когда его осторожно укладывали на скамейке под деревом.

— Иначе и быть не может! — поспешил успокоить друга Формион, хорошо понимающий, как серьезна болезнь сердца, заставившая его приятеля упасть на беговой дорожке. — А ты лежи не двигаясь, Алкиной, — добавил он, наклоняясь к другу.

— Пустое, Формион! — попытался приподняться художник.

— Молчи и лежи спокойно! — приказал Формион, — Я не врачеватель, но хорошо понимаю, что тебе необходим полный покой.

— Неужели же для меня все кончено? — со стоном вырвалось из груди Алкиноя. — Неужели никогда я не смогу больше принимать участия в состязаниях?

Он с мольбой и испугом смотрел на Формиона, ожидая его ответа. Честный и прямой Формион не умел лукавить и говорить неправду.

— Если это так тревожит тебя, — не сразу сказал он, — то скажу прямо и искренне тебе: останешься учителем новичков в школе, Алкиной. А на празднике в честь Посейдона ты смог бы принимать участие в состязаниях в беге колесниц. Нужно только достать у кого-либо из твоих прежних друзей коней и колесницу.

— Ты, должно быть, смеешься надо мной! — с горечью посмотрел на него Алкиной. — Где же у меня такие приятели, которые решились бы поддерживать дружбу с бедняком ремесленником! Да и кто сказал тебе, Формион, что я умею править конями?

— Мне не нужно было говорить об этом, — отозвался Формион. — Полтора десятка лет тому назад я был свидетелем того, как по улицам Афин, правя колесницей с четырьмя золотистыми конями, проезжал младший сын военачальника Эния Кадрида! Или ты позабыл об этом, Алкиной?

— Не люблю вспоминать прошлого! Я стараюсь забыть о нем, — хмуро ответил Алкиной. — Отца моего давно уже нет на свете, а его конюшнями завладел мой старший брат, лишивший меня наследства после смерти отца. С тех пор родственники Эния Кадрида и все друзья нашей семьи перестали узнавать его младшего сына, встречая меня на улицах Афин: в их глазах я жалкий ремесленник — фет, достойный презрения и насмешки.

— Все в жизни бывает! — задумчиво сказал Формион. — Но главное — это не отчаиваться и не падать духом! Я еще раз повторяю тебе: для тебя совсем не потеряно все в жизни. В нашей школе тебя знают, ценят и любят. А коней и колесницу все же постараемся достать для тебя! — решительно закончил Формион.

— Я знаю, что ты мне друг, — благодарно взглянул на него Алкиной, — и вижу, что ты стараешься поддержать и утешить меня, как мать утешает свое больное дитя, но разве ты не понимаешь, как мне трудно примириться с тем, что я уже не смогу заниматься больше гимнастическими упражнениями! Ведь они давали мне столько радости и утешения!..

— Хотел бы помочь тебе, — опустил голову Формион, — но Зевс мне свидетель, что я бессилен в этом. А о твоем участии в состязании колесниц все же нужно хорошенько подумать! Может быть, — оживился он, — мне следует пойти к твоему брату и рассказать ему то, что случилось с тобой?..

— О нет! Нет! Только не это! — прервал его взволнованный художник. — Помощи у брата просить я не буду никогда в жизни! У меня есть одно богатство каждого честного бедняка — моя незапятнанная совесть и чувство моего достоинства, и унижаться ни перед кем я не стану.

— Что же, может быть, в этом ты и прав! — согласился Формион. — Тогда буду искать другие пути, чтобы достать для тебя коней и колесницу.

Художник молчал, опустив голову.

* * *

— Как долго тебя не было, отец! — бросился к Алкиною Архил, когда художник покатался при входе в помещение, где он оставил свою одежду. При виде бледного, осунувшегося лица Алкиноя, мальчик испугался. — О боги! Что случилось, отец?

— После, сынок, после!.. — махнул рукой Алкиной. — Помоги мне дойти до лавки и прилечь.

Архил заботливо уложил его и сел рядом с ним.

— Тебя обидели в школе? Скажи мне! — просил мальчик, расстроенный и огорченный.

— Никто не обижал меня, Архил. Мне стало внезапно худо, и я упал на беговой дорожке… вот и все, — с трудов произнес художник.

Новый приступ удушья заставил его умолкнуть.

Архил растерянно суетился возле него, стараясь помочь больному.

— День был слишком жаркий… Лежи, отец, спокойно! — наклонился он к Алкиною. — Я схожу за родниковой водой и смочу тебе голову, ты почувствуешь сразу облегчение.

Только спустя некоторое время Алкиной смог подняться на ноги, чтобы добраться до дома.

Солнце клонилось уже к закату, когда они с Архилом вышли из гимнастической школы и направились к Афинам, минуя оливковые рощи и виноградники.

Архил с тревогой поглядывал на отца, опасаясь нового приступа удушья у Алкиноя. Но художник хотя и медленно, но все же уверенно и твердо шагал по улицам города.

«Как не похоже наше возвращение домой на начало прогулки ранним утром!» — с тоской думал Архил.

— Почему ты молчишь, отец? — робко спросил он. — Тебе снова худо?

— О нет! Боль уже покинула меня, сынок, — успокоил его художник. — Но мне тяжко сознавать, что теперь в школе для меня все потеряно: ни борном, ни бегуном я уже не смогу быть! Вот Формион еще пытается утешить меня, — невесело усмехнулся он, — говорит, что на празднествах в честь Посейдона я смог бы еще принять участие на состязаниях в беге колесниц, если бы сумел найти для себя коней и колесницу. Чудак, Формион! Он не хочет понять того, что никто не доверит бедняку ремесленнику коней и колесницу! Пустые мечты!

— Но ты теперь смог бы править колесницей, отец? — спросил мальчик, припоминая свой разговор с отцом по дороге к холму Пникса после встречи с Алкивиадом.

— Не будем говорить об этом! — прервал его художник.

Остальную часть пути они шли молча, думая каждый о своем.

Когда, миновав людные улицы, они подошли к предместью гончаров, где жил Алкиной, художник остановился.

— Уже совсем темно стало, Архил, — сказал он, — бедняжка Дорида заждалась нас с тобой. Наверное, тревожится, что мы так задержались… Вот что, мальчик, — сказал он со вздохом, — давай не будем ей рассказывать того, что случилось со мной в гимнастической школе. Скажем только, что Формион дал мне совет принять участие на Истмийских играх. В состязании колесниц… Хорошо? И что мы с тобой теперь ищем для этого коней и колесницу. Зачем ее огорчать!

Архил кивнул головой.

Утомленный прогулкой и недомоганием, Алкиной в этот вечер рано улегся в постель. Дорида вышла подышать свежим воздухом во двор.

— Мать, — окликнул ее Архил, — не запирай дверь! Я пойду к Клеону. Мы с ним давно не видались.

— Ступай, сынок! — ласково ответила женщина. — Только будь там недолго. Ночью непременно соберется гроза.

Последних ее слов Архил уже не слыхал, он торопливо поднимался в гору. Ему не терпелось поскорее поделиться с приятелем всеми событиями этого дня.

Увидев издали приближавшегося Архила, Клеон побежал ему навстречу.

— Я все эти дни ждал тебя! — улыбаясь, сказал он. Но улыбка тотчас же пропала с его лица, как только он заметил расстроенное лицо друга. — Что случилось, Архил? — участливо наклонился он к нему. — Говори скорее! Снова беда у тебя?

— Пойдем под наше любимое дерево во дворе, — предложил Архил, — у меня много новостей, и я хотел рассказать тебе о них.

Они уселись на бревне.

— Ну рассказывай, — торопил друга юный фокусник.

Большая темная туча надвигалась на город, но мальчики не тревожились при виде быстро приближавшейся грозы.

— Знаешь, Клеон… — начал Архил, — мастер Алкиной усыновил меня, и я теперь его приемный сын. Работаем мы снова вместе у гончара Феофраста…

— Это хорошо, — немного подумав, отозвался Клеон, — но тебе, значит, опять придется с раннего утра до наступления темноты вертеть до изнеможения твой гончарный круг! — добавил он с участием.

— О нет! — рассмеялся Архил. — Отец говорит, что боги одарили меня чудесным даром художника, и поэтому он стал обучать меня разрисовывать керамос. Это, Клеон, много интереснее, чем лепить из глины посуду.

— Хорошая новость! — улыбнулся юный фокусник. — Но почему тогда я вижу следы печали на твоем лице?

— Я пока не радуюсь этому! — неожиданно ответил Архил.

— Не радуешься? — удивился Клеон. — Чего тогда тебе еще надо? Ведь ты же можешь стать художником, как и твой приемный отец!

— Это так, но он говорит, что мне еще долго и много придется обучаться этому мастерству, прежде чем я смогу стать мастером…

— Понимаю, — улыбнулся Клеон, — а тебе не хочется долго учиться мастерству! Лентяй ты, Архил! Я вот только одного понять не могу, — добавил он, — как решаешься ты огорчать человека, так много сделавшего для тебя, неблагодарный!

— Почему же я неблагодарный? — спросил обиженно Архил. — Я ведь не говорил тебе, что не хочу терпеливо обучаться у моего отца мастерству разрисовывать керамос.

Хотя Архил и оправдывался, но упреки друга были справедливыми, и мальчик это понимал отлично.

— Я знаю, сколько добра сделал для меня приемный отец, и я искренне хочу быть ему добрым сыном, тем более после того, как с ним случилась беда, и он так тяжело ее переживает!

— А что случилось с мастером Алкиноем? — испуганно спросил Клеон. — Неужели он сломал руку и не может больше работать?.. Говори скорее!

— Обожди! — нетерпеливо остановил его Архил. — Я все расскажу тебе по порядку, слушай!

И он стал рассказывать приятелю все, что случилось в этот день в гимнастической школе.

— Знаешь, Клеон! — закончил Архил свой рассказ. — Теперь я буду ходить заниматься упражнениями в беге и в метании диска в гимнастическую школу, которая находится за городом. Как это чудесно! Помнишь, ведь мы с тобой мечтали о гимнастической школе!

— Помню! — кивнул головой Клеон. — Но я никак не могу прийти в себя после того, что ты рассказал мне о мастере Алкиное… Почему неумолимые богини судьбы так жестоко наказали его? Ведь он добрый и честный человек, он сделал для тебя столько добра!

— Ты прав, Клеон, — сказал Архил печально, — но чем могу я вознаградить его за все, что сделал он для меня? И как мне помочь ему в беде? Поверь, что я охотно сделал бы все, что только смог, и облегчил бы ему горе, постигшее его!

Мальчики немного помолчали.

Небо внезапно стало совсем темным от надвинувшейся тучи. Где-то вдали сверкнула молния, и тотчас же послышался раскатистый удар грома.

— Гроза приближается! — сказал Клеон. — Ты не успеешь быстро добраться до дома!

— Я не боюсь грома, — улыбнулся Архил, — и знаешь, что пришло мне только что в голову? Не поговорить ли о тебе с учителем в гимнастической школе, который взял меня сегодня в свою группу новичков? Может быть, он согласится взять также и тебя? Мы с тобой ходили бы вместе на занятия. Да и для тебя это было бы полезно!

— Чудак, — рассмеялся Клеон, — а кто же тогда будет помогать отцу кормить семью? — с грустью сказал он. — Ведь у нас большая семья и отцу одному приходится трудно с его небольшим заработком. Нет! Лучше ничего не говори учителю обо мне!

Снова удар грома, более сильный, чем первый, раздался над их головой.

Архил вскочил с бревна.

— Теперь мне пора бежать, пока не хлынул дождь, — проговорил он, — а то мать будет тревожиться. Ну, прощай, Клеон! — кивнул он головой приятелю. — Я забегу к тебе скоро и расскажу, как идут мои дела в гимнастической школе! — крикнул он уже с улицы.

Крупные капли дождя смочили землю, высохшую от зноя. Кое-где дождевая вода успела образовать лужи.

Остановившись на секунду, Архил наскоро снял сандалии и босиком побежал к дому.

Яркие зигзаги молнии бороздили небо. Гром, не умолкая, гремел над его головой. Тонкий хитон Архила стал совсем мокрым от дождя.

АМФОРА С ТАНЦОВЩИЦЕЙ

Две недели спустя, когда гончара Феофраста не было в мастерской, около нее снова остановились неожиданно кони племянника Перикла, Алкивиада.

Соскочив с седла, молодой воин подошел прямо к Алкиною:

— Хвала богам, художник! Я рад, что застал тебя за разрисовкой сосудов. Твои амфоры и вазы так хороши, что о них все отзываются с похвалой.

Поднявшись с места, Алкиной поклоном приветствовал знатного посетителя.

— Я также воздаю хвалу богам всякий раз, когда вижу твое мужественное лицо, Алкивиад! — вежливо ответил он на приветствие воина. — Однако я вижу, что какая-то забота омрачает тебя. И думается мне, эфеб, что только события большой важности привели тебя так поздно, перед заходом солнца, к нам в мастерскую…

— Ты близок к истине, мастер! — улыбнулся Алкивиад, окидывая внимательным взором полки, на которых красовалась приготовленная к продаже разрисованная посуда. — Я охотно поделюсь с тобой, художник, моей заботой. Видишь ли, у вас, наших афинских гончаров, я должен отыскать нечто такое, что могло бы утешить жену моего дяди.

— Прости за нескромный вопрос… — почтительно отозвался Алкиной, — но какая же печаль посетила прекрасную Аспазию?

— Я скажу тебе об этом, — посмотрел на него Алкивиад, — тем более что ты, лучше чем кто-либо другой, сможешь помочь мне. Рабыня, убиравшая спальню госпожи, разбила нечаянно ту прекрасную амфору, что была мной недавно куплена у тебя. В тот раз я угодил своим подарком Аспазии. Чтобы утешить ее, мне пришлось пообещать найти точно такую же амфору у афинских гончаров. — Алкивиад остановился и покачал головой:

— Но, увы, легче всегда бывает пообещать, чем выполнить обещание. В мастерской твоего хозяина, мне помнится, не было больше амфоры, похожей на ту, что я купил, и мне пришлось теперь объехать все гончарные мастерские в поисках чего-нибудь похожего на тот сосуд. Но ни у гончара Никосфена, ни у других афинских гончаров я не нашел того, что мне нужно!..

Алкиной улыбнулся.

— Как видно, ты не знал того, что мы не только продаем наш готовый керамос, эфеб! — сказал он. — Наш хозяин принимает заказы покупателей на любые изделия из лучшей глины. И, ежели ты пожелаешь, мы сделаем для тебя точно такую же амфору, какой была купленная тобой. Мой ученик Архил разрисует ее для тебя под моим наблюдением.

Говоря это, Алкиной бросил взгляд на смутившегося Архила. Молодой воин также посмотрел на юного гончара и с сомнением покачал головой:

— Не могу поверить, чтобы этот мальчик, хотя он и твой ученик, мастер, справился бы с такой работой! Для этого он мне кажется еще слишком молодым и неопытным..

Алкиной нахмурился.

— Работу поручаю ему я! — сказал он строго. — И сам буду наблюдать за тем, как он ее выполнит!

— Ну, если так, — развел руками Алкивиад, — будем надеяться, что твой ученик, мастер, оправдает твои надежды, — сказал он учтиво. — А ты, юный художник, смотри не подведи своего учителя! Я вижу, что он уверен в тебе и что ты смело берешься за дело. Это хорошо. Люблю смелых!

Алкивиад остановился, уходя, на пороге лавки.

— Но я не спросил вас обоих, художники, когда же будет готова амфора? Может быть, для нее потребуется столько же дней, сколько их можно сосчитать между двумя Олимпиадами?[34] В таком случае у меня не хватит терпения ждать заказа…

— О нет, эфеб! — рассмеялся Архил. — Ты не успеешь сосчитать, сколько пальцев у тебя на двух руках, как амфора будет готова!

Алкивиад подошел к своему коню.

— Смотри, юноша, — сказал он с улыбкой, — будь верным данному обещанию! Так делаем всегда мы, воины. И если твоя амфора будет не хуже разбитой, то даю тебе слово, что выполню любую твою просьбу! — многозначительно добавил он, садясь на коня.

Архил задумался. Ему вспомнилось, как совсем недавно, в день экклесии, они с отцом встретили неподалеку от Пникса племянника Перикла, ехавшего на колеснице, запряженной чудесными белыми конями…

«Вот у кого попросить бы коней и колесницу для отца к Истмийским играм!» — мелькнула мысль у него в голове. Но обратиться с просьбой об этом тут же к Алкивиаду он не решился. Несколько мгновений мальчик смотрел вслед ему, затем, спохватившись, бросился догонять уехавшего воина.

— Остановись! Обожди, Алкивиад! — громко кричал он, подбегая к воину, сдержавшему коня. — Я должен кое-что сказать тебе!..

Алкивиад пристально посмотрел на запыхавшегося Архила.

— Ты, должно быть, хочешь знать, молодой гончар, — сказал он, — куда ты должен будешь принести амфору, когда она будет готова?

— О нет, славный Алкивиад! — поспешно пробормотал мальчик. — Ты только что обещал исполнить любое мое желание, если своей работой я сумею угодить тебе. Это правда? — пытливо заглянул Архил в лицо эфеба. — Может быть, говоря так, ты только пошутил надо мной?..

— Зачем было мне шутить над тобой! — пожал плечами молодой воин.

— А если это так, — живо продолжал Архил, — когда я принесу тебе выполненный мной заказ, разреши мне… то есть не мне, — поправился поспешно он, — а отцу моему взять на время твоих коней и колесницу!.. Это нужно ему для участия в состязаниях на празднике Посейдона!

— Что слышу я! Странная просьба! — удивился Алкивиад. — Да кто же твой отец, юноша? И почему он сам не обратился ко мне с подобной просьбой, а послал тебя? Ничего не понимаю!

— Отца моего ты хорошо знаешь, — решительно сказал Архил. — Имя его Алкиной. Он художник в мастерской нашего хозяина. И он даже не знает о моей просьбе! Поверь мне! Это я сам решился просить тебя о конях и колеснице для него!

Воин еще с большим удивлением посмотрел на Архила.

— Разумеется, художника Алкиноя я знаю хорошо, — произнес он, — но зачем понадобились ему кони для участия в состязаниях? Для такого состязания нужен опыт и умение править конями.

— И опыт, и умение править конями есть у моего отца, эфеб! — стал уверять Алкивиада Архил. — А понадобились кони ему потому, что у него болит грудь и он не может больше быть ни борцом, ни бегуном! А он всегда принимал участие в состязаниях. Учитель в гимнастической школе, Формион, сказал, что ему осталось только участвовать в беге колесниц на празднике Посейдона. Я все сказал тебе, Алкивиад! — умоляюще закончил Архил. — Верь мне, что я сказал правду!

— Я верю тебе! — все еще с сомнением в голосе покачал головой Алкивиад. — Но, повторяю, для этого нужен опыт воина. Нужна привычка управлять конями!

— И я повторяю тебе, что у моего отца есть и опыт, и умение! Он сам говорил мне.

— Может быть, это и так, — задумчиво сказал Алкивиад. — Но пока обещать тебе ничего не буду — прежде ты выполни хорошо мой заказ! А там посмотрим!

Воин хлестнул плетью коня и ускакал. Архил долго еще стоял на дороге, смотря ему вслед.

«Если он выполнит свое обещание, то я добуду для отца коней и колесницу, — думал мальчик. — А это главное! Теперь нужно постараться только, чтобы новая амфора понравилась Алкивиаду. Отец поможет мне», — подумал Архил и побежал обратно в мастерскую, решив хранить от всех в тайне свою беседу с племянником Перикла.

* * *

Шли день за днем. Под наблюдением Алкиноя Архил работал над амфорой для Алкивиада. Все в мастерской, кто чем мог, старались помогать Архилу.

Лицо у молодого художника осунулось и побледнело. Он мало спал по ночам, торопясь с рассветом в гончарную мастерскую. Там он сразу же принимался за работу, забывая обо всем на свете, даже о занятиях в гимнастической школе, которые обещал Формиону не пропускать.

— Сходим вечером в школу вместе, Архил! — сказал ему однажды Алкиной, желая немного развлечь своего приемного сына и дать отдохнуть мальчику от усидчивой работы.

Но Архил ничего не ответил, он только еще ниже склонился над работой.

В этот вечер, возвращаясь вместе с отцом домой после работы, мальчик заметил, как изменился за последнее время Алкиной. Он уже не шагал бодро и прямо, как бывало прежде, по улице, а шел медленно, слегка сгорбившись, заложив руки за спину. Лицо его казалось бледным и похудевшим. В выразительных глазах художника исчез блеск, придававший ему бодрый и моложавый вид. Казалось, что он словно постарел на несколько лет.

Сердце у Архила сжалось от тревоги.

«Как тяжело отец переживает свалившуюся так неожиданно на него беду! — подумал он. — Ведь за последние дни отец не ходит уже больше даже в гимнастическую школу!»

На другое утро Архил еще усерднее принялся работать над заказом племянника Перикла. Но сомнения не покидали его.

«А вдруг я не сумею угодить капризному эвпатриду? — приходила ему в голову мысль. — Что делать тогда?!»

— Отец, скажи, неужели моя работа очень плоха? Как ты думаешь, походит моя танцовщица на черной амфоре на танцовщицу, которой любовался в тот день племянник Перикла, когда купил амфору у нас? — остановил он проходившего мимо него Алкиноя.

Алкиной пристально посмотрел на своего ученика. Лицо мальчика было полным тревоги и сомнений. Он с нетерпением ожидал ответа строгого мастера, своего отца.

— Не падай духом и работай спокойно, мальчик, — сказал Алкиной, — твоя амфора, я уверен, будет нисколько не хуже той, которую я продал знатному покупателю!

После ободряющих слов отца Архил с новым рвением принимался за работу, усердно отделывая каждую складку на одежде танцовщицы.

* * *

И вот наступил день, когда работа молодого художника-гончара была окончена.

Со страхом и нескрываемым волнением мальчик поставил амфору на прилавок перед строгим, взыскательным хозяином.

Феофраст долго и придирчиво всматривался в рисунок на амфоре. Но даже его опытный глаз не нашел в этом рисунке ничего, к чему можно было бы придраться.

— Работа неплохая, Архил! — сказал гончар, пристально посмотрев на него. — Напрасно твой отец доказывал мне, что тебе придется немало времени потрудиться, прежде чем ты сможешь выполнять заказы наших покупателей. Но ты ошибся, мастер, на этот раз! — погрозил он лукаво пальцем художнику.

— Я сказал тебе тогда истину, хозяин, — строго ответил Алкиной, — и теперь могу повторить то же самое! Архилу нужно еще немало труда и усидчивости, пока он почувствует в себе уверенность в работе настоящего мастера. А для этого потребуется много времени.

— Пусть будет по-твоему! Тебе виднее! Но художника из него ты мне все же сделаешь! — усмехнулся Феофраст. — А ты, Архил, — обернулся он к мальчику, — завтра пораньше с утра отнеси заказ в дом Первого Стратега и передай его Алкивиаду!.. Посмотрим, что нам скажет заказчик!

* * *

Счастливые и радостные возвращались после работы домой Алкиной и его приемный сын. Он был горд своим учеником. Наконец-то сбылись его заветные мечты — он сможет передать теперь в надежные руки все особенности, весь опыт своего мастерства. Архил оказался даже способнее, чем он того ожидал.

Юный художник-гончар шагал рядом с отцом, торжествующий и удовлетворенный похвалой хозяина. Правда, завтра предстояло ему еще немало пережить волнений, вручая заказ требовательному молодому воину. От этого ведь зависело также и то, сможет ли он, Архил, помочь отцу достать коней и колесницу. Но Архил отгонял от себя все тревожившие его мысли, не решаясь поделиться ими с отцом.

— Жена! — радостно обратился художник к Дориде. — Наш сынок сегодня славно поработал! Я дал ему задание, оно было нелегким, но мальчик справился с ним. Поэтому ты должна накормить за это его медовыми лепешками.

— Хвала богам! Недаром я всегда говорила, что мальчик внес радость и счастье в наш дом! — обняла Архила добрая женщина. — Ну, садитесь же к столу. Ужин дожидается вас. А лепешки тем временем я испеку.

Архил взглянул на Алкиноя. Лицо художника словно помолодело от радости. Таким довольным и улыбающимся давно уже никто не видел его в семье.

— Идем, мать! — ласково обратился мальчик к Дориде. — Я помогу тебе сначала разжечь очаг, а после сяду уже за стол!

Дорида со счастливой улыбкой смотрела на мужа и на сына.

* * *

Загородный дом, в котором жил Первый Стратег Перикл, был обширным и хорошо построенным. Пройдя вдоль забора, Архил дошел до калитки и постучал металлическим молотком во входную дверь. Тотчас же привратник отворил дверь и пригласил его войти в дом.

— Обожди тут! — сказал он, войдя в широкий проход, освещенный светильнями на высоких подставках. — Я пойду скажу о твоем приходе. — Он скрылся за внутренней дверью.

Архил остался один. Он оглянулся. По обеим сторонам прохода были выходы. Один из них вел в помещение привратника, другой был ходом в конюшни, ворота из которых выходили на улицу.

Послышались шаги. Дверь распахнулась. Перед мальчиком стоял старик, одетый в богатые одежды. Его длинная борода свисала почти до половины груди. Движения старика были неторопливыми, полными достоинства. Жестом руки он пригласил Архила следовать за ним.

— Я пришел… я принес эфебу Алкивиаду заказ, который он сделал в горшечной мастерской моего хозяина, — робко начал Архил, смущенный молчанием старика, — поэтому прошу тебя, эвпатрид… скажи Алкивиаду, что заказ его готов…

Старик улыбнулся.

— Я это все понял, юноша, прежде чем ты сказал мне об этом, — произнес он учтиво. — Но только ты ошибся, назвав меня эвпатридом, я всего лишь раб моего господина, Первого Стратега Афин… Имя мое — Евангел. Идем! — пригласил он Архила следовать за собой.

Они вошли в просторный двор дома, находившийся под открытым небом, служивший обычно хозяевам столовой и местом приема гостей. Вокруг двора была прекрасная колоннада, а в центре двора находился жертвенник богу Зевсу.

Все это Архил успел заметить, восхищенный тем, что представилось его глазам.

— Обожди меня здесь, юноша, — продолжал Евангел, — я скажу молодому господину о твоем приходе.

Архил снова остался один, когда Евангел скрылся за массивной дверью.

«Там, за этими дверями, наверное, находятся жилые комнаты семьи Первого Стратега!.. — с любопытством посмотрел мальчик вслед старому рабу. — Вот бы заглянуть в них!» Но тут же он со стыдом и смущением опустил голову. Немного освоившись, Архил заметил богатое убранство помещения, в котором находился. Между колоннами стояли высокие ложа, покрытые коврами. А за ними виднелись несколько алтарей богам, покровителям Афин и этого дома.

«Как удивилась бы мать, если бы заглянула сюда! — пронеслось в голове мальчика. — Сколько тут ковров и цветов!»

Откуда-то сверху солнце освещало дорогие вазы, украшавшие алтари богов и цветы, лежавшие перед ними. До его слуха донеслись громкие голоса и звон посуды.

«Там, наверное, приготовляют пищу! — решил Архил. — Интересно, сколько нужно иметь рабов, чтобы держать в порядке такие покои, готовить пищу и ходить за конями в доме Первого Стратега?!»

Размышления мальчика были прерваны шумом шагов и голосами входящих людей. Он испуганно замер на месте. Дверь, которая вела во внутренние покои, распахнулась. На пороге ее стоял Алкивиад.

— Привет тебе, сын Алкиноя! — дружелюбно произнес он. — Ты оказался верным своему слову. Тебе не так много потребовалось времени, чтобы выполнить мой заказ. Теперь давай посмотрим, как сделал ты работу. Мы с Евангелом будем твоими судьями.

Сердце у Архила замерло. В горле у него пересохло от волнения. Приближалось самое страшное. Но он ничего не ответил Алкивиаду, только протянул ему амфору.

Алкивиад с улыбкой взял в руки сосуд и стал его разглядывать.

— Взгляни-ка, Евангел, — подозвал он старого домоправителя своего дяди, — не кажется ли тебе, что эта амфора походит, как двойник, на ту, что недавно разбила в спальне Аспазии неосторожная Эрите?

Евангел почтительно приблизился к воину.

— Что же ты молчишь, старик? — удивился молодой хозяин. — Или ты находишь, что я не прав? Что работа не заслуживает похвалы?

Архил побледнел. Но ни молодой воин, ни Евангел, казалось, не замечали его волнения.

— О нет, господин мой! — наконец произнес негромко старый раб. — Я долго любовался прекрасным рисунком, сделанным художником на этой амфоре, и думал о том, что только щедро одаренный дарами богов человек смог сделать такой тонкий и красивый рисунок на сосуде!..

— Прекрасна твоя оценка, старик! — рассмеялся Алкивиад. — А ведь у тебя глаз искушенный!.. Тебе пришлось в твоей жизни видеть немало хороших картин и разрисованной керамики в доме моего дяди. Так что ты можешь гордиться такой оценкой твоей работы, юноша! — посмотрел молодой воин на юного гончара.

Вздох облегчения вырвался из груди Архила. Алкивиад заметил этот вздох и улыбнулся.

— За такую работу ты заслуживаешь награды, юноша! — продолжал он. — Ты как будто бы просил меня о чем-то тогда, когда мастер Алкиной поручил тебе разрисовать эту амфору? Напомни мне, о чем была твоя просьба?

— О эфеб! — сделал шаг Архил ближе к Алкивиаду. — В тот день я попросил твоего разрешения отцу моему воспользоваться для состязаний на празднике Посейдона твоими конями и твоей колесницей… — робко закончил мальчик.

— Да, да! Я припоминаю! — перебил его Алкивиад. — Я тогда ведь обещал тебе исполнить это твое желание, если ты хорошо выполнишь мой заказ. Евангел, — обернулся молодой воин к старику, — прикажи, чтобы старший конюх в моих конюшнях запряг бы в колесницу лучших моих коней, когда это потребуется для отца молодого художника! Имя его отца — Алкиной Кадрид. Запомни!

Евангел молча поклонился.

— А ты, ученик и сын художника Алкиноя, — обернулся Алкивиад к Архилу, — скажи хозяину гончарной мастерской, чтобы он утром зашел ко мне за деньгами, а отцу твоему передай, что я обязательно приеду на состязания в Коринф, чтобы посмотреть, как управляет он конями.

Счастливый и радостный бежал Архил по торговой площади обратно в мастерскую.

У входа стоял хозяин, тревожно посматривавший вдаль, как и все в мастерской, с нетерпением ожидавший возвращения Архила.

— Мчится, словно взбесившийся осел по дороге! — пробурчал он, заметив бежавшего Архила. — Неужели опять разбил и эту амфору!

— О нет, хозяин! Я ее доставил целой и невредимой, — задыхаясь, крикнул мальчик. Все лицо его, горевшее от быстрого бега и от волнения, было радостным и счастливым.

Хозяин сразу повеселел.

— Если так — вот на, держи! — протянул он две драхмы Архилу. — Купи себе новый хитон и сандалии. А то твои совсем развалились.

Все находившиеся в мастерской с удивлением посмотрели на Феофраста — таким щедрым он не был еще никогда.

— Вон как угодил хозяину наш Архил! — подмигнул Пасион Алкиною. — Расщедрился старик! Целых две драхмы дал в награду мальчишке.

Поздно вечером, придя домой, Архил открыл приемному отцу свою тайну о конях и колеснице…

Растроганный его признанием, художник понял, что должен был переживать мальчик за недели напряженной работы над амфорой. Он долго сидел, закрыв лицо руками, потом, поднявшись с места, подошел к Архилу и прижал голову его к своей груди.

— Всемогущие боги Олимпа смилостивились надо мной! Они послали мне доброго сына, — прошептал он. — До конца дней моих не забуду я, Архил, того, что сделал ты для меня! Забыть такое невозможно.

* * *

В обширных конюшнях, принадлежавших Алкивиаду, стояло немало прекрасных скакунов. Тут были и золотистые, тонконогие жеребцы из Фессалии, и белые, похожие на лебедей кони из Фракии, и гнедые с тонкими ноздрями и пугливыми глазами скакуны из Македонии.

Два рослых раба ухаживали за конями и следили за чистотой в конюшнях под присмотром старшего конюха.

Алкивиад не жалел денег на породистых коней, и его конюшни славились в Афинах. Приятели завидовали ему, хорошо зная, что не только на состязаниях кони его выходят всегда победителями, но они также хорошо понимали, что и в боях такие кони вынесут невредимым с поля боя своего хозяина.

Когда Архил и Алкиной вошли во двор, где помещались конюшни Алкивиада, конюхи только что вывели на прогулку коней.

Отец и сын залюбовались красотой скакунов.

— Не можем ли мы видеть старшего конюха? — спросил Алкиной у одного из рабов.

Старший конюх сам уже шел к ним навстречу, заметив присутствие посторонних людей в конюшнях.

— Не ты ли будешь Алкиной Кадрид, для которого я должен, по приказу моего господина, запрягать в колесницу коней? — спросил он.

— Да, это я, — подтвердил художник.

Как раз в это время один из конюхов вывел из конюшен пару красивых, сильных белых коней.

Заметив взгляд Алкиноя, любовавшегося ими, старший конюх усмехнулся.

— Это любимые кони хозяина! — заметил он. — Они кротки, как ягнята, но в то же время быстры в беге и выносливы. Одного из них зовут Парис, другого Аякс. Мы их запрягаем в колесницу вместе с парой других белых коней.

Протянув руку, Алкиной провел ею ласково по шее Аякса. В этом движении сразу почувствовалась вся его любовь к животным.

Старший конюх следил за ним.

— Если хозяин разрешит, я запрягу для тебя в колесницу эту четверку белых коней, — заметил он.

— Хозяина несколько дней не будет в Афинах, и кони ему не будут нужны, — вмешался в их разговор один из рабов.

— Это очень кстати! — сказал Алкиной. — Если так, то прошу тебя — вели запрячь для меня в колесницу четверку белых коней! Мне хотелось бы сегодня же, не откладывая, сделать коням проездку за городом…

Белые кони были вскоре запряжены в нарядную колесницу. Уверенно ухватившись одной рукой за поручни, Алкиной легко вскочил на нее. Конюхи широко распахнули ворота конюшни.

Сердце замерло в груди у Архила. Момент был решительный. Мальчика страшила мысль, что после длительного перерыва отец его не сможет уже справиться с четверкой быстроногих, сильных коней Алкивиада…

Но, взмахнув ему с улыбкой рукой в знак приветствия, Алкиной выехал из ворот. Колесница помчалась вдоль улицы. Архил успел заметить, как уверенно и спокойно отец его стоял у передка ее.

Мальчик сразу успокоился. Теперь он уже больше не тревожился за отца.

— Я вижу, отец твой, юноша, опытный возница! — заметил стоящий рядом с ним старший конюх. — Он уверенно, как настоящий воин, держится на колеснице!

— Ты прав! — вежливо согласился с ним Архил. — Мой отец был прежде воином. Он привык управлять колесницей.

Кивнув на прощание головой конюху, Архил вышел из конюшен Алкивиада.

* * *

Архил делал большие успехи в росписи керамики. Алкиной теперь все чаще и чаще задумывался о том, что мальчика следует учить ремеслу художника не в гончарной мастерской. На свои знания и опыт в этом деле Алкиной, при всей его скромности, не решался рассчитывать. Он считал, что руководить обучением его сына должен был настоящий, большой мастер-художник.

Но среди хорошо знакомых Алкиною художников в Афинах не было таких мастеров.

Однажды на улице Алкиноя окликнул чей-то знакомый голос. Художник обернулся. Позади него стоял старый учитель его юных лет, Ксанфий.

— Тебя ли вижу я, Алкиной Кадрид? — Старик протянул к нему руки, чтобы обнять его. — Вот неожиданная встреча! А ведь я долго разыскивал тебя. Мечтал о встрече с тобой. Наконец-то ты отыскался! — Все лицо старого художника дышало радостью.

Алкиной с не меньшей радостью обнял Ксанфия.

— Учитель! Дорогой мой учитель! — воскликнул он. — Я ведь также долго искал тебя повсюду и даже думал, что ты уже не живешь больше в Афинах!

— Ты не ошибся, мой мальчик, — по-прежнему ласково и сердечно ответил старик, называя Алкиноя по-старому «своим мальчиком»… — Я теперь редко приезжаю сюда из Олимпии, где работаю на постройке храма Зевсу Олимпийскому вместе с ваятелем Фидием. Мы с ним бываем в Афинах всегда случайно и всегда ненадолго. Вот и теперь мы приехали за необходимыми для нас материалами и хотели прихватить с собой еще двух-трех художников. Ну, а ты, дружок мой, как живешь, где работаешь? Рассказывай скорее! Я хочу все знать о тебе!

В коротких, скупых словах Алкиной рассказал своему старому другу и учителю обо всем пережитом за последние годы.

— Значит, похоронив собственного сынишку, ты решил усыновить своего ученика? Хвалю за это решение! — одобрил старик Ксанфий. — Плохо только одно, Алкиной, — строго заметил он, — как мог ты, с твоими способностями, согласиться работать в гончарной мастерской! А я возлагал когда-то на тебя ведь большие надежды!

— Не осуждай меня, учитель! — опустил голову художник. — Я долго не мог найти работу… Мы с женой и ребенком голодали!.. И тогда я согласился расписывать вазы и амфоры у Феофраста… Теперь мой приемный сын учится у меня этому делу и делает большие успехи. Я убедился, Ксанфий, что мальчику боги дали большие способности, наградив его бесценным даром творчества… Беда только в том, что у меня самого не хватает опыта, чтобы развить его дарование, сделать из него лучшего мастера, чем я сам…

— Как все повторяется в жизни! — улыбнулся Ксанфий. — Было время, когда и я сам думал так же, обучая росписи керамос юного Алкиноя Кадрида! Да, да! Это так! Не качай головой, художник!

— О учитель, помоги мне найти для моего сына опытного мастера-учителя! Среди твоих знакомых и друзей тебе нетрудно отыскать такого, — попросил Алкиной.

Старик подумал немного.

— Хорошо! — ответил он. — Я смогу помочь тебе довести доброе дело до конца. Вот что, Алкиной, — пристально посмотрел он в лицо своему бывшему ученику, — отдай твоего сына в мастерскую ваятеля Фидия!

— Чтобы Архил стал ваятелем, как его учитель, а не художником! О нет, Ксанфий! — горячо ответил Алкиной. — Я совсем иного хотел для моего сына!

— Обожди! Не торопись отказываться, — остановил его старик. — Фидий ведь не только ваятель, но еще и прекрасный художник. Да и у него в мастерской работает немало художников. Тебе следует поговорить с Фидием и выслушать его совет. Это будет лучшим, что я могу тебе посоветовать, Алкиной!

— О Ксанфий, — вздохнул художник, — если бы ты только знал, как полюбил я моего приемного сына и как хочу я для него удачи в жизни! Не славы, нет! Только удачи и достижения большого мастерства в любимом деле!

— Это мне хорошо знакомо, друг мой! — улыбнулся старик. — Я тоже огорчаюсь тем, что мой любимый ученик не достигнул того, о чем я мечтал для него. Но все же попробуем посоветоваться с Фидием. Он как-то говорил мне однажды, что хочет взять несколько юношей учеников к себе в мастерскую. Я скажу ему, что одного такого юношу, способного к разрисовке керамос и трудолюбивого, я нашел для него. Хочешь ты этого?

— О Ксанфий, ты всегда был отзывчивым и добрым человеком! И то, что ты предлагаешь теперь мне, было бы поистине добрым делом для нас с Архилом!

— Тогда идем теперь же вместе со мной к Фидию! — решительно заявил старик. — Я много раз рассказывал Фидию о моем ученике Алкиное Кадриде, которого никак не могу отыскать в Афинах, и он охотно уделит тебе свое время для беседы. Пошли!

— Обожди, дорогой учитель! — остановил его Алкиной. — Прежде чем идти к Фидию, я должен поговорить с Архилом и сказать хозяину, почему я должен буду опоздать на работу. Но к ваятелю мы пойдем с Архилом! Это я обещаю тебе! А ты заранее поговори с ним и узнай его решение.

Ксанфий с досадой махнул рукой.

— Твоя нерешительность и несмелость в важных делах всегда были причиной твоих неудач в жизни! — проворчал он. — Но на этот раз я готов уступить тебе. Потолкуй с мальчуганом, предупреди хозяина, что завтра с утра задержишься немного, и я встречу тебя возле дома ваятеля. Согласен?

Они простились. Довольный этой неожиданной встречей со старым другом, Алкиной поспешил на стадион.

* * *

В это утро на Афинском стадионе собрались все молодые воины, которые выразили желание участвовать в беге колесниц на празднике в честь Посейдона. Среди них было немало сыновей архонтов и стратегов, гордых своим знатным происхождением и богатством.

Когда художник Алкиной пришел на стадион, аристократы стояли неподалеку от входа, готовясь к проездке коней.

Некоторые из них пренебрежительно посмотрели на Алкиноя.

— Ума не приложу, как мог затесаться этот художник из лавки горшечника Феофраста на стадион! — насмешливо заметил один из молодых воинов.

— Пусть тебя это не тревожит, Патрокл! Скромный вид и бедная одежда этого человека еще не говорят о том, что он не происходит из знатного рода!.. Кстати, этот художник, как мне говорили, сын доблестного Эния Кадрида, — рассмеялся приятель молодого аристократа, — того самого, который участвовал в бою у Саламина и погиб в бою. Его имя хорошо известно в Афинах!

— Тогда объясни мне, почему же сын славного стратега, прославившего своей доблестью Афины, унизил себя до того, что стал простым ремесленником? — удивился Патрокл.

— Говорят, что старший брат лишил этого художника наследства при разделе имущества после смерти отца, и Алкиной Кадрид стал бедняком.

— Слова твои близки к истине, Орест, — заметил один из воинов, стоявший рядом с Патроклом. — Иначе зачем бы племянник Перикла решился доверить этому человеку своих белых коней и колесницу для участия в состязаниях?

Алкиной не слышал их разговора. Он стоял возле коней, на которых готовился ехать, и ласково поглаживал их гривы.

— Взгляни, Патрокл, — обратился к сыну архонта Пелея один из молодых воинов, — как заботится этот художник о конях своего благодетеля! Он разглаживает им гривы, смотрит, как они подкованы…

— Еще бы! — насмешливо отозвался тот, кого называли Патроклом. — Хотел бы я посмотреть, что сделал бы Алкивиад с этим человеком, с этим сыном Эния Кадрида, если бы с одним из белых коней случилась беда!

Молодые воины засмеялись.

— Да, ты прав! — отозвался один из них. — Мне даже жаль этого Кадрида… Ведь при всей его внешней обходительности Алкивиад часто бывает груб и жесток! Я немало слышал рассказов о том, как поступал он с теми, кто не сумел угодить ему.

— А я не верю этим рассказам! — взволнованно заметил один из молодых воинов — Мегакл. — Алкивиад мне друг. И у него так много завистников, которые осыпают его сплетнями и всякими выдумками. Я не спорю, Алкивиад бывает иногда несдержан и честолюбив, но он добр и щедр в помощи другим! Недаром его так любит Сократ! Да и Перикл не чает в нем души!

— Ну, своей расточительностью, положим, Алкивиад любит щегольнуть, — усмехнулся Патрокл, — а вот в искренность его доброты я не верю! Однако я понимаю тебя, Мегакл… — обнял он молодого воина. — Ты друг Алкивиада, и ты находишься под обаянием его обходительности с друзьями, а, кроме того, ты поэт… и тебе свойственно восторженное преклонение перед красотой, а что твой друг красив — об этом спорить с тобой никто не будет! В Афинах нет человека, пожалуй, красивее Алкивиада!

Юноша смущенно умолк.

Началась проездка коней, и воины должны были прервать свой разговор.

* * *

Фидий работал в своей мастерской, когда к нему вошли Алкиной и Архил. Весь испачканный глиной, ваятель только слегка приподнял вверх правую руку в знак приветствия.

Два его ученика-помощника укрывали от палящих лучей солнца незаконченные торсы и бюсты. Ксанфия не было среди них.

— Привет тебе, великий мастер! — подошел ближе к ваятелю Алкиной. — Может быть, мы пришли не вовремя, но я поторопился, зная, что ты скоро снова покидаешь Афины.

— Ты привел с собой своего сына, художник? — Скульптор бросил беглый взгляд в сторону Архила. — Мне Ксанфий говорил о нем, да и, кроме того, на днях в доме Перикла я видел амфору, разрисованную этим юношей… — добавил ваятель с улыбкой.

— Ты привел с собой своего сына, художник? — Скульптор бросил беглый взгляд в сторону Архила.

Архил замер на месте, ожидая, что будет говорить о его работе великий ваятель. Алкиной только опустил голову.

— Должен сказать тебе, юноша, — продолжал Фидий, — что работу эту ты выполнил не так плохо, особенно для начинающего художника — в ней чувствуется дарование и большое усердие в отделке деталей одежды. Я даже похвалил эту амфору там, в доме Перикла, но тебе лично скажу, юноша, что разрисовывать амфоры такими изображениями танцовщиц я бы тебе не разрешил. Пока это рано для тебя. Тебе сначала следует еще многому поучиться, — взглянул Фидий на Архила. — Для таких рисунков требуется твердая рука художника и мастерство, которого у тебя пока еще нет. Тебя нужно еще многому учить, мальчик, — добавил мягко ваятель, — но я согласен оставить тебя учеником в моей мастерской, если ты обещаешь мне усердно и терпеливо работал… Приходи сюда в мою мастерскую после праздника Диониса, — продолжал Фидий. — На днях я и оба моих ученика, Алкамен и Агоракрит, уезжаем в Олимпию заканчивать там работу над фресками в храме Зевса, а за это время ты хорошенько подумаешь и решишь, приходить ли тебе сюда, ко мне в мастерскую, или нет, чтобы учиться мастерству ваятеля, — добавил он с лукавой улыбкой.

Архил молчал, взволнованный и смущенный.

Любимый ученик Фидия, Алкамен, стоявший возле своего учителя, был свидетелем всего этого разговора. Он молча приглядывался к молодому гончару, вспоминая о том времени, когда и сам он, бедняк, афинский юноша, пришел вот так же в мастерскую великого ваятеля, умоляя Фидия взять его, Алкамена, учеником к себе.

«А терпения учиться мастерству ваятеля хватит у тебя, юноша? — спросил у него Фидий строго и придирчиво. — Я лентяев учениками к себе не хочу брать! Мне нужны трудолюбивые и способные помощники!»

«Терпения у меня хватит, мастер!» — твердо и коротко ответил тогда юный Алкамен. И он сдержал свое слово. Долгие годы трудился он в мастерской ваятеля Фидия. И вот теперь он сам стал ваятелем. Немало забот и внимания уделил ему его учитель, пока имя ваятеля Алкамена, ученика знаменитого Фидия, не стало известным людям, пока его статуи богинь Афродиты и Геры не украсили лучших храмов Эллады.

Теперь учитель поручил ему отделку одной из фресок храма Зевса в Олимпии. Это была срочная и почетная работа… Немало потрудился над этой фреской Алкамен, и теперь его учитель и друг должен был поехать вместе с ним в Олимпию, чтобы оценить и принять от него эту работу.

Алкамен перевел взгляд на Алкиноя, стоявшего немного поодаль от ваятеля. Лицо художника по росписи керамики понравилось Алкамену привлекательностью и выражением ума, воли и вместе с тем благородства и мягкости, которые молодой ваятель любил замечать у людей.

— Требования нашего великого учителя, может быть, покажутся нелегкими твоему сыну, художник, — сказал Алкамен с легкой улыбкой Алкиною, — но, если в нем кроется хотя бы искра дарования, юноша поймет, что мастер Фидий хочет ему добра… и он придет сюда непременно, в нашу мастерскую.

— Да пошлют тебе удачу в твоих делах бессмертные боги, великий мастер! Сын мой почтет за великую честь обучаться у тебя твоему мастерству! — сказал Алкиной, обращаясь к Фидию.

Не оглядываясь больше, художник вышел из мастерской Фидия. Следом за ним вышел его сын.

* * *

Несколько дней спустя поздно вечером, когда Алкиной уже возвратился домой из гончарной мастерской Феофраста, кто-то осторожно постучал в дверь его дома.

Это был, к удивлению художника, старик Ксанфий, его бывший учитель.

— Как? Разве ты не уехал вместе с Фидием в Олимпию? — удивился Алкиной, приветствуя старика.

— Человек задумывает одно, Алкиной, а боги посылают ему другое… — невесело отозвался Ксанфий. — Не бывать, видно, долго нашему учителю, великому мастеру Фидию, в Олимпии! — покачал он головой. — Я пришел к тебе от его ученика Алкамена, чтобы оповестить тебя, что Фидий взят своими врагами и врагами Перикла под стражу и находится со вчерашнего дня в темнице Афин…

— Но за что же его заключили в темницу? Что мог совершить дурного этот прекрасный человек?! — всплеснул руками Алкиной.

— Враги обвинили его в богохульстве!

— Этого еще не хватало! Фидия, творца замечательных статуй бессмертных богов, обвинить в богохульстве! — возмутился Алкиной.

Ксанфий только развел руками. Он не мог говорить от волнения. Алкиною едва удалось уговорить старика выпить немного виноградного вина, чтобы согреться и прийти в себя.

Немного успокоившись, Ксанфий продолжал:

— Статуя богини Афины для Парфенона была ведь недавно только окончательно отделана Фидием… Ты это знаешь, Алкиной! — сказал он. — Так вот, враги его и Перикла теперь обвиняют Фидия в том, что ваятель из богохульства изобразил на щите богини в виде старика с камнем в руках самого себя, а в лице Тесея, сражающегося с амазонкой, будто бы отразил черты Перикла!

— Ну так что же из того! — с недоумением посмотрел на него Алкиной. — Художники иногда совершенно без всякого умысла изображают в своих работах и в лицах героев собственные черты…

— Не то! Не то ты говоришь! — с досадой прервал его Ксанфий. — Как же ты не понимаешь… Враги и завистники Фидия говорят на суде, что ваятель умышленно хотел оскорбить богиню изображением на ее щите собственного лица и лица Перикла, считая себя и своего друга гениями, достойными преклонения наравне с бессмертными богами! Такое обвинение в глазах демоса, разумеется, является святотатством и преступлением… и враги именно на это и рассчитывают! Поэтому знаменитый и не повинный ни в чем ваятель заключен в темницу!

Старик Ксанфий, говоря это, горестно закрыл лицо руками. Архил, слышавший весь разговор отца с Ксанфием, подошел ближе к столу, за которым они сидели.

— Алкамен послал меня к тебе, Алкиной, — продолжал после долгого молчания Ксанфий, — он просил тебя навещать в темнице нашего несчастного друга, пока он сам будет находиться в Олимпии, куда он отправляется завтра. В мастерской учителя он оставляет меня и своего приятеля ваятеля Агоракрита, которому поручил Фидий закончить в Афинах их совместную работу. — Ксанфий вздохнул. — Фидий просил своего ученика обучать терпеливо и усердно искусству ваяния твоего сына Архила и еще одного мальчика, которого он взял к себе в мастерскую. Я пришел сказать тебе, художник, об этом, передавая волю нашего общего друга.

— Скажи великому ваятелю Фидию, Ксанфий, — подошел ближе к старику Архил, — что я во всем последую его воле и, может быть, когда-нибудь сумею оправдать надежды великого ваятеля. Я постараюсь прилежно и усердно работать вместе с его учениками.

ДНИ ДИОНИСИЙ

Радовался ли Архил после встречи с ваятелем Фидием предстоящей перемене в его жизни? И да, и нет… Сам Фидий с его мастерством, с его мягким и сердечным отношением к людям произвел на Архила неизгладимое впечатление чего-то высокого, необычайно ценного и располагающего к себе. Он был строг и требователен к своим ученикам, но это не пугало мальчика нисколько. Архил понимал, что только искреннее желание развить способности ученика, сделать из него хорошего мастера заставляли великого ваятеля быть требовательным и строгим… Но Фидия больше уже не было в его мастерской. Фидий своими врагами был взят под стражу. Оставались в мастерской великого творца Афины Парфенос и Зевса Олимпийского его ученики. И эти ученики брали, по просьбе их учителя, его, Архила, под свое наблюдение. А сумеет ли он, юный афинский гончар, угодить этим двум ваятелям? Помогут ли они ему добиться того, к чему стремится он всем сердцем? Как мог он быть в этом уверен! И в то же время Архилу хотелось учиться у них их мастерству, создавать из мрамора и слоновой кости изображения богов и героев.

— Скажи мне, отец, — однажды спросил он Алкиной, — что же лучше: умение хорошо разрисовывать вазы и амфоры, как делаешь это ты, или мастерство ваятеля?

— Почему ты задал мне такой вопрос, мальчик? — удивился Алкиной.

— Я с детства любил лепить из глины фигурки людей и животных, — признался Архил, — наверное, поэтому мне сразу пришлась по душе работа в гончарной мастерской, но теперь, когда я думаю о том, что ученики Фидия берут меня охотно к себе в мастерскую, чтобы научить меня мастерству ваятеля, мне становится страшно и в то же время сердце мое замирает от радости. Мне кажется, что нет на свете ничего лучше, чем стать ваятелем!..

— Большое счастье для человека заниматься тем, что по душе ему, но не всем дано бессмертными богами создавать то, что прекрасно, — сказал художник. — И видишь ли, дружок, — продолжал Алкиной, — ваятели создают из мертвого камня изображения богов и героев. Зодчие строят величественные храмы, в которых люди воздают хвалу богам. Художники рисуют в красках то, что видят глаза их в окружающем мире. И все это одинаково ценно и нужно людям!

Некоторое время они оба молчали, обдумывая то, что волновало каждого из них.

— Однажды я пережил то, что переживаешь теперь ты! — улыбнулся Алкиной. — Я был так же молод тогда и так же, как и ты, думал, что умение расписывать сосуды — великое счастье! Разве ты совсем недавно не думал так, Архил, заканчивая свою амфору для Алкивиада?

Архил понимал, что отец прав. Понимал он также хорошо и то, что Алкиною как мастеру немного обидна теперь «измена» сына его делу.

— Так вот, — между тем продолжал художник, — в те годы я однажды увидел новую работу Фидия — статую Афины Парфенос, сделанную из слоновой кости. Я был поражен ее красотой. На меня, точно ожившая чудом, взирала гордая, властная дочь Зевса. На прекрасной голове Афины был надет золотой шлем воина. Одной рукой она опиралась на щит, другой держала небольшую статую богини победы Никэ. А у ног богини, как символ ее мудрости, притаилась змея.

Мне казалось, что искусство ваятеля значительно нужнее и прекраснее всего остального на свете. И оно настолько ценно, что ему одному должны учиться люди.

Уж не помню, как добрался я до жилья моего учителя и друга Ксанфия. Придя домой, я тотчас же схватил в руки кусок сырой глины и стал пытаться воспроизвести по памяти то, что в это утро видел в мастерской ваятеля.

«Я добьюсь, чего бы мне это ни стоило, что моя фигура богини из глины будет походить на статую Фидия!» — говорил я самому себе. Я работал, забыв обо всем…

— И ты добился, чего хотел, отец? — тихо спросил Архил.

— Нет, мой мальчик! Я ничего не добился, — покачал головой Алкиной. — Мой учитель молча наблюдал все время за мной. И только потом он сурово и коротко заметил: «Тебе даны богами большие способности по росписи керамос. Если ты еще немного подучишься этому делу, то из тебя выйдет неплохой художник. Но не разбрасывайся попусту! Вот тебе мой совет — лучше быть хорошим художником по росписи керамос, чем плохим ваятелем! Запомни слова мои! Я вижу ясно, что тебе не дано богами умение вдохнуть жизнь в созданное тобой творение, подобно хорошему ваятелю».

Я чувствовал, что учитель мой не ошибался. И я поверил его словам. С тех пор я еще усерднее принялся рисовать то, что он указывал мне на вазах и амфорах, как делал это он сам долгую жизнь.

* * *

Наступили дни весеннего празднества в честь сына Зевса, бога Диониса — бога веселья, виноделия, покровителя рощ и нив. В первый день празднества были принесены жертвы сыну Зевса в храме Диониса в Афинах. Празднование Дионисий и веселье началось со второго дня.

Под звуки свирелей, с пением гимнов жрецы и юноши, одетые в козьи шкуры, направились к храму Диониса.

— Эво-эй! Эво-эй! — слышались повсюду радостные возгласы в толпе афинян, сопровождавших процессию.

— Ио-эй! — кричали бежавшие по улицам дети в венках из цветов с гирляндами зелени в руках.

Вслед за процессией жрецов и юношей должны были туда же привести жертвенного быка, чтобы еще раз совершить жертвоприношение в святилище бога — Ленайон.

— Ведут! Ведут быка! — радостно закричали дети.

Одетые в козьи шкуры, юноши показались в конце улицы. Они торжественно вели украшенного цветами и гирляндами из зелени жертвенного быка.

Стоявшие по обе стороны дороги афиняне запели гимн в честь Диониса:

О, гряди, Дионис благой,

В храм Элеи, в храм святой!

Хотя ты и склонен к пляскам и к пению

И не для битв рожден,

Не мастер ты наносить удары,

Но равен ты мощью и в войне и в мире!

Юноши, ведущие быка, остановились возле святилища бога Диониса.

Жрецы стали приготовлять все для жертвоприношения, они пели теперь хором гимн в честь Диониса:

Ты оплетаешь реки потоками!

Ты укрощаешь море Индийское!

Ты, хмелея, волосы нимф

Перетягиваешь узлом змеиным!

Толпа повторила припев гимна:

Ты, хмелея, волосы нимф

Перетягиваешь узлом змеиным!

Вместе с толпой Алкиной, Дорида, Архил и Дракил медленно приближались к святилищу бога Диониса.

Испуганная шумом и криками толпы, Дорида растерянно жалась ближе к мужу, боясь потерять его в людском потоке.

— Архил, отойдем в сторону! Мне нужно сказать тебе кое-что! — окликнул друга испуганный Клеон.

— Ну что случилось? Говори! Сейчас начнется самое интересное — жертвоприношение!

— Архил, конюх из конюшен Алкивиада разыскивает повсюду твоего отца! — пробормотал фокусник. — Случилась какая-то беда…

— Поспешим к конюху! — сразу же ответил Архил. — Где он?

— Да вон там, в толпе, — указал Клеон. — Бежим, пока он не ушел дальше.

— Говори! Что случилось? — торопил Архил раба. — Что-нибудь произошло с конями? Они захромали?

— Нет, хвала богам, кони здоровы! — покачал головой конюх. — Но я пришел сказать отцу твоему, юноша, что он не сможет взять коней и колесницу, так как господин мой сам поедет на этих конях на праздник Посейдона в Коринф…

— Что же делать? — вырвалось у Архила. — Ну вот что, — сказал он, немного подумав, — я сам пойду немедленно к Алкивиаду и скажу ему, что нечестно нарушать данное обещание и обманывать людей. А ведь он афинский воин! Позор! Ступайте за мной! — позвал он Клеона и конюха.

С трудом пробираясь в толпе, они все трое зашагали по улицам города к загородному дому Перикла.

Возле дома Архил остановился.

— Жди меня здесь, Клеон, — сурово сказал он, отпустив конюха в конюшни. — Я войду в дом, — продолжал Архил, — и постараюсь там все высказать Алкивиаду…

— А ежели его нет дома? — робко заметил Клеон. — Ведь сегодня все афиняне на празднестве.

— Буду ждать, пока он не вернется! — прервал его Архил. — Все равно другого сделать я ничего не могу! — твердо добавил он.

Архил направился к входной двери. Клеон остался ждать друга на улице.

Приотворив незапертую дверь дома, мальчик смело вошел в уже знакомое ему помещение. Миновав его, он пошел далее к портику, откуда доносились веселые мужские голоса пирующих людей. Архил огляделся и остановился. Внутри просторного двора, из которого двери вели во внутренние комнаты жилья, у жертвенника богу Зевсу была зажжена светильня. Никого из слуг не встретив, юный гончар решительно сделал дальше несколько шагов.

Необычное зрелище, которое он увидел, немного смутило его. Но он тут же поборол смущение ради той цели, с которой спешил в этот дом.

На завешенных коврами галереях с колоннами стояли столы со всякой едой. Вокруг столов возлежали на ложах воины с венками на головах. Все они громко чему-то смеялись. Один из них запел вдруг приятным голосом:

О блестящий, венком из фиалок увенчанный,

Песнью прославленный, славный город Афины!

Ты — твердыня Эллады могучая!

Это был пир, на который собрались друзья Алкивиада. Архил сразу понял это. Вскоре он увидел и того, кого искал. Племянник Перикла возлежал среди гостей на ложе. В руке он держал большую чашу с вином.

Гирлянда из зелени, одетая на шее у мальчика, от резкого движения соскользнула на пол. Архил отпихнул ее небрежно ногой.

— Смотрите, друзья, — воскликнул один из пирующих, — откуда же взялся этот юноша, подобный разгневанному Дионису?

— Кто бы ни был он, налей, Антей, поскорее этому богоподобному мальчику вина в чашу! Пусть выпьет и пропоет нам гимн в честь Бромия![35]

— Он, может быть, голоден, — заметил другой воин постарше. — На, бери пирожки с медом, юноша! — протянул он блюдо Архилу. — Не смущайся — в этом доме хватит на всех вкусной еды!

Архил с гневом оттолкнул от себя его руку.

Алкивиад приподнялся на своем ложе и, пошатываясь, приблизился к мальчику.

— Кто посмел впустить тебя сюда, сын художника? — сказал он с раздражением. — Здесь я пирую с моими друзьями!

— Я вошел в дом твой, эфеб, потому что двери его были открыты! — покраснев от обиды, ответил Архил. — А зачем пришел я к тебе — ты это скоро узнаешь!

Архил сделал шаг ближе к племяннику Перикла.

— Ответь мне, эвпатрид! — сказал он, глядя строго в упор на молодого воина. — Почему нарушил ты слово афинского воина? Разве не говорил мне ты сам, что воины-афиняне всегда остаются верными данным ими обещаниям?

— Ответь мне, эвпатрид! — сказал он, глядя строго в упор на молодого воина. — Почему нарушил ты слово афинского воина?

Гости приподнялись на своих местах, прислушиваясь к разговору мальчика с хозяином дома.

— Что сделал плохого тебе, юноша, мой лучший друг Алкивиад? — подошел к разговаривающим один из приятелей племянника Первого Стратега. — Да еще в такой радостный, праздничный для всех нас, афинян, день Дионисий?

— В этот радостный для всех афинян день, как сказал ты, эвпатрид, твой друг Алкивиад отнял последнюю радость у бедного художника, моего отца, лишив его возможности участвовать в беге колесниц на Истмийских играх! — ответил Архил.

— Слова твои не понятны никому из нас! — зашумели гости за столом. — Поясни их, расскажи нам: что случилось?

— Эфеб Алкивиад дал мне слово воина, что он позволит отцу моему, Алкиною, взять на празднества его коней и колесницу, а я за это выполнил его заказ в гончарной мастерской. Но эфеб нарушил свое обещание. Скажите, благородные друзья Алкивиада, честен ли поступок его и достоин ли он воина?

— Почему ты молчишь, Алкивиад? Значит, мальчик говорит правду? Тогда ты должен объяснить нам причину своего поступка! — дотронулся до плеча приятеля воин, стоявший рядом с племянником Перикла.

— Если же юноша говорит неправду, если он напрасно обвинил тебя в нарушении данного тобой слова, — гони его вон отсюда и дай ему хорошего тумака, чтобы в другой раз он не осмелился нарушать веселья пирующих! — поднялся из-за стола один из воинов. — Говори, Алкивиад, а то я сам расправлюсь с этим наглецом! — продолжал воин.

— Пустая болтовня! — небрежно поднял руку Алкивиад. — Этот дерзкий сын гончара-художника напрасно оклеветал меня! Я хотел только пошутить немного над ним, — усмехнулся недоброй усмешкой племянник Перикла, — никаких обещаний я ему не давал, верьте моему слову, друзья!

Архил побледнел и смог произнести только несколько слов:

— О Алкивиад! Какой бесчестный поступок! А ведь ты, эфеб, афинский воин!

— Обожди! Не горячись, мальчуган! — окружили Архила гости Алкивиада. — Мы заставим твоего обидчика взять обратно свои слова и исполнить то, что обещал тебе, если он и в самом деле что-то обещал.

— О! Клянусь вам бессмертными богами, афинские воины, что я сказал правду! — вырвалось у Архила так искренне и правдиво, что у всех присутствующих не оставалось больше сомнений в том, что он говорит правду.

— Ха-ха-ха! — внезапно засмеялся Алкивиад. — Хорошую забаву придумал я, чтобы развлечь вас, друзья! — сказал он. — Однако хватит шуток! — сдвинул он брови. — Чтобы вы не подумали плохо обо мне, я расскажу вам, в чем дело, и докажу, что никогда не нарушаю обещаний, данных мной… Вот, держи этот перстень, — протянул он дорогой перстень Архилу, сняв его с пальца, — ступай в мои конюшни и покажи перстень старшему конюху. Скажи ему, что я подтверждаю мое распоряжение дать коней твоему отцу. Ты, надеюсь, понял меня? Ступай! Перстень можешь оставить себе. Ха-ха! — снова рассмеялся он пьяным смехом.

Алкивиад смеялся, гости также смеялись вместе с ним, но глаза Алкивиада, прекрасные голубые глаза, которыми любовались афиняне, были полны злобы и презрения…

— А теперь беги скорее в конюшни, шутка окончена! Жаль, что ты не понимаешь шуток, сын художника! — махнул он рукой и стал жадно пить вино из поданной ему чаши.

— Плоха и жестока такая шутка, эвпатрид, которая причиняет горе беднякам! — с горечью крикнул Архил.

На улице Клеон бросился к нему навстречу:

— Ну как, Архил? Удалось тебе уговорить эвпатрида дать коней мастеру Алкиною?

— Да, мне удалось добиться этого! — с грустью ответил юный гончар.

Глухие рыдания вырвались из его груди. Клеон с испугом и удивлением смотрел на своего друга.

* * *

Народ спешил к театру, находившемуся неподалеку от Акрополя. В дни празднества там разыгрывалось актерами представление о жизни и смерти Диониса.

Толпа хлынула в помещение театра, занимая места, вырубленные прямо в скале. Алкиной, Дракил и Дорида пришли туда вместе со всеми. На площадке посредине театра, где обычно помещался хор во время представления трагедий поэта Эсхила, стоял жертвенник богу Зевсу. Там же теперь сидел на троне «всемогущий» Зевс. Дочь его, Афина, протягивала отцу трепещущее сердце брата своего Диониса, убитого злыми титанами[36], врагами Зевса. И Зевса и дочь его Афину играли мужчины — актеры с масками на лицах.

— Я не вижу Архила! — вдруг забеспокоилась Дорида. — А ведь мальчик только что был возле меня. Куда он девался?

— Не тревожься о нем, — старался успокоить Алкиной Дориду, — он уже не маленький! Сидит, наверное, где-нибудь в театре вместе со своим другом Клеоном. Смотри лучше представление!

Актеры между тем продолжали разыгрывать драму. Зевс поднялся с трона, выхватил сердце сына из рук Афины и движением руки возродил Диониса к жизни по-прежнему юным и прекрасным. Страшные, громадные, вышли титаны из недр земли и ринулись в бой с Зевсом. Гневный и могущественный, он взмахнул своим жезлом. И тотчас же оглушительный гром загрохотал со всех сторон. Все заколебалось. Казалось, что содрогнулась земля под ногами у зрителей. Замелькали ослепительные молнии. Как огненные стрелы, стали поражать они титанов. Испуганные зрители трепетали от ужаса перед гневом Зевса Громовержца.

Дрогнули и враги его титаны. Поверженные молниями на землю, они молили о пощаде. Сила их была сломлена.

Хор запел хвалебные гимны в честь Зевса и Диониса.

Так заканчивалось представление о смерти и возрождении к жизни бога Диониса.

Алкиной и Дракил, отыскав Дориду у входа, поспешили с народом в рощи за город.

По дороге к рощам уже шло шествие. Актер, изображавший Пана[37], ехал, окруженный толпой людей, на осле. Его сопровождала молодежь с пением гимнов.

Промчались, обгоняя толпу, колесницы афинских воинов. Они бросали цветы и гирлянды зелени на пути Пану. Их сопровождали восторженные возгласы толпы.

В этой толпе, позади всех, шли Архил и Клеон, отыскивая Алкиноя и Дориду.

В горах за городом, ближе к рощам, где обычно паслись стада коз и овец, хоровод девушек встретил Пана. Он заиграл на свирели веселую песню. Начались пляски. Толпа проводила бога лесов и долин к большому пню, на котором он и уселся, продолжая играть на свирели.

Девушки, изображавшие нимф, окружили его.

— Спой нам песню, Пан! — просили они. — Твои песни сладки, как мед. Спой нам, козлоногий бог, под звуки твоей чудесной свирели.

И любимец молодежи, Пан, запел. Вокруг него тотчас же закружился хоровод молодых нимф.

Клеон первым заметил в толпе, окружавшей Пана, Дориду и Алкиноя.

— Я нашел их! Вон они! — радостно закричал он, зовя Архила.

Алкиной при взгляде на сына сразу же заметил, что мальчик рассеян и невнимателен ко всему, что его окружает.

«Что случилось с Архилом? — подумал он. — Мальчик чем-то расстроен…»

Когда Алкиной и его семья, сопровождаемая Дракилом и Клеоном, возвращались в Афины, было уже совсем темно. Над их головой раскинулось небо, усеянное звездами.

Ярче других звезд блестел Сириус, возвещавший знойное лето.

— Скажи мне, мастер, — задумчиво спросил Клеон Алкиной, шагавшего рядом с ним, — почему одни звезды блестят на небе ярче, а другие едва светятся, точно угасают?

— Не знаю, что тебе ответить на твой вопрос, Клеон. Я ведь неученый, — покачал головой Алкиной. — Могу только передать тебе одно древнее предание о том, как появилось на небе яркое созвездие, о котором рассказывал мне еще мой отец, когда я был ребенком…

— Расскажи! Расскажи! — стали просить Алкиной его спутники.

— Ну, тогда слушайте! Давно это было, — начал Алкиной. — В Аттике жил пастух Икарий, все свои дни проводивший на пастбище, где он пас овец и коз своего хозяина. Не один раз в своей долгой жизни Икарий был свидетелем того, как прекращался рост травы на пастбищах, как деревья сбрасывали засохшие, пожелтевшие листья со своих ветвей, а трава стелилась по земле, поблекшая и сухая. Прекращался рост в садах сочных, душистых плодов, жизнь кругом замирала. И тогда он должен был угонять свои стада на зимние загоны.

Но старик Икарий бывал свидетелем и другого: когда, спустя некоторое время, положенное для отдыха природе, лучезарный Гелиос — солнце — снова появлялся на небе на своей золотой колеснице и, прерывая сон плодоносной земли, посылал на нивы и в леса яркие снопы горячих лучей.

Под живительными лучами Гелиоса оживала и зеленела трава снова на нивах, покрывались нежными весенними листьями деревья в лесах, расцветали цветы вокруг, и тогда Икарий опять выгонял волов, коз и овец на пастбища, радуясь вместе с оживающей природой ее пробуждению.

Однажды в лесу Икарий встретил юношу, державшего в руке небольшие зеленые кустики, каких старик до того не видел нигде.

«Откуда ты, богоподобный юноша? — спросил он. — И где нашел ты эти зеленые кусты, которые несешь в руке?»

«Ты не узнал меня, Икарий? — улыбнулся юноша. — Я — Дионис, сын Зевса! А за твою любовь к лесам, к нивам и ко всем живым существам на земле я хочу сделать тебе подарок! Эти кустики, что видишь ты в руках у меня, — виноградные лозы. Я научу тебя растить их и разводить виноград! Ты уже слишком стар, чтобы бродить со стадами по горам. Теперь ты станешь первым виноделом в Аттике и будешь жить спокойно, выращивая гроздья сочного винограда. А после станешь выжимать из этих гроздей ароматный сок, веселящий людские сердца… И скоро наступит такой день, старик, когда все люди в Элладе воздадут хвалу тебе за это!»

Так пастух Икарий научился разводить виноград.

Пастухи с соседних пастбищ зашли в один из дней к Икарию, чтобы взглянуть поближе на диковинные плоды, которые они видели на его винограднике.

Икарий радушно принял гостей и угостил их соком этих плодов: он отжал его из гроздей винограда незадолго до этого.

Опьяневшие от виноградного сока пастухи решили, что старик отравил их, и они убили из мести, по злобе, его самого, дочь его Эригону, и даже верного пса Икария — Майра.

Когда бог Дионисий узнал о поступке пастухов, он, разгневавшись, наказал людей безумием хмеля, и с той поры охваченные опьянением люди стали совершать дурные поступки, наносить близким своим зло и обиды. А когда на небе появилась в своей колеснице, запряженной черными быками, богиня ночи Нюкте, Дионис воскликнул:

«Я хочу наградить тебя, Икарий, за зло, причиненное тебе людьми, — отныне я вознесу дух твой высоко над землей вместе с духом дочери твоей, а также и твоего пса! И оттуда станете вы светиться мерцающим светом во тьме ночи, окутывающей землю!»

Так он и сделал, как обещал Икарию.

И с тех пор на темном ночном небе появилось новое, мерцающее во тьме созвездие Волопаса, Девы и Пса. Это созвездие мирно сияет над спящей землей, пока не начинает светлеть восток и на нем не появляется Утренняя заря — Эос!..

Алкиной умолк.

— Какая красивая сказка, мастер! — воскликнул Клеон. — Я всегда завидовал людям, которым боги дали дар придумывать прекрасные сказки.

Алкиной ничего не ответил ему, он только взглянул на сына, хмуро шагавшего рядом с ними.

* * *

Приближался праздник в Коринфе в честь бога Посейдона, сопровождавшийся играми на стадионе и на ипподроме. Этот праздник проводился через каждые два года.

Афиняне — бегуны, борцы и участвовавшие в беге колесниц — отправились за несколько дней до начала празднования в Коринф во главе с Формионом — лучшим учителем афинской гимнастической школы. Среди них находились Алкиной и Архил, сопровождавший отца.

Алкиной заметно волновался.

Наступил день состязаний. Стоя возле четверки белых коней Алкивиада, которых заблаговременно привели конюхи молодого воина в Коринф, он ласково поглаживал шею коренника Аякса.

Формион и Архил заняли места в стороне от участников состязаний. Оба они смотрели на Алкиноя, тревожились за него.

Наконец глашатаи возвестили о начале бега колесниц. Сердце замерло в груди Архила. Белые кони Алкиноя рванулись было вперед, но он сдержал их. Они пошли медленно и отстали от других.

— Смотри, Формион! — схватил Архил за руку своего учителя. — Что же это? Кони отца отстают!

— Не тревожься: твой отец опытный возница! Он пока умышленно сдерживает коней, — тихо ответил Формион. — Следи внимательно. Скоро белые кони Алкивиада пойдут впереди других! Алкиной погонит их, когда это будет нужно.

Архил не сводил глаз с колесниц. Он видел, как тяжело дышали кони Патрокла. Спины их взмокли от пота. Он видел, как упряжки других участников состязания мчались за конями Патрокла, и только белые кони отца шли ровно, без усилия, к финишу, который был уже недалеко.

Патрокл что-то громко крикнул коням. Они точно не слышали его окрика. Но зато на глазах у всех зрителей кони Алкивиада внезапно пошли быстрее и опередили Патрокла. Теперь они шли первыми к финишу.

— Хвала богам! Этот художник оказался опытным возницей! — громко крикнул Алкивиад.

Архил схватил за руку Формиона:

— Гляди! Гляди! Учитель! Белые кони идут впереди всех!

Но вот четверка рыжих коней Патрокла снова поравнялась с конями Алкиноя. Зрители замерли на своих местах, с волнением следя за состязавшимися.

Теперь пришла пора Алкиною погнать своих коней вперед.

Выпрямившись на колеснице, Алкиной поднял вверх руку и громко крикнул кореннику:

— Вперед! Вперед, Аякс!

Умный конь, послушный его приказанию, рванулся вперед, увлекая за собой всю упряжку. Только на половину лошадиной головы колесница Алкиноя шла впереди Патрокла. Ветер свистел в ушах у художника. Шлем свалился у него с головы. Он еще раз поднял руку и натянул вожжи. Секунду спустя рыжие кони Патрокла остались позади него. У финиша художник едва сдержал белых коней.

— Внимайте, эллины! — кричали глашатаи. — На состязании в беге колесниц в честь бога Посейдона победителем состязания вышел афинянин Алкиной, сын Эния Кадрида!

Толпа бурно выражала свой восторг.

— Слава Алкиною, сыну Кадрида! — кричали голоса.

— Хвала афинскому художнику Алкиною! — вторили им голоса с мест.

Алкиной все еще не верил своему успеху. Он стоял у финиша, приглаживая волосы дрожащими руками.

— Хвала тебе, художник Алкиной! Я горжусь тобой! — сказал подошедший к нему Алкивиад. — Признаюсь откровенно, я не мог поверить твоему умению управлять четверкой коней! Если бы ты еще был воином, тогда…

— А я был в юности воином, эфеб! — перебил его Алкиной.

— Бот как? Не знал этого! — удивился племянник Перикла. — И должен сказать тебе: если бы не настойчивое требование сына твоего, я, может быть, даже и не дал бы тебе моих лучших коней на Истмийские игры.

— Я не понимаю слов твоих, эфеб! — посмотрел на молодого воина Алкиной. — При чем же мой сын?

— Сын твой на праздник Диониса пришел ко мне в дом, — усмехнулся Алкивиад, — и обвинил меня в том, что я нарушил слово воина и что я бесчестный человек. А вышло так потому, что я решил подшутить над ним и заявил, что не хочу дать тебе на состязание своих белых коней, так как поеду на них сам. Но сын твой, как я в этом убедился, не умеет понимать шуток! Коней я тебе, разумеется, дал бы для состязания, только не этих, художник. Но твой Архил обвинил меня в нечестном поступке в присутствии многих моих друзей, и я тогда решил не брать у тебя белых коней… Теперь я об этом уже не жалею. Оказывается, ты правишь конями совсем как опытный возница!

— Ты удивил меня немало своим рассказом, эфеб! — растерянно ответил Алкиной. — Но должен сказать тебе все же, что ты напрасно опасался! В юности я правил много раз конями моего отца, когда был таким же эфебом, как ты теперь.

— Это хорошо, художник! На Олимпийских играх ты смело можешь надеяться получить опять моих коней! Теперь я могу доверить их тебе!

— На Олимпийских играх? — удивился Алкиной. — Но имя мое не объявлено даже в списках участников!

— Твое имя будет внесено в списки! — уверенно отозвался Алкивиад. — Стоит мне сказать только несколько слов о тебе в гимнастической школе, — небрежно добавил он, — тебя скоро известят, художник, о том, что имя твое уже внесено в списки участников! Значит, все в порядке! Что же касается коней и колесницы, то ты получишь снова то и другое в моих конюшнях.

— Какое счастье, отец! Я слышал все, что обещал тебе Алкивиад! — подбежал к отцу Архил.

— Обожди радоваться, мальчик! — прервал его Формион. — Племянник Первого Стратега, должно быть, позабыл, что, в случае победы твоего отца на состязаниях в Олимпии, — олимпиоником[38] будет считаться владелец коней, на которых он состязался, а не Алкиной. Таковы правила!

— Об этом я не подумал. Ты прав, Формион, — сказал, слегка смутившись, Алкивиад, — но это дело поправимое! — уверенно закончил он. — В случае, если ты снова выйдешь победителем в Олимпии, как и на Истмийских играх, то кони, которыми ты будешь править, вместе с колесницей станут твоими. Я подарю их тебе!

Возглас изумления вырвался из груди присутствующих.

— Ох, до чего же хитер Алкивиад! — пробормотал, качая головой, Патрокл. — Всеми путями старается он добиться популярности в Афинах.

— По стопам дядюшки своего идет! Стратегом в Афинах хочет быть после него! — усмехнулся один из приятелей Патрокла.

Обняв Архила, Алкиной вышел с ипподрома в сопровождении друзей. В ушах у него еще продолжали звучать слова, сказанные Алкивиадом. Он и верил и не верил этим словам.

— Теперь мне понятно, что переживал ты в дни празднества Диониса, сынок! — ласково наклонился он к Архилу. — А я никак не мог понять, что случилось с тобой! Теперь я знаю все, что произошло в доме Перикла.

— О отец, это было нелегко мне пережить! — со вздохом прошептал Архил.

Формион внимательно прислушивался к их разговору, не спрашивая ни о чем. Поступок Архила и удивил и порадовал его.

Ему захотелось чем-нибудь вознаградить за этот поступок мальчика.

— Ну, вот что, сын Алкиноя, — сказал он, прощаясь с друзьями, — я сегодня не собирался говорить об этом, но в такой радостный день не могу молчать. Я уже внес твое имя, Архил, в списки участников в беге моей младшей группы на Олимпийских играх. Но для этого придется тебе немало поработать. Скажи мне, обещаешь ли ты часто приходить ко мне на занятия в гимнастическую школу, когда станешь учеником Фидия.

— Обещаю, учитель! — радостно воскликнул мальчик.

Алкиной только положил руку на плечо своего друга.

— У меня нет слов благодарности для тебя, Формион! — сказал он растроганно.

— А мне этого и не нужно! — тепло улыбнулся Формион.

Нахлынувшая толпа афинян разъединила их.

— Хвала Алкиною Кадриду! Хвала победителю! — кричали в толпе.

— Слава нашему Алкиною! — громко сказал какой-то ремесленник, обнимая художника.

ПЕРЕД ОЛИМПИАДОЙ

Всего несколько месяцев оставалось до общегреческого праздника в честь бога Зевса, происходившего в Олимпии раз в четыре года.

Эллины приурочивали этот праздник между 11 и 15 числами священного месяца Иеромении, справлявшегося в конце июня — в начале июля месяца, — это были ближайшие дни к летнему солнцестоянию.

Особые послы выезжали из Олимпии, чтобы своевременно оповестить всех жителей Эллады о приближении Олимпиады — праздника в честь бога Зевса.

Они сообщали о том, что этот праздник состоится, как всегда, у подножия холма Кроноса, в селении Олимпия, где в храме Зевса будут совершаться торжественные жертвоприношения, после которых состоятся игры-состязания — Олимпийские игры.

Во всех городах и селениях Эллады послы Афин оповещали жителей о приближении празднества с высоких помостов, построенных для них заранее.

После этого для афинских послов устраивалось пиршество в пританеях[39] городов, затем послов с честью провожали в дальнейший путь. Послам Афин предстояло объехать со своим сообщением все города, острова, где обитали эллины, а также греческие колонии, побывать в Понте Эвксинском, в Лидии, Сицилии, Египте, Италии, Испании и проехать по всему побережью Эгейского моря.

Когда послы Афин уезжали из города, жители его тотчас же начинали спешно готовиться к путешествию на праздник Зевса в далекую Олимпию, находившуюся на юго-западной части Пелопоннесского полуострова.

Особенно волновались и готовились к состязаниям те, чьи имена были внесены в списки участников игр: дискоболы, бегуны, борцы, метатели копья. С этого дня они почти не покидали стадионов при гимнастических школах своего государства.

Поэты и рапсоды Эллады, недавно только получившие право выступать на состязаниях в Олимпии, старались превзойти друг друга в мастерстве стихосложения, чтобы получить одобрение на празднестве.

Жители Эллады покупали новую праздничную одежду, запасались деньгами и всем необходимым для далекого путешествия к храму Зевса Олимпийского.

Торговцы отбирали лучшие товары для ярмарки в Олимпии, происходившей на берегу реки Алфея.

Вся Эллада напоминала бурное море. Она шумела и волновалась.

Учитель афинской гимнастической школы Формион волновался не менее самых юных своих учеников, впервые отправлявшихся на состязания в Олимпию.

Помните, юноши Афин, — говорил он, — недалеко то время, когда все вы станете ловкими и сильными воинами нашего архэ! Помните — Афинам завидуют все государства Эллады. Кто, кроме нас, обладает такой красотой своего города, своих храмов, как Афины? И мы, афиняне, должны не уронить честь нашего государства. Кроме того, мы должны показать всем эллинам нашу мощь и силу, чтобы враги Афин знали, что ожидает их в случае войны.

Вместе с другими молодыми учениками Формиона Архил не раз слышал эти слова своего учителя, и все же ему часто казалось, что Формион относится к нему требовательнее и строже, чем к другим юношам.

— Как держишь ты копье, сын Алкиноя! — сердился учитель. — Разве так учил я тебя заносить руку с копьем? Поверни туловище левым плечом в сторону метания! Ну! Чего ждешь? Бросай копье! Нет! Опять ты делаешь это не так, как нужно! — с отчаянием восклицал Формион. — Почему ты не оттолкнулся левой ногой при метании копья? Беда мне с тобой!

Покрытый потом от напряжения, Архил покорно повторял неудавшийся ему прием. Но Формион все же оставался недовольным.

— Отец, учитель несправедлив ко мне! — жаловался мальчик вечером Алкиною. — Я бросаю копье не хуже других, а бегаю я быстрее многих его учеников, почему же он только и делает, что бранит меня!

— Ты напрасно обижаешься, мой мальчик! — улыбался художник. — Учитель добивается красоты и ловкости в твоих движениях! Вспомни фигуру дискобола у входа в гимнастическую школу. Сколько раз любовался ты этой фигурой! А ты думаешь, юноше, с которого ваятель лепил этого дискобола, стоило мало труда добиться красоты в движениях?

В последние недели перед Олимпийскими празднествами толпы людей со всех концов Эллады потянулись к храму Зевса. Путники, шагавшие пешком по дорогам Эллады, а также и те эллины, которые плыли в Олимпию морем, считались в пути неприкосновенными для разбойников и врагов.

Во время священного перемирия — экихирии, объявленного за три месяца до начала празднеств, всякий нарушивший это перемирие подвергался строгому наказанию властями и лишался права участия в Олимпийских играх.

В Элладе настало время тишины и покоя. Раздоры и войны прекратились на время перемирия. Грабежи и разбои на дорогах жестоко карались.

* * *

В семье Алкиноя шли сборы в дальнюю дорогу. Решено было отправиться в Олимпию за месяц до начала празднеств. Путь был намечен кораблем из Пирейского порта к Истмийскому перешейку[40], затем дальше по Ионическому морю до устья реки Алфея, с тем чтобы потом пешком добираться до Олимпии.

В последнюю ночь художник и жена его увязывали в узлы одежду, походную палатку, собирали в мешок еду на дорогу и запасали пресную воду в двух кувшинах. Все это должен был тащить на спине небольшой ослик, которого недавно купил Алкиной.

Но, когда Архил стал привязывать утром корзину к спине животного, осел стал отчаянно брыкаться и пронзительно кричать. Он вырвался из рук мальчика и бросился бежать по дороге. Архилу потребовалось немало усилий, чтобы догнать и привести осла обратно домой.

— Натерпишься ты беды по дороге с этим упрямцем! — улыбался кузнец Дракил, пришедший проводить друзей. — Теперь это животное не желает спокойно стоять на месте, а потом он вдруг уляжется посреди дороги и не захочет идти дальше! Я уже испытал такое однажды. Мне пришлось самому ложиться на дороге рядом с моим ослом, — смеялся кузнец, — и тогда глупое животное внезапно вскочило и в испуге бросилось так быстро бежать, что я едва догнал его.

— О нет! — сердито ответил Алкиной. — Я не собираюсь ложиться в пыль рядом с этим упрямцем! Поэтому заранее приобрел для него хорошую палку.

— Тебе это не поможет, — покачал головой Дракил, — тут нужно умение обращаться с ослами. Придется, как видно, мне поехать вместе с вами, чтобы выручать вас из беды.

— И правда, Дракил, А почему бы тебе не отправиться в Олимпию вместе с нами? — подошел ближе к другу художник. — Так было бы и лучше, и приятнее для всех нас!..

— Я не подумал об этом, да и денег не взял заранее на дорогу у хозяина. Кроме того, у меня нет плаща, а как без плаща пускаться в такой далекий путь!

— Денег я достану, — успокоил его Алкиной, — еды и пресной воды мы взяли с собой достаточно, а в Олимпии купим тебе новый гематион[41]. Решайся, друг!

Дракил все еще колебался. Но желание ехать вместе с Алкиноем на празднества взяло верх.

— Еду! — наконец решительно заявил он. — Пойду только достану денег да прихвачу из дому кое-что из еды. Я догони вас в порту. Ждите меня!

— Не торопись! — крикнул ему вслед Алкиной. — Ведь еще будут грузить в трюм коней и осла. Для этого потребуется немало времени. Да и солнце стоит еще высоко.

С улицы послышались чьи-то торопливые шаги. В калитку вбежал запыхавшийся Скиф.

— Еще не уехали? — пробормотал он. — Какое счастье!

Подбежав к Архилу, он стал таинственно совать ему что-то в руку. Это был небольшой грязный комочек, завернутый в тряпицу.

— Бери прячь скорее… Это амулет! — шептал маленький варвар. — Ты мне друг! А для друга ничего нельзя жалеть… Этот амулет не раз спасал мне жизнь. Он и тебе принесет счастье и удачу.

Архил колебался.

— Зачем отдаешь ты мне то, чем так дорожишь? Нет! Я не хочу брать твой амулет! Оставь его у себя, — покачал он головой.

Скиф опечалился.

— Я же сказал, что мой амулет принесет тебе удачу! Я хорошо это знаю! — бормотал невольник. — Прошу тебя, возьми его, Архил! — Скиф чуть не плакал. — Ведь ты же говорил, что мы с тобой теперь друзья! — настаивал он. — Знай, Архил, боги непременно пошлют тебе удачу, если ты наденешь на себя мой амулет! Возьми его, прошу тебя!

— Где ты, Архил? — послышался голос Алкиноя. — Привязаны ли вещи к спине осла? Нам пора трогаться в путь!

— У меня все готово, отец! — отозвался юноша, поспешно засовывая священный амулет Скифа за ворот хитона.

Убедившись, что новый друг принял его подарок, Скиф торопливо побежал обратно в мастерскую Феофраста, опасаясь, что сердитый хозяин будет бранить его за долгую отлучку.

На прощание Алкиной еще раз обнял жену.

— Не тоскуй без нас, Дорида! — ласково сказал он. — я очень опечален тем, что женщинам не разрешается присутствовать на Олимпийских празднествах и играх, а то я непременно взял бы тебя с собой туда!

— Ты всегда был добрым со мной, муж мой! — ответила Дорида, с любовью глядя на Алкиноя.

— И я! И я еду с вами! — внезапно прервал их беседу звонкий голос фокусника Клеона. — Мой отец согласился отпустить меня вместе с вами в Олимпию! Он думает, что там на ярмарке я сумею заработать много денег!

Алкиной взял в руки палку и погнал своего осла по дороге в порт. За ним все тронулись в путь.

* * *

В порту давно уже поджидали отъезжающих оба рыбака — друзья Архила, пожелавшие проводить своего юного приятеля в далекий путь.

— Желаю тебе успеха на играх! И тебе также, художник, отец нашего Архила! — сказал на прощание старший рыбак. Сын его в это время совал в руки Архилу корзинку с вяленой рыбой. — Пусть дуют вам попутные ветры! — произнес он искренне лучшее пожелание жителя моря.

Посадка закончилась. Корабль был готов к отплытию. Гребцы налегли на весла. Медленно и плавно судно вышло из порта в море. Стая чаек с громкими криками неслась за ним, то немного отставая от корабля, то опережая его.

Путешественники долго еще стояли у борта, посылая последние приветствия остающимся в порту.

Миновав Истмийский залив, корабль вышел в открытое море. Под лучами заходившего солнца море казалось покрытым серебристой рябью. Гребцы убрали весла и подняли паруса. Волны разбегались от носа судна прямыми складками и исчезали у кормы его. На небе не было ни облачка. Попутный ветер раздувал паруса. Изредка навстречу путешественникам попадались лодки рыбаков. Они быстро проплывали мимо корабля и исчезали вдали.

Гребцы запели песню. К их песне прислушивались все: и жрецы, дремавшие до того, и торговцы, ехавшие на ярмарку в Олимпию, и воины, торопившиеся на состязания, и юноши из гимнастических школ, впервые участвовавшие в Олимпийских играх на празднестве Зевса.

Расположившись у кормы, Алкиной, Архил и Клеон с живым интересом наблюдали за волнами, разбегавшимися от борта плывущего корабля.

Каждый из них думал о своем.

Художнику вспоминалась его жизнь в юности в доме отца…

«Боги благосклонны к моему Алкиною!. — часто говорил отец, ласково проводя рукой по волнистым светлым волосам сына. — Удача следует за ним, как верный пес! Мальчику все дается легко!» Он быстрее своих сверстников выучился читать и писать. Ребенком он уже умел играть на кифаре и пел песенки, которые придумывал сам… Учителя не могли нахвалиться им. После, уже обучаясь воинским наукам в гимнасии, Алкиной мечтал вместе с отцом о воинской славе, о походах против персов… А затем все это рассеялось, как сон… Жизнь младшего сына Эния Кадрида пошла совсем по иному пути…

Со смертью отца юноша лишился сразу всего, о чем мечтал. Вспоминать о прошлом Алкиною было нелегка, и он избегал думать об этом, однако всякий раз, когда ему приходилось сталкиваться с прежними друзьями его семьи или слышать рассказы посторонних людей об его отце, художнику становилось тяжело. Несмотря на все усилия воли, он долго не мог тогда вернуть себе обычное спокойствие и сдержанность…

Что теперь ожидало его здесь, в Элиде, куда плыл он за месяц до начала празднества, чтобы пройти в Олимпии последнюю подготовку перед состязаниями, как того требовали правила?

Только после этого будут объявлены окончательные списки участников игр. Сердце у художника тревожно замирало при этой мысли.

Фокусник Клеон с большим интересом следил за всем, что встречалось в пути. Все было любопытным для него, никогда не видавшего Афины. Он мало думал о наставлениях отца заработать побольше денег на празднествах, охваченный новыми впечатлениями.

Архилу первые дни путешествия казались интересными, но скоро он устал от однообразия жизни на корабле. Думая о своем недолгом пребывании на море с рыбаками, он сравнивал впечатления тех дней с путешествием на корабле, и ему казалось, что жизнь на море с рыбаками была и веселее и приятнее, чем теперь. Припоминались костры на берегу, на которых варилась вкусная рыбная похлебка; он вспоминал о работе в море с рыбаками, песни и рассказы новых друзей. С невольным вздохом Архил подумал о том, что не скоро теперь сможет вновь повидаться с ними…

Корабельщики запели песню:

Счастье и удача не любят бедняков!

Лови, человек, свое счастье.

А ежели ты его уже поймал.

Держи крепко! Как только сумеешь!

Прислушиваясь к словам песни, Алкиной усмехнулся:

«Счастье и удача — редкие гости в доме бедняка! Да и как возможно удержать их, если они даже заглянут в твой дом? Наивные люди! Они верят в то, что это возможно!» — думал он и невольно вспомнил о судьбе ваятеля Фидия, которого еще так недавно прославляла вся Эллада и который теперь томился, больной и убитый горем, в темнице.

Вечером, сидя на канатах на корме корабля, мальчики вели тихую беседу.

— Расскажи мне что-нибудь интересное, Архил, — просил Клеон своего друга. — Ты такой мастер рассказывать мифы о героях!

— Хорошо. Я охотно расскажу тебе миф о Прометее, который недавно слышал от отца, — кивнул головой Архил. — Слушай!

Это было в далекие времена. Могучий Прометей похитил у Гефеста огонь и научил людей пользоваться им. Многому еще научил он людей, желая, чтобы людям легче жилось на земле! Но олимпийские боги прогневались за это на него, испугавшись, что, узнав так много, люди станут слишком сильными и перестанут бояться богов и повиноваться им. И вот за смелость и своеволие Зевс приказал Гефесту приковать Прометея к скале железными цепями. Гефест должен был повиноваться своему отцу.

Архил вздохнул и умолк.

— Какой же несчастный человек был этот Прометей! — вырвалось у Клеона. — Должно быть, он сильно страдал, будучи прикованным к скале тяжелыми цепями.

— Ты слушай, что было дальше, — перебил его Архил. — То, что сделал потом с этим несчастным Зевс, было еще ужаснее. Зевс посылал каждый день большого страшного орла, который своим клювом клевал печень героя, причиняя ему невыносимые муки. Но Прометей не хотел все же подчиняться Зевсу. Он не стал его молить о пощаде. Он страдал и терпел. И тогда жестокий Зевс одним ударом сокрушил скалу и сбросил в бездну несчастного Прометея. Я не знал прежде этого мифа, Клеон, — закончил свой рассказ сын Алкиноя, — и никогда не думал раньше, что олимпийские боги такие жестокие! — вырвалось у него.

— Тише говори! — остановил друга Клеон. — Твои слова может услышать Зевс и накажет тебя за них!

— Не знаю, накажет ли Зевс Архила за то, что он без должного уважения говорит о богах, — сказал подошедший к мальчикам Алкиной, — но люди не простят ему этого. Ах, Архил! — покачал он головой. — Сколько раз учил я тебя сдерживать свое волнение и как можно меньше говорить громко о своих мыслях и чувствах, чтобы не нажить себе большой беды!

Какой-то человек в одежде жреца приблизился к ним и остановился против Архила.

— Воздай хвалу бессмертным богам, юноша, что у тебя мудрый отец! — сказал он. — Иначе за твои богохульные слова я должен был бы отвести тебя к верховному жрецу в храме Зевса, и он отправил бы тебя обратно на твою родину! Разве все мы не стремимся к святилищу Зевса, чтобы воздать ему хвалу? Для чего же ты, утративший веру в доброту и мудрость богов, направился в Олимпию вместе с другими?

Испуганный и растерянный Архил опустил голову.

Алкиной подошел к жрецу и, притронувшись к краю его одежды, отвел жреца в сторону.

— Не суди строго этого юношу! — сказал он жрецу. — Мальчик — участник Олимпийских игр. Неосторожные и неразумные слова вызваны лишь его молодостью и впечатлительной душой. Учитель этого юноши — великий Фидий может подтвердить тебе то, что он никогда до того не произносил хулы на бессмертных богов.

Как и рассчитывал Алкиной, имя Фидия произвело большое впечатление на жреца. Служитель Зевса поспешил скрыться в передней части корабля.

Когда Алкиной вернулся на корму, он застал там одного Клеона.

— А где же Архил? — удивился он.

— Ему стало совестно, мастер, что он причинил тебе огорчение, — пробормотал фокусник, — и поэтому он ушел ночевать в трюм к коням, ожидая, пока остынет гнев в твоем сердце.

* * *

Настал последний день путешествия. Все волновались. Легкий морской ветерок уже доносил с долины Алфея аромат зеленых рощ и свежей травы. Гребцы стали убирать паруса.

— Скоро виден будет храм бога Зевса! — сказал кто-то на корабле.

И действительно, спустя некоторое время, путешественники заметили вдали знаменитую Олимпию, где происходили празднества в честь отца олимпийских богов Зевса. Увидели они издали и храм Зевса, украшенный портиком с белыми колоннами. Путешествие близилось к концу.

Корабль отдал якорь в устье реки Алфея. Спустили сходни. Все засуетились вокруг Алкиноя и его друзей. Нужно было выходить на берег и выгружать коней и ослика. Это взял на себя Дракил. Кузнец и Клеон направились к трюму.

Алкиной и Архил взяли вещи, чтобы отнести их на берег и ждать там друзей с конями.

Разгрузка корабля продолжалась долгое время. Продавцы бобов и ячменных лепешек сновали среди приехавших эллинов, предлагая им свой товар. Люди толпились у сходней и расходились кто куда. Одни торопились скорее попасть в Олимпию на ярмарку и договаривались с грузчиками, которые могли отнести туда их товар, привезенный с собой, другие спешили, пока не соберется много людей, попасть в священную рощу к храму бога Зевса.

Дракил и Клеон не шли.

К причалу, возле которого стояли Архил и Алкиной, незаметно подплыла небольшая лодка. Из нее вышли на берег трое юношей, продолжая оживленный разговор, начатый ими ранее, очевидно, еще в лодке.

— Я продолжаю утверждать, — говорил один из юношей, — что Олимпийские игры были установлены в Элладе в далекой древности сыном Зевса — Гераклом!

— Ты, Никий, повторяешь старые предания, — горячился другой юноша, — и поэтому ты удаляешься от истины!

Этот юноша был высокий и стройный, и Архил залюбовался и его внешним видом, и той горячностью, с которой он спорил со своим приятелем.

— Пойдемте на стадион — там нам помогут разрешить наш спор! — успокаивал своих друзей третий юноша. — Ну посудите сами, чего мы будем стоять тут и спорить!

Юноши подняли весла на плечи и двинулись к Олимпии, продолжая разговор. Они поравнялись с Алкиноем и Архилом.

— Ты действительно ученый муж, как называли тебя, Аполлодор, в гимнасии! — насмешливо продолжал Никий, обращаясь к приятелю.

— Напрасно ты говоришь об этом так насмешливо! — услыхал Архил ответ высокого красивого юноши, который ему сразу понравился. — Я говорю только то, что мне хорошо известно, и никогда не хвалюсь своими знаниями.

— Не обижайся на шутку Никия, Аполлодор, — примиряюще заметил третий юноша, — и, если тебе известно другое предположение о начале Олимпийских игр, расскажи нам о нем!

Добродушный, светловолосый Аполлодор охотно согласился исполнить просьбу приятеля. Он остановился, снял весла с плеч и начал свой рассказ.

— Дело произошло так, друзья! Желая прекратить войны и раздоры между эллинами, властитель Элиды Ирит и законодатель Спарты Ликург встретились здесь, на этой земле, и заключили между собой союз. Они договорились о том, что с этих пор Олимпия будет считаться священной землей и станет местом общегреческих игр в честь бога Зевса. Но каждый, кто во время этих игр явится сюда с мечом в руке, будет считаться богоотступником. С той поры общегреческие игры в Олимпии в честь бога Зевса, происходившие раз в четыре года, стали праздником дружбы между эллинами. Вот все, что мне известно, друзья, — закончил Аполлодор с улыбкой.

Архил и Алкиной с интересом прислушивались к его рассказу. Юноши снова подняли весла, собираясь идти дальше.

— Хвала тебе, ученый муж! — произнес Никий. — Слава тебе, Ахиллес, на бессмертных похожий! — рассмеялся он.

Какой-то человек, стоявший поблизости и также слышавший разговор между юношами, положил ласково руку на плечо Никию.

— Твоя насмешка над приятелем напрасна, юноша! — заметил незнакомец. — Друг твой сказал правильно! Я учитель философии в палестре в Олимпии и к сказанному им могу добавить, что первые игры в Олимпии в честь бога Зевса были триста сорок четыре года тому назад. С тех пор имена олимпиоников — победителей — на них заносятся на особые доски. Этими досками гордятся эллины!

Сказав все это, учитель философии отошел, а юноши поспешно направились к Олимпии.

— Алкиной! Архил! — послышался голос Дракила. — Поспешите сюда! Помогите нам вывести осла из трюма. Он не хочет выходить оттуда.

Как и всегда, кузнец шутил, но в его голосе Алкиной на этот раз уловил раздражение.

— Идем, Архил! — сказал он, решительно шагая к причалу.

Когда все было улажено и путешественники двинулись дальше вместе с конями и ослом, Алкиной озабоченно сказал:

— Очень сомневаюсь, друзья, что в поселке мы сможем достать теперь помещение для всех нас. Дома жителей Олимпии и жилища жрецов давно уже заняты приехавшими раньше нас богачами. Поэтому разобьемте-ка палатку на берегу реки, здесь и будем ночевать на свежем воздухе. Ну, друзья, ожидаю вашего решения, — улыбнулся весело художник. Он остановился и опустил на землю поклажу, которую нес на плече.

Все остальные тоже остановились. Алкиной неожиданно громко рассмеялся, поглядывая на мальчиков. Он ожидал, что они обрадуются его предложению. И Алкиной не ошибся.

— Верно! Как хорошо будет ночевать на берегу реки! — первым отозвался Клеон.

— Да и пастбище для коней даже легче будет найти на берегу! — немного подумав, заметил деловито Архил.

Из всех этих замечаний Алкиной понял, что его предложение было принято без возражений.

— Для коней можно будет сделать навес из холста! — предложил конюх Алкивиада, сопровождавший коней своего господина.

Вдвоем с Алкиноем они отправились выбирать место для палатки.

* * *

На протяжении трех лет у подножия холма Кроноса в священной роще Альтис стояла никем не нарушаемая тишина. Зато на четвертый год тысячи людей съезжались сюда со всех концов Эллады.

Каменная стена, построенная, по преданию, Гераклом, отделяла священную рощу Альтис и храм Зевса от остального селения Олимпии, расположенного неподалеку от святилища. С запада эта стена проходила вдоль течения реки Кладея, притока Алфея, на юг она проходила выше русла Алфея и на востоке примыкала к стадиону. В стене было несколько калиток-выходов. Выходные, главные, ворота ее открывались только в дни празднеств и в дни торжественных процессий.

Возле святилища Зевса росло масличное дерево, которое считалось священным. Из ветвей этого дерева дети срезали золотым ножом ветки и плели венки для победителей на Олимпийских играх.

Храм Зевса, окруженный террасой, украшенный статуями, поражал красотой всякого, кто останавливался возле него.

На высоком пьедестале стоял трон «властителя неба и земли», украшенный драгоценными камнями и тончайшей золотой резьбой. Величавый и спокойный, восседал на троне Зевс — «вершитель судеб смертных и бессмертных», взирая на людей, толпившихся у его ног…

Величавый и спокойный, восседал на троне Зевс — «вершитель судеб смертных и бессмертных», взирая на людей, толпившихся у его ног…

А неподалеку от храма, на берегу реки Алфея, в дни празднеств двигалась и шумела многотысячная толпа приехавших и пришедших в Олимпию людей на праздник в честь Зевса.

Торговцы, прибывшие с товарами на ярмарку, раскладывали товары на прилавках, привлекая покупателей.

Все приковывало внимание эллинов на этих прилавках: прекрасные, тонкие шерстяные плащи и одежда для женщин, которую воины и аристократы покупали в подарок женам, оставшимся дома и не имевшим права присутствовать на празднестве. Многие разглядывали музыкальные инструменты: лютни, кифары и флейты. Некоторых привлекали к себе чудесные вазы и амфоры из Афин, разрисованные сценами из жизни богов и героев. Юношей влекли к себе благовонные масла из Аравии, которыми так приятно было умащивать тело…

Множество бродячих певцов — аэдов — громко распевали на ярмарке сказания о древних героях. Фокусники показывали чудеса ловкости и бесстрашия, обвивая шеи и головы змеями. Торговцы фруктами и рыбой сновали повсюду, расхваливая свой товар…

Вся Олимпия с раннего утра была залита ярким солнцем, но смуглые от загара жители Эллады не замечали дневного зноя, бродя по торгу, по священной роще Альтис, по берегу реки, к устью которой подплывали все новые и новые корабли.

* * *

До начала празднества оставалось два дня.

Алкиной и Архил уже купили для себя белые полотняные плащи и новые сандалии. Была куплена одежда для Дракила и Клеона, пропадавшего целые дни на торгу.

Вечером, после осмотра города и священной рощи, Алкиной отправился отыскивать своего хозяина Феофраста, приехавшего в Олимпию на торг с товаром, а Архил побежал в мастерскую Фидия, находившуюся неподалеку от храма Зевса Олимпийского.

Дракил уже давно поджидал друзей с ужином. Он ворчал, что остывает рыбная похлебка с бобами, когда Алкиной неожиданно появился у костра вместе с приятелем, спартанцем Оилеем.

— Располагайся возле костра, друг! — приветливо сказал спартанцу Алкиной. — Наш Дракил охотно угостит тебя горячей похлебкой, которую только он один умеет так вкусно варить.

— Мне нельзя долго задерживаться, Алкиной, — заметил спартанец, — мы ведь даже здесь, в Олимпии, живем как в лагере во время похода! Поэтому я должен вернуться к вечерней перекличке. Но мне хотелось бы о многом поговорить с тобой: ведь мы не виделись с прошлой Олимпиады!

— Пойдем взглянуть на коней, они пасутся неподалеку, — сказал Алкиной. — По дороге обо всем поговорим.

Спартанец тотчас же согласился.

— Ты предложил мне разделить с тобой ужин, — немного помолчав, сказал Оилей, — но я умышленно ушел от костра. Я заметил сразу, что твой друг, готовивший ужин, неприветливо встретил меня, и я понял, что, несмотря на «священное перемирие», он недолюбливает нас, спартанцев. Скажи мне, Алкиной, ведь я не ошибся в этом?

— Дракил — ремесленник, Оилей, и у него свои взгляды на многое, — уклончиво ответил художник, — он хорошо знает, что у вас, в Спарте, не относятся с должным уважением к людям труда…

Оилей немного помолчал.

— Не хочется мне говорить об этом в дни всеобщего мира, друг, — сказал он, — но правда остается правдой. Соперничество Афин и Спарты из-за гегемонии в Элладе приведет к войне, которая когда-нибудь вспыхнет между Афинами и Спартой. Вот почему нам запрещают заниматься ремеслами и торговлей. Мы неохотно пускаем к себе иноземцев. Они могут привести к нам иную жизнь, иные взгляды на устройство государственных порядков. Наша жизнь проста и скромна, Алкиной, — продолжал Оилей, — ведь у нас и в мирное время приучают воинов жить, Алкиной, как в военном лагере. И поэтому нам уже не страшны ни войны, ни лишения. Государство теперь послало нас на состязания в Олимпию. Но нас не страшат эти состязания — мы давно готовы к ним. А вот вы, афиняне, вы много занимаетесь за последнее время обучением ваших юношей и ваших воинов в гимнастических школах.

— Зато вы, спартанцы, не умеете ценить искусство! — сказал Алкиной. — У вас нет ни художников, ни ваятелей, ни архитекторов, ни ученых!

— В этом ты прав, художник, — задумчиво ответил спартанец, — но зато нам легко выходить победителями в боях и на состязаниях.

— Скажи, а в беге колесниц у вашего Тевкра большой опыт? — дрогнувшим голосом спросил Алкиной.

Оилей улыбнулся, понимая его волнение.

— Хорошему воину необходимо умение править конями, — уклончиво ответил он. — На этот раз благодари богов, Алкиной: Тевкр не страшен твоим коням!.. Мы захватили с собой немало бегунов, метателей копья и дискоболов, — продолжал он. — Вот этих вашим афинянам нужно опасаться: наши юноши подготовлены хорошо!

Алкиной вздохнул, подумав об Архиле.

— А вот ты верно сказал, — улыбнулся спартанец, — что мы не ценим и мало понимаем искусство. В этом вы в Афинах опередили нас. У вас лучшие во всей Элладе ваятели, художники, поэты и философы. А вот мы предпочитаем всему этому силу наших мускулов и ловкость в сражении. И нам кажутся пустой забавой ваши песни под звуки кефары и стихи ваших поэтов. Повторяю тебе: наша жизнь в Спарте проста и сурова. Мы больше воины, чем мирные люди. А поэтому мы закаленнее и здоровее вас, афинян. Вот мы с тобой недалеко отошли от палатки, а ты уже тяжело дышишь, Алкиной, и у тебя выступил пот на лбу. Взгляни на меня: я бодр и не кажусь усталым и могу легко пройти еще далекий путь!

— У меня больное сердце, Оилей, — признался Алкиной. — И, кроме того, сильно ослабев за последнее время, я все же не бросал занятий гимнастикой, отдавая все свободное от работы время упражнениям в гимнастической школе!

— «Все свободное от работы время»! Но, наверно, не каждый день ты ход ид в школу, да еще утомленный после работы! — перебил его спартанец.

— Да, работа в мастерской гончара отнимала у меня много времени. Но ведь я должен был работать, чтобы не голодать! — сказал художник.

— Вот в этом-то и кроется причина всех твоих болезней! — усмехнулся Оилей. — Кто, глядя на нас с тобой, скажет, что я старше тебя? А ведь это так!

Они немного помолчали.

— Мы пришли, — сказал Алкиной. — Давай посидим у реки. Здесь будет немного прохладнее.

— Не возражаю. Кстати, я расскажу тебе кое-что о нашей Спарте.

Они уселись у кустов, за которыми паслись белые кони Алкивиада.

На вечернем небе горели звезды. Издали доносились людские голоса. Воздух был так накален дневным зноем, что даже вечером возле реки не чувствовалось прохлады. Некоторое время оба приятеля молчали. Спартанец думал о словах Алкиноя. Художник прислушивался к песне, которую пел мужской голос. Это была та же песня, которую он слышал от корабельщиков на закате солнца, когда их корабль приближался к устью реки Алфея.

— Хорошая песня! — сказал он, когда певец допел ее последние слова. — Хвала тому, кто умеет крепко держать в руках свое счастье!

Спартанец ничего на это не ответил.

— Как можно не любить песен и искусства, Оилей! — продолжал художник. — Один из философов сказал так: «Искусство внушает душе вкус к добродетели». Мне думается часто, что жизнь человека только тогда полна и прекрасна, когда он может понимать и ценить произведения искусства и вместе с тем постоянно заниматься гимнастическими упражнениями. Но и без науки невозможно жить в государстве! — сказал Алкиной. — Ведь наука, подобно светильнику, освещает разум человека! Она разъясняет многое непонятное нам, облегчает жизнь. Разве ты не согласен с этим, Оилей?

Спартанец рассмеялся:

— Ты всегда был мечтателем, Алкиной! Но ты художник, и тебе без этого нельзя обойтись. И я тебя понимаю. Зато я воин, и для меня то, о чем ты говоришь, лишнее. Вот ты слушал песню, которую пели на реке, а я прислушивался, наклонившись к земле, к тому, как ступают по ней твои кони. И скажу тебе, Алкиной: коренник твой плохо подкован. У него сильные мускулистые ноги, но ему нелегко будет завтра бежать, если с утра ты не перекуешь его.

Алкиной с удивлением взглянул на Оилея.

— Благодарю тебя за совет, друг! — сказал он. — Мне это не пришло бы в голову.

— Не нужно благодарить меня! — улыбнулся спартанец. — Мы, спартанцы, не знаем, что такое хитрость и лукавство с другом. И я по-дружески предостерег тебя, Алкиной. Вот и все. Впрочем, не все еще, — добавил спартанец, немного подумав, — покажи мне коней, и я искренне скажу тебе, выдержат ли они состязания. Ведь соперниками у тебя будут и наш Тевкр — отличный возница, и фессалиец Эол, уже не раз выходивший победителем на играх в Олимпии.

Алкиной и Оилей прошли за кусты, где паслись кони.

Спартанец внимательно осмотрел копыта и грудь каждого коня.

— Добрые кони! — сказал он. — Такие кони могли бы выдержать испытание в состязаниях даже с нашим Кастором, а он у нас лучший воин, состязающийся в беге колесниц! Твое счастье, Алкиной, что Кастор на этот раз не смог поехать в Олимпию, — иначе тебе было бы нелегко состязаться с ним!

В порыве благодарности Алкиной обнял приятеля.

По пути к походной палатке Алкиноя они простились. Оилей торопился вовремя возвратиться в лагерь.

ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ

Ранним утром накануне начала празднеств Алкиной и Архил побывали в храме Зевса. После этого они решили зайти в мастерскую ваятеля Фидия, где должны были находиться в это время его ученики, приехавшие на празднества в Олимпию. Мастерская была расположена недалеко от храма.

Они застали там в это утро одного только Алкамена, который усердно работал, низко наклонившись над какой-то фреской.

Навстречу им поднялся Алкамен:

— Как здоровье нашего учителя? Как переносит он заключение в темнице? Расскажите скорее! Мне говорил Агоракрит, что вы посетили его в темнице?

Алкиной ответил Алкамену не сразу.

— Фидия мы навестили незадолго до отъезда сюда, в Олимпию, — начал он, глядя на ваятеля, — плох наш учитель, плох… Эта последняя беда совсем подорвала его силы…

Алкамен ласково посмотрел на Архила.

— Когда я возвращусь в Афины, ты будешь, мальчик, работать со мной! — сказал Алкамен. — Учитель когда-то помог мне самому, такому же юноше, как и ты, стать ваятелем. Теперь мой долг перед Фидием помочь тебе идти по нашему пути, — улыбнулся он доброй улыбкой, сразу сделавшей красивым его строгое лицо.

* * *

Наконец наступил первый день празднеств в Олимпии.

С рассветом тысячи людей стали собираться в священной роще Альтис. Эллины бродили вокруг храма Зевса, разглядывая его со всех сторон. Они заходили в зал Эхо, где стены многократно повторяли каждое произнесенное слово. Затем все направлялись туда, где в тени деревьев поэты нараспев произносили стихи Гомера и где приносились жертвы различным богам и давались клятвы участниками Олимпийских игр в том, что они ничем не нарушат установленных правил…

Многие из приехавших на празднества эллинов заранее стремились занять места поудобнее, откуда можно было видеть торжественное шествие жрецов и представителей власти различных государств к храму Зевса для совершения жертвоприношения. Шум людских голосов, крики жертвенных животных, фимиам от курения ароматов возле алтарей богов — все это ошеломляло присутствующих, заставляя людей задыхаться от духоты жаркого летнего дня.

Внезапно в толпе послышались возгласы:

— Шире дорогу, эллины! Дорогу шествию жрецов к храму!

Толпа расступилась, освобождая проход для торжественного шествия. Вскоре показались жрецы, за ними в белых одеждах, расшитых золотом, украшенных пурпурными лентами, шествовали властители земель Эллады и стратеги отдельных государств. Шествие завершали рабы. Они несли дары богам и вели к алтарю жертвенных животных.

Жрецы первыми вошли в храм и остановились против статуи Зевса, восседавшего на золотом троне.

Прекрасное, полное благородства лицо Зевса Олимпийского было величавым и спокойным. Волнистые волосы обрамляли это лицо с высоким лбом и красивым носом, заканчивающееся вьющейся, не длинной бородой. Эллины твердо веровали в то, что Зевс посылает людям с высоты Олимпа свои дары и утверждает на земле законы, что в руках у него жизнь и смерть, добро и зло, счастье и несчастье смертных и горе тому, кто нарушает установленный Зевсом порядок на земле. Тогда грозно сдвигаются брови «властителя неба и земли», нестерпимым блеском загораются его глаза, тогда удары грома начинают сотрясать все вокруг и пламенная молния сверкает по всему небу.

Гнева Зевса боялись все те, кто со страхом и надеждой взирали теперь, присутствуя на празднестве в Олимпии, на прекрасное лицо Громовержца, с глазами, сиявшими огнями драгоценных камней.

Зевс, величаво восседавший на своем троне в храме, построенном для него, взирал спокойно на смертных, стоявших у подножия его трона, и в этот день казался людям милостивым и доброжелательным.

Огромный мраморный бассейн, наполненный оливковым маслом, находившийся неподалеку от статуи бессмертного божества, отражал его фигуру, окутанную драгоценным плащом, ниспадавшим к ногам. У ног его скромно стояла небольшая статуя крылатой богини победы Никэ, а за спиной Зевса изображены были пляшущие Горы и Хариты. Зевс держал в одной руке скипетр, увенчанный могучим орлом, как символ власти. Все кругом внезапно затихло. К алтарю божества подвели жертвенных животных. Началось жертвоприношение.

Стоявший в толпе зрителей Алкиной вдруг почувствовал себя совсем худо.

— Я задыхаюсь от духоты, — тихо сказал он Архилу, — уйдем отсюда поскорее! У реки будет дышаться легче.

Архилу было так досадно покидать место, с которого хорошо было видно, все происходившее в храме Зевса, но протестовать он не мог: больной вид отца испугал его.

Они с трудом стали протискиваться в толпе, пробираясь к выходу из священной рощи. Одна из калиток в стене, огораживавшей священную рощу, оказалась открытой, и они смогли пройти через нее прямо к стадиону, где должен был поджидать их в это утро Формион, чтобы сообщить порядок игр, известный ему как одному из элланодиков[42] — руководителей Олимпийских игр.

От реки дул прохладный ветерок, и это сразу освежило ослабевшего от жары Алкиной. Он с наслаждением растянулся на траве. Архил сел возле него, с грустью прислушиваясь к шуму, долетавшему до них из рощи. Он никак не мог побороть чувства досады на отца, болезнь которого помешала ему видеть интересное зрелище, о котором он слышал так много рассказов…

— Вернись обратно, Архил. Ты найдешь неподалеку от калитки Дракила. Посмотришь жертвоприношение, и затем вы оба вернетесь сюда, а я обожду Формиона у реки, — предложил сыну Алкиной.

Но мальчик не решался оставить своего больного отца, да и пробраться в толпе к Дракилу было бы очень трудно.

— Не говори так, отец! — нетерпеливо отозвался он с досадой. — Я верю в то, что еще когда-нибудь в моей жизни смогу увидеть жертвоприношение богу Зевсу в роще Альтис!

Алкиной больше не настаивал.

* * *

Второй день Олимпийских игр начался коротким бегом на длину беговой дорожки юношей Эллады.

Одетые в пурпурные одежды, элланодики первыми перешли поле и заняли отведенные для них места.

— Смотрите! Смотрите! Элланодики уже прошли к своим местам. Скоро начнутся состязания! — раздались голоса среди зрителей.

Глашатаи, появившиеся на арене вслед за элланодиками, громко объявили:

— Эллины! Приближаются жрецы и архонты!

Толпа зашумела, громко приветствуя идущих. Под оглушительный гром медных труб на стадионе показались правители государств и земель Эллады в сопровождении жрецов.

Один из элланодиков вышел вперед, собираясь что-то объявить, но шум голосов, приветствовавших правителей государств, не дал ему говорить.

Наконец архонты и жрецы разместились на отведенных для них местах. На стадионе стало тихо.

Зазвучали трубы, возвещавшие начало Олимпийских игр.

После короткого приветствия, обращенного ко всем собравшимся на стадионе, элланодики объявили начало игр.

— Юноши Эллады — участники состязания в беге, приготовьтесь! — громко произнес глашатай.

Алкиной обнял Архила.

— Смелее, мальчик, — негромко сказал он, — излишнее волнение повредит тебе!

Юноши выстроились в ряд. Глашатай объявил зрителям имена, возраст и названия государств, приславших своих участников на состязание в Олимпию. Он указал также и то, что ни один из этих юношей не раб, не метэк и не был осужден судом присяжных, что лишало бы его права участвовать в Олимпийских играх.

После этого юноши направились в помещение, где они оставили одежду, и натерли тело оливковым маслом. Элланодики разделили их на пять групп: спартанцев, афинян, фессалийцев, островитян, с островов Хиос и Лесбос, и коринфян. Они предупредили соревнующихся в беге, что победители каждой из групп после должны будут состязаться в беге между собой на право первенства.

Снова на стадионе послышались звуки медной трубы. На арену вышли юноши Спарты. Худощавый рыжеволосый Эвмел первым пришел к финишу. Он спокойно подошел к элланодику и, улыбаясь, сказал ему, что был уверен в победе. Радостные крики друзей Эвмела долго не умолкали.

— На беговую дорожку выходят юноши Афин! — услышал Архил голос Формиона, своего учителя.

Вместе со всей группой его учеников Архил вышел на арену и опустился на колено, опираясь пальцами рук о песок.

— Побежали! — послышалась команда.

Зрители-афиняне взволнованно приподнялись на местах. Взоры всех были прикованы к смуглым, мускулистым телам юных соотечественников.

— Никий бежит впереди всех, — послышался чей-то голос.

— Эсхил опередил его! Смотрите!

— Что это? Юный гончар Архил, сын художника Алкиноя, обгоняет Эсхила! Смотрите! Смотрите! Он оказался впереди всех!

Зрители волновались. Финиш был близко. Еще немного усилий, и Архил достиг его первым.

— Победителем юношей-афинян судьями признан Архил, сын Алкиноя Кадрида! — громко провозгласил Формион.

— Слава Архилу, сыну Алкиноя Кадрида! — раздались дружные голоса зрителей.

Стройный и рослый, Архил стоял на виду у всех. Лицо его казалось немного смущенным. Он вытирал рукой пот со лба. Ни усталости, ни дрожи в ногах после бега он не ощущал.

— Ты, я вижу, горд своим успехом! — с улыбкой подошел к нему Формион. — Но ты позабыл, как видно, Архил, что впереди тебе предстоит еще состязание между победителями групп. А это главное состязание.

«Учитель прав, — подумал мальчик, — я как-то позабыл, что не все еще окончено».

Но даже при этом напоминании он уже не чувствовал того волнения, которое ощущал перед состязанием своей группы. Архил прошел в помещение, где подготовлялась к бегу очередная группа юных бегунов. К нему радостно подбежал невысокий кудрявый коринфянин Фаней, с которым он успел подружиться за неделю жизни в Олимпии.

— Архил! — приветливо воскликнул мальчик. — Я пришел также первым к финишу, как и ты! Поздравь меня!

Юноши дружески обнялись.

После короткого перерыва было объявлено финальное состязание победителей отдельных юношеских групп бегунов.

И снова по звуку боевой трубы стали в ряд спартанец Эвмел, афинянин Архил, фессалиец Палей, островитянин Долон и маленький Фаней из Коринфа.

— Побежали! — крикнул Формион.

У Архила замерло сердце.

На этот раз среди зрителей чувствовалось напряженное оживление.

— Не урони честь Спарты, Эвмел! — кричали спартанцы.

— Фаней! Не отставай, малыш! — подбадривали своего юного бегуна коринфяне.

— Смелее, Долон! — кричали жители острова Хиос.

— Не посрами Афин, сын Кадрида! — вдруг услышал Архил чей-то громкий голос.

Алкиной стоял у входа на стадион, не сводя глаз с сына. Финиш был недалеко. Впереди всех бежал Архил. Спартанец Эвмел догонял его.

— Поторопись, мальчик! — не удержавшись, крикнул Алкиной.

Но было поздно. Улыбающийся, торжествующий Эвмел стоял у финиша. Двумя секундами позднее Эвмела к финишу прибежал Архил.

— Победителем на состязании в беге юношей Эллады судьями признан Эвмел, родом из Спарты! — громко провозгласил Формион.

Эвмелу вручили оливковую ветвь. Он принял ее спокойно, как вполне заслуженную награду. Друзья окружили спартанца.

Архил стоял растерянный и опечаленный. Ему не хотелось идти ни к отцу, ни к Формиону.

— Я горжусь тобой, мальчик! — услышал он голос учителя. — Ты оправдал мои надежды!

Архил стоял опустив голову.

— И тебе огорчаться не следует! — продолжал Формион. — На следующей Олимпиаде, я не сомневаюсь, ты победишь спартанцев!

Говоря это, Формион улыбался, но на душе у Архила от обещания учителя не становилось радостнее. Он ничего не ответил Формиону.

* * *

После бега юношей на второй день Олимпийских игр было объявлено заранее пятиборье.

В пятиборье входили: двойной бег взрослых бегунов (бег на большое расстояние и обратно), борьба, метание диска, метание копья и бег с оружием в руках.

На этот раз победителями в беге на большое расстояние вышли афинские бегуны.

Спартанцы насмешливо поглядывали на победителей.

— В конце игр будет бег в полном вооружении, — негромко говорили они, — посмотрим, кто выйдет победителем в этом беге! Игра носит военный характер, и для нее нужны навык и закалка.

После бега была объявлена борьба.

Она началась простой борьбой, когда противники выходили попарно друг против друга. Победителем считался тот, кто трижды сумел повалить на землю противника.

В кулачном бою, следовавшем за этим, состязающиеся надевали на голову бронзовые колпаки и обматывали кулаки кожаными ремнями. Это был жестокий бой, и он нередко заканчивался увечьями борцов.

Как и в первый день Олимпийских игр, перед началом состязаний была произведена перекличка атлетов. Они все вышли на арену. Крепкие, сильно развитые мускулы выделялись на теле у каждого из них. Среди атлетов преобладали спартанцы, и в одном из них Алкиной сразу же узнал своего приятеля Оилея.

Подняв вверх руку, он приветствовал спартанца. Оилей заметил друга и кивнул ему в ответ головой.

Борьба началась.

Зрители равнодушно смотрели на атлетов, состязавшихся в простой борьбе. Все с нетерпением ждали начала рукопашного боя. Волнение нарастало.

Наконец элланодик объявил имена первых атлетов, вышедших на арену в бронзовых колпаках. Шум на стадионе сразу прекратился. Зрители замерли на местах.

— Борются спартанец Оилей и сицилиец Тисандр из Сиракуз.

Зрители знали обоих сильных и славных борцов, уже не раз выходивших победителями на состязаниях в Олимпии. Алкиной пробрался поближе к арене, чтобы лучше следить за ходом боя. Ему, бывшему борцу, интересен и знаком был каждый прием атлетов. Стоявший рядом с ним Архил также с интересом следил за борьбой.

Он видел, как Оилей сильным ударом бросил на землю Тисандра. Зрители зааплодировали спартанцу, но Алкиной нахмурился.

— Спарте еще рано торжествовать победу! — шепнул он. — Тисандр ловок и хитер. Вот увидишь, он перехитрит Оилея, когда тот меньше всего будет этого ждать! Я знаю этого борца из Сиракуз!

Толпа дрогнула, когда Оилей уперся коленом в спину лежавшего на земле противника.

Со всех сторон послышались шумные возгласы одобрения спартанцу, но Алкиной был прав. Уловив подходящий момент, сицилиец внезапным и ловким движением, весь изогнувшись, вскочил на ноги с неожиданной для такого тяжелого атлета легкостью. Затем он крепко ударил по голове противника, не ожидавшего нападения, и сшиб его с ног. Не давая Оилею опомниться, Тисандр ударил его еще раз по голове. Оилей едва устоял на ногах. Напрягая все усилия, спартанец бросился на противника. Но Тисандр был и в самом деле хитер и силен. Он и на этот раз сумел отразить нападение. Однако повалить на землю спартанца ему не удалось.

— Не посрами Спарты, Оилей! — кричали своему атлету друзья спартанцы.

Оилей словно обезумел.

— Ты ведь не новичок в борьбе! — слышались голоса. — Сколько раз ты выходил победителем в рукопашном бою!

Спартанец яростно бросился на сицилийца.

— Держись, Тисандр, держись! — слышалось из толпы зрителей.

Но все было напрасно. Во второй раз метким ударом Оилей сшиб с ног сицилийца и бросил его на землю. Все замерли на своих местах, ожидая новой хитрости Тисандра. Но борец лежал теперь на песке, не поднимаясь после удара.

Оилей также ждал ответного нападения и приготовился к нему. Внезапно сицилиец вскочил на ноги и всей тяжестью тела повис на руке спартанца. Судьи едва разняли противников.

Не нарушив ни разу установленных правил борьбы, Оилей сумел в третий раз повалить на землю Тисандра. Алкиной видел, как тяжело досталась на этот раз победа его приятелю…

Толпа шумно рукоплескала. Слегка пошатываясь от усталости, спартанец ушел с арены, сняв с головы бронзовый колпак. По его лицу крупными каплями катился пот. В глазах Оилея было темно, но он все еще бодрился, не желая показать зрителям усталости.

— Слава воину-победителю. Оилею из Спарты! — крикнул на арене элланодик.

— Игры не закончены! — горячились друзья Тисандра. — Тисандр будет принимать участие в состязаниях по прыжкам в длину и по бегу в полном воинском снаряжении. Такой воин, как Тисандр, не может не выйти победителем на играх. Он возьмет свое!

Между тем на арене сошлись два новых борца. Один из них снова был спартанец, другой — атлет Мемнон из Фессалии.

Никто из зрителей даже не садился на место. Страсти разгорались все больше и больше.

Мемнон три раза подряд положил на землю спартанца. Спартанец был хорошим атлетом, но сильный, рослый Мемнон превосходил его и по силе и по меткости удара.

В последней схватке борцов спартанец при падении на землю потерял сознание. Взрыв одобрительных возгласов со стороны сторонников Мемнона и друзей Тисандра приветствовал победителя.

Спартанца унесли с арены на носилках.

В третьей паре состязались афинянин Фарес, когда-то бывший противником Алкиноя, и атлет с острова Крита — Филоктет.

Ловкий, худощавый Фарес быстро вывел из строя тяжеловесного, неповоротливого Филоктета.

Рукопашный бой был закончен. Теперь должны были состязаться между собой победители отдельных пар. Их оказалось трое.

По законам Олимпийских игр, когда оставалось нечетное число победителей, один из них — эфедр — сразу выходил в финал по жребию.

Тотчас же была принесена на стадион урна, в которой лежало три камешка: два черных и один белый. Три атлета не спеша подошли к ней. Белый гладкий камешек достался афинянину.

— Дешевая победа — выйти «эфедром» в финал! — пренебрежительно усмехнулся Мемнон, отходя от урны.

Спартанец Оилей не проронил ни слова. Он молча одевал на голову бронзовый колпак, готовясь к борьбе с лидийцем.

Решающий бой на звание борца-олимпионика начался. Этот бой был долгим и тяжелым. Мемнон не хотел сдаваться. Спартанец Оилей не уступал ему ни в силе, ни в умении вести борьбу. Спарта победила и на этот раз. Но никто из зрителей уже восторженно не кричал и не приветствовал победителя Оилея.

Судьи передали Оилею оливковую ветвь и небольшую вазу с художественной росписью, в которой, по обычаю, было налито оливковое масло для натирания тела перед началом борьбы.

После небольшого перерыва состязания продолжались. На арену вышли дискоболы. Пущенные умелыми руками диски со свистом рассекали воздух. Молодой стройный Неарх, лучший ученик Формиона, перебросил тяжелый бронзовый диск на много локтей дальше указанной черты. На лице учителя афинской гимнастической школы отразились радость и удовлетворение. Он гордился своим учеником.

— Метатели копья, на стадион! — послышалась команда элланодика.

— Ступай, Архил! — повелительно сказал Формион. — Зовут группу метателей копья!

Во второй раз в этот день Архил публично выступал на арене как ученик лучшего афинского учителя гимнастики. Но на этот раз он уже не чувствовал ни страха, ни волнения, как при первом выступлении. О победе в метании копья мальчик не думал. Он помнил одно: копье должно быть брошено как можно дальше и по всем правилам. Только и всего.

Метатели копья выстроились в длинный ряд. Наступила секунда напряженного молчания.

— Разбег! — послышалась команда элланодика.

Архил бросился бежать вместе со всеми. Скорость была набрана. Размах руки — и копье брошено.

Теперь поздно было думать, правильно или неправильно бросил он копье. Прищурясь, Архил смотрел, куда опустится его копье: ближе или дальше намеченной черты.

До слуха мальчика донесся голос элланодика, возвещавшего зрителям, что победителем в этом состязании вышел Аполлодор из Коринфа.

«Аполлодор! Почему это имя кажется мне таким знакомым?» — подумал Архил. Он стал искать глазами того, кому уже несли для вручения оливковую ветвь победителя. И внезапно ему вспомнилось солнечное утро на берегу реки Алфея в день их приезда в Олимпию, трое юношей спорили тогда на берегу о преданиях, связанных с началом игр в Олимпии в честь бога Зевса. Один из этих юношей рассказывал еще тогда своим приятелям о начале Олимпийских игр, друзья назвали его Аполлодором и шутя говорили, что он походит на Ахиллеса.

Улыбаясь, Архил подбежал к победителю-коринфянину как к старому знакомому.

— Хвала тебе, Ахиллес, на бессмертных похожий! — приветливо произнес он приветствие одного из друзей Аполлодора.

— A-а, это ты, юный афинский бегун! Привет тебе! — в свою очередь, улыбнулся юноша.

Они обнялись как старые друзья, хотя Аполлодор казался намного старше Архила.

— Пусть будет прочной дружба между Афинами и Коринфом! — радостно воскликнул юный гончар.

— Пусть прочной будет дружба между всеми юношами Эллады, встретившимися здесь, на этой земле, в дни Олимпиады! — с улыбкой ответил коринфянин.

Элланодик, стоявший с оливковой веткой в руках для Аполлодора, с довольной улыбкой наблюдал за дружеской встречей двух юношей-эллинов.

* * *

На третий день празднеств в Олимпии должны были происходить состязания в беге колесниц. Этого дня все эллины ждали с нетерпением и с живым интересом.

Затем впервые в Олимпии на празднествах в честь бога богов Зевса на этот раз должны были выступать с чтением своих од и трагедий поэты Эллады.

Заканчивались олимпийские состязания в силе и ловкости в беге воинов в полном воинском снаряжении на пятый день игр.

Таков был распорядок празднеств.

* * *

Накануне состязания в беге колесниц Алкиной Кадрид с большим, хотя и тщательно скрываемым от всех волнением готовился к состязанию. Он начищал до блеска позолоченные части своей колесницы, заботливо проверил целость постромок и дышла, сам водил к кузнецу перековывать коней и под вечер шел один вдоль берега реки, желая в одиночестве побороть свою тревогу и волнение.

Архил, наблюдавший все время незаметно за отцом, хорошо понимал его состояние. Его так же, как и Алкиной, тревожил исход состязания, и мальчик опасался, что неудача на состязании здесь, в Олимпии, может сильно опечалить отца, недавно совсем пережившего столько огорчений в гимнастической школе.

Мальчик с тревогой смотрел вслед уходившему Алкиною. Ему так хотелось побежать вдогонку за ним, чтобы не оставлять его одного в этот вечер, но Архил не решался сделать этого, тем более что Алкиной не позвал его с собой.

— Почему же никто из вас не подумал о том, что давно уже пора купать коней! — внезапно вывело Архила из задумчивости шутливое замечание Дракила. — Кузнец пытался шуткой немного разрядить напряженное настроение своих друзей. — Я видел, как все вы чистили и мыли колесницу!.. — продолжал он. — А вот о конях позабыли!

— Я только что собирался вести купать коней, — хмуро отозвался Архил. — Зря упрекаешь нас, Дракил!

— Идем вместе! — предложил другу Клеон, оставшийся в этот день ночевать с друзьями в палатке на берегу Алфея.

Мальчики ушли.

Помешивая ложкой похлебку из рыбы, кипевшую на костре, Дракил думал об Алкиное, тревогу которого успел заметить. Но, весельчак по природе, кузнец не любил падать духом.

«Пойду приготовлю всем новые одежды к завтрашнему дню, — решил он, — а то и Алкиной и Архил, чего доброго, пойдут на состязания в беге колесниц в старых хитонах!»

* * *

Прекрасное зрелище представляли собой нарядные колесницы, запряженные четверками коней, мчавшихся по дорожке ипподрома. Их позолоченные колеса блестели в лучах солнца. Возницы в белых одеждах правили конями. Затаив дыхание следили за колесницами зрители на трибунах.

На повороте беговой дорожки стоял столб, который участники состязания должны были обогнуть двенадцать раз. Много ловкости и умения требовалось от участников состязания, чтобы благополучно выполнить это задание. Недаром каждая Олимпиада имела здесь свои жертвы. Об этом знали все в Элладе.

На этот раз участие в беге колесниц принимали четверо: Эол — воин-фессалиец из Краннона, Гектор из города Эфеса, Тевкр — воин из Спарты и художник Алкиной Кадрид из Афин.

Двое из участников состязания, Гектор и Эол, были знатны и богаты. Они не раз уже участвовали на состязаниях в беге колесниц в Олимпии, и их знали все зрители.

Зато незнатный воин Тевкр и никому не известный афинский художник мало кого интересовали.

— Прочь с дороги! Колесницы пошли! — услышали Дракил и Архил, стоявшие у выхода с ипподрома.

— Смотрите! Фессалиец сразу опередил всех! — кричали в толпе. — Вот это герой!

Архил с любопытством просунул голову между спинами воинов, стоявших впереди него. Он сразу же увидел серых коней Эола, несшихся вскачь прямо к столбу, но опытный возница поспешил сдержать своих коней.

Двое других воинов воспользовались этим, чтобы обогнать фессалийца. Но напрасно старались и Тевкр и Гектор: как только миновали столб, Эол снова выдвинулся вперед. Белые кони племянника Перикла вслед за другими конями также обогнули роковой поворот один раз, второй, третий… Сердце у Архила бурно билось. Он не спускал глаз с четверки белых коней.

Колесницы огибали столб уже в четвертый раз. Выдержка Алкиноя не изменила ему, несмотря на возгласы сочувствия и сожалений, доносившихся до его слуха с трибун.

На пятом повороте спартанец Тевкр внезапно догнал его, поравнялся с четверкой белых коней Алкивиада и обогнал их. Его гнедые кони шли теперь рядом с серыми конями Эола. Кони Гектора неслись вслед за ними.

Колесница Алкиноя спокойно продолжала свой бег позади других…

Зрители на трибунах уже перестали интересоваться колесницей, запряженной белыми конями. Алкивиад, сидевший рядом с судьями и архонтами, выходил из себя от негодования.

— Сам я, сам виноват во всем! — твердил он взволнованно. — Как мог я доверить своих коней какому-то ремесленнику!

— На этот раз, Алкивиад, твои кони отстали от всех!.. — ехидно заметил довольно громко один из архонтов. — Что же случилось с ними? Или ты доверил их неопытному вознице? Как же ты так ошибся: ведь твои кони всегда приходили первыми к финишу!

Алкивиад молчал, стиснув зубы от ярости. Гнев душил его. И вдруг совсем неожиданно для всех зрителей на ипподроме на седьмом повороте «белые голуби» обогнали Гектора и Тевкра. Впереди Алкиноя оставался теперь один только фессалиец Эол. Белый плащ художника Алкиноя развевался по ветру за его спиной. Ветер свистел в ушах, поднимая на его голове светлые волосы. Впереди ожидал художника снова страшный поворотный столб. Восьмой, девятый раз обогнули все колесницы благополучно этот столб, и теперь они приближались к нему в десятый раз.

Поднятая копытами коней пыль ударила в лицо Алкиною. Огненные круги замелькали у него перед глазами. Прижав уши к голове, коренник Аякс рванулся вперед, не ожидая окрика возницы. Резким ударом кнута фессалиец послал вперед своих коней. Серые кони, потемневшие от пота, понесли его дальше из последних сил.

— Смелее, Эол! — неслось с трибун.

— Поторапливайся, фессалиец! — крикнул чей-то громкий голос.

— Смотрите! Смотрите! Белые кони опять позади Эола! — ревела возбужденно толпа.

— Не спи, Тевкр! — кричали спартанцы. — Не уступай первенства никому!

Каждый из присутствовавших на ипподроме кричал свое, и все эти крики сливались в один сплошной гул голосов.

Состязание в беге колесниц близилось к концу. К всеобщему удивлению зрителей на трибунах, серые кони Эола внезапно начали отставать. Зато «белые голуби» Алкивиада теперь шли впереди всех…

Белые лошади Алкивиада теперь шли впереди всех…

Алкивиад успокоился. Из груди у него вырвался вздох облегчения.

— Теперь этого художника никто уже не обгонит! — с улыбкой прошептал он и вдруг вспомнил: «Но ведь я обещал подарить ему моих коней, если он придет первым к заветной черте! О боги! Что же делать теперь? — И тут же Алкивиад усмехнулся недоброй усмешкой. — Нужно быть глупцом, чтобы выполнить такое обещание, — подумал он, — а меня еще ни один человек в Афинах не считал глупцом! Да и к чему этому ремесленнику мои кони! Не нужна ему также и слава победителя на играх! Я дам ему столько денег, сколько он захочет, и этого вполне будет достаточно для него! И как только мог я дать этому Алкиною такое обещание! — покачал он с неодобрением головой. — Это было глупо с моей стороны! Впрочем, сгоряча человек может пообещать что угодно! — тут же успокоил самого себя эгоистичный, легкомысленный молодой воин. — А особенно пообещаешь все, когда на тебя с гневом в главах смотрит такой учитель гимнастики, как этот Формион!»

Алкивиад вдруг вспомнил о своем любимом наставнике Сократе, без сомнения осудившем бы его за дурной нрав и за глупую спесь.

Мнение и привязанность к нему учителя всегда были дороги для пустого и легкомысленного юноши, и он часто искренне каялся перед Сократом в своих дурных поступках — каялся, чтобы тут же поступить еще хуже…

А философ Сократ верил его раскаянию… Он заботливо, как хороший садовник, растил своего любимого ученика, оберегая его от дурных влияний. Но на этот раз философа Сократа не было рядом с ним, и Алкивиад недолго мучил себя упреками совести. Он напряженно стал вглядываться в даль, где в облаке пыли скрылись колесницы.

Волнение среди зрителей нарастало. Среди криков толпы Алкивиад ясно различал имя Алкиноя. «Так кони его продолжают идти первыми к финишу! А если все-таки отдать моих коней художнику? — задал он себе мысленно вопрос. — Разумеется, мне нелегко это сделать, но зато какая слава ждала бы за такой поступок меня в Афинах! Нет! Нет! — решительно тряхнул головой молодой воин. — Слава олимпионика для меня дороже, чем любовь афинского демоса!»

Поворотный столб снова был уже близко. Спартанец нагонял Алкиноя. Вот он почти поравнялся с ним. Кони Тевкра пронеслись мимо Алкиноя.

Зрители замерли на своих местах. Кровь бросилась в голову художнику. Выпрямившись, он изо всех сил натянул вожжи. Белые кони подхватили и понеслись вперед. Опять, уже последний на этот раз, поворот беговой дорожки. Эол и Гектор остались далеко позади. Впереди только один Тевкр.

Но что случилось возле страшного поворотного столба? Алкиной этого не мог понять. Он видел только, как упало на песок дорожки дышло упряжки Тевкра, а кони спартанца, освободившись от колесницы, помчались дальше, таща за собой на запутавшихся постромках Тевкра. Кони спартанца вдруг остановились, преградив дорогу Алкиною, и художнику пришлось свернуть в сторону от дорожки, ближе к поворотному столбу. Резкий толчок. Алкиной ухватился обеими руками за передок колесницы, чтобы не упасть из нее под ноги коней. Удар чем-то острым по голове заставил его потерять на несколько секунд сознание. Кони остановились. Очнувшись, Алкиной опустился на колени у передка колесницы и слабеющей рукой натянул вожжи. Аякс рванулся вперед, увлекая за собой остальных коней. Белые кони неслись, теперь уже одни, прямо к финишу.

Крики толпы и толчки мчавшейся колесницы заставили Алкиноя на короткое время прийти в себя. Голова у него нестерпимо болела, сознание туманилось.

Алкиной попытался подняться на ноги, но не мог этого сделать и снова опустился на колени у передка колесницы, крепко сжимая дрожащей рукой вожжи.

— Хвала афинянину Алкиною, сыну Эния Кадрида! — донеслись до сознания художника крики толпы.

«Почему они так громко кричат? Почему прославляют меня?» — пронеслось в его сознании. Последнее, что он успел сделать, прежде чем впасть в беспамятство — ухватиться на сколько хватило сил за передок колесницы и намотать вожжи на руку. Самое главное, чего он опасался, было падение с колесницы…

Гектор догонял его. Но Алкиной уже не мог думать больше об исходе состязания. Сознание его заволакивалось точно пеленой, и лишь инстинкт самосохранения подсказывал еще, что нельзя выпустить из слабеющих пальцев передок колесницы и вожжи, иначе он тотчас же упадет под копыта коней, а это была бы верная смерть!.. По лицу его текло что-то горячее… липкое…

«Кровь, — подумал как-то равнодушно Алкиной, — но это пустяки! Главное — не упасть!»

Последнее, что ощутил он, был снова толчок, но уже менее сильный, чем первый, о столб… Затем наступил покой. Кони его остановились.

Алкиной потерял сознание.

* * *

Когда колесница, запряженная белыми конями, столкнулась со столбом у поворота дороги, крик ужаса вырвался из груди зрителей на трибунах. Дракил и Архил бросились на беговую дорожку к месту происшествия.

— Назад, безумцы! — кричали им со всех сторон. — Позади идут колесницы! Они раздавят вас!

Чьи-то руки поспешно отбросили в сторону от дороги их обоих. Они упали в канаву. По дороге пронеслись на полном ходу колесницы Эола и Гектора. Затем все затихло. Беговая дорожка была пуста. Они поднялись и по краю ее пошли к финишу.

— Белые кони первыми пришли к финишу! — донесся до них чей-то громкий голос.

Это была правда: кони Алкивиада стояли у финиша.

— Бежим! — крикнул Дракил Архилу.

— Куда бежать?.. — отозвался мальчик. — Все уже кончено… Отец…

Он не договорил, закрыв лицо руками.

— Перестань плакать! — резко сказал Дракил. — Кто сказал тебе, что все кончено? Алкиной жив! Он только ранен. Он ждет, зовет нас с тобой! Бежим к нему!

Они подбежали к тому месту, где остановились кони Алкиноя. Люди осторожно снимали на носилки с колесницы бесчувственного Алкиноя. Левая, сломанная рука висела у него как плеть. На голове сильно кровоточила глубокая рана, заливавшая кровью лицо…

Формион наклонился к другу.

— Очнись, Алкиной! — громко говорил он. — Пусть радость победы даст тебе бодрость и силы! Твои белые кони первыми пришли к финишу! Ты слышишь меня, Алкиной?

Но художник по-прежнему оставался без сознания.

— Несите скорее холодной воды и чистый холст, — приказал Формион. — И немедля пошлите за врачевателем-жрецом Хрисом! Прежде всего нужно остановить у раненого олимпионика кровь!

— За Хрисом мы сразу же послали раба, — подошел к Формиону один из судей-элланодиков, — но скажи, Формион, почему называешь ты олимпиоником пострадавшего участника состязания? Ведь он ехал и одержал победу в беге колесниц не на собственных конях, а на «белых голубях» Алкивиада, племянника Перикла?

— Замолчи! — сурово оборвал его Формион. — Нам, судьям, надлежит всегда стоять за справедливость! Да, коней для состязания в беге колесниц дал художнику-афинянину Алкиною племянник Перикла, Алкивиад, но сам я был свидетелем того, как тот же Алкивиад обещал ему подарить своих коней, если он выйдет победителем на играх в Олимпии! Боги свидетели того, что я говорю истину! Так что слава олимпионика по праву принадлежит Алкиною Кадриду, и он вполне достоин этой славы!

— Я верю тебе, Формион! — покачал головой судья. — Но… ты сам должен понимать: пока владелец коней в нашем присутствии не подтвердит того, что он дарит своих коней Алкиною Кадриду, мы не имеем права считать Алкиноя олимпиоником. Слава его победы принадлежит по нашим законам владельцу коней. А я не вижу здесь Алкивиада! — оглянулся кругом озабоченно элланодик.

Формион ничего не мог возразить судье. Он имел право так говорить. И судья также стал оглядываться взволнованно по сторонам, отыскивая в толпе Алкивиада.

Но Алкивиада нигде поблизости не было видно.

Вместо него к раненому Алкиною Кадриду приближались оба ученика великого ваятеля Фидия — Алкамен и Агоракрит. Они вели с собой врачевателя-жреца Хриса.

— Сделай все, что в твоих силах, жрец, чтобы возвратить силы и здоровье раненому художнику! Если ты поставишь его на ноги, мы не пожалеем драхм для тебя! — сказал Агоракрит врачевателю.

Хрис наклонился к носилкам, на которых лежал без сознания Алкиной. При помощи Формиона и Дракила он приподнял больного и тщательно осмотрел его.

— Этот человек будет жить, — наконец произнес уверенно жрец, — но он нуждается в хорошем уходе. Прикажи, ваятель, — обратился Хрис к Алкамену, — чтобы рабы отнесли больного ко мне в мой дом… Я сам буду ухаживать за ним!

Алкамен сделал знак, и рабы тотчас же осторожно подняли носилки Алкиноя и понесли их к храму бога Зевса, неподалеку от которого жил жрец-врачеватель.

Архил шел возле носилок отца, сжимая осторожно его руку. Лицо мальчика казалось потемневшим от горя.

Алкамен, наблюдавший за Архилом, ласково положил руку ему на плечо, чтобы немного ободрить его. Когда носилки больного приблизились к ипподрому, оттуда донеслись громкие крики толпы, приветствовавшей победителя.

Архил испуганно посмотрел на отца. Но крики толпы по-прежнему не доходили до лежавшего без сознания Алкиноя.

Мальчик ясно представил себе, как теперь «победитель в беге колесниц» — Алкивиад гордо выезжает на виду у всех на беговую дорожку, на той самой колеснице, которую отец его, рискуя собственной жизнью, довел до заветной черты… Как Алкивиад с довольной улыбкой отвечает на приветствия толпы… Как ему вручают венок победителя, сплетенный из веток священного дерева…

— Низкий! Бесчестный человек! Во второй раз нарушает он данное обещание! — прошептал в негодовании Архил. — Однажды он готов был поступить так же бесчестно в дни Дионисий. Но тогда я помешал ему причинить горе отцу моему… Увы, на этот раз я не смог сделать этого!

Рука Архила сжалась в кулак. Лицо его дышало гневом. От взгляда Агоракрита, наблюдавшего за юношей, не укрылись его переживания. Он ничего не сказал Архилу, только быстрее зашагал к дому жреца.

Носилки Алкиноя остановились. Рабы опустили их на землю. От толчка раненый художник открыл глаза. Взгляд его с испугом остановился на взволнованных лицах сына и учеников Фидия, склонившихся к нему. Слабая улыбка промелькнула на лице больного.

— Не тревожься за меня, мальчик!.. — прошептал он, обращаясь к Архилу. — Я должен еще жить… для того чтобы поставить тебя на ноги… а то ты погибнешь, оставшись снова сиротой…

Ваятель Агоракрит выпрямился и поднял вверх правую руку, как это делали эллины, давая торжественную клятву. Он не сводил глаз с лица больного художника.

— Клянусь именем бессмертного бога Зевса, — громко произнес он, и я, Агоракрит, и друг мой Алкамен, мы дали обещание нашему великому учителю Фидию, и теперь мы оба даем также обещание тебе, Алкиной, что оба мы сделаем все, что в наших силах, чтобы сын твой Архил, ученик наш, стал бы хорошим ваятелем, как того хотел наш общий друг Фидий… Будь спокоен за судьбу сына твоего, Алкиной! — нагнулся к раненому художнику Агоракрит. — Ты должен жить еще долгие годы, чтобы радоваться вместе с нами его успехам и его славе! А я уверен в том, что Архил добьется тою и другого в жизни, если будет терпеливо и усердно трудиться, как долгие годы трудились мы с Алкаменом в мастерской великого Фидия, помогая ему в работе!

Слеза медленно скатилась по щеке больного художника. Он не мог говорить от слабости, но взгляд его, устремленный на обоих учеников Фидия, без слов говорил им то, чего он не мог выразить словами.

— Отец! — бросился к нему Архил, опустившись на колени перед носилками Алкиноя. — Я никогда в жизни не забуду этот день! Но придет и такой день, когда мое имя, твое имя Кадрида, будет написано на лучшей из моих статуй бессмертного Зевса!

Примечания

1

Афины — главный город Аттики, области на юго-востоке Греции.

2

Акрополь — крепость города, возвышенная и укрепленная часть его, где находились замечательные постройки Афин: храмы богини Афины, Эрехтея и богини победы Никэ, а также вход в Акрополь.

3

Пропилеи — вход в афинский Акрополь.

4

Хитон — длинная одежда, перехваченная поясом.

5

Храм Тесея был прибежищем беглых рабов. Человек, «отдавший себя под защиту божества», считался неприкосновенным в храме.

6

Драхма — денежная серебряная монета в древней Элладе.

7

Обол — также монета, только более мелкая.

8

Иногда афиняне, избегавшие клясться богами, клялись животными.

9

Гидрия — сосуд для воды.

10

Феты — бедняки ремесленники, работавшие по найму у хозяев в ремесленных мастерских, в порту и гребцами на кораблях. Феты имели в Афинах права гражданства, но не могли быть избираемыми на государственные должности. Фетов избирали только на должность гелиастов в суд присяжных.

11

Керамос — изделия из обожженной глины, которыми славились древние Афины. Ремесло гончаров и художников по разрисовке глиняной посуды и ваз не считалось почетным в древней Греции, хотя им часто восторгались. И гончаров презрительно называли горшечниками.

12

Эфеб — юноша, достигший совершеннолетия (восемнадцати лет). Эфебы несли службу воинов в Афинах по охране границ.

13

Амфора — сосуд, служивший часто для украшения жилища богатых эллинов. Амфоры без художественной росписи часто употреблялись для вина и оливкового масла.

14

Кратер — особый вид вазы, в котором древние греки смешивали вино с водой, перед тем как подать его на стол, — таков был обычай.

15

Эвпатрид — знатный человек, аристократ.

16

Гелиос — бог солнца, по верованию древних греков.

17

Кифара — музыкальный инструмент у древних греков, напоминающий лиру.

18

Палестра — школа для мальчиков 13–15 лет в Афинах, где их учили бегу, борьбе, прыжкам, метанию копья и диска и другим гимнастическим упражнениям.

19

Евр — бог восточного ветра.

20

Нот — бог южного и юго-восточного ветра, приносящий туманы и дождь,

21

Зефир — западный ветер, приносящий весну.

22

Глашатай — вестник, посылавшийся возвестить важное событие.

23

Экклесия — народное собрание в древней Элладе.

24

Метэки — чужеземцы, поселившиеся в Афинах, занимавшиеся ремеслами и торговлей Они не имели прав афинских граждан, но несли государственные повинности.

25

Розовоперстая Эос — утренняя заря.

26

Клерухии — колонии, земли союзников Афин Переселение туда граждан из Афин и метэков было мерой политического и военного контроля над союзниками.

27

Демос — народ, свободные граждане древнегреческих общин.

28

Архонты — должностные лица, выполнявшие судебные функции.

29

Триера — древнегреческий военный корабль, с тремя рядами гребцов.

30

Гоплиты — тяжело вооруженные воины с копьями, с короткими мечами, в панцирях и шлемах. Это войско нападает на врага фалангами — сомкнутыми рядами.

31

Поговорка древних эллинов (Аристофан).

32

Истмийские игры в честь бога Посейдона происходили раз в два года неподалеку от Коринфа.

33

Стадий — мера длины.

34

Олимпиада — период исчисления времени у древних греков; он составляет четыре года между двумя празднованиями Олимпийских игр.

35

Бромий — один из эпитетов, который давали древние греки богу Дионису. Он означал «шумливый».

36

Титаны — дети Урана — неба и Геи — земли.

37

Пан — бог лесов и полей, покровитель стад.

38

Олимпионик — победитель на Олимпийских играх.

39

Пританеи — здание, где происходили торжественные приемы гостей и чествования героев и где обычно собирались должностные лица города для обсуждения дел государственной важности.

40

Истмийский перешеек — древнее название Коринфского перешейка.

41

Гематион — плащ.

42

Элланодики несли судейские обязанности во время Олимпийских игр, а также следили за порядком среди зрителей.

Content

Александра Усова
МАЛЕНЬКИЙ ГОНЧАР ИЗ АФИН
Историческая повесть

В МАСТЕРСКОЙ ГОНЧАРА ФЕОФРАСТА

МЕСТЬ МАЛЕНЬКОГО РАБА

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ

У ХОЛМА ПНИКСА

ГИМНАСТИЧЕСКАЯ ШКОЛА

АМФОРА С ТАНЦОВЩИЦЕЙ

ДНИ ДИОНИСИЙ

ПЕРЕД ОЛИМПИАДОЙ

ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ

Примечания