Кивиряхк Андрус

Ноябрь, или Гуменщик

Ноябрь, или Гуменщик

1 ноября

Около полудня ненадолго показалось солнце. Уже которую неделю не было такого чуда — с самого начала октября погода стояла пасмурная и дождливая. Теперь наконец солнце выглянуло из-за туч, увы, всего минут на десять, поднялся ветер, узенький просвет заволокло, и солнце исчезло. Повалил мокрый снег.

В избе Карела Собачника прямо на полу лежал молодой мужик и, корчась от жуткой боли, стонал в голос. Вокруг суетились бабы с окрестных хуторов, голубили страдальца, старались унять дрожь в его сведенных болью членах. Сам Карел Собачник, уставясь на своего батрака, озабоченно попыхивал трубкой. Это именно его батрак Ян ужом извивался на полу.

— Сгубили! Единственного батрака моего на мызе сгубили! — в сердцах высказался он.

— Ты что, на спине лежать совсем не можешь? — спросила одна баба страдальца.

— Не могу! — процедил сквозь зубы Ян и заскулил от боли. — Ужас до чего плохо... Будто кто на части рвет... Неужто смертный час настал? Ой-ой-ой, я же совсем молодой еще!

— Не бойся, не помрешь! — успокоил его Карел. — Уже послали за гуменщиком[1] , вот-вот будет!

— Ай-ай-ай! — вопил батрак и колотил кулаками об пол. — Чертова мыза! Черт бы ее побрал! Чума на всех на них, свиней эдаких!

Бабы отводили взгляд: глаза б не видели, как созданный по образу и подобию Божию человек такие муки терпит. Даже пес и тот почесался и вышел во двор, под дождь. Правда, какое ему дело до бедного страдальца, тварь неразумная живет своей жизнью.

— Опять мызе жертва понадобилась, — пробормотала в углу хромая соседская бабуля, которая тоже приковыляла на место. Несмотря на утешения хозяина, безносая, казалось, уже совсем близко, небось, уже рассупонивается в сенях.

— Ну, где же болящий? — раздался в дверях чей-то голос. Однако это была не безносая, а долгожданный гуменщик — мужик сильно в годах, но еще бодрый, с посохом в руке. Он вошел в избу и при виде батрака покачал головой.

— И где же это его?.. — спросил он.

— На мызе, где ж еще! — отвечал Карел Собачник. — На мызе! Чтоб ей пусто было! Будь она проклята!

— Зачем обжираться так? — отозвался гуменщик. — Меру надо знать, а не лопать от пуза. Видал я, что вы в барской кладовой вытворяете. Набрасываетесь на еду, словно век во рту маковой росинки не бывало! Ну, чего ты, дурья башка, там нажрался?

— Господи, господи Боже мой! — стонал на полу батрак. — Кто его знает, как эти барские кушанья называются? Ну, колбасы поел, ветчины и еще какого-то восточного лакомства, розами пахнет. Я такого прежде и не пробовал — белое, как сало, и мягкое! Этого я больше всего съел.

— Розами пахнет? — переспросил гуменщик. — Ну что же ты его сразу лопать-то принялся! Разве ты летом цветами питаешься? Ты же не корова!

— Ох, оно такое... — застонал батрак и обеими руками обхватил вздувшийся живот.

— Вот теперь поделом бы тебе на тот свет отправиться с этим лакомством! — сказал гуменщик. — Мыло — это твое восточное лакомство. Господа им моются, оно в пищу не годится! Одна отрава! А ты, небось, и дерьмо готов сожрать, лишь бы на дармовщинку!

— Чего ж они его в кладовке держат, раз оно несъедобное? — заохал батрак.

— Они свое добро могут держать где им заблагорассудится, это их мыза, их кладовая, а ты что ни попадя трескать горазд! Ну и дурак! Поделом бы безносая тебя сей же час прибрала. Избавились бы от отребья.

— Не говори так! — одернул его Карел Собачник. — Где мне на зиму глядя нового батрака взять, если этот ноги протянет? Ты ведь знаешь, сам я еле живой, лихоманка одолевает, иной день и с постели не встать, только и думаешь, как бы укутаться потеплее. Кто в моем хозяйстве работы справит, если Ян под Рождество окочурится? Будь человеком, Сандер, скажи, что с батраком делать? Может, кровь ему пустить?

— Ничего ему пускать не надо, у него теперь вместо крови мыльный раствор, на всю избу пена будет, — отвечал гуменщик. — Не беспокойся, не помрет он. Дайте ему чего-нибудь рвотного и слабительного, чтоб его пронесло хорошенько, и гони на работу. Нечего ему здесь валяться. Дурная голова безделью не оправдание. Пусть пропотеет как следует, чтоб все мыло вышло, несколько суббот может в баню не ходить! Сэкономишь на пару.

И бросив на страдальца еще один презрительный взгляд, гуменщик направил свои стопы домой. На дворе было сыро и мерзко. Ветер швырял в лицо какую-то мокрядь. Однако гуменщику такая погода не в новинку, он только поморщился и продолжил путь. Какая-то нечисть перебежала ему дорогу, спряталась за деревом и, выпучив глаза, уставилась на гуменщика. Тот перекрестил ее и пробормотал привычно:

— Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

Нечисть зашипела и исчезла, оставив после себя зловоние.

* * *

Когда гуменщик воротился домой, старый домовик езеп предложил ему горячей похлебки и поинтересовался:

— Ну что там с батраком стряслось? Небось, кошмары замучили?

— Да какие кошмары у такой твари! — махнул рукой гуменщик. — Старая история — наведался в барскую кладовую полакомиться и навернул чего не следует. Этот болван мыла нажрался!

– Э-хе-хе! — беззубо осклабился старый домовик. — Совсем люди сдурели! Видал я, что они, случается, вытворяют! Я тут недавно отправился в поместье за пшеничной мукой для тебя, а там семейство из соседней деревни. Отец, мать и шестеро ребят. Так они свечи ели. Отец сидит на бочке с ножом в руке и режет восковые свечи, словно хлеб, — по очереди каждому изрядный кусок. Думал сказать им: люди добрые, кто же это свечами закусывает? Бросьте, кишки забьются. Да разве кто домовика послушает. Забрал я свою муку и был таков. А потом слух прошел, что все они померли через эти свечи. Неплохо безносая поживилась! Нет у людей ума! Я всегда говорю: не лезь, коли дела не знаешь! Смастери себе домовика, и пусть он тебе подсобляет. Домовик дрянь в дом не притащит! Да только люди не верят, думают, мало ли какое добро домовик не догадается прихватить, сами отправляются за добычей. Дурость это!

— Ну отчего же, можно и самому! — отозвался гуменщик. — Меру только надо знать. Я и сам бывало... скорее из интересу, но я беру немножко молочка, малость каши, горстку муки пшеничной... Изредка щепоть доброго барского табаку. А иные так прямо с большим корытом отправляются! Давно ли то было, когда Имби с Эрни разворотили стену своей избы — возвращались с целым корытом добра. Потом через эту дыру их и дождем заливало и снегом заметало, оба так занедужили, что хоть плачь. Старые люди, и куда им столько всего?

— Да что про них говорить, эти и хвою из муравейника готовы утащить! — махнул рукой домовик езеп. — Они ведь только и делают, что по чужим амбарам шастают. Вот и к тебе на днях наведывались.

— Вот как? Но у меня же и взять нечего!

— То-то и оно. По всем углам шуровали, в конце концов принялись дверь с петель срывать. Тут уж я выскочил да надавал им затрещин. Вмиг скрылись.

Гуменщик рассмеялся и вышел на крыльцо покурить трубку. Кто-то с мешком в руках шел мимо гумна, поздоровался с Сандером. Гуменщик узнал Ханса — кубьяса[2], молодого худосочного мужика, доброго своего приятеля. Ханс подошел, протянул руку.

— Куда это ты, — спросил гуменщик для начала разговора, — в такую собачью погоду?

— На мызу. Дело там у меня.

— Ого! И что же это за дело?

— Э-хе-хе, — рассмеялся Ханс. — Долгая история. Удачный денек у меня нынче выдался. Ну, слушай! Утром вызывает барон к себе меня да амбарщика и спрашивает, почему, мол, в амбаре зерна так мало. Зерна там, ясное дело, всего ничего, я и сам видал, как там, бывало, по десять домовиков орудуют, удивительно, что еще все подчистую не разворовали. Ну, Оскар барону объясняет: мол, это мыши, особенные такие здоровенные мыши, эстонской породы, этой осенью расплодилось их незнамо сколько, и очень они прожорливые. Пробираются с поля в амбары и жрут все подряд. Барон рассердился и спрашивает: неужели нет никакого средства от мышей? Вот тут-то меня и осенило, говорю: как так нет — пусть барин даст мне деньжат, и я куплю ему кота! Оскар-амбарщик аж побледнел — до того ему обидно стало, что не ему такая мысль в голову пришла, он ведь у нас первый жулик и обманщик. А барон обрадовался, дал мне серебряных монет и велел сегодня же вечером доставить в амбар кота. Теперь вот и несу его. То-то барин обрадуется!

— Где ж ты кота раздобыл? — спросил гуменщик.

— У Эллы-знахарки отловил! Их там тьма, — объяснил Ханс. — Нынче и впрямь славный денек — ни за что ни про что полная горсть серебра! Оскар-амбарщик с досады прямиком в корчму направился. А у тебя что новенького?

Гуменщик рассказал про батрака Яна и про то, как тот объелся мыла. Ханс презрительно поморщился.

— Это наша, эстонцев, беда, что дурачья много. Такие только весь народ позорят, — сказал он. — Дурная голова — это последнее дело. Воруй себе на здоровье, да знай меру. Я вот смотрю на этого Оскара-амбарщика — просто диву даюсь его жадности.

Они распрощались, и кубьяс направился в поместье, держа в руках мешок с мяукающим котом.

Недолгий день был уже на исходе, сумерки не заставили себя ждать и окутали все вокруг. Ни звезд, ни даже луны видно не было, только редкие огнехвостые домовики проносились по небосводу с торбами наворованного добра. Порой кто-то взвизгивал и гас — это означало, что хозяин застал вора и трижды ударил левой пяткой о землю, от чего домовик хлопнулся наземь.

Всегда надо быть начеку, иначе растащат все твое добро, только обитатели белеющего в стороне поместья настолько глупы, что не умеют оберегаться от домовиков да несытей, вот их и грабят нещадно. Однако они закупают в Германии новое добро, так что источник этот не иссякает, как никогда не обмелеет Чудское озеро, сколько ни черпай из него воды — хоть ковшом, хоть ведром.

Гуменщик погасил трубку и вернулся в избу. Темный ноябрьский вечер незаметно перетек в ночь.

2 ноября

Навий день (День поминовения усопших)

Погода с утра опять выдалась на редкость мерзкая, в воздухе висела мелкая холодная морось, лужи за ночь затянуло тонким ледком, и ветер гонял ошметки жухлой листвы. Да ведь под навий день завсегда такая погода, подумал Рейн Коростель и натянул овчинный тулуп.

Рейн Коростель давным-давно овдовел. Жену его прибрала чума, когда дочка Лийна была совсем еще кроха. А теперь Лийна уже на выданье, вот оно как быстро время летит! Рейн даже приглядел дочке подходящего жениха и считай что сговорился с ним в корчме, так что на будущей неделе жди сватов. Только прежде следует разобраться с делами навьего дня.

— К вечеру стол в бане накрой, — наставлял он дочку. — Чтоб мать и прочие упокойники насытились всласть. Нечасто им такая удача выпадает, раз в год только, а так один холодный кладбищенский песок жуй. И баньку истопи как следует, пусть попарится несчастная животина.

— Да какая же это животина! — возразила Лийна. — Мама и дед, и кто там еще... Разве можно так говорить? А вдруг услышат. Как знать, вдруг кто-нибудь уже тут!

— Да нет их еще, где же им засветло-то из могил выбраться? Безносая не даст. И нечего тут церемониться. Негоже мерлым такими цацами быть. Да и чем это не животина, они же больше не люди и человечьих фортелей не выкидывают. Я тебе рассказывал, как тетка моя в детстве пошла с соcедской девочкой поглядеть, что упокойники в бане делают да есть ли у них рога и хвост. Ребятишки, одно слово — выдумщики. Отворили они дверь и что же видят — полно в бане курей, с человека ростом, и знай себе парятся да намываются! Ну, так что — курица не животина?

— Не верю я в эти россказни, — сказала Лийна. Она, как умела, хлопотала в бане, накрыла на стол, расставила угощенье, чтобы покойной матушке было приятно вновь оказаться дома, и отправилась затем по своим делам. Она поспешила к ограде поместья, где в условленном месте поджидала ее барская горничная Луйзе со свернутым платьем под мышкой.

— Сколько тебя ждать, — недовольно заметила та. — Я уж думала домой пойти, да мне это платье без надобности, у меня их полные шкапы!

— Не сердись, надо было ради навьего дня в бане прибраться, — объяснила Лийна, жадно глядя на сверток. Показывай же наконец, разверни!

Луйзе развернула платье. Оно было черное, с белым кружевным воротничком, ужасно старомодное, о чем ни Лийна, ни Луйзе, естественно, понятия не имели. Луйзе утащила его из одежного сундука столетней баронессы, и было это вообще-то старухино смертное платье.

— Ой, красота какая! — воскликнула Лийна. — Боже мой, какое изумительное!

— Ага, ничего, — согласилась Луйзе. — Я, может, и не уступила бы, да только у меня почти такое же есть, даже получше.

Платье, о котором она упомянула, было прежнее смертное платье баронессы. Год назад пропажа обнаружилась, и поскольку платье отыскать так и не удалось, старухе сшили новое — это самое, что Луйзе принесла теперь Лийне.

— И что ты за него хочешь? — спросила Лийна, тут же в кустах примеряя платье.

— Это очень дорогое платье, добротное, — заверила Луйзе. — И считай последнее. Я барынины сундуки да чемоданы сколько раз перерыла, стоящего больше взять нечего, все что было — все уже у меня. Мне баронессу иногда прямо даже жалко, бедненькая, ведь ничего уже не видит и с постели не встает, бывает, прольет на себя кофий, а у меня даже новой сорочки ей нет на смену! Высокого рода, а хуже волостной побирушки живет. Однажды меня такая жалость взяла, собственную ей принесла.

— Твоя... да твоя собственная — она вообще-то ей принадлежит, — заметила Лийна.

— Так-то оно так. Да только мало ли что раньше было! А теперь все в моей комнате! Значит — мое! И пусть только кто-нибудь попробует у меня украсть! Я своего добра никому не отдам!

— Ну, так что ты за это платье хочешь? — повторила Лийна свой вопрос, стоя возле изгороди в баронессином смертном платье и любуясь собой, насколько это было возможно без зеркала. — Не крути, говори прямо — серебряную брошку хочешь. Так ведь?

— Это очень дорогое платье, — еще раз подчеркнула Луйзе и наконец согласилась: — Ладно, давай брошку — и мы в расчете.

— На! — Лийна протянула брошь. Когда-то в стародавние времена один из предков Рейна Коростеля нашел клад, зарытый еще песьеголовыми во время великой войны. Несколько серебряных украшений он принес домой, а большую часть снова закопал, чтобы уж никто не стащил драгоценное добро. Того, где он схоронил свои сокровища, не знал никто, но те цацки, что он принес домой, хранили и берегли из поколения в поколение, ревниво оберегая их от дурного глаза и воров. Ведь окрестные прекрасно наслышаны были про тайный клад Коростелей, и горничная Луйзе давно уже мечтала о дивной серебряной брошке, в которой можно покрасоваться в своей комнате, — таких дураков нет, чтобы перед людьми в дорогих вещах щеголять! Это же все равно что бесценную цацку в нужнике утопить, ведь всенепременно найдется охотник стибрить дорогую безделицу.

Ради этой брошки и согласилась Луйзе принести Лийне платье старухи баронессы. Вообще-то она никогда не делала таких глупостей — зачем ей, чтобы и другие девки наряжались так же, как она. Во всей округе не было другой такой фасонистой особы, как Луйзе, даже в барской усадьбе, ведь там жила одна-единственная душа женского полу — та самая баронесса, и весь ее гардероб, кроме нескольких ночных сорочек и одного старого чепца, находился в распоряжении Луйзе.

Лийна скатала платье и завернула его в рогожку.

— До чего красивое! — вздохнула она. — Только смотри, не проговорись никому, что это ты мне платье уступила. Не дай бог отец узнает. Он не потерпит в своем доме никаких барских вещей, ведь он просто на дух не переносит тех, кто в усадьбе служит!

— Да знаю я, что он у тебя с придурью, — сказала Луйзе. — На днях встретилась с ним возле церкви, так он даже не поздоровался, только скривился весь и нос задрал! До чего же зловредный мужик!

— Да не зловредный он, просто своенравный очень, и господ терпеть не

может, — возразила Лийна. — А те, кто на них работает, — кубьяс там кильтер[3]  — так они для него все равно что дикие звери. Готов на них тотчас собак спустить! Ну, втемяшилось ему такое, что поделаешь! Ты уж не держи на него зла.

— Он у тебя и впрямь с придурью, — покачала головой Луйзе, и они разошлись, обе довольные сделкой. Лийна раздумывала, что сказать отцу про новое платье. Старый Рейн Коростель действительно никогда не подворовывал в поместье и домочадцам своим наказал у баронов не таскать — ни ломтя хлеба, ни полена дров. Однако не возражал, если кто-нибудь решал наведаться в амбар или кладовую кого-нибудь из соседей.

— Они люди свои, не какие-то немецкие фон бароны! — объяснял он. — У них взять можно. А вот барского добра я не переношу. Мясо из барской кладовой мне просто в глотку не лезет!

Как-то раз Лийна попыталась втолковать отцу, что, раз соседские хутора добывают свое пропитание именно на мызе, а домовики Рейна поворовывают по соседним хуторам, то в конце концов барское добро попадает на стол и к Рейну. Только на это Рейн рассердился так, что выгнал дочь из дому и оставил без обеда. И больше Лийна о таких вещах заговаривать с отцом не решалась.

* * *

С наступлением сумерек стали вблизи домов собираться духи усопших родичей. Собаки поначалу подняли лай, затем лай перешел в визг пока, наконец, не смолк совсем. Псы учуяли запах праха и поняли, что это пришельцы с того света, что нет у них ни сочного мяса, ни хрустящих косточек, ради которых стоило бы подавать голос, один только тлен. Отвратительный тлен. И забившись по своим конурам, они продрожали там всю ночь.

Не у каждого духа была изба, где его ждали, или натопленная банька, где приготовлено сытное угощение и добрый березовый веник. Попадались и одинокие неприкаянные духи, от чьих когдатошних домов осталось одно пепелище, а родичи давно сгинули. Такие призраки теперь печально бродили среди чужих построек и жались где-нибудь скопом под застрехой вместе со всей родней, сбившись в клубок подобно змеям. Иные отправились искать приюта и компании по хлевам, и то тут, то там слышалось испуганное мычание коров, когда духи принимались доить их своими ледяными пальцами.

В куда лучшем положении были те, чьи дети и внуки были еще живы и ждали их нынче вечером в гости. В избу Рейна Коростеля набралось немало потустороннего люда, была среди них его блаженная супруга, его родители и не одно поколение давно ушедших и позабытых предков. Иного очень уж древнего духа и не знал больше никто, не помнил ни его имени, ни когда он жил, но раз уж явился, значит, наверняка и он принадлежит к числу предков Рейна Коростеля. И такому тоже находилось место за столом, и он мог после могильного покоя порадоваться земной жизни.

В основном предков интересовало, хорошо ли сохранилось накопленное ими добро и надежно ли оно припрятано. Старый Коростель, который когда-то откопал клад песьеголовых, захотел поглядеть на серебряные украшения.

— За то, что в землю закопано, за то я не беспокоюсь, — сказал он. — А кое-что, дурья башка, я же домой принес. Где все это?

Лийна, попечению которой было доверено это серебро, принесла украшения и разложила их перед предком. Старый Коростель тотчас увидел, что одной брошки нет.

— Где она? Где брошка? — заорал он.

— Господи, и вправду нет, — изобразила изумление Лийна. — Вот так напасть! То-то этот домовик здесь рыскал!

— Что за домовик? — стал допытываться Рейн Коростель, которого пропажа брошки тоже порядком встревожила. — Ты ничего мне не говорила! Это какой такой домовик к нам заявился и когда?

— Позавчерась, — соврала Лийна. — Я с колодца шла, с ведрами, и вдруг вижу, как из задней каморки домовик какой-то шасть огневым хвостом — и в лес. Хотела я ногой топнуть, чтоб задержать злодея, да ведра помешали, так он и утек.

— Ну, ясное дело, это он брошку спер! — осерчал Рейн Коростель. — Какой он из себя был?

— Желтый такой, хвост метлой и вместо головы ушат.

— Ушат заместо головы... — задумался Рейн. — Это же кильтера домовик! Ясное дело! Чертовы барские управители, чтоб им пусто было! Ни стыда ни

совести — сперва задницу господам лижут, а потом у бедного мужика последнее добро утянуть готовы! Говнюки!

— А чем умнее те, кто дозволяет пустоголовому домовику бесчинствовать в своем доме да набивать торбу? — проворчал усопший Коростель. — Я когда жив еще был, так ни один чертов домовик не смел покуситься на мое добро! Мои собственные домовики день и ночь добро стерегли, всякого, кто сунется, загрызть были готовы! Непонятно, почему по нынешним временам никто старых добрых порядков не придерживается?

— Да вернем мы эту брошку! — пообещал Рейн. — Если ничего не поможет, я готов самолично обернуться смерчем и в щепки разнести кильтерово хозяйство.

Какой-то совсем древний худосочный дух поманил Рейна в сени.

— Милый потомок мой, а в сохранности ли у тебя моя торбочка? — спросил призрак слабым голосом, как и водится у покойников, которые покинули бренный мир лет триста с лишним назад.

— Не беспокойся, отче, в целости и сохранности! — заверил Рейн. — Никто, кроме меня, и не знает, где эта диковина запрятана. Никакой домовик и никакой барский прихвостень не найдет!

— Это хорошо, — вздохнул призрак. — Этот мешочек мне сам Морозище дал... Я не рассказывал тебе эту историю? Напросился он ко мне на ночлег, целых пять золотых отвалил, а я его, как он заснул, связал да в баню отволок. Натопил так, что старик чуть не окочурился. Стал пощады просить и подарил мне эту волшебную торбочку. Я тогда говорю, мол, мало этого, и принес из сарая двуручную пилу...

От долгого рассказа голос ветхого духа совсем ослаб, пока не смолк окончательно. Рейн этому только обрадовался, он уже несчетные разы слыхал про то, как был замучен Морозище, и хотя он восхищался лихим поступком своего далекого предка, недосуг ему было в который раз выслушивать эту стародавнюю историю. Он оставил призрака шамкать беззубым ртом и пригласил всех гостей в баню.

— Банька истоплена и угощенье подано, — сказал он. — Ешьте, пейте, намывайтесь — чувствуйте себя как дома. Кому потом прилечь захочется или вздремнуть немножко — прошу, постели постелены! Мы с семьей нынче ляжем на полу, как и положено в навью ночь.

Призраки потянулись к бане. Но тут из-за угла избы вдруг выскочили две живые души — совсем древние старик со старухой. Это были Имби и Эрни, чета бобылей, самые что ни на есть жадные люди во всей округе.

— Здоровьичка вам, душеньки! — сказали они и склонились в почтительном поклоне. — Как на том свете дела обстоят? Не голодуете?

— Грех жаловаться, — отвечали вежливо духи из семейства Коростелей.

— Да что уж может быть лучше, чем краюшка хлеба да толика молочка, — завела нараспев Имби, тогда как Эрни теребил картофельный мешок, который всегда носил с собой, чтобы было куда сунуть добро, если вдруг окажется, что где-то что-то плохо лежит. — А мы вот совсем обнищали, ивовым лыком питаемся, дождевой водой запиваем, дома шаром покати!

Духи молчали.

— Мы слыхали, у вашей семьи куча серебра закопана, — начал без обиняков Эрни. — Не знаете — где?

— Хотелось бы прогуляться туда, вон погодка какая, отчего бы и не побродить по лесам, цветов на венки набрать! — добавила Имби хитроумно, как ей казалось.

— Какие такие цветы, карга старая, ты надумала собирать в ноябре? — рявкнул древний Коростель. — Ты, мерзавка, точишь зуб на наше серебро! Думаешь, я совсем разума лишился? Да чтобы я сказал тебе, где мое драгоценное серебро закопано!.. Убирайся, пока я тебе шею не свернул!

Старикашки присели почтительно и тотчас во все лопатки припустили в заросли.

Призраки прошествовали в баню. Стол был накрыт как положено, и предки удовлетворенно закивали головами — в этом доме их помнят и чтят должным образом.

— Положи череп на окошко, — сказал один призрак. — Чтоб никто не беспокоил нас и не отирался из любопытства возле порога.

Череп был положен на подоконник и во тьме ноябрьской ночи засветился зеленоватым светом. Призраки обернулись белыми курами и отправились на полок париться.

3 ноября

Утром выяснилось, что ночь напролет лил дождь и дороги вконец развезло. Сырость стояла несусветная, промозглый холод пробирался даже под тулуп, отчего по телу бегали мурашки. Двор превратился в сплошное болото. Гуменщик сплюнул и воротился в дом.

— Не для моих старых костей такая погода! — сказал он своему старому домовику.

— Нелегко вам, людям, — согласился тот. — А нам вот погода нипочем, разве что плесень заводится. Но это пустяки, пованивает только.

— Рассказывай! Когда я тебя нашел, ты совсем плох был, — отозвался гуменщик и плюхнулся на пол перед печью, достал уголек, прикурил трубку. — Ух, ну и тепленько здесь! Так о чем это я... Да, ты совсем ветхий был, когда я тебя из канавы подобрал.

— Ветхий-то ветхий, но живой! — ответил домовик. — Просил я тебя дать мне отпуск или еще чего? Нет, взял под козырек и потребовал задать работу! То, что ты не одну неделю сушил меня на шестке, — это твое дело. Домовику все нипочем — даже если рука там или нога отвалится, — присобачит вместо них какой-нибудь сучок — и полный порядок!

— И чего же это ты в канаве валялся? — спросил гуменщик. — Отчего не летал, раз жизнь у тебя такая распрекрасная была?

— Домовик не может просто так летать, — стал объяснять старый езеп. — Ему хозяин должен приказать. А мой хозяин помер, я ему башку свернул, когда он мне работу задавать перестал, и Старый Нечистый заполучил его душеньку. Я же остался неприкаянный, чем заняться — не знал. Вот и мок там, в канаве, пока ты, добрый человек, не взял меня в свою избу. Еще раз тебе спасибо!

— И кто же тот дурень, что позволил себе шею свернуть? — спросил гуменщик. — Тут уж совсем олухом надо быть.

— Был один пастушок.

— Дите, ясное дело. Ничего удивительного! Не след ребенку домовика мастерить, мало у него ума еще. Взрослого мужика домовик нипочем не одолеет. Я домовиков штук сто, небось, смастерил и всегда сухим из воды выходил. Тут свои секреты имеются.

— Нечего задаваться, — обиделся домовик. — Таких людей полно, кого домовики одолевают и кому с душой своей распрощаться приходится.

— Я ни одного такого не знаю. Кроме твоего пастушка.

— Ну, их не так уж и мало, — сказал езеп. — Может, тебе повезло. А может быть, домовики просто сжалились над тобой. Вот я, например, у меня и в мыслях нет шею тебе свернуть или что-нибудь в таком роде. Потому что я благодарен тебе!

— Просто тебе не свернуть мне шею, ведь я не записан в книгу Старого Нечистого! — отозвался гуменщик, сидя у печи. — Не я тебя смастерил, в этом дело. Ты что думаешь, почему я тебя подобрал? Я же старый человек, недосуг мне каждый год домовика менять, мне требуется такой — видавший виды, чтоб не мог надо мной власть забрать. Вот так-то, дорогуша. У вас, у нечистой силы, ума поменьше, чем у нас!

Домовик обиженно умолк и принялся ковырять длинным ногтем в носу.

* * *

Разбирались с домовиками и в других домах. Домовик Оскара-амбарщика взбунтовался.

— Хозяин, задай работу! — рявкнул он. — Задай работу!

Оскар — здоровенный мужик с широкой красной физиономией, на которой поблескивали малюсенькие хитрющие глазки, с удивлением уставился на домовика.

— С чего это ты так быстро пришел в негодность? — спросил он. — Тебе всего-то четыре месяца, а такие, как ты, по крайней мере год держатся.

— Почему это ты решил, что я негодный? — проворчал домовик. — Задай работу! Не задашь — сверну тебе шею, как и договаривались.

— Уговор я, положим, помню! — заверил домовика хозяин. — Ну, что поделаешь, раз уж на то пошло. Ладно, дружок, иди и сооруди-ка мне лестницу из хлеба.

Рассыпая во все стороны искры, домовик полетел выполнять задание. Оскар-амбарщик налил себе еще похлебки.

— Вообще-то жаль, что этот домовик так быстро пришел в негодность! — вздохнул он. — Я же его с таким тщанием делал — семь веников на него извел, хорошим кожаным ремнем перепоясал. И не перетруждал его особо, только по важным делам, и как это он так быстро из строя вышел.

— Кто его знает, с чего, может, от дождливой погоды, — предположила жена Оскара Малл, которая ждала уже шестого ребенка. — Рано или поздно все домовики дуреют и покушаются на жизнь. И когда он сгорит?

— Ну, денек он теперь провозится с этой лестницей, — стал объяснять Оскар. — К вечеру станет ясно, что хоть ты тресни — ничего не получается! Строить лестницу из хлеба — хорошее занятие, чтоб поджарить домовика. Прежде я заставлял их решетом воду носить, но это занятие нудное, и пока домовик сообразит, что это дохлое дело, много времени пройдет. К тому же он весь вымокнет и, загораясь, будет дымиться и вонять горелым дерьмом. Пусть хлебом занимается, лепит лестницу. Доем вот похлебку и пойду пошукаю в сарае — вечером придется нового домовика смастерить, надо подходящего материалу присмотреть.

Детишки амбарщика быстренько поели, сказали спасибо и поспешили во двор смотреть, как погорит пришедший в негодность домовик, не справившись с последней на своем веку работой — слепить из хлебного мякиша лестницу. Детям это очень понравилось. Возившийся с хлебом домовик выглядел уморительно, глаза его отсвечивали желтым, хвост странно подергивался. С неистощимым упорством пытался он слепить из смоченного слюной хлебного мякиша лестницу, и конечно же она тут же разваливалась. Дети хихикали, домовик скрипел зубами. От него уже пошел легкий дымок, и там, где веники были связаны, показалось что-то красноватое. Да, вспыхнуло пламя. Домовик взвыл и, чтобы сбить огонь, принялся прикладывать мокрую грязь с земли, но поскольку он продолжал по приказу хозяина возиться с хлебной лестницей, то погасить огонь не удавалось. Вот уже занялась и голова домовика. Тут только он бросил свое занятие, замахал, как мельница, руками и взлетел, подвывая. На воздухе пламя вспыхнуло с новой силой. Объятый пламенем домовик пролетел метров двести и упал в поле, где и догорел, так что даже золы не осталось.

— До чего красиво, — восхитилась старшая дочка Оскара-амбарщика. — Совсем как елка в церкви на Рождество!

— А мне больше нравится, как свинью режут, — пробормотал себе под нос ее четырехлетний брат.

— Как свинью режут! Какой ты дрянной и жестокий мальчишка! — упрекнула его девочка. — Что в этом красивого? Пойдем, посмотрим, может, от домовика хоть какой-нибудь зуб остался — мне бы в бусы вставить!

* * *

Недолгий ноябрьский день был уже на исходе, когда Оскар постучался в дверь. Притолока была такая низкая, что пришлось опуститься чуть ли не на карачки, чтобы пробраться в ригу. Гуменщик предложил гостю квасу.

— Благодарствую, — степенно поблагодарил амбарщик. — Глотку завсегда надо промочить, раз угощают! — Он отхлебнул порядочный глоток. — Пришел к тебе смородины попросить.

— Опять, что ли, на перекресток собрался?

— Ну да, как же иначе. Мой домовик, видишь ли, нынче совсем очумел, пришлось запалить его. Теперь надо нового смастерить, — объяснил Оскар-амбарщик. — Я мужик худой, мне без домовика никак.

— Не умеешь ты с домовиками обходиться, — заметил гуменщик. — Гоняешь их по-черному! Я, бывает, вечером как посмотрю, так твоя изба прямо-таки брызжет огнем — то и дело домовик за добычей летит! От такой гонки, понятное дело, ему и свихнуться недолго. И куда ты только все это деваешь, что он для тебя наворовывает?

— О чем речь! Принесет по малости того-другого, всего-то ничего, — вздохнул амбарщик. — Только детишкам полакомиться и хватает. Да разве б я жил впроголодь, если бы домовики меня золотом завалили?

— Нет, подумать только, сам толстый, как боров, а приходит ко мне на голодную жизнь жаловаться! — рассердился гуменщик. — Старик барон, говорят, в собственном поместье больше не хозяин — все двери на запоре, а ключи у тебя!

— При чем тут ключи? Власть-то у барона, я всего лишь жалкий раб его, весь как есть в его власти!

— Да не жалуйся! Ключи — это и есть власть! Старика и кормят-то только из твоей милости, — возразил гуменщик. — Впрочем, какое мое дело, живи как хочешь! Погоди, достану тебе смородины, скоро самое время наведаться к Нечистому.

Он пошел, порылся где-то и вернулся с тремя подмороженными ягодами красной смородины. Гуменщик каждый год тщательно обирал в помещичьем саду все ягоды и относил к себе в подпол. Барон был уверен, что красная смородина становится добычей птиц, и требовал, чтобы слуги хорошенько охраняли сад, но когда гуменщик являлся ночью с корзиной собирать ягоды, сторожа всегда его пропускали, поскольку занимался он благим делом: у гуменщика все заинтересованные, а таких было немало, всегда могли получить подмороженных ягод. А красная смородина крестьянину мало ли когда может понадобиться.

Оскар-амбарщик сунул ягоды в карман, распрощался с гуменщиком и пустился в путь. Он направился к перекрестку дорог, остановился там, сунул пальцы в рот и трижды свистнул.

Тотчас поднялся страшный шум, гам и треск, деревья и кусты заходили ходуном, и несколько зайцев, обезумев от страха, перескочили через дорогу. Амбарщик как ни в чем не бывало раскурил трубку и, спокойно попыхивая, стал ожидать появления Нечистого.

Тот не заставил себя долго ждать, пришел в раскачку, как старый моряк, держа под мышкой толстенную книгу с листами из телячьей кожи, на которых записаны все грешные души. Имя амбарщика значилось в ней по меньшей мере уже в сорока местах, но что с того, если силу записанному придают только капли крови. Возле имени амбарщика всегда красовались три красных пятнышка, но ни одно из них не было кровью Оскара — нет, все это был чистейший смородинный сок.

— Опять ты, Оскар-амбарщик! — пророкотал Нечистый. — И что же это то и дело гонит тебя сюда на перекресток дорог? Никак не дождешься, когда твоя душонка угодит в преисподнюю?

— Да что ей в аду делать, ей и в раю места хватит, — ответил амбарщик.

— Хе-хе-хе, — засмеялся черт. — Ну и дурак же ты! Разве не знаешь, что три капли крови, которые ты отдашь мне за душу домовика, определят тебя ко мне! А ты мне этих капель надавал столько, что и не счесть, вечно сбиваюсь. Так что и не помышляй про рай, ты, дружище, почитай что уже в котле!

Оскар-амбарщик в свою очередь посмеялся про себя над недалеким Нечистым, но виду не подал, напротив, почтительно сказал:

— Вам, конечно, виднее, господин хороший. Ад так ад, что поделаешь! Не мне выбирать, господа назначат, где мне быть. А сейчас нельзя ли мне прикупить маленькую такую домовикову душу — если владыка не сочтет мою нижайшую просьбу неуместной.

— Прикупай, у меня этих домовиков пруд пруди! — рассмеялся Рогатый. — Запиши свое имя, капни три капли крови и, если хочешь, можешь душу хоть в портки свои вдохнуть. Ну что, заставим портки плясать?

— В другой раз, мудрейший нечестивец, — отвечал амбарщик. — У меня дома тулово домовика уже заготовлено, вдохните в него жизнь, а портки пусть остаются как есть. Давайте, высокочтимый, свою книгу, запишу в нее свое имя.

Амбарщик взял книгу и большими буквами записал в нее: Оскар. Затем незаметно достал из кармана ягоды и капнул три красные капельки возле своего имени. Нечистый смотрел со стороны, но ничего не заметил, только обрадовался.

— Ну, Оскар, уж теперь-то ты влип! По уши! Нет тебе никакого спасения!

— Разумеется, высокочтимый Сатана! Никакого спасения! — откликнулся амбарщик и слизнул с пальцев смородинный сок. — Кровь — вам, мне — душа домовика!

— Он уже ожил! — сообщил Нечистый и умчался, зажав под мышкой книгу с именем и пятнами сока.

Амбарщик пошел домой. В воротах его уже поджидал новый домовик — лапа, как у солдата, под козырек, глаза из пустых яичных скорлупок, выпучены.

— Что хозяину угодно приказать? — осведомился он.

— Для начала принеси-ка мне мешок золота! — приказал амбарщик и зевнул. Было уже поздно. Сладко потянувшись, он улегся в постель, а домовик тем временем взвился в небо с картофельным мешком под мышкой.

— Ну, как? — поинтересовалась жена Оскара-амбарщика Малл.

— Да что там, — сонным голосом отозвался амбарщик. — Дело привычное. Я вот думаю иногда, и как это можно быть таким недоумком, как этот Нечистый? Ведь дурак дураком. А выходит, можно. Ничего нет в этом мире невозможного. Да, неисповедимы дела Господни... Ээ-эх!

Он укутался потеплее и заснул.

Во дворе одинокий бес бродил вокруг собачьей конуры, пытался забраться в тепло, но собака не пускала, рычала и скалила клыки. Бес вздохнул и поплелся обратно в лес, где ему и место.

4 ноября

Воскресным утром многие жители деревни засобирались в церковь. Погода для ноября выдалась на редкость хорошая, солнце, понятное дело, не светило, но, по крайней мере, за шиворот ничего не капало, и ветер не пронзал тело, как нож мясника. Так что в сторону церкви потянулось куда больше народу, чем в обычное воскресенье, даже гуменщик обрядился в новый зипун и собрался в путь.

— И чего ты в церковь ходишь — не понимаю, — выразил недоумение устроившийся на печке домовик езеп. — Какое тебе дело до этого Бога! Вечно ходишь, молишь его, а что он тебе дал? Ты смотри, как здорово иметь дело со Старым Нечистым: ты ему крови — он тебе то, что тебе нужнее всего, ничего ни просить, ни клянчить не надо, все по-деловому!

— В церкви можно людей повидать, — отвечал гуменщик. — И не думай, что у Иисуса никакой власти нет! В иных случаях церковное добро очень даже может пригодиться! Нет ничего лучше как прихваченной в церкви свечкой бесов гонять и от всякой нечисти отбиваться, если вдруг нападет. У меня, когда я в темноте во двор выхожу, завсегда за голенищем свечка есть.

Гуменщик наказал домовику не выстужать избу и отправился в церковь.

Возле церкви уже собралось порядком народу, но заходить еще никто не заходил, переговаривались, разглядывали, кто во что одет. Самой авантажной была, конечно, барская горничная Луйзе в черном платье, похищенном у старой баронессы, а также сиявшая под взглядами прихожан дочка Рейна Коростеля Лийна. Ведь и на ней было украденное из одежного сундука старухи новехонькое смертное платье, которое в глазах деревенских девок в затрапезе казалось ангельским облачением.

— Ну и расфуфырилась, смотреть тошно! — сказала одна бобылка своей дочке.

— Да ну, красиво же... — протянула дочка, пожирая глазами Лийну.

— Да какой с этой красоты навар! — огрызнулась бобылка. — Если уж посылать домовика в усадьбу, так за чем-то полезным — за зерном, за мясом, да хоть бы за деньгами, их завсегда можно зарыть где-нибудь, чтоб никто не нашел. А за какой-то одежей…

— Ну почему же, — не соглашалась дочка. — Иногда можно велеть домовику и платье принести или самой смотаться. Отец вон позавчерась наведывался в барскую кладовую — что ему стоило мне платье прихватить? Оно и весит-то всего ничего!

— Бесстыжая спесивая девка! — возмутилась старуха. — Отец приволок целый круг колбасы и полбарана! Как ему еще платье было взять?

— Через плечо бы кинул.

— Заткнись!

Тут разговоры смолкли, потому что к церкви приблизилось семейство Карела Собачника, в числе прочих и батрак Ян. Парень сильно отощал и с лица был все еще бледный.

— Ты глянь, какое у него лицо ясное! — крикнул Оскар-амбарщик, стоявший в кругу мужиков. — Это все от мыла. Теперь тебе, Ян, по гроб жизни не надо больше умываться!

Все засмеялись, а Ян зыркнул недобро в сторону амбарщика, но не сообразил, что ответить. Просто пожевал губами, а затем почтительно поздоровался с горничной Луйзе, в отношении которой он в тайниках души строил определенные планы.

Луйзе слегка кивнула ему, ей было неловко, что самый дурной в деревне батрак приветствует ее на глазах у людей, словно они невесть какие друзья. Вот и записной зубоскал Оскар-амбарщик заорал:

— Пусть он тебе ручку поцелует, у него язык намыленный, будет рука чистая!

И опять все захохотали, Луйзе покраснела и прошла в церковь. Началось богослужение.

* * *

Коростелева Лийна пришла в церковь одна, без отца. Никого это не удивило, все знали, что Рейн мужик своенравный, ненавидит господ, и поскольку священник водит знакомство с бароном и частенько бывает у него, то Рейн и пастора терпеть не может. В церковь он ходил в лучшем случае на Рождество, да и тогда, случалось, сморкался прямо посреди проповеди и всячески иначе выказывал свое неодобрение.

Но сегодня у Рейна была еще одна причина, почему он не пошел в церковь. Он решил обыскать хозяйство кильтера и забрать назад свою серебряную брошку.

Уже с утра пораньше он вышел из дому и караулил в зарослях, пока не удостоверился, что кильтер вместе со всей своей семьей отправился в церковь. Рейн проводил их недобрым взглядом, ворча:

— Езжайте, езжайте, жополизы барские! Чтоб вам ихним дерьмом подавиться!

Затем он развязал узелок, приготовленный еще со вчерашнего вечера. В узелке были глиняный горшочек и ложечка. Рейн взял горшочек, ложечкой набрал сероватой кашеобразной массы и сунул ее в рот.

Все произошло так быстро, что глаз не успевал за всем уследить, и осталось такое впечатление, будто Рейн Коростель просто испарился. На деле же он с немыслимой скоростью взвился в воздух, со свистом долетел до кильтеровой избы и прямо сквозь стену проник в кладовую.

В сущности ничего удивительного во всем этом не было, таким манером большинство крестьян отправлялись за добычей на барскую усадьбу, в пасторат или к соседям. Конечно, всегда можно послать домовика, но ведь эта глупая тварь принесет только то, что ей велено принести. А разве завсегда угадаешь? Скажем, велишь домовику разжиться говядиной, он и принесет, однако же оставит безо всякого внимания замечательный шмат сала, который лежит вот тут же, рядом! Все-таки вернее самому отправиться, оглядеться и принести то, на что глаз положишь.

Так что в поступке Рейна Коростеля не было ничего из ряда вон выходящего, тем более что в кладовке кильтера он обнаружил и других добытчиков, которые воспользовались бесценным воскресным днем и отсутствием хозяев. Были там Имби с Эрни, которые отливали в свое ведро молоко, и кто-то совсем незнакомый, кажется, из соседней деревни мужик, примерявший зипуны кильтера. При появлении Рейна он явно встревожился и пустился было наутек.

— Не волнуйтесь! — успокоил его Рейн. — Если вы не прислуживаете барам, то вам меня бояться нечего! С барских приспешников и надо три шкуры драть! Забирайте себе этот зипун, да не забудьте приискать к нему штаны! На человеке честном они наверняка будут лучше сидеть, чем на какой-то барской свинье!

Незнакомый мужик вообще-то был кубьяс из соседней деревни, но он и не заикнулся про это, а, воспользовавшись любезным разрешением, продолжил рыться в сундуке с одеждой.

Имби и Эрни, почтительно присев перед Рейном, справились о его здоровье.

— Спасибо, не жалуюсь, — отвечал Рейн.

— Как ваш замечательный клад — по-прежнему все там же схоронен? — поинтересовался Эрни. — Погодите-ка, погодите-ка, где же это он был закопан?..

— Какое вам дело до моего добра? — рявкнул Рейн. — Нет, подумать только, что они замыслили! Забирайте свое молоко и чтоб духу вашего тут не было!

Старики опять сделали книксен, глотнули волшебного варева и скрылись сквозь стену.

Рейн Коростель принялся обыскивать жилье. Он заглянул под кровать и простучал стены в надежде обнаружить возможный тайник. Вообще-то тайников хватало, и все набиты добром и ценными вещами, но брошки не было нигде.

— Вот гнида, — бормотал Рейн, запихивая себе в карман кое-что из кильтерова добра. — Наверняка у какого-нибудь честного человека спер.

Он наведался в кладовку, подкрепился и продолжил поиски.

Рейн тщательно переворошил все сундуки, заглянул даже в печь и во все мыслимые и немыслимые закутки, но не нашел ничего. Это его взбесило, и, охваченный праведным гневом, он пошел в сад и вздернул на суку хозяйского кота.

— Это ему, чтоб знал, как у честных людей воровать! — сказал он при этом громко и, не таясь, вышел со двора, не удосужившись воспользоваться волшебным варевом.

Он никак не мог смириться с пропажей своей серебряной броши и вынашивал новые планы.

* * *

Тем временем служба закончилась, кончилось и причащение. Народ стал выходить из церкви. Никто не разговаривал, все без исключения притихли, никто рта не раскрывал, даже если находила зевота, только покрепче стискивали зубы и зевали с закрытым ртом, так что слезы из глаз. Лишь подойдя к лошадям, открывали они рот и сплевывали в горсть маленький белый комочек.

То была облатка.

— Отдайте все мне! — приказал кильтер своим домочадцам: жене, двум взрослым сыновьям, маленькой дочке и бывшему солдату Тимофею — определенному к нему на постой волостному нищему. Каждый протянул Лембиту свой белый комочек, и он аккуратно спрятал добычу в кожаный кошель.

— А для какой это надобности? — поинтересовался Тимофей, он на войне потерял память и теперь постоянно переспрашивал одно и то же.

— Сто раз тебе объяснять, — проворчал кильтер, но все-таки ответил: — Это в ружье кладут, чтоб не промахнуться, когда будешь в лесу охотиться.

— Зачем?

— Зачем! Ну никакого понятия! Это же тело Христово! Что дикий зверь против Христа? Да Иисус его в два счета завалит!

— Разве это не грех? — простодушно удивился Тимофей.

— Грех такое добро просто так заглотать да на дерьмо перевести! — ответил Лембит.

Подошел гуменщик, тоже достал изо рта облатку и протянул кильтеру.

— На, Лембит, знаю, что ты все еще на охоту ходишь, а я уж по лесам находился, — сказал он. — Постреляй за меня!

— Спасибо, Сандер, — поблагодарил кильтер. — Всенепременно принесу тебе зайца! — Он взобрался на телегу и дернул вожжи.

Спустя час-другой, когда уже совсем стемнело и за стеной, ломая деревья и расшвыривая по опушкам мелких леших, стал завывать неожиданно поднявшийся ветер, кильтер в ярости метался по своей избе, пиная попадавшуюся на его пути мебель, и орал:

— Что за сволочь рылась в моих вещах? Черт побери! Если надо чего, так возьми, а нечего все раскидывать! Все перерыто, свиньи эдакие!

— Вот беда, так беда, — причитала его жена.

— Я как истинный христианин еду в церковь, а они тем временем тут все вверх дном перевернули! Ну, попадись мне только этот урод!

Кильтер достал из кармана катышек облатки и принялся его яростно разминать.

— Вот всажу ему этим самым святым хлебом промеж глаз или прямо в брюхо, чтоб кишки повылазили! Самим Иисусом вжарю по этой погани!

— Аминь, — сказал на это юродивый Тимофей, но хозяин велел ему заткнуться.

И не было покоя в тот вечер домовику кильтера — не один раз пришлось ему вылететь из дому, чтобы взамен украденного раздобыть новое, да и присовокупить кое-что, дабы хоть сколько-нибудь смягчить ярость хозяина.

Тем временем пастор Мозель беседовал со своей служанкой, весьма богобоязненной старой девой.

— Божье слово постепенно становится крестьянам все ближе, — говорил он. — Ты, Розалия, подумай только, сколько народу нынче пришло причаститься! Это добрый знак!

— Слава Тебе, Иисусе Христе! — ответствовала Розалия, которая была стара, туга на ухо и поэтому ничего не знала о мирской жизни.

5 ноября

Поутру выяснилось, что за ночь ветер порядком набедокурил, обломал множество сучьев и даже повалил несколько деревьев. Мало того, что дул сильный ветер, так еще пошел мокрый снег, и земля покрылась снежной кашей, и становилось ее все больше.

Среди этой мокряди к деревне приближался какой-то мужик. Он шел пешком, в длинном тулупе и странного фасона шапке, шел пригнувшись, чтобы мокрым снегом не залепляло глаза, и ворчал про себя, если ветру удавалось плюхнуть ему за шиворот мокрого снега. Наконец ему стало невмоготу, и он свернул к первой попавшейся избе и забарабанил в дверь.

— Кто там ломится? — послышалось из-за двери. — Сатана или крещеная душа?

— Да человек, человек... и крещеный, если на то пошло! — отозвался незнакомец и вошел в избу. Гуменщик, в жилье которого ввалился путник, уставился на гостя.

— Никак Отть Яичко! — воскликнул он. — И откуда тебя принесло? Тут все думали, что волки тебя задрали или лешие удавили! Ведь уже лет десять, как ты исчез! Изменился, а все же я тебя признал!

— Ишь ты, Сандер-гуменщик! — удивился Отть. — Ну и дела! Нынче такая погодка — я и не понял, что добрался уже до твоей избы. Ну, здравствуй! Это верно, десять лет с тех пор минуло, как мы в последний раз виделись. Как мать моя и жена поживают?

— Эх, Отть, да никак не поживают, — отозвался гуменщик. — Безносая уже пять лет тому как прибрала обеих, мир их праху. Вообще-то такая, брат, история... И от хозяйства твоего ровным счетом ничего не осталось. Изба сгорела, а земля, сколько ее там было, поделена. Десять лет — долгий срок.

Отть Яичко какое-то время сидел молча, медленно шевеля губами, словно пережевывая что-то. Гуменщик не стал его отвлекать, ведь Оттю было над чем поразмыслить. Вместо этого он дал знак домовику заняться гостем. И езеп предложил гостю выпить.

Отть принял стопку и осушил ее.

— Благодарствую, — сказал он. — Такие, значит, дела. Ну, чего-то в этом роде я опасался. Десять лет и впрямь срок немалый, как ты заметил, но что и жена моя... Ничего не поделаешь. Земли мне, к чертям собачьим, не жалко, на ней все равно не прокормиться было, не земля — одно болото! Придется, видно, что-то придумать.

— В чем-чем, а в том, что ты не пропадешь, я не сомневаюсь! — сказал гуменщик. — Давай рассказывай, где ты эти десять лет пропадал. Сколько мне помнится, ты исчез после крестин кильтеровой дочки — отправился на пьяную голову домой, да так до дому и не добрался.

— Твоя правда, — согласился Отть Яичко. — Я тогда до беспамятства набрался, иду по лесу, шатает меня из стороны в сторону, иду, песни ору. И тут вдруг соображаю: что за чертовщина — дома-то все еще не видать! А во мне кураж играет, на все наплевать, иду себе дальше и дальше, ничего, да только лес вокруг совсем чужой. Протрезвел я маленько на свежем-то воздухе, сел на пенек и рассуждаю, что дальше делать. Никак не хотелось на ночь глядя в лесу оставаться, мало ли что там водится об эту пору. Но вообще-то у меня никакого другого выхода не было. Сижу, ругаю себя, как вдруг кусты раздвинулись, и выходит сам Нечистый.

— Ага! — заметил гуменщик. — Сам Нечистый! И что дальше?

— Ну, я обрадовался, конечно, ведь я Нечистого сколько раз надувал да в дураках оставлял, подумал, наверняка он мне дорогу домой укажет, если я ему что-нибудь хорошее посулю, а там — шиш тебе! Ну, стал я его соблазнять, посулил — если выведет он меня к дому — чудо-шапку, такую, что никакому ветру ее не сдуть, и рога его из-под нее никому видны не будут, ходи себе, где вздумается, и никто не признает.

— Что за шапка такая? — заинтересовался гуменщик.

— Да нет никакой такой шапки! Просто план у меня был тюкнуть его топором по башке и сказать: “Носи на здоровье, приятель!” — объяснил со смехом Отть. — Нечистый этой шапкой сильно заинтересовался, уж готов был вывести меня на дорогу к дому, но все еще вроде сомневался, почесывался то тут, то там и говорит наконец: “Послушай, Отть Яичко, я-то тебя к дому вывести могу, а может, ты лучше наймешься ко мне в батраки? Мне помощник позарез нужен”. Вот я и подумал — я же не совсем еще протрезвел, — а чего, погляжу, кто знает, в преисподней добро какое плохо лежит, домой-то, на усадьбу горбатиться я завсегда успею. Ударили мы по рукам.

— Очень интересная история, — сказал гуменщик. — И что дальше?

— Поначалу я собирался просто поглядеть на преисподнюю, вдруг найдется что в торбу сунуть, а там и дать тягу, — объяснил Отть. — Да как видишь, десять лет прошло, прежде чем удалось ноги унести. И не то чтобы Нечистый меня силой удерживал, нет, просто жить там — одно удовольствие! А жратвы сколько! По пять раз на дню ели! Работа — не бей лежачего, знай только поддерживай огонь под котлами.

— Что за котлы?

— Да в которых грешников варят. Славная была работенка! Я, поскольку при деле состоял, смотрел, где посильнее огонь развести, а где только чуток воду подогрею. Кто полюбезнее да пощедрее, так те, считай, вроде как в ванне нежились, а жадные или чья рожа мне не нравилась — тем устраивал ту еще похлебку, только булькало. И Нечистый очень мною доволен был, говорил, что таких работников у него отродясь не бывало, обычно его батраки норовят водить компанию с грешниками и даже помогают иным выбраться из котла — поостыть маленько, а это строго-настрого запрещено! Я говорю, мол, нет у меня причин кому-нибудь помогать, ведь из наших краев тут в котлах никого нет, а до чужих какое мне дело?

— Что ж ты вернулся, коли Нечистый тобой доволен был?

— Н-да, тут, видишь ли, такая история, оплошал я, попался на воровстве, — объяснил Отть. — Я ведь все время исподволь откладывал в сторонку что получше да хоронил по укромным местам, где уж никто ничего не найдет. Как-то я только обеденный стол Нечистого в лес поволок, а он тут меня и накрыл. Как набросится на меня! Ну, мне и не оставалось ничего иного как уволиться со службы. Жалко, конечно, не жизнь была — малина!

— Да уж, у нас такой барской жизни ожидать не приходится, — сказал гуменщик. — Даже если устроишься где батраком за котлами присматривать, так едва ли на кусок хлеба заработаешь. У наших батраков иные труды, может, помнишь еще.

— Как эту собачью жизнь не помнить! — сказал в сердцах Отть Яичко. — Нет, на хозяина я батрачить не пойду. У меня, видишь ли, получше план имеется. Как там в церкви — все тот же пастор Мозель?

— Он самый.

— Ну, вот к нему я и пойду. Может, ему служка нужен.

— Так ты же только что на Нечистого трудился, а теперь хочешь в церкви служить!

— Ну и что? — пожал плечами Отть. — Работа есть работа, а хозяин есть хозяин. Нечистый, правда, требовал, чтоб утром, прежде чем к работе приступить, я на крест плевал...

— И плевал?

— Само собой. Только я как был христианин, так христианин и остался! Не какой-нибудь нехристь! Если пастор велит мне, к примеру, наплевать на изображение Нечистого — извольте, сию минуту! Главное, чтоб платил прилично.

— Так-то оно так, — согласился гуменщик. — Я думаю, ты и впрямь найдешь у Мозеля теплое местечко. Пожалься, что овдовел и гол как сокол, что изба сгорела и дети померли...

— Да у меня детей и не было.

— Ну и что, Мозель вряд ли помнит, отчего же не сказать, а он тебя пожалеет. Только про Нечистого не поминай, это пастору не понравится!

— Да за кого ты меня держишь! Уж я-то знаю, что ему наплести, чтоб должность получить. Вот сей же час и отправлюсь, может, уже и распогодилось немножко. Благодарствуй за угощение!

— Бывай здоров!

И Отть Яичко направил стопы к домику пастора с тем, чтобы найти себе вместо Старого Нечистого нового хозяина.

Ветер действительно поутих, и мокрый снег прекратился. Гуменщик тоже вышел во двор подышать свежим воздухом. Мимо проходил кубьяс Ханс, помахал рукой.

— Ну, как кошка твоя поживает? — крикнул гуменщик.

Кубьяс поморщился и подошел поближе.

— С кошкой дело дрянь, — сказал он. — Амбарщик выкинул такую штуку, что... Утопил кошку и пошел доложить барину: мыши де кошку сожрали. Мол, я доставил квелую, а вот он может барину такую кошку раздобыть, что мышам ее нипочем не одолеть. И заломил бешеную цену, я ни в жизнь не рискнул бы так барину соврать, а вот Оскар рискнул и деньги получил!

— И где он кошку достал?

— Да там же, где и я, — у знахарки. Умеет же человек! Я вот вечно думаю да сомневаюсь, и стыдно вроде так нагло воровать, а пока я сомневался, амбарщик все и обстряпал, а я дурак дураком смотрю на это, — печально поведал Ханс. — Да что поделаешь, раз уж уродился такой. Не умею жить.

— Ну что за разговор, — стал утешать его гуменщик. — Вспомни, как ты в прошлый раз здорово сообразил! Ведь с кошкой-то все это ты придумал!

— Так-то оно так, — согласился кубьяс. — Кстати, ты слыхал, что на неделе баронская дочка пожалует сюда из Германии? До самого Рождества пробудет.

— Вот как? Интересно, чем это для нас обернется?

— Бог его знает, — сказал кубьяс. — Поживем — увидим.

И он зашагал дальше в сторону поместья.

* * *

У знахарки таскали не только котят, у нее можно было разжиться и другими полезными вещами. Знахарка была старая махонькая бабулька, поговаривали, будто есть у нее хвостик, наподобие поросячьего. Жила она чуть в стороне от деревни на опушке леса, имела несчетное множество кошек и временами просвещала жителей деревни в тех искусствах, которыми они еще не овладели в полной мере: отыскивала пропавшие вещи, снабжала отравой и наводила порчу на людей и скотину.

Кильтер пришел теперь к знахарке узнать, кто это вчера у него все вверх дном перевернул.

— Ты мне только имя его назови! — мрачно потребовал он. — Порчу наводить на него надобности нет, я с ним сам расправлюсь — и похлеще!

— Что-то вы, господские, зачастили ко мне в последнее время! — проворчала старуха. — Только намедни припожаловал сюда кубьяс и украл кошку, вчера амбарщик явился и тоже украл кошку — что вы там, в поместье, с этими кошками делаете? Неужто настолько обчистили барскую кладовую, что бедному барону на обед кошек жарят?

— Я не за кошками пришел! — возмутился кильтер. — Я про кубьясовы и амбарщиковы дела знать ничего не знаю, а в барской кладовой сам видел, как ты за обе щеки булку уплетала!

— Да ты не обижайся! Я только так спросила, — примирительно заметила знахарка. — Просто я диву даюсь: зачем таким важным людям и кошки вдруг понадобились? Я не против, у меня кошек этих не счесть, и они знай себе плодятся. Тебе кота не надо? У меня они все хорошо мышей ловят!

Кильтер хотел было сказать, что у него уже есть кот, но тут вспомнил, что неизвестный мерзавец вздернул грозу его мышей на суку, и кровь бросилась ему в голову.

— Не надо! — взревел он. — Если ты назовешь мне имя этого засранца, я его, гниду, заставлю вместо кота мяукать! А ну, выкладывай, что тебе известно!

Знахарка достала откуда-то из-под кровати громадную связку всяких трав и бросила их в висевший над очагом котелок. Помещение наполнилось паром, знахарка же села возле очага, огромным половником размешала варево, глаза у нее заслезились от пара, и забормотала что-то. Кильтер прямо дрожал от нетерпения.

— Не трясись! — приказала знахарка. — Я уже вижу его. Это мужик. Сиди тихо, может, удастся разглядеть его лицо.

Кильтер застыл истуканом и даже затаил дыхание.

— Так-так, — бормотала старуха. — Да, это Рейн Коростель.

— Ага! — обрадовался кильтер и вскочил со стула. — Это можно было предположить! Придурок малахольный! Нас, слуг господских, он, видите ли, не жалует, а теперь до того злобой изошел, что забрался ко мне в дом и все перевернул! Ну, это он напрасно себе позволил! Он еще пожалеет!

Кильтер сунул старухе монетку, выскочил за дверь в темноту и бросился бежать домой по хлюпающей под ногами грязи и слякоти.

Несколько волков взяли его след и потрусили за кильтером, но он все-таки успел раньше заскочить в избу и захлопнуть за собой дверь, даже не подозревая, от какой напасти спасся.

Волки засопели с голоду. Молодой глупый пес кильтера вылез из конуры, тявкнул, тут волки и задрали его.

6 ноября

К утру дождь перестал, но дороги и дворы совсем развезло. Коростелева Лийна, возвращаясь из хлева, чуть не растянулась, поскользнувшись в грязной жиже, и испачкала руку.

— Ух, до чего на улице мерзко, — сказала она, войдя в избу после того, как умылась возле колодца. — Хоть бы уж снег поскорее выпал, нет ничего хуже такой грязюки.

— Одно слово — осень! — отозвался Рейн. — Грязи по шею. Но это все пройдет. Летом вон сколько недель хорошая погода стояла.

— Ну да, только кто сосчитает, как долго такая мерзкая погода продержится! — вздохнула Лийна. — Ты только представь, кабы все время было тепло да солнце светило.

— Такой жизни, почитай, и нет нигде, — предположил Рейн. — Разве что где-нибудь на краю света, где чернокожие живут. Там, может, так оно и есть, да что о том судачить. Нам надо смотреть, как нам обойтись. Погода — это не самое важное, куда хуже жадность и зловредность господских прихвостней. С каким трудом удается нажить вещицу-другую, а они готовы последнее у тебя забрать. Ну не Иуды ли?

— Это ты про брошку серебряную? — спокойно сказала Лийна, ничуть не опасаясь, что отец может доискаться правды и выяснить, куда в действительности делась ценная серебряная побрякушка. — Да, конечно, некрасиво, что они украли наше сокровище. Но ты ведь принес от кильтера кое-что взамен.

— Что я принес, то не в счет, это ведь не мое! — возразил Рейн. — Мне нужна моя брошка! И я тебе, дочка, говорю: я ее верну! Надо только хорошенько все обмозговать, и уж тогда я задам этой сволочи кильтеру так, что не поздоровится!

Но едва он произнес эти слова, как не поздоровилось ему самому. Весь дом вдруг задрожал, посуда покатилась со стола на пол, скотина в хлеву жалобно заревела, Рейн выронил трубку изо рта, и горячие искры посыпались на него, причиняя нестерпимую боль.

— Что за чертовщина! — вскричал он и выбежал из дому.

Во дворе творилось невесть что. Под самой дверью свирепствовал вихрь, ломал ветки, поднял в воздух собачью конуру вместе с собакой и нещадно трепал бедную псину, будто решил заживо сшить из нее шубу. Затем вихрь принялся за хлев, стал дергать ворота, пока наконец не сорвал их с петель.

— Да кто ты таков? — вскричал Рейн Коростель в ярости. — Небось, барский прихвостень какой-нибудь! Уж не сам ли кильтер? Мало ты мне еще вреда причинил, так теперь, дрянь ты эдакая, явился на мое подворье бесчинствовать! Ну, погоди у меня! Я те задам!

Рейн схватил вилы и ринулся в схватку, стараясь острыми зубьями попасть прямо в середку вихря, но это оказалось не так-то просто. Несколько раз вихрю удалось вырвать вилы из рук Рейна и отбросить их далеко в сторону, так что хозяину пришлось подыскивать новое орудие. В ход пошли и косы, и топоры.

— Лийна, давай живо в лес! — крикнул Рейн. Сжав зубы, он рубил ветер. — Может, тебе удастся обнаружить тулово этого обалдуя! Разверни его тогда, а я пока постараюсь отметелить его хорошенько.

Схватив тулуп, Лийна помчалась в сторону леса. Кто не знает, что вихрем крутится только душа нехорошего человека, тогда как тело его тем временем покоится где-нибудь под сенью зарослей совсем как мертвое. Обычно завихрялись летом, когда с поля можно запросто утащить порядочно зерна или сена. К тому же летом человечьему телу в лесу хорошо, тепло лежать, а в такую погоду, как нынче, тело свое оставить валяться где-то в холодной слякоти мог только очень зловредный и вконец озверевший человек.

Лийна знала, что найти тело нелегко, ведь лесу конца краю нет и никто не ведает, где злодей покоится. К тому же времени было в обрез. Она выискивала места посуше, металась среди облетевших зарослей взад и вперед, время от времени опускалась на корточки, раздвигала еловые лапы.

Поиски Лийны увенчались успехом только потому, что стоял ноябрь, деревья сбросили листву, и лес просматривался насквозь. Летом она бы нипочем не отыскала в густых зарослях тело того, кто решил промчаться вихрем. Возможно, что и облетевшая листва не помогла бы Лийне, не заметь она вдруг лешего, который, выпучив глаза, уставился на что-то и жевал губами, словно добыча была у него уже во рту. Лийна посмотрела в ту же сторону и увидела торчащую из-под куста лещины мужскую ногу.

Лийна торопливо прочла несколько молитв, отчего лешак превратился в синий дымок и поспешил убраться. Она вытащила мужика из зарослей. Это был кильтер. Глаза у него закатились, и на вид он был мертвец мертвецом.

Лийна подхватила его под мышки и развернула — ногами туда, где прежде была голова, а головой туда, где были ноги. Теперь уж наверняка душе не найти нужное отверстие — ноздри. Вихрь был в руках у семейства Коростелей и судьба кильтера — в их власти.

Лийна запомнила, где лежит тело, и понеслась домой. Рейн все еще воевал с вихрем, видно было, что он притомился, то и дело заходился в кашле. Лийна уже издали закричала:

— Нашла, нашла! Попался! Это кильтер! Я нашла его!

Вихрь тотчас прекратил безобразничать и изо всех сил помчался в сторону леса. Рейн поспешил узнать у дочери, развернула ли она тело, и затем крикнул вдогонку ветру:

— Поспешай, поспешай, старая скотина! Не видать тебе больше своего гнездышка! Конец тебе пришел, дерьмо собачье!

* * *

Спустя час-другой Рейн Коростель, трубка в зубах, сидел на корточках возле тела кильтера и с мрачным удовлетворением наблюдал, как в ногах его вьется мелкая мушка, безуспешно пытаясь найти ноздри, чтобы пробраться через них на свое место, где душе положено быть. Подошла Лийна, остановилась возле отца.

— У кильтера была? — спросил отец.

— Да, сказала, что хозяин их еле живой в лесу лежит, наверное, медведь

помял, — сказала Лийна. — Они разохались, запричитали, стали лошадь запрягать, да только по такой дороге они не скоро сюда доберутся.

— И поделом, — с чувством сказал Рейн Коростель. — Поделом ему! Прихлебатели господские... Ладно, пора с этим кончать.

И, поймав мушку, он придавил ее.

Затем он развернул тело кильтера в прежнее положение и палочкой запихнул полудохлую мушку ему в нос. После чего, насвистывая, отправился домой.

Кильтеровы домочадцы появились нескоро. Он был еще жив, но, судя по всему, не жилец больше. В телеге кильтер пришел в себя, застонал и слабым голосом попросил:

— Помираю я... Позовите... гуменщика... — и потерял сознание.

* * *

Спустя еще час-другой кильтер уже лежал в своей постели, и жена ставила ему примочки — не затем, чтобы вернуть мужа к жизни, а для того, чтобы отсрочить смерть, пока не придет гуменщик. Кильтер стонал беспрерывно и время от времени пускал изо рта кровавые пузыри.

Тут появился гуменщик. Кильтер схватил его за руку и тут же застонал в голос, потому что не мог шелохнуться — все кости и косточки Рейн Коростель ему переломал, покуда кильтер мушкой был. Гуменщик осторожно погладил умирающего по плечу.

— Что же это с тобой стряслось, Лембит? — участливо спросил он старого приятеля.

— Вихревал... — едва слышно пробормотал тот. — Доискались... душеньку... Уж недолго... осталось... гады...

Сил продолжать у него не было, он закрыл глаза. Но грудь его поднималась и опускалась в ритме дыхания, свидетельствуя о том, что кильтер еще жив.

Гуменщик поглаживал бороду и теребил чубук трубки. Он понимал, что беспокоит кильтера. Тот, кого смерть настигнет во время вихревания, непременно становится добычей нечистой силы, и душа его со смертного одра направляется прямиком в ад.

Дабы избежать такой ужасной судьбы, кильтер и велел позвать гуменщика: авось он присоветует, как избежать преисподней.

— Что у вас нынче на обед было? — спросил гуменщик.

— Гороховая похлебка, — отозвалась кильтерова жена удивленно. — Хочешь отведать?

— Нет, не хочу! Ты Лембиту дай! — велел гуменщик. — Да поживей! Ему недолго осталось!

Жена кильтера, так толком и не поняв, что задумал гуменщик, поспешила за плошкой. Гуменщик тем временем, присев на край постели, провел рукой по лицу страдальца. Кильтер открыл глаза и посмотрел на гуменщика.

— Тебе надо гороховой похлебки поесть! — сказал гуменщик. — Это для тебя единственная возможность!

Кильтер кивнул. Гуменщик принял из рук старухи плошку и стал кормить умирающего приятеля.

Еда давалась тому с невероятными мучениями, всякий раз, когда приходилось глотать, он жалобно стонал, из глаз его текли слезы, лоб покрывался каплями пота. Но он мужественно глотал и опустошил всю миску.

Потом он стал жадно хватать раскрытым ртом воздух.

— Поглядим, поможет ли эта уловка! — пробормотал гуменщик. — Давайте сюда собаку!

Тимофей загнал в избу пса, над обоими глазами которого красовалось по большому коричневому пятну, словно вторая пара глаз. Такие четырехглазые собаки ценились очень высоко, поскольку они видели чертей — даже если те оборачивались для человека невидимкой.

Пес протрусил в избу, уставился в изножье постели и заскулил.

— Нечистый уже на месте и ждет душеньку, — сообщил гуменщик. — Поглядим, что дальше будет.

Какое-то время ничего не происходило. Потом кильтер тяжело задышал, голова его заметалась по подушке. Было ясно, что конец близок.

Пес по-прежнему не сводил глаз с изножья постели.

И тут, совершенно неожиданно, кильтер пустил ветры: дала себя знать гороховая похлебка. Послышался легкий щелчок, по избе вроде как пахнул ветерок, скрипнула дверь. Собака опустила голову на лапы, больше в сторону постели она не смотрела.

В следующий миг кильтер вздохнул в последний раз и испустил дух.

Гуменщик откинулся на спинку стула и облегченно вздохнул.

— Удалось! — сказал он. — Нечистый принял ветры за душу, схватил и утащил в преисподнюю. А настоящая душа отправилась на небо и уже стучится в райские врата. Славный мужик был Лембит... Мир праху его!

Домочадцы кильтера зарыдали и стали благодарить гуменщика. На дворе уже стемнело, и на какое-то время даже показалась луна, но тут же опять набежали тучи.

7 ноября

В день похорон кильтера погода выдалась замечательная, так что народ собрался с удовольствием, не боясь промокнуть на кладбище до нитки. Даже Рейн Коростель объявил дочке, что надо пойти на похороны.

— Да ты же никогда не ходишь на похороны барских работников и мне не велишь, — удивилась Лийна.

— А нынче надо быть, — сказал Рейн. — Как знать, вдруг кто-нибудь из этой проклятой семейки да решит покрасоваться в нашей брошке.

— И что ты тогда сделаешь, ведь не пристало же сорвать ее?

— Что значит не пристало? — возмутился Рейн Коростель. — Да я оборву ее, как свинячий хвост, да еще врежу по башке каким-нибудь железным крестом!

— На глазах у пастора?

— Да чихать я хотел на этого пастора. И ему достанется, если встрянет!

Рейн даже подумал было, не прихватить ли с собой свою чудесную торбочку и не дать ли ей на кладбище порезвиться, но все-таки отказался от этого плана — не стоит выносить из дому драгоценное сокровище, еще потеряется, ищи-свищи его тогда.

Рейн снарядился как на войну: приладил к поясу длинный нож и замотал в торбу топор. При виде нового платья Лийны он удивился:

— Откуда это у тебя? Уж не барское ли? Я же запретил тебе в поместье наведываться! Нам ихнего добра не надо!

— Да нет, отец, это не барское платье, — успокоила его Лийна. — Это из соседней деревни, от одного церковника.

— Это другое дело, у них брать можно, — одобрил Рейн и похвалил дочь. — Умница ты у меня, все успеваешь. Хорошая хозяйка из тебя получится!

Они отправились в путь и вскоре были уже в церкви, где в гробу, сложив руки на груди, с кротким выражением на лице лежал кильтер. При виде такой картины Рейн Коростель принялся тайком потирать от удовольствия руки и на радостях ущипнул дочку за щеку. Не теряя времени, он оглядел в поисках брошки скорбящую родню. Брошки не было ни на ком.

— Они не дураки, — пробормотал Рейн про себя, однако же стал искать взглядом убогого Тимофея — одного из домочадцев кильтера. “Ну, ему-то навряд ли дали бы брошку, — подумал он, — но на всякий случай надо и Тимофея оглядеть”. Отставного солдата не было видно нигде, только после долгих поисков он попался Рейну на глаза. Тимофей забился в самый угол церкви, и вид у него был такой, словно он только что узрел десяток чертей.

— Брошки нет, — удостоверился Рейн. — Только что это с нашим дурачком? Больно странный у него вид. Уж не нажрался ли тоже мыла, как тот олух батрак?

Но Тимофей мыла не ел, просто он пережил ночью нечто совершенно ужасное. Он, как всегда, спал в бане, куда на ночь положили и тело покойного кильтера. Тимофею такое соседство было не очень по душе, да только ведь права слова у такого нищеброда нет, и, хорошенько подумав, он пришел к выводу, что на войне он покойников навидался, так что бояться бездыханного тела бывшего хозяина ему нет никакого резона. Он заснул спокойным сном и проснулся лишь в полночь на шум голосов. И тут Тимофей напустил в штаны, потому что вокруг тела покойного кильтера возились трое чертей.

— Свежуй так, чтоб глазницы не порвать, — наставлял один. — А с пальцев снимай вместе с ногтями.

К ужасу своему Тимофей увидел, что два других нечистых действуют согласно наставлениям и стягивают с покойника кожу так, как мясник снимает шкуру с барана.

— Одежонка-то так себе, но в мороз сгодится, — заметил один из чертей.

— А тебе что за чудо-шуба занадобилась? — спросил другой.

— С молодой девицы, понятное дело, — съехидничал первый. — Чтоб хорошо тело облегала и вообще была тугая да гладкая.

— Да где ж такую взять! — отозвался третий. — Такая-то, конечно, лучше всего, но девицы помирают нечасто. В основном старичье мрет. А их кожу хоть десять раз утюжь, все равно морщит и болтается.

— Вот у Телльпярда есть кожа молодой девицы, — мечтательно произнес первый, тот, которому хотелось иметь девичью кожу. — С сиськами, и вообще!

— Телльпярд, известное дело, что твой богатый еврей одевается!

— Хватит болтать, — не выдержал самый молчаливый бес. — Лучше помогите-ка мне, не то и без этой одежонки останемся. Ну-ка, потяни с ляжки, что-то там зацепилось!

Бесы, сопя, продолжали трудиться, а Тимофей лежал ни жив ни мертв и ждал, когда бесы примутся за него.

Но этого все-таки не случилось. Бесы сняли с кильтера кожу и принялись тянуть жребий, кому она достанется.

Досталась третьему. Остальные были несколько разочарованы, правда, один сказал:

— А, да ладно, лучше уж я дождусь стоящей девичьей кожи!

— Приятно дожидаться! — съязвил выигравший, напялил на себя кожу кильтера и стал точь-в-точь как покойный, не отличишь. Он потянулся и так и сяк, поправил под мышкой, посетовал, что в паху поджимает.

— Ничего, растянется, — успокоили его товарищи.

И тут обернувшийся кильтером бес сделал то, чего Тимофей не ждал не гадал. Он улегся в гроб, сложил руки на груди, громко зевнул и заявил, что до похорон вздремнет немножко.

— Приятных сновидений, — пожелали ему товарищи. — До встречи!

Они скатали освежеванного кильтера в скатку, вскинули на плечо и, стуча копытами, вышли из бани.

Тимофей на своем ложе до самого утра обливался потом, кося глазом в сторону ужасного обитателя гроба и мысленно читая все молитвы, какие только мог припомнить. Когда утром пришли за покойником, Тимофея пришлось прямо-таки волоком тащить во двор, ноги его не держали.

— Ты что, напился ночью, пьян? — допытывались у него, но Тимофей не мог ничего сказать, только закатил глаза да шлепнулся лицом в лужу.

В церкви, под защитой распростершего руки Иисуса, он почувствовал себя чуть более уверенно и даже решился приглядеться к тому, кто лежал в гробу. Ишь ты, пока пастор читал молитвы, нечистый вроде как скривился слегка, а один раз обрядившийся в кожу кильтера бес даже вроде как почесал живот. Кроме Тимофея, никто ничего не заметил.

Двинулись на погост. Как водится, все обитатели кладбища явились поприветствовать нового собрата и, слегка отстав от похоронной процессии, кавалькадой двинулись вслед за ней. Каждый оседлал именно ту животину, что зарезали на его поминки. В основном покойники восседали на овцах и телятах, но было и несколько духов верхом на свиньях, а иные, совсем уж неимущие бобыли, отчаянно пытались оседлать петуха или курицу. Один петух скинул всадника и с криком полетел за ворота кладбища, обратно в царство живых. Несчастный покойник, навек оставшийся пешеходом, печально отряхнул свои одежды, проковылял к своей могиле и устало уселся на кресте.

Живые на мертвую кавалькаду не обращали никакого внимания, как-никак только что виделись в навью ночь, не дело это постоянно покойников разглядывать. Одна Лийна искала взглядом усопшую мать, но не могла найти ее в толпе. Поскольку она озиралась по сторонам, то наступила на пятки впереди идущего и чуть было не упала.

Кубьяс — это он шел впереди — подхватил Лийну.

— Спасибо, — сказала Лийна. — Прошу прощения, я по сторонам смотрела. Искала одну душу.

— Да ничего, — отозвался кубьяс. — Это самое... твоя мать... она вон под той ивой!

Лийна посмотрела в указанном направлении и действительно увидела мать, та сидела верхом на овце и махала дочке рукой, на лице загробное выражение — одновременно и печальное и ласковое. Лийна помахала в ответ.

— Как ты догадался, что я маму ищу? — спросила она.

Кубьяс смущенно пожал плечами.

— Да никак, — буркнул он. — Просто подумал. Я ведь тоже, если б моя мать была здесь похоронена...

— Ты с кем это разговариваешь? — одернул Лийну Рейн Коростель, который шел следом за ней. — Это же самый настоящий барский прихвостень, кубьяс к тому же! О чем тебе с таким отребьем беседовать? Насколько мне помнится, я свою дочку со всякими оглоедами лясы точить не учил!

Лийна вспыхнула, кубьяс побледнел и прибавил шагу. Больше они не разговаривали.

Когда закапывали могилу, Тимофей заметил, что песок странно шевелится, словно крышка гроба чуть приоткрылась и кто-то выскользнул из-под нее. Его снова обуял страх, и он опять напустил в штаны.

Когда могилу закопали, присутствующих пригласили на поминки. Тут уж никто не заставил повторять приглашение дважды. Дармовое угощение будоражило чувства, и многие еще в церкви шепотом обсуждали, чем собирается потчевать поминальщиков семейство кильтера.

— Я вчера как услыхал, что кильтер помер, так сразу кладовку на запор и стал ожидать поминок, — сообщил амбарщик.

Имби с Эрни явились на похороны с пустыми мешками, они рассчитывали наполнить их тем, что не удастся съесть. Оба сразу же устремились в сторону дома, чтобы первыми оказаться за столом.

— Голодная свора! — ворчала вдова кильтера, глядя на горящие глаза поминальщиков. Те, пока слушали заупокойную службу, а потом закапывали могилу, уже размечтались о колбасах. — Что за дурацкий обычай поить-кормить эту ораву, как будто мы невесть чем им обязаны. Я не всех и знаю, а каждому изволь подать и мяса, и пива!

Рейн Коростель никогда не бывал у господских слуг и еще ни разу не счел он возможным сесть за их стол, однако пустой желудок заставил его на сей раз забыть про свои убеждения.

— Пошли на поминки, — сказал он Лийне. — Нашу брошку они наверняка где-то закопали или в болоте утопили, навряд ли мне удастся ее вернуть. Гниды вшивые. Ну, так хотя бы наедимся ихней жратвы, чтоб им пусто было! Свиньи поросячьи! Пошли, пошли, хоть поедим. Нечего все это угощенье барским прихвостням оставлять, еда не виновата, что ее в таком поганом доме приготовили!

И весь народ в приподнятом настроении двинулся с кладбища на хутор кильтера, и поминки продолжались до тех пор, пока столы не опустели, а за окном не сгустилась ночная тьма.

8 ноября

— Погода меняется, к морозу, видать, — кряхтел в своей постели Карел Собачник, растирал ноющие члены и тянул одеяло к самому подбородку. Уже который день не было у него сил подняться, лихоманка одолевала его нещадно, заставляла трястись студнем.

Батрак Ян уже был на ногах: ни свет ни заря, когда на дворе еще стояла кромешная тьма, он отправился к гуменщику с сообщением, что Карел просит о помощи. Гуменщик славился как хороший врачеватель, у которого на всякую хворь найдется подходящая дубинка, и Карел надеялся, что и его хворь удастся приструнить.

Гуменщик обещал быть. Батрак Ян принес это известие и хотел было снова завалиться спать, но Карел заорал на него и велел приниматься за работу.

— Хозяин, будь человеком, а не гнидой какой! — взмолился Ян. — Я же заполночь воротился с поминок кильтера, до сих пор не протрезвел, и живот болит. Дозволь еще маленько полежать, хоть чуток глаза смежить!

— Не бывать тому! — вскричал Карел Собачник, трясясь в приступе лихорадки. — Кто будет по хозяйству? Ты что, не видишь, я совсем плох!

— Ты, хозяин, вечно плох! — пробурчал батрак, потирая свое до отказа набитое брюхо. — Господи, только бы помог гуменщик, а то горбаться здесь за десятерых! Все хозяйство на мне!

— Ох-ох-хо! — отозвался Карел. — Да толку-то от твоих трудов кот наплакал. Ты только лопать горазд! Вольно ж тебе было обжираться на поминках! И что тебе этот кильтер — друг сердечный или родня, чего ты вообще его хоронить поперся? Сидел бы дома, работал, был бы сейчас здоров, как боров!

— Долг всякого крещеного человека — проводить другого крещеного человека в последний путь!

— И обожраться на его поминках! Живо за работу!

Батрак, пошатываясь, вышел из избы, сплюнул в сердцах на дверь, проковылял в хлев и устроился под боком у коровы, свернувшись калачиком. Правда, было здесь холодно, однако спать хотелось зверски, глаза просто слипались. Корова замычала, явно недовольная соседством, но Ян не стал обращать внимания на скотину, только зарылся поглубже в солому, прикрыл лицо затвердевшей коровьей лепехой и провалился в сон.

Тем временем Карел Собачник маялся в лапах лихорадки. Изнуренное тело бросало то в жар, то в холод, руки тряслись так, что вода из кружки вся расплескалась.

— И за что мне такие муки? — громким голосом спросил Карел. — Смилостивься, госпожа лихоманка. Окажи милость, отпусти меня!

Вроде кто-то хихикнул — отвратительным мерзким смешком. Карел высморкался и продолжал трястись, и тут дверь отворилась и вошел гуменщик.

— Опять занедужил, а? — спросил он Карела, здороваясь с ним за руку. Рука у больного была горячая и потная.

— Ох, трясет и колотит, прямо душа вон, — отозвался Карел. — Никакого зла не хватает — ну как я в тот раз маху дал? Ты только представь себе: ходит человек по лесу, слышит, кто-то кличет его, он и отзывается: “Да, да! Тут я!”. Разве может кто поступить дурнее, чем я в тот раз? Ничего удивительного, что теперь так маюсь!

— Да, это ты порядком сглупил! — согласился гуменщик. — Разве можно отзываться на зов — именно так эти хвори да напасти и залучают человека в свои сети. Бродят повсюду, так и норовят воспользоваться людской беспечностью, аукают да зовут, а как только кто откликнется — тут же клещом в него впиваются и до самой могилы не отпускают. Так что молчание и спокойствие, молчание и спокойствие! Пусть хвори себе вопят, нельзя на них обращать внимание!

— Все так, — вздохнул Карел. — Да только что было, то было. Это ведь непросто пройти мимо, если кто на помощь зовет, бывает, и вправду человек в беду попал.

— Да, — согласился гуменщик. — Мой покойный дядька как-то в лесу услыхал, будто его какая-то женщина кличет, голосом его собственной бабы. Жалобно так на помощь зовет: “Спасите! Спасите!”, вроде как тонет. Но дядька и ухом не ведет, шагает себе дальше. А потом оказалось, и вправду жена его тонула, так и утонула бедняга, никто на помощь не пришел. А что делать — нельзя откликаться!

— Ну ладно, а как со мной теперь быть? — спросил Карел. — Есть ли хоть какая надежда поправиться?

— Надежда всегда есть, — отозвался гуменщик. — Ты постарайся хворь с себя сбросить. Она же умается целый день тебя мучить, захочется ей передохнуть, подкрепиться там, по нужде сходить, с силами собраться. Тут-то ты и спрячься где-нибудь, в печке или на дереве затаись. Начнет она тебя искать, будет звать-кликать, а ты уж вдругоряд не попадайся, сиди тишком и жди.

— А сколько ждать-то?

— Покуда она не затихнет.

Они поговорили еще немного в ожидании, когда хворь наконец отступит. Немного погодя Карел почувствовал, что жар спадает, руки-ноги перестали дрожать, и боль слегка отпустила.

— Вроде как передышка, — сказал он недоверчиво.

— Тогда не тяни, прячься, — приказал гуменщик. — Куда ты? В печку?

— Нет, слишком там жарко! — возразил Карел Собачник. — Только что протопили, я там задохнусь. Уж лучше мне на дереве схорониться.

— Лезь, живо!

Карел выбрался из постели и бросился во двор. Чуть в стороне от дома росла одинокая высокая ель, ветви которой начинались почти у самой земли. Взобраться на нее не составляло труда, и Карел залез почти на самую верхушку. Там он затаился, вцепившись в ствол, и перевел дыхание.

Дивный вид открывался с вершины ели! Деревня лежала как на ладони, раскинувшись под серым пологом неба. То тут, то там проносился чей-нибудь домовик, из чужих хлевов выбирались несыти, до отвала насосавшиеся молока, и тяжело плюхали домой, подобные громадным жабам. На отдаленной вырубке можно было разглядеть даже самого Нечистого, который елозил задницей по щепастому пню, оставленному нерадивым дровосеком. На болоте уже зажглись первые огоньки, показывая, где захоронены клады. Найти эти клады не удавалось никому, а если кто и пытался, то эти огоньки заводили в преисподнюю.

“А вдруг каким-нибудь манером можно все-таки разведать клад?” — размышлял Карел, жадно вглядываясь в голубые болотные огоньки. Он размечтался и уже вообразил себе, как выуживает из болотного оконца несметные сокровища и хоронит их в одном ему ведомом месте. Тут ему почудилось, будто кто-то зовет его.

— Карел, ау! — звал бабий голос. — Ау, Карел, где ты?

Карел Собачник напрягся весь и затаился. Наверняка это лихоманка, обнаружив пропажу своей жертвы, теперь ищет ее. Звонкий девичий голос еще долго звал Карела, пока не смолк наконец.

Немного погодя послышался жалобный детский плач.

— Ай, ай, ай, — хныкал ребенок. — Я косой ногу порезал! Кровь идет! Помогите! Помогите! Я кровью истеку, помогите!

Карела в дрожь бросило при мысли, что вдруг кто-то из детей, играя, и впрямь поранился косой, но не издал ни звука.

Ребенок плакал еще долго, всхлипывая и жалобно причитая:

— Мама, мамочка! Почему мне никто не поможет? Я не хочу помереть! Помогите! Помогите!

Карел на дереве обливался слезами, но молчал.

Потом долго было тихо, и Карел уже решил, что хворь оставила его в покое. Наконец гуменщик из-под елки велел ему:

— Ну, вылезай из своего укрытия, хворь, похоже, убралась.

— Слава тебе, Господи! — выдохнул Карел и стал нащупывать ногой опору, чтобы слезть.

И тут его охватил такой приступ лихорадки, что он чуть не кубарем скатился с ели. С большим трудом удалось ему удержаться, чтобы не расшибиться, он спускался вниз, вскрикивая от боли и приступов жара. На последних метрах силы совсем покинули его, он отпустил руки и шлепнулся в жидкую грязь под елью, да так и остался лежать, постанывая и дрожа мелкой дрожью.

Гуменщик бегом примчался из дому и помог несчастному вернуться в избу, в свою постель, напоил горячим молоком, растер руки-ноги болящего. У Карела зуб на зуб не попадал, и он смог только вымолвить:

— Ты почему сказал, что она убралась?

— Я? — удивился гуменщик. — Я ничего не говорил, я сидел возле печки, курил себе трубку, даже вздремнул малость.

— Я точно слыхал, как ты пришел под елку и сказал, что хворь убралась восвояси.

— Наверняка это она сама и была, — рассудил гуменщик. Она ведь каким угодно голосом говорить может. Ты перемоги этот приступ, тогда попробуем другое средство.

— Не верится мне, что я это переживу, — заохал Карел Собачник. — Ну всего насквозь пробирает, до самой последней жилочки! Придется вам ведром меня в гроб засыпать, так она меня измочалила!

— Ты хлебни водочки, подкрепись.

— Да не пью я! — прохрипел Карел Собачник, закатывая глаза. — Никогда не пил. Я человек верующий, а вино пить — грех!

Гуменщик только присвистнул про себя.

— В этом-то и есть твое спасение! — обрадованно сообщил он. — Лихоманка на дух не переносит запаха водки. Потому она так тебя и валтузит, что ты пахнешь, как грудной младенец, лихоманке тебя только на руки взять да замучить. Надо тебе начать пить, каждый день по доброму шкалику, и попомни мое слово — избавишься от хвори!

— Не желаю я пьяницей становиться! — простонал из своей постели Карел.

— Да ты просто должен! — возразил гуменщик. — Сам выбирай — или лихоманка или водка. Третьего не дано!

Страшный приступ лихорадки сотряс Карела, зубы у него во рту застучали.

— Давай бутылку сюда! — прохрипел он, схватил ее, большими глотками выпил половину и зашелся в кашле, скривив лицо и выпучив налитые кровью глаза. Но тут нутро его воспротивилось непривычно крепкому напитку. Карел крякнул и облевал всю постель.

— Это ничего, даже лучше — сильнее перегаром разит! — пояснил гуменщик. — Выпей еще! Давай до дна!

Карел весь перекосился от отвращения, но выпил все до дна. Затем откинулся на подушки и уставился в потолок.

— Все внутрях крутит! — произнес он сонным голосом. — Крутит и крутит и крутит... Словно гнус... вьется.

Он отрыгнул, изо рта шибануло перегаром. И тут тоненький бабий голос едва слышно пискнул с отвращением:

— Фу, гадость какая! Водкой разит! Прямо с души воротит!

Карел лежал в постели на спине и тяжело дышал. Гуменщик стиснул ему руку.

— Ну, как?

— Да ничего! — прошептал Карел. — Отпустила! Представь себе, отпустила!

— От тебя водкой несет — оттого! — объяснил гуменщик. — Хвори — они штучки тонкие, не всякий запах переносят. Вот свинья — она ведь никогда лихорадкой не мается! Вонь — она все отпугивает!

— Слава Тебе, Господи! — вздохнул Карел. — Умный ты мужик, Сандер. Ян! Ты где, чертов работник?

Батрак Ян только что проснулся от холода под боком у коровы и теперь скакал вокруг дома, пытаясь согреться. Услышав зов хозяина, он заглянул в избу.

— Бросай все как есть и живо в кабак. Принесешь водки! Десять штофов! — велел Карел.

— Что праздновать будем? — обрадовался батрак.

— Какие праздники! Принесешь водки — и обратно за работу, лодырь несчастный! Водка для меня! Я поборол хворь!

— И то дело! — пробурчал несколько разочарованный батрак. — Хоть сможешь тоже делами заняться, а то один я за все отвечай!

— Молчать! И бегом за водкой! — заорал Карел и запустил в батрака пустой бутылкой. Ян в последний миг успел увернуться, иначе не миновать бы кровопролития.

“Ну до чего мне, черт возьми, не везет! — сокрушался он, направляясь в сторону кабака, пронизываемый ледяным ветром. — Был хозяин хворый, так теперь еще и пьяница! Да пропади оно все пропадом! Сто тысяч чертей!”

— Чего надо? — спросил из-за кустов черный мужик страшной наружности и осклабился. Ян только промычал что-то нечленораздельное, все молитвы и прочие приемы против нечистой силы как ветром выдуло из его головы. Страшный мужик потянулся было схватить Яна за горло, но тут откуда-то послышался волчий вой. Нечистого будто молнией пронзило, он отскочил и удрал в лес.

Размахивая руками, с дикими воплями Ян припустил в сторону корчмы. Той ночью он так и не рискнул вернуться домой, а напился пьян и уснул в собачьей конуре вместе с псом корчмаря, который унюхал, что зипун у батрака пропах коровой, и стал облизывать его, словно большой мосол, на котором еще есть мясо.

9 ноября

Карел Собачник проснулся утром и понял, что его не бросает больше то в жар, то в холод, а зубы не выбивают дробь, как зазывалы в ярмарочном балагане. Ему тотчас припомнился вчерашний день, хитрые уловки гуменщика, вспомнилась водка, отпугнувшая своим зловонным духом хворь, вспомнилось также, что он послал батрака за новым зельем. Но ни Яна, ни водки нигде не было. Карел обошел избу, заглянул во все пристройки, слазил на сеновал, даже отбежал на сотню-другую метров в сторону от хутора и стал во весь голос звать батрака, но никто не откликнулся.

Со страху Карела Собачника стала бить дрожь, его охватило жуткое предчувствие: если он немедленно не выпьет водки, страшная хворь вернется, снова вцепится в него и станет трепать, словно мочалку, пока не придет время отправиться на тот свет. На негнущихся ногах бросился Карел к дому запрягать лошадь; чуть не плача и на чем свет стоит проклиная Яна, он сумел наконец запрячь ее, взмахнул кнутом и во весь опор, будто чума за ним гонится, понесся в сторону корчмы, понукая лошадь и крича от нетерпения. Несколько раз он чуть было не сверзился вместе с телегой в канаву, но сумел-таки удержаться. Ночной мороз не отступил, грязь застыла твердой коркой, припорошенной легким снежком, словно собрался кто-то закусить этим месивом и слегка присолил его. Карел добрался до корчмы, на ходу спрыгнул с телеги, не удосужился даже привязать лошадь и, громко хлопнув дверью, ворвался в помещение с криком:

— Бутылку водки! Живо!

— С ума сошел, чего орешь? — буркнул сонный корчмарь. — Что с тобой, Карел, приключилось? С утра пораньше решил напиться? А кто твои работы переделает, если ты уже в такой час надерешься?

— Ты насчет моих работ не беспокойся! — заорал Карел, выпучив покрасневшие глаза. — Наливай! Я плачу!

— На, пей, и нечего тут горло драть! — сказал корчмарь и налил посетителю из бутылки чего тот требовал. Карел плеснул водку в себя, словно заливая полыхнувший в желудке огонь.

— Ничего себе! — удивился корчмарь и снова наполнил стопку. — Послушай, да ты же завсегда трезвенник был и в церковь ходишь! С чего это вдруг щелка у тебя под носом в пасть превратилась?

— Это все здоровья ради! — принялся объяснять Карел, которого пропущенная стопка порядком успокоила. — Нюхни-ка — пахнет от меня водкой или нет?

— А то как же, — отозвался корчмарь, — пахнет. Хочешь от запаха избавиться? Закуси луковкой.

— Нет-нет! Пусть пахнет! — сказал Карел и выпил еще. — В запахе-то все дело и есть!

Тут к стойке подвалил еще один посетитель. Это был Отть Яичко, от криков Карела он проснулся под столом и теперь захотел опохмелиться. Пропустив свой стаканчик, он основательно высморкался и уселся поудобнее.

— Эх, жисть! — вздохнул он. Карел пристроился рядом с ним на скамье. Удивительные приключения Оття в аду ни для кого не были больше секретом. История его, как кушак туловище, опоясала всю деревню, а бабы расцветили первоначальный вариант подробностями, какие даже самого Оття привели бы в изумление, например, история про то, как Отть по приказанию Нечистого якобы пришил себе хвост и приладил рога, как он якобы наварил супа из грешников и сам съел его. Вообще-то все дивились бесстрашию Оття и завидовали тому, как удачно он устроился, и лишь немногие не мечтали о такой же завидной жизни в преисподней. Особенно же хвалили Оття за то, что и на земле он быстренько подыскал себе подходящую службу и теперь подвизается на церковном поприще. Старики, вспоминая про Оття, вынимали изо рта трубку и говорили почтительно:

— Умеет же малый жить! Никакой хозяин ему нипочем! У кого бы ни служил — у Нечистого ли, у пастора ли — настоящий мужик, фартовый! Нет, честно, прямо как я в молодости!

— Ну и как тебе там, у пастора? — поинтересовался Карел. — Платит-то хорошо?

— Платит справно, и вообще все чин чинарем, — отвечал Отть. — Моя забота — вино для причастия. Вот уж это приятель так приятель. Вчера вот заболтался с ним, а кончил здесь, в кабаке. Слышь, хозяин? Я тебе случайно не задолжал, запамятовал я?

— Да, ты тут порядком развернулся, угощал всех подряд, несколько скамей поломал, — отозвался кабатчик. — Но повел себя достойно — отвалил мне за этот разгром золотой крестик. Я-то доволен, только учти, обратно ты его не получишь!

— Да на что он мне? У пастора таких крестиков завались, думаешь, это первый, что я просадил? Вчера я за такой же купил себе у цыгана лошадь.

— Неприятностей не будет? — поинтересовался Карел. — Если пастор заметит...

— Да не заметит он! Думаешь, я совсем дурак? — рассмеялся Отть Яичко. — Первое дело, что я на новой службе сделал, так это сломал пасторовы очки. Теперь он все равно что слепой крот, на ощупь передвигается. Вчера утром искал он свой нагрудный крест, так я ему курью косточку на веревке всучил, он и повесил ее себе на грудь и пошел по делам. Правда, заказал доставить ему из Германии новые очки, только когда еще они прибудут! В преисподней я точно так же действовал, Нечистый тоже очки носил, так я ему их тоже раздолбал.

— Умный ты мужик, ничего не скажешь! — сказал Карел, уже пьяный в стельку. — Дай я тебя расцелую!

— Хозяин, тащи бутылку! — крикнул Отть. — У меня крестиков этих полный карман, я угощаю!

— Сейчас, сейчас! — обрадовался корчмарь, незаметно разбавил водку водой, чтобы выгадать побольше, и, расплывшись в улыбке, поставил бутылку на стол.

* * *

Коротенький день уже был на исходе, когда батрак Ян очнулся после долгого сна, сел и тупо огляделся по сторонам, не понимая, где находится. Постепенно он стал припоминать события минувшего вечера, вспомнил, как напился, и тут же до него дошло его похмельное состояние. Но что стоит поправить голову, когда кабак — вот он! Батрак выбрался из конуры, и холодный воздух перехватил ему дыхание — ну и мороз нынче! Первые снежинки медленно скользили вниз, к земле, предвещая на Мартов день сильный снегопад. Ян поймал языком несколько снежинок — тоже неплохо по случаю похмелья, к тому же дармовое угощенье со стола Всевышнего! Но водки Яну хотелось все-таки больше, чем снега. Он был как раз на пороге корчмы, когда услыхал голос своего хозяина Карела Собачника.

— Постой-ка, я пропущу еще одну и домой, — говорил Карел. — И попомните, этот чертов батрак еще попляшет у меня! Ему, видите ли, начхать на мои распоряжения! Да я его на мельницу отвезу и в сечку велю смолоть!

Батрак с перепугу подался назад. Хозяин в корчме! Хозяин и впрямь запил! Только этого еще не хватало! Так славно было иногда посидеть в корчме, посмеяться над хозяином, который дома мается от ломоты в костях, а что же теперь делать? Опохмелиться невозможно, мучайся здесь в страшных муках и слушай, как Карел, сидя на замызганной скамье, похваляется и чокается с другими бражниками! Бутылка так близко — а не достать!

Батрак Ян бухнулся на колени на заснеженном дворе корчмы и забормотал сквозь зубы, а в глазах такая боль и страдание, словно он Христос, обремененный всеми грехами человечества:

— И когда же, когда же будем мы, батраки, жить свободно, без хозяев, и вволю пить вино? Господи, помоги!

Но Господь не внял мольбам батрака, он тоже мужик зажиточный, самостоятельный, какое ему дело до стенаний какого-то бедняка!

Батрак Ян сидел на корточках, раскачиваясь на пятках. Вдруг он услышал голоса и вскочил, ведь нечистой силы полно везде и во всякое время. Однако это были люди, хотя и ужасно чумазые и в вывернутых наизнанку тулупах. Ряженые!

— Батюшки светы! Как же я это запамятовал! — всполошился Ян. — Нынче ведь ряженые бегают!

Ряженые услыхали его голос и приблизились осторожно.

— Ян, что ли? — спросил один из ряженых.

— Он самый, — отозвался батрак, он узнал Имби и Эрни. Самые усердные ряженые, они иногда отправлялись по домам уже засветло, не дожидаясь сумерек, как вообще-то принято. Они прихватили с собой несколько картофельных мешков, иные уже были набиты добычей, другие еще пустовали. Оба подошли к Яну и запели.

— Нет-нет, не пойте, мне нечем вас отдарить! — стал отмахиваться Ян. — Лучше возьмите и меня с собой, будем втроем колядовать.

— Ни в коем разе! — тотчас возразил Эрни. — Народ нынче до того прижимистый пошел, ничего не хотят ряженым подать, многие даже дверь не открывают, а кто и пустит в дом, так сунет два-три сморщенных яблочка и прочей подобной дряни. Этого и на двоих мало, где уж там о троих говорить!

— Как хотите, тогда я один пойду, — рассердился Ян. — И не воображайте, будто только вам должно все достаться! Я каждый год колядовал и неплохо зашибал, так что нынешний день я не упущу! Вот возьму да и пойду сейчас к амбарщику!

— Мы там уже побывали, какой смысл вдругоряд идти? — заявила Имби, тем не менее, старикашки вовсю заторопились к избе амбарщика.

— Врете! — крикнул Ян и бросился бежать. Эрни запустил в него деревяшкой, но промахнулся, тогда старики тоже бросились было бежать, но, споткнувшись, упали друг на друга. Ян расхохотался и помахал им рукой, в ответ послышались стенания и громкие проклятья.

Дом амбарщика, казалось, вымер. Ян стал стучать в дверь, одновременно пытаясь придать себе маломальский вид ряженого: набрал в горсть грязи и размазал ее по щекам, вывернул зипун наизнанку, надел левый постол на правую ногу, а правый — на левую. Никто не открыл.

— Ряженые пришли из далеких краев! — орал Ян и молотил ногой в дверь. — Впустите отогреться, рученьки замерзли, ноженьки закоченели!

Но никто дверь не открыл, только чьи-то шаги послышались за дверью, и чей-то голос произнес:

— Ежели ты, свинья, поломаешь что-нибудь, я тебе просфорой такую дырищу в заднице прострелю, что сможешь там свою торбу с хлебом держать!

— Что за разговор! — возмутился Ян и снова забарабанил кулаком в дверь. — Ряженых завсегда надо впускать, они счастье приносят!

Но голос больше не отзывался, и Ян, преисполненный праведного гнева, стал бить в дверь пяткой. Тут подоспели и Имби с Эрни — заснеженные и запыхавшиеся. Эрни, собравшись с последними силами, набросился было на Яна, стараясь придушить его, но Имби одернула его и спросила:

— Не пускают, что ли?

— Какое там пускают! — орал Ян. — Я ему как последний дурак песни пою, а он со своей семейкой за теплой печкой надо мной только изгаляется. Давайте-ка подпалим ему избу!

— Нет, не стоит, — рассудила Имби. — На следующий год на одно место меньше будет.

— Да что толку от места, если амбарщик дверь не открывает?

— Мало ли что может приключиться! — заметила Имби умудренно. — Амбарщик и помереть может, а вдова его, авось, и не скряга. Изба пусть себе стоит, но кое-какие уловки применить стоит! Эрни, луна сейчас на ущербе?

— Ага.

— Так давай пройдемся по его деревьям, — решила Имби, и старики направились в плодовый сад амбарщика и стали стучать по стволам деревьев.

— А для чего это? — заинтересовался Ян.

— Если при старой луне трижды стукнуть по стволу дерева, оно засохнет! — объяснила Имби. — И поделом ему! Ряженых положено в дом пускать! Кубьяс так сразу впустил!

— Ханс — правильный мужик, как постучались, так он сразу открыл, — похвалил Эрни. — Старуха принялась петь, а я журавля изобразил, размахивал мутовкой и кричал, мол, журавль проголодался! Журавль проголодался! И он сразу вынес корзинку всякой снеди! Правильный мужик!

— Правда, потом он спустил пса и стал его на нас науськивать, — припомнила Имби. — Ну, когда ты еще хотел у него часы утянуть и в мешок сунуть.

— Дело житейское, — нашелся Эрни. — Человеку положено о своих часах печься! Я бы и того раньше псов спустил, как только я четвертый мешок достал и все продолжал клянчить угощенье. Ханс все-таки малость простодушный.

— Ну, хватит по деревьям стучать! — решила Имби и с чувством удовлетворения оглядела содеянное. — Пусть в ночь под Рождество медведь наложит тебе в твой горшок с кашей! — крикнула она, а Эрни запустил камнем в немую темную избу. И старики отправились дальше в поисках новых жертв.

Ян же бегом припустил домой. Он решил наказать своего хозяина и обстучать яблони Карела Собачника, чтобы все до единой засохли. Мысль эта ужасно обрадовала батрака, он захохотал в голос и потому не заметил, что хозяин нагоняет его, пока тот не схватил его за шиворот и не затащил в телегу.

— И откуда ты, жаба, прешься? — спросил Карел мрачно, и поскольку со страху Ян не смог ответить, достал из-за голенища длинный нож и проверил, не затупился ли он.

— Хозяин, голубчик! — пискнул батрак, но от выпитого Карел сидел, выпучив глаза, и кто знает, что бы он натворил и сколько Яновой крови пролил, если бы вдруг дорогу не перешла рысь — густо увешанная колокольчиками и сто ног под брюхом! Прошла, громко звеня колокольчиками, и скрылась в тени старых сеновалов.

— Ну, это беспременно нечисть, — сказал потрясенный Карел и бухнулся навзничь на дно телеги. — Правь домой, Ян!

Рысиное треньканье раздавалось в лесу до утра, а в сеновалах, за которыми бродила нечисть, звучали песни на гнусном дьявольском наречии.

10 ноября

Мартов день

Под утро снег повалил так густо, будто весь мир сунули в мешок с мукой, — вокруг не было ничего, одна сплошная белая круговерть. Имби с Эрни, ряженые, колобродили всю ночь и теперь, усталые, плелись домой. Дорога шла мимо гуменщикова жилья, и тут Эрни осенила замечательная мысль:

— Послушай, старуха, а не разжиться ли нам у гуменщика дровишками?

— Ага, и впрямь неплохая мысль! Навалим на санки сколько влезет и отвезем домой. Ай да Эрни, умница!

— Просто надо смотреть по сторонам, — скромно заметил Эрни. — Бедняку иначе не прожить, враз нужда одолеет.

Они прокрались во двор гуменщика и стали дрова из поленницы складывать на санки, споро и ловко, как истинные мастера своего дела. Тем временем домовик езеп потянул носом воздух и сообщил:

— Хозяин! Кто-то у тебя сейчас дрова ворует!

— И что это за сволочь такая? — удивился Сандер. — Слетай-ка, узнай!

Домовик вылетел в трубу, сорокой уселся на крыше и уставился на Эрни с Имби, которые старались навалить на свои санки как можно больше поленьев. Затем езеп влетел обратно в избу и доложил:

— Это Имби с Эрни. Тулупы шиворот-навыворот надеты, наверняка ряжеными бегали, а теперь вот обнаружили у тебя дровишки. Что мне с ними сделать, придушить, что ли?

— Да ты с ума сошел, кто ж это односельчан душит? — пожурил гуменщик домовика. — Два недоумка, да у них в голове ничего другого нет, кроме как стибрить что-нибудь, что с них возьмешь. Нет, пусть они нагрузят санки и пойдут своим путем, а ты следуй за ними и сделай так, чтоб они не домой к себе пришли, а обратно ко мне. Это тебе не составит труда, погода такая скверная, что и без твоей помощи запросто можно с дороги сбиться.

— Будет сделано! — воскликнул домовик и, разбрасывая искры, снова вылетел на крышу. Старикашки загрузили добычу и теперь потихоньку двинулись к воротам — Эрни тянул санки, Имби подталкивала их сзади.

Домовик дал им спокойно выйти за ворота и приступил к делу. Для начала он решил как следует вымотать Имби и Эрни, пусть дадут хорошего кругаля со своими санками. Он невидимкой полетел в нескольких метрах впереди пожилой четы, швырял им снег в глаза и время от времени, незаметно дергая Эрни за рукав, направлял санки к лесу.

— А мы правильно идем? — немного погодя устало спросила Имби.

— И когда такое бывало, чтоб я сбился с дороги домой? — огрызнулся Эрни, утопая в снегу по самый пах. Санки становились все тяжелее, потому что снег был глубок, а на санках, помимо дров и собранных гостинцев, теперь устроился еще и домовик езеп. Временами он дергал за тесемки ушанки Эрни, как за поводья, и направлял бедного старикашку все глубже в заросли.

— Господи, господи, да я сейчас вот упаду тут и помру, — ныла Имби. Эрни чертыхался. Домовик потешался.

Дав несчастным воришкам порядком поплутать и до смерти умориться, домовик принялся потихоньку направлять их к жилью гуменщика, и старики, как бараны, подчинялись ему. Они жадно хватали ртом воздух, но снег залеплял им горла. Имби больше цеплялась за санки, чем подталкивала их, и Эрни волок их, передвигаясь мышиными шажками. Домовику прискучило возиться со стариками, хотелось, чтобы они уж поскорее добрались до гуменщика, так что он спрыгнул с санок и взялся помогать старикам. Теперь дело пошло куда быстрее. У Имби и Эрни вновь появилась надежда добраться до дому, и когда они наконец увидели перед собой избу, радость охватила их.

— Ну, старуха! Вот мы и дома, — воскликнул Эрни. — Я ж говорил: такого еще не бывало, чтоб я сбился с дороги! У меня нюх, как у собаки!

Но каково же было его изумление, когда, подойдя поближе, он увидел, что это гуменщиковы ворота и сам хозяин стоит в них, довольно ухмыляясь и радушно приветствуя идущих.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие Имби и Эрни! — сказал он. — И чем же это вы в такую непогоду занимаетесь? Никак дров мне привезли? По какому такому случаю? Неужто по случаю Мартова дня? Ну, благодарствуйте, люди добрые! А еще говорят, будто по нынешним временам любовь к ближнему напрочь исчезла с лица земли. Враки все это! Добрых сердец еще полным-полно! Езеп, сделай одолжение, отвези-ка эти дровишки в сарай!

Имби и Эрни стояли как два снеговика и только сопели тихонько. Гуменщик снял с наваленных на санки дров мешки с собранными гостинцами и заглянул в них.

— А это еще что такое? — удивился он. — Яблоки да булки, да конфекты да сорочки новехонькие, ох, да всего не перечесть, чего тут в торбы поналожено! И все это мне? Ну, зачем же вы в такие траты вошли? Но спасибо вам большое! Что от чистого сердца подарено, то следует принимать с благодарностью. езеп, отнеси торбы в дом, нынче вечером полакомимся и с каждым кусочком будем восхвалять щедрость Имби и Эрни!

И, крепко пожав старикам руки, он ушел в дом.

Имби и Эрни остались стоять совершенно убитые. Долго еще стояли они недвижно у ворот гуменщика, не в силах поверить в ужасное невезение и постыдную потерю. Только спустя время они стронулись с места и медленно, не обмолвясь ни словом, пошли домой.

* * *

Тем временем вдова кильтера сидела у себя дома и раздавала сыновьям оставшиеся после мужа вещи.

— Вот тебе, Юри, рубаха, а тебе, Юхан, штаны, — приговаривала она. — Отец, покойник, завсегда в них в церковь ходил, и ты постарайся беречь их и не трепать каждый день. А тебе, старина Тимофей, — обратилась она к юродивому, — варежки. Носи в память о хозяине!

— Спасибо, хозяйка, спасибо! — стал благодарить Тимофей. — Ну что за красота эти варежки! “Рукавиц”, как у нас на службе говорили!

— Поговори еще по-русски! — попросила младшая дочка кильтера, малышка Пилле.

— Ну, по-русски говорить просто, — сказал Тимофей. — Варежка — рукавиц, оловянная застежка — пуговиц, телега — вот ето вангирка, церковное пение — ето лаулопанка, а баран — ебяйнас. Вот так.

— Жуткий язык! — решила вдова. — Ебяйнас! Ну и словечко! И кто только такое выдумал?

— Государь император, — важно отвечал Тимофей. — Это язык государя императора! Вот, скажем, ты, Юри, пойдешь к императору и скажешь ему: “Ойнас!”[4]. Император ровным счетом ничего не поймет и велит казакам выставить тебя вон, а то еще и всыпать тебе шпицрутенов. А вот, к примеру, пойду я к государю, щелкну каблуками, отдам честь и как крикну: “Ебяйнас, ваше величество!” И государю императору приятно, что попался человек грамотный, глядишь, еще и целковый пожалует!

— Ах, да у императора, поди, этих принцесс и прочих министров полно, с кем про ебяйнасы говорить, очень ты ему там нужен, — рассудил Юри. — Нечего чепуху молоть!

— Рубаха вот... — продолжала вдова раздавать имущество покойного. — Она тебе, Юхан, пожалуй, в пору будет... Примерь-ка!

Но не успел Юхан примерить рубаху покойного отца, как за дверью послышался шум и в горницу вошел покойный кильтер собственной персоной. Все испуганно уставились на него, а Тимофей, которому доподлинно известно было, что за молодчик кроется в шкуре кильтера, тут же привычно напустил в штаны.

— Ну что уставились? — раздраженно спросил кильтер. — Впервой, что ли, видите? В лесу такая холодрыга, снег, вот и решил зайти погреться.

— Ты почему не в могиле? — спросила вдова.

— Твое какое дело, где я? — рявкнул кильтер и скрипнул зубами. Зубы у него после смерти вроде как стали много длиннее, они больше не помещались во рту и высовывались клыками. Тимофей поглядел на них и всхлипнул:

— Он нас всех теперь загрызет!

— Молчать! — пригрозил кильтер. — Не то башку тебе сверну! Нечего тут пялиться и сопли распускать. Тащите пожрать! Я жрать хочу!

— Хлеб вон на столе, можно и щей разогреть, — дрожащим голосом сказала жена кильтера, но он оборвал ее:

— Какой хлеб! Какие щи! Мясо тащите! Сырого мяса, и побольше!

При этих словах Тимофей потерял сознание, и кильтер бросил на него оценивающий взгляд, словно прикидывая, можно ли им насытиться. Малышка Пилле заплакала в углу, сыновья Юри и Юхан сидели, не шевелясь, одна только жена способна была еще говорить. Она сказала:

— Нечего тут на Тимофея голодным волком смотреть! Нет у нас для тебя никакого мяса! Убирайся в свою могилу, нечего по земле шататься да детей своих пугать! Ты мне не муж! Мой Лембит никогда таких фокусов не выкидывал, он всегда был добрый и ласковый! Пошел вон на погост, в сыру землю, там тебе место!

— И не подумаю! — закуражился лжекильтер. — А не дадите мне мяса, так я сам раздобуду!

Он вскочил на ноги, вышел из дому, а немного погодя из конюшни донеслось жалобное ржанье.

— Господи помилуй, еще лошадь зарежет! — всполошилась вдова. — Что мы, несчастные, без лошади делать будем?

— Нет, черт побери, это дело надо кончать, — сказал наконец Юхан. Он направился к шкапу, достал бутылку водки и отхлебнул для смелости порядочный глоток. — Пошли, Юри, вздуем-ка этого выходца с того света.

Юри тоже отхлебнул по-мужски, схватил в углу молотило, и они вышли.

Вскоре из конюшни донесся жуткий вопль.

— Он же сожрет моих сыновей! — рыдала вдова. — Зверь этакий! — И, выскочив из дому, тоже бросилась на конюшню, и малышка Пилле, всхлипывая, — вслед за ней.

Схватка уже закончилась. Пол был залит кровью, валялись длинные белые зубы, лжекильтер, прислонясь к стене, утирал с лица кровь. Под одним глазом у него был громадный фингал, голова располосована серпом. Нижняя челюсть граблями наполовину оторвана от черепа. Парни, тяжело дыша, стояли возле него, устрашающе выставив вперед косы. Лошадь беспокойно переступала с ноги на ногу, на шее у нее были четко видны следы зубов.

— Ну и сволочи же вы! — прорычал кильтер. — Родные сыновья — и на отца руку подняли!

— Никакой ты им не отец, бесовское ты отродье! — закричала вдова. — Да разве мог мой Лембит своей дорогой лошади в шею вцепиться! Убирайся немедля, не то собаку на тебя спустим!

— Встретили, называется, хозяина в собственном доме! — ругнулся кильтер и припустил в сторону леса, время от времени сплевывая сгустки крови. Болтающуюся челюсть он оторвал напрочь, как какую-нибудь тряпку, и отшвырнул в заросли. В образовавшуюся прореху проглядывала черная, как сажа, борода.

Вдова проводила взглядом ужасного гостя, пока тот не скрылся во тьме. И тогда она разрыдалась, рыдала она долго и от души — так жалко ей было своего доброго мужа Лембита, который превратился теперь в отвратительную нежить.

“Ох, кто знает, что со мной самой станется после смерти, — подумала она горько. — Тяжела судьба человечья. Живешь себе живешь, а помрешь — и станешь нежитью”.

И она принялась сметать метлой выбитые зубы своего лжемужа — чтоб кошки-собаки не растащили их.

11 ноября

Снег шел и весь следующий день, заметая все дороги и погребая под собой колодцы. Собакам приходилось выкапываться из своих конур, а люди, если требовалось куда-то отправиться, доставали дровни.

Утром во двор усадьбы въехали большие роскошные сани, и уже спустя какой-то час по деревне разнеслась весть, что из Германии прибыла дочь господина барона.

— Говорят, очень даже из себя пригожая, — утверждали старухи, единственным занятием которых на этом свете было шастать с хутора на хутор и нести чепуху, они всегда все знали, причем никогда не знали ничего в точности. “Пригожая, что твое наливное яблочко. А одета-то как! Луйзе, говорят, в своей горнице слезами обливается и выйти не может, потому как барышня изволила потешаться над ее платьями”.

И действительно, когда Луйзе поспешила навстречу новой барыне в самом нарядном своем платье, которое ей удалось стащить из сундука старой баронессы, молодая барышня удивленно захлопала глазами и поинтересовалась:

— Луйзе, где вы такое платье откопали? Прямо как бабки моей платье! Да-да, такие в наши дни носят только совсем древние старухи! И к тому же траурно-черное! Луйзе, я запрещаю вам носить этот ужас!

Тут-то Луйзе и бросилась в свою комнату, упала на постель и разрыдалась от стыда и зависти: она и сама заметила, насколько наряды молодой барышни красивее, чем украденное у старой баронессы тряпье. Но она понимала, что при новой хозяйке ей воровать не удастся, ведь молодая баронесса сразу же узнает свои платья, поскольку она не слепая и не выжила из ума, как мамаша барона.

В обед Луйзе все же вышла из своей комнаты, на ней было ее давно не надеванное собственное старое платье, она ходила по усадьбе с окаменевшим лицом, опухшая от слез, и не отвечала ни на один вопрос. Вообще-то у нее даже мелькнула мысль повеситься, настолько пустой показалась ей жизнь теперь, когда по дому порхала эта немецкая сорока в наряде, сшитом по последней моде. Но затем пришла ей в голову мысль получше: в этой усадьбе новыми платьями больше уже не разживешься, но кто мешает ей с помощью волшебной мази наведываться в другие баронские усадьбы и там шарить в платяных шкафах? Луйзе твердо решила, что так и сделает, и ходила теперь, вынашивая эту мысль и воображая, как раздобудет себе новые умопомрачительной красоты наимоднейшие платья и перещеголяет-таки германскую барышню, и все увидят, кто первая на усадьбе красавица.

Смертные одежды старой баронессы она вернула их владелице, сунула небрежно в сундук, и когда полуслепая и глухая старуха залепетала что-то, огрызнулась:

— Чего тебе? Не видишь, принесла я обратно твое поганое тряпье — можешь все это напялить на себя, будешь лежать в гробу — сто одежек надето, крышку будет не закрыть, карга старая!

Кубьяс Ханс приходил в поместье получить у барона распоряжения и теперь собрался уходить. Но, спускаясь по лестнице, он услыхал за спиной чьи-то шаги. Ханс прижался к стене, чтобы почтительно пропустить шедшего, наверняка это кто-нибудь из господ. Мимо него прошла молодая женщина с невероятно тонкой талией, каштановые локоны ниспадали на ее обнаженные плечи, вокруг хрупкой шейки — золотая цепочка. Она улыбнулась Хансу, и он заметил крохотные ямочки на ее щеках и сияющие глаза. Видение проскользнуло мимо, только сладкий запах остался витать — нежный и какой-то дразнящий, и кубьясу на мгновение почудилось, будто волосы молодой женщины волной обдали его лицо. Он долго стоял на ступеньках, уставясь на дверь, за которой скрылась барышня. Пришла Луйзе, ткнула его в бок, спросила резко:

— Ну, чего стоишь тут столбом? Ноги, что ли, не ходят?

— Это была новая барышня? — спросил Ханс.

— Которая? Только и разговоров, что о новой барышне! Тоже мне красавица! Тощая, как глиста!

— Сама ты глиста! — огрызнулся кубьяс и бросился вон из дому.

— Ишь ты! — пробормотала Луйзе, скривив рот, и вернулась к себе в комнату плакать.

* * *

Вечером жена амбарщика Малл сказала своему мужу:

— Послушай, Оскар, у нас мясо уже на исходе, чем мне семью кормить? Надо бы пополнить запас.

— И какого мяса ты хочешь? — спросил амбарщик. — Баранины?

— Мясо есть мясо, разве можно быть таким разборчивым? Что есть, то и надо есть. Ты уж сам посмотри, что попадется, главное, чтоб свежее было. Я бы и сама подсуетилась, да я ребеночка жду, так что мне лучше не прыгать, не бегать.

— Нет-нет, где это видано, чтобы баба на сносях волком оборачивалась! — расхохотался амбарщик. — Я уж как-нибудь сам. Где у нас эти причиндалы, что нужны для такого дела?

Малл отыскала в шкафу тщательно упакованную серую мазь и протянула ее мужу. Он отправился в каморку, мазнул мази под носом, сделал три кувырка, обернулся волком и сиганул в окно.

— Куда это папа делся? — спросил кто-то из детей.

— Папа на работу отправился, — отвечала Малл. — Не беспокойтесь, он ненадолго.

— А он принесет нам чего-нибудь?

— Это уж всенепременно! Отец вас любит! А теперь марш спать, уже поздно!

Обернувшийся волком амбарщик обежал несколько раз деревню, раздумывая, в чей бы хлев завернуть, чтобы разжиться какой-нибудь живностью. Он припомнил, у кого что есть, но ничего особенно аппетитного на ум не пришло. Отправиться в барскую усадьбу? Там есть и свиньи и бычки, но ведь только на прошлой неделе он приволок оттуда превкусного бычка, все-таки хочется разнообразия. Нельзя с одного только барского стола кормиться, очень уж однообразно получается. И он направился в лес, на сей раз решив полакомиться дичью.

Хорошо носиться волком по лесу, не зная страха, не опасаясь, что какая-нибудь нечисть или привидение привяжутся к тебе. Людей-то эти ужасные твари то и дело норовят завлечь, тут уж надо не растеряться и крикнуть им божье слово прямо в рожу, а волков нечистая сила опасается. Сам амбарщик в волчьем обличье покусал и потрепал нескольких попавшихся ему по пути бесов так, что от жертв остались одни только голубоватые лужицы.

Но эти останки домой не притащишь и на стол не подашь, надо поймать и зарезать какую-нибудь живность. Несколько зайцев сиганули через дорогу, но амбарщику лень было гнаться за ними, да и что такое один заяц на большую семью. Амбарщику вздумалось добыть косулю.

Но лакомых этих животных пока нигде не было видно, и “волк” носился по лесу впустую. Он уже осерчал и из одной только злости придушил мышь-полевку. Потом задрал ногу возле какого-то дерева, потянул носом воздух — нет, что ни говори, в воздухе чувствовался легкий запах косули. Он потрусил на запах.

Косулю он в конце концов обнаружил — это был замечательный крупный зверь, такого их семье хватит на несколько дней. Однако косуля была мертва. Она погибла совсем недавно, два волка волокли ее в свое логово, чтобы там спокойно насытиться.

Амбарщик тотчас подбежал к волкам. Те зарычали, всем своим видом показывая, что не намерены делиться добычей с чужаком, так что пусть лучше убирается, иначе ему не сдобровать. Но амбарщик принял невинный вид, улыбнулся во всю пасть и все же потрусил вслед за настоящими волками. Те оставили тушу косули и, демонстративно ощерившись, повернулись к непрошеному гостю. Амбарщик отступил на шаг-другой.

“Придется прибегнуть к хитрости”, — решил он.

Он вдруг навострил уши, словно прислушиваясь к чему-то. Волки, глядя на него, тоже постарались уловить в воздухе какие-то звуки, но слух их не уловил ничего. Амбарщик же, напротив, забеспокоился еще больше. Выгнул спину и сделал вид, будто то, что он слышит, нагоняет на него страх. Даже зубы во рту волка-оборотня застучали, и шерсть встала дыбом, будто на спине у него щетина выросла. Наконец он поджал хвост, жалобно взвизгнул, словно с перепугу, и бросился в заросли, только сучья затрещали.

Два настоящих волка тотчас пустились вслед за ним. Хотя они и не почуяли ничего подозрительного — опаска вернее раскаянья. Мало ли что мог услышать чужак — шаги охотника или звяканье ружья, неразумно оставаться здесь и ждать, прав ли он был. За косулей можно вернуться и потом.

Но когда, немного погодя, два волка рискнули выйти из зарослей на полянку, косули там больше не было. Добыча исчезла бесследно. Волки рыскали злобно, попытались взять по снегу след, но следы кончились на подходе к деревне, а там уже крепкий человечий дух забил запах косули. Разочарованные и голодные, серые потрусили обратно в лес.

А в избе амбарщика довольная Малл свежевала красивого большого зверя, амбарщик же лежал на кровати, отдыхал после охоты и рассказывал жене, как он обдурил двух волков.

— Нет, слабо зверю против человека! — рассуждал он со смехом. — Зверье бестолковое! А человек, как говорит пастор Мозель, создан по образу и подобию Божию! Вот видишь, из-под носа у волков уволок я косулю! А все потому, что у нас душа бессмертная, а у них — нет.

— Спи уж, хватит разглагольствовать, отдыхай! — сказала Малл. — А завтра будет тебе жаркое!

На дворе поднялся ветер, стал заметать окна снегом. Одну несыть, насосавшуюся в хлеву коровьего молока, порывом ветра подняло в воздух и швырнуло об стену амбара, да так, что во все стороны брызнуло молоко. Две кошки принялись лизать его, время от времени цапаясь с диким мяуканьем.

12 ноября

Кубьяс Ханс проснулся поутру и тотчас вспомнил вчерашнюю встречу. С большим трудом удалось ему вечером уснуть, запах молодой барышни все еще будоражил его обоняние, а тело просто-таки изнывало от желания вновь увидеть девушку. Ханс лениво похлебал холодных щей и запил водой из ведра. Он был холост, сирота, жил на своем хуторе бобылем. Временами он, правда, подумывал, что неплохо было бы привести в дом жену, но ему не хватало решимости, к тому же не мог он никак выбрать из деревенских девушек ту самую. Стоило только какой-нибудь из них приглянуться ему, как его тут же опережал кто-нибудь со сватовством. Ханс по такому поводу особо не огорчался, пожмет, бывало, плечами и весело гуляет себе на свадьбе. Так больно, как теперь, ему еще никогда не было.

Однако именно на этот раз яснее ясного было, что нет у него никаких шансов запрячь в сани лошадь и поехать свататься к избраннице. По правде говоря, у него не было даже надежды вновь увидеть барышню — а именно этого вожделела нынче душа кубьяса. Хотя он и служил в поместье, он не имел права свободно ходить по барскому дому, а тем более оказаться в покоях барышни. А в холодное время, как сейчас, маловероятно, что барышня сама выйдет из своих комнат, к примеру, прогуляться по саду. Если же и выйдет подышать свежим воздухом, то прикажет подать санки к подъезду и быстро сбежит вниз по ступенькам, закутанная в шубы и муфты, так что и лица не видать. Вчерашняя встреча на лестнице была чистой случайностью, как правило, пути кубьясов и господских дочек не пересекаются.

Но Ханс с этим смириться не мог. Он нервно ходил из угла в угол и наконец бросился вон из дому. Люди видели, как он с непокрытой головой помчался в барскую усадьбу.

Там он разыскал камердинера Инца, который прислуживал господам в комнатах и поэтому был вхож в такие сокровенные покои, куда Хансу ходу не было. Инца он застал в его комнате, где тот, лежа на софе, разбирал чемодан с баронским исподним. Инц был человек очень суровый, он умел читать и мнил себя на голову выше всяких там баронов.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Ханс! — сказал он при виде кубьяса. — Проходи, садись! Барин вот заказал себе в Германии целый чемодан подштанников! Сколько хочешь? Десятка хватит? Да ладно, бери дюжину.

— Как же ты их так раздаешь? — удивился Ханс. — А если барон поймает?

— Что? Что он поймает? — рассердился Инц. — Какое его дело, что я со своими штанами делаю?

— Да какие же они твои?

— А чьи ж еще? Ну, разумеется, и твои тоже! Они принадлежат всем эстонцам, потому что мы живем в Эстонии, и все, что здесь есть, это наше! Я же рассказывал тебе об исконной нашей свободе, о великих наших княжествах, о вожде Лембиту, да он в свое время был самый важный и самый сильный человек на всем свете! Предки нашего барона предательски убили его и неправдой стали править нами, только это вовсе не значит, будто у них есть какие-то права на нашу землю! Как ни крути, а я потомок эстонского князя Лембиту и, значит, баронские портки принадлежат мне!

— И ты все это выложишь барону, если он спросит про свои подштанники? — ухмыльнулся Ханс.

— Ему я скажу, что посылка из Германии еще не прибыла, — разъяснил Инц. — Пусть пошлет запрос, а еще лучше — закажет новые, потому как чемодан наверняка просто украли в дороге. Я сообщу тебе, когда прибудет следующая партия, получишь еще одну дюжину.

— Что мне с ними делать? — махнул рукой кубьяс. — Баронских сорочек у меня до сих пор сундук полный, никак не сносить их.

— Пусть будут! Это твои кровные сорочки, на своей, эстонской земле полученные. Баронский платяной шкап ведь на нашей земле стоит, значит, все, что в нем, — наше. Ты ведь тоже в школу ходил, сам понимаешь, что к чему. Хочешь, пойдем и возьмем тебе еще сорочек?

— Уймись, Инц! У меня совсем другие заботы. Ты можешь под вечер тайком провести меня в покои баронессы?

— Которой? Старой или молодой?

— Конечно, молодой, на что мне старая сдалась?

— А что тебе в комнате молодой понадобилось? Скажи, чего ты хочешь, я хоть сей момент принесу. Баронесса сейчас у папаши своего, я могу взять что угодно. Хочешь платье? В нем летом хорошо сено косить, поддувает.

— Нет! — воскликнул Ханс. — Мне не надо ее платьев! Я хочу... Послушай, Инц, чего я хочу — это не имеет никакого значения, я только прошу, чтобы ты вечером, когда баронесса уснет, проводил меня в ее комнату.

— Что за странная прихоть?

— Отчего же? Послушай, Инц, ты ведь умный мужик, разве комната баронессы не находится на эстонской земле? И разве я, эстонец, потомок легендарного Лембиту, не имею права пойти туда, куда мне хочется?

Камердинер Инц схватил Ханса за руку и пожал ее с чувством.

— Все правильно, дружище! — сказал он. — И на это твое право не смеет посягнуть ни одна немецкая харя! Приходи вечером к черному ходу, и мы вместе пойдем сперва в комнату молодой баронессы, а потом и к постели самого старого барона и нахаркаем в нее! Потому как это наша земля!

— Договорились! — согласился Ханс, хотя комната старого барона нисколько не интересовала его, и никакого желания нахаркать куда-то у него не было.

Вполне счастливый, он распрощался с Инцем и вышел. Чуть в стороне, возле мызного амбара, виднелось скопление народа, все громко кричали. Ханс подошел поближе и увидел, что народ собрался под одной из берез, в облетевшей кроне которой устроился какой-то мужик, он был до смерти напуган и вцепился в ствол.

Собравшиеся под деревом орали, кидались в него снежками и чем ни попадя, а громче всех ругался амбарщик.

— Скотина эдакая, он, видите ли, явился в мой амбар воровать! Ах ты, сучье вымя! Я занят тем, что спокойно отвешиваю зерно своему другу, как вдруг шум, гам — ясное дело, ветрогон! Выбегаю во двор, так и есть: сидит на березе ветрогон, выжидает минутку, чтоб забраться в мой амбар. Ворюга чертов! Ну, я не мешкая спустил портки, показал этому там, на дереве, голую задницу, крикнул, мол, чертово отродье, быть тебе таким же голым, как моя задница! И сразу подействовало, ветрогон скукожился, чуть не свалился с дерева, но ухватился-таки за ветки и сидит теперь там что твой соловей. Гнида ползучая! В моем амбаре воровать!

— Какой же он твой, это барский амбар! — робко вякнул мужик на дереве.

— Заткнись, собака! Я хозяйский амбарщик, и мое дело стеречь, чтоб всякая сволочь не воровала зерно из амбара! До чего мы иначе докатимся? Что мы сами есть будем?

— Эх, да мне всего ничего и надо было, горстку-другую только, — сказал мужик на дереве. — Не будь таким жмотом!

— Это я, что ли, жмот? — возопил разъяренный амбарщик. — Люди добрые, ну скажите, разве я жмот? Разве я когда был такой свиньей, что не давал своим односельчанам барского зерна? Целыми возами давал увозить! Только я вот что скажу — всяких там окрестных оборванцев я кормить не собираюсь. Откуда ты вообще, ворюга?

— С острова, с Сааремаа.

— С Сааремаа! — взревел амбарщик. — И явился воровать сюда! Да благодари небо, что ты на дереве сидишь и мне лень лезть за тобой, а не то ты узнал бы, где раки зимуют. Дерьмо собачье! Он, видите ли, с Сааремаа!

— Что будем с ним делать? — спросил один мужик. — Негоже оставлять его сидеть на баронском дереве.

— Пусть слезает! Слазь, зараза!

— Не могу, высоко очень, — пожаловался островитянин. — Ветки сломаются.

— Сломаются, а то как же! — согласился амбарщик. — Сломаются, а ты грохнешься и расшибешься всмятку! И поделом тебе! Слезай, не то ружье принесу!

Островитянин попытался было осторожно соскользнуть вниз, но одна ветка подломилась, и он чуть было не упал, но в последний миг успел-таки уцепиться за ствол. Он весь дрожал и вытирал со лба выступивший от страха пот.

Под деревом заливались смехом.

— Давай, давай! — кричал амбарщик. — Ты ведь уже падал, что ж ты на полпути остановился?

— Ну, нынче смеху не оберешься, — заметила одна баба другой.

Кубьяс Ханс неожиданно почувствовал, что, хотя ситуация и вправду потешная, он не в состоянии как следует насладиться ею. Мысли его были не здесь. Он медленно отошел в сторону от развеселившегося народа, тело его прямо свербило от нетерпения. Он размечтался о предстоящем вечере, и перед мысленным его взором возникали всякие красивые видения, но в то же время где-то в самой глубине рашпилем саднило по сердцу сознание того, что сегодняшний вечер это всего лишь сегодняшний вечер, несколько мгновений, несколько взглядов на прекрасную баронессу, а потом? Что будет завтра?

Ханс решил жить сегодняшним днем.

Тут раздался страшный треск, народ под березой возликовал. Затем послышался оживленный говор, кто-то воскликнул:

— Убился! Насмерть убился!

Амбарщик добавил:

— Вот это всем жуликам и мазурикам наука!

* * *

Сумерки опустились уже довольно давно, однако Ханс еще долго выжидал, прежде чем решился пробраться в барский сад и оттуда к черному ходу. Камердинер, одетый в камзол барона, отворил дверь.

— Хочешь себе такой же? — спросил он. — По нынешней погоде в нем хорошо, тепло.

— Да нет, Инц, спасибо, но я не хочу! — заверил Ханс. — Идем же! Барышня уже спит?

— Почем мне знать, я с ней не миловался! — сказал Инц, и Ханс почувствовал, что такие слова про барышню возмущают его. Однако он все-таки не подал вида и натянуто улыбнулся. Вместе с Инцем прошли они по темным лестницам и коридорам и наконец вышли к барским покоям.

— Давай сперва заглянем к барону! — предложил Инц. — Харкнем на простыни, в изножье, там незаметно будет.

— Да нет, Инц, — шепотом возразил Ханс. — Или, ладно, ступай ты к барону и делай там, что хочешь, а мне покажи, где дверь в комнату барышни. Поделим комнаты!

— Ладно! — согласился Инц и указал на одну из дверей. — Она спит за той дверью. Только смотри не разбуди ее, не то крику не оберешься, ни к чему это.

И они разошлись — один проскользнул в спальню барона, другой, затаив дыхание, заглянул в комнату барышни.

В комнате было темно и тихо. Кубьяс прислушался и услышал именно то, что хотел, — спокойное дыхание девушки. И хотя ничего видно не было, потому что тучи затянули небо и даже луна не светила сквозь окно на постель, Ханс по этому дыханию ясно представил себе спящую барышню, рассыпанные по подушке локоны, одеяло, прикрывающее скрытые ночной сорочкой плечи. Ханс, не шелохнувшись, стоял в дверях и слушал. Тут он обратил внимание на свое собственное прерывистое дыхание и заметил, что он с барышней дышит в унисон.

И долгое время в темноте спальни не было слышно ничего, кроме ритмичного дыхания двух людей — мужчины и женщины.

Потом послышалось прерывистое дыхание кого-то третьего, камердинер оттащил Ханса от комнаты барышни и, довольно осклабясь, продемонстрировал две толстенные сигары.

— Взял из коробки! — пояснил он. — Пошли покурим! На постель я харкать не стал, подумал: вдруг простыни мне самому когда-нибудь понадобятся, зачем же свои вещи портить? Пошли, подымим сигарами!

Ханс допоздна просидел в комнате Инца, курил толстую сигару барина и, казалось, слушал болтовню камердинера, но на деле он прислушивался только к своему дыханию, зная, что на втором этаже одна барышня дышит в одном с ним ритме.

Ночью пришли волки и съели тело островитянина, оставленное валяться под березой.

13 ноября

Утро видело, как две маленькие фигурки бредут по глубокому снегу. Это были Имби и Эрни. Они несли с собой длинные поводья и направлялись прямиком в лес.

Амбарщик возился во дворе по хозяйству и вышел к воротам полюбопытствовать.

— Собрались в лес медведя проведать по случаю Мартова дня? — спросил он насмешливо. — Лучше не ходите, спит косолапый! Он не любит, чтоб его тревожили!

— Таких косолапых, кому начхать на священные народные обычаи, и среди людей хватает! — огрызнулась Имби. — Интересно, почему это в доме у амбарщика накануне Мартова дня так темно было?

— А зачем зазря лучины переводить, я гостей не ждал, рано спать лег, — объяснил Оскар-амбарщик. — Я не из тех, кто по ночам без дела шатается. Я сплю как следует и потому днем работаю как следует. Я не хожу с поводьями по лесам. Волка доить собрались, что ли? Что вы с этими поводьями собираетесь в чаще делать?

— Они у нас затем, чтоб болваны спрашивали, — ответил Эрни. — Ступай лучше в избу и жди, когда весной зазеленеют твои плодовые деревья, а осенью ты соберешь богатый урожай. Хэ-хэ-хэ!

— Ты чего насмехаешься, образина?! — рявкнул Оскар. — Какое тебе дело до моих деревьев? Вы что с ними сделали? Порчу навели? Отвечайте, змеи подколодные!

Но старики с диким хохотом скрылись за деревьями, и амбарщик остался один посреди своего двора.

Он был зол, как тысяча чертей, чутье подсказывало ему, что Имби с Эрни натворили в его саду что-то непотребное, некоторое время он вынашивал планы мести, а затем пустился догонять стариков, следы которых были ясно видны на снегу.

Шли они долго — впереди Имби с Эрни, перекинув поводья через плечо, а вслед за ними крался амбарщик. Старики время от времени оглядывались назад, но в лесу было сумеречно, и им было не разглядеть кравшегося среди сугробов Оскара. Так шли они примерно с час, и мороз стал донимать амбарщика.

— И куда этих дураков несет? — думал он. — К черту на кулички или еще куда подальше? Зря я за ними увязался, лучше остался бы в деревне да обшарил их избушку. Еще заведут меня невесть к какому лешему да скажут: на, мол, лопай. Может, лучше обратно повернуть?

Но он все-таки продолжал идти вслед за Имби с Эрни, пока лес не кончился. Они вышли на берег моря.

У берега море замерзло, но в отдалении зловеще чернела открытая вода. Однако в ту сторону амбарщику смотреть было недосуг — его внимание приковали к себе не то семь, не то восемь голубых коров, они стояли на берегу и лизали снег.

— Так это же морские коровы! — прошептал он. — Господи Боже мой! Стадо самого морского короля! Зимой они кормятся снегом, а летом лижут утреннюю росу и дают молока больше любой обыкновенной коровы! И как только эти проклятые Имби с Эрни напали на такое богатство? Чтоб им пусто было!

Он залег у занесенной снегом прибрежной сосенки и стал с любопытством наблюдать, что предпримут старики. Как известно, морскую корову поймать почти невозможно, при малейшей опасности она сломя голову бежит к морю и бросается в воду. Но Имби с Эрни потихоньку подбирались к стаду, напевая что-то высокими голосами и делая руками успокаивающие движения. Животные перестали лизать снег и недоверчиво уставились на приближающихся людей. Имби и Эрни разошлись в стороны, он медленно взял вправо, она — влево, намереваясь зайти коровам в тыл.

— Говорят, если человеку удастся хоть раз обойти вокруг морской коровы, то она не сможет уйти в море, — бормотал амбарщик, не решаясь даже вздохнуть. — Ну и хитрюги, черти полосатые! Но до чего жадные — неужто и впрямь задумали всех разом отловить? Куда они их денут? В какой сундук?

Но коровы не допустили такого. Вдруг одна из них замычала — казалось, это зашумело море — и в тот же миг, задрав хвосты, все бросились в сторону открытого моря, словно голубые бабочки. Имби с Эрни с криком побежали за ними.

— Скорей, скорей! — вопила Имби. — Обойди вокруг хоть одну!

— Живо, старуха! Руки в ноги — и давай! — кричал в ответ Эрни.

В последнюю минуту им все же удалось броситься поперек пути одной голубой корове. Она отпрянула, будто напоролась на невидимую преграду, и принялась носиться по протоптанной Имби и Эрни окружности. Выбраться из этой ловушки она не могла.

Старики, ликуя, обвязали корове вокруг шеи поводья. Амбарщик поднялся и высморкался.

— Ловкачи! — пробормотал он одобрительно. — Теперь мое дело заполучить у них эту корову.

* * *

Имби с Эрни повернули обратно в сторону деревни, ведя за собой на поводу голубую морскую корову. Настроение у них было приподнятое. Имби даже мурлыкала себе что-то под нос, хотя и знала, что в лесу издавать какие бы то ни было звуки опасно: лешие, мерзлюки и волки могут напасть и слопать тебя в два счета, не говоря уж о всяких хворях, которые только того и дожидаются, чтобы человек открыл рот. Тогда ничего не стоит лягушкой скакнуть ему в рот и приняться мучить и терзать его, пока не останутся от него только кожа да кости. Но от радости обладания прекрасной голубой морской коровой, вымя которой набухло от молока, песня так и рвалась наружу. Так что Имби невольно потихоньку мурлыкала себе под нос, как вдруг увидела на протоптанной в снегу дорожке одинокий постол.

— Глянь, старик! Постол валяется! — воскликнула Имби и замерла. — Что за чудеса? И кто это потерял его посреди зимы?

— Жаль, что один, не то бы дармовая обувка была! — сказал Эрни. — Можно, конечно, и этот один забрать, вдруг на что-нибудь да сгодится!

— Да что с одним делать? — решила Имби. — Оставь. Кто его знает, может, это и не постол. Мать мне часто рассказывала, как в былые времена чума в деревню явилась — прикинулась тоже какой-то полезной вещью, а когда кто-то подобрал ее и принес домой, она тут же начала косить всех подряд, одна только моя мать и осталась в живых! Пусть себе валяется, лучше всякую дрянь не трогать.

И старики пошли своей дорогой, из-за елки же показалась широкая, расплывшаяся в довольной улыбке физиономия амбарщика. Он подбежал, нелепо подпрыгивая, к постолу: одна нога у него была не обута. Надев второй постол, он поспешил обратно в заросли и бросился обгонять Имби с Эрни.

Немного погодя старики, которые с коровой на поводу медленно брели к дому, увидели на дороге еще один постол.

— Ну, смотри, старуха! — укоризненно сказал Эрни. — Подобрали бы мы первый постол, была бы у нас пара! Одно слово — курица ты! Только и разговоров у тебя, что про чуму. Этот постол, что ли, тоже чума? По твоему разумению, так в лесу полно чумы, как летом черники?

— Ничего не известно, — отвечала Имби, ее тоже раздосадовало, что они не подняли первый постол. — Чума — зараза хитрая. Но даже если это постол, не станем же мы возвращаться назад. Самое главное — поскорее отвести корову в теплый хлев. Ее уже и доить пора. Пусть себе эти постолы валяются!

— Ладно, так и быть, из-за коровы сейчас возвращаться не стану, — согласился Эрни. — Но потом, к вечеру, вернусь и подберу их.

— Ну, это другое дело!

И старики продолжили свой путь, лицо же амбарщика, которое выглянуло из-за елок на свежий ветер, было совсем нерадостным. Оскар-амбарщик имел весьма угрюмый вид, он-то рассчитывал, что Имби с Эрни при виде второго постола привяжут корову к дереву и побегут за первым. И тогда останется только забрать диковинную голубую корову и отвести ее к себе. Теперь же требовалось придумать новую хитрость.

Немного погодя Имби с Эрни увидели, что на дереве у дороги висит какой-то толстый мужик.

— Глянь, старуха! — сказал Эрни и ткнул Имби в бок. — Глянь, кто-то удавился!

— Ага, я уже заметила! — отозвалась Имби. — Страсть-то какая! Ну что ж, мир его душеньке! Небось, нищета да невзгоды довели его до такого греха!

— Я когда за постолами вернусь, так заодно сниму с него портки, они вроде почти новые, сгодятся мне в церковь ходить, — пообещал Эрни, оценивающим взглядом окидывая удавленника.

Они побрели дальше. Не прошло много времени, как Эрни хихикнул удивленно и произнес:

— Еще один повесился!

И действительно, на елке возле дороги опять болтался какой-то мужик.

— Удивительное дело, сколько их! — покачала головой Имби. — Ну что ж, пусть висит себе, да хранит его Бог!

— Еще одни портки, — пробормотал себе под нос Эрни.

Они продолжили путь. До деревни было уже совсем близко, когда Эрни кашлянул и сказал:

— Смотри, старуха! Уже третий!

— Что ты мелешь! — воскликнула Имби и обогнала Эрни. — Так и есть! Господи, помилуй! Четверо удавленников! Что за чудеса!

Очередное тело висело почти так же, как и прежние: голова свесилась на грудь, лица не видно. Эрни задумался над словами старухи и покачал головой:

— Нет, старуха, не путай! Какой такой четвертый? Это третий! Двух мы видели раньше, а теперь вот третий, совсем как троица в церкви.

— По-моему, так это четвертый! — стояла на своем Имби. — Господи Боже мой! Как же это, что только два? Больше их было! Да, это четвертый, точно!

— Ты на старости лет совсем сдурела, висельников посчитать уже не

можешь! — рассердился Эрни. — Третий это! Давеча два было, а это третий! Может статься, нынче мы и четвертого увидим, а сейчас их трое и точка.

— Эх, старик, если еще один висельник попадется, так он будет уже пятый! — сокрушенно усмехнулась Имби. — К четырем прибавить один пять получается!

— Откуда четыре? Трое было!

— Эх, старик, старик! Совсем сдурел! Думаешь, мне удавленников никак не посчитать? Посчитаю, да еще как!

— Ну, раз такое дело, пошли обратно, и я погляжу, как ты их считаешь! — решил Эрни. — Пошли! Привяжи корову к дереву и пошли!

— Давай! — согласилась Имби. — Пошли! И я могу на Библии поклясться и на весь белый свет заявить, что их было четверо!

— И тогда Библия откусит тебе руку, потому что ты сказала неправду. Идем! И запомни — этот удавленник здесь номер первый! Пошли, пересчитаем и остальных!

Привязав свою голубую морскую корову к дереву, Имби и Эрни поспешили обратно, чтобы пересчитать висевших на деревьях удавленников.

Но больше чем этого одного им найти не удалось, да и этот единственный поспешил слезть с дерева, потянулся, отвязал корову и быстро-быстро зашагал в сторону деревни. Этот воскресший удавленник — плотный, с багровым лицом, отвел корову в свой хлев, привязал ее там и, довольный, вошел в избу, где жена его Малл подала ему щей и спросила:

— И где это ты, Оскар, пропадал так долго?

— А ты пойди в хлев и погляди, какое диво дивное я тебе привел! — отвечал амбарщик, расплывшись в улыбке. И не было в тот вечер конца краю радости в доме амбарщика.

В избе же Имби и Эрни стояла тишина, и даже огня в тот вечер они не вздули.

* * *

Под вечер Лийна сидела в своей каморке и занималась рукоделием. Рейн Коростель, зевая, зашел пожелать ей спокойной ночи, проверил, в целости и сохранности ли его тайное сокровище — чудесная торбочка, и отправился на боковую. Клопы принялись покусывать его, запел сверчок за печкой, мыши заскреблись тихонько и усыпляюще, но Лийне еще совсем не хотелось спать. Она сидела за шитьем, потом решительно поднялась, пошла в кладовку, достала из баночки волшебной мази, помазала ею губы и, кувыркнувшись, обернулась волчицей.

Затем выбежала в снег, в морозную зимнюю ночь. Лийне нравилось иногда, просто так, без всякой для себя выгоды, обернуться волчицей. В таких случаях она не тревожила соседских овец и не резала в лесу зайцев, она просто бежала, наслаждаясь стремительным движением, какого ей бы никогда не достичь в человечьей шкуре. Волчицей ей ничего не стоило отмахать несколько верст ровным стремительным бегом, нестись, вздымая клубы снега, продираться сквозь густые заросли, в которых человек запутался бы, как муха в паутине. Волчицей не приходилось опасаться, что сзади на тебя может напасть какая-нибудь нечисть, волк никого не боится, разве только охотников, но волк-оборотень и их не боится. Хорошо быть волчицей. Лучше этого Лийна никаких развлечений не знала. Отец подарил ей на день ангела волчью мазь и научил пользоваться ею, правда, в первую очередь затем, чтобы на столе всегда было свежее мясо. Однако отец не имел ничего против того, что Лийна иногда пользовалась мазью просто так. “Дело молодое, пусть себе порезвится!” — считал он и отправлялся к знахарке за новой порцией мази.

Лийна бежала, бежала и наконец оказалась в поместье. Окна господского дома еще светились, слышна была музыка. В одном из окон Лийна заметила силуэт молодой женщины и подумала: так это и есть новая баронесса. Она подошла поближе и просунула морду между железными прутьями ограды.

И тут она заметила, что в саду стоит кто-то. Это был мужчина, он не сводил глаз с окна, в котором время от времени мелькала смутная тень молодой барышни. Человек сжимал в руке шапку и стоял, не шевелясь. Только время от времени он приоткрывал рот. Если бы Лийна была здесь в своем человечьем обличье, она бы не узнала в темноте человека и не разобрала бы его слов. Но сейчас у нее были волчий нюх, волчье зрение и волчий слух. Знакомый запах тотчас сообщил ей, что человек этот — кубьяс Ханс, а навострив уши, она расслышала его бормотание.

— Я люблю вас... — повторял Ханс. — Я люблю, люблю вас... я ... люблю... — Иногда он сглатывал комок в горле и снова продолжал: — Я люблю вас, люблю вас, люблю...

Звучало это довольно нелепо, да Хансу и самому было как будто немножко неловко повторять одно и то же: так заяц оставляет после себя в зарослях катышки помета — один точь-в-точь как другой. Кубьяс, наверное, и рад был бы произнести что-нибудь другое, послать в зимнюю ночь, в сторону мелькающего в окнах женского силуэта и другие слова, но не умел. Неуклюжее, нелепое выражение — я люблю вас — вертелось у него на языке, а других он не знал. Так что не оставалось ему ничего другого, как повторять без конца единственно это.

И он беспомощно бубнил до тех пор, пока в поместье не погасло последнее окно, произошло это уже далеко за полночь. И все это время вокруг поместья бродила волчица-оборотень, с удивлением рассматривая Ханса, потому что ничего подобного ей видеть еще не доводилось.

14 ноября

Утро выдалось морозное, бодрящее, воронье галдело в кронах деревьев, прилетела синица, устроилась на заборе, принялась чистить перышки. Батрак Ян прикладывал снег к фингалу под глазом, потихоньку сетуя на тяжкую сиротскую долю несчастного крепостного.

Хозяин его Карел в надежде избавиться от хвори крепко запил. По утрам рука его первым делом тянулась за бутылкой. Оросив рот отпугивающей лихорадку жидкостью, он отправлялся в кабак. Там Карел лечился целый день, а вечером, уже в темноте, с шумом возвращался домой и принимался, измываясь над Яном, проверять, что тот наработал за день. Карел никогда не бывал доволен трудами Яна, и здоровенная палка, без которой хозяин теперь никуда не ходил, чтобы с пьяных глаз не свалиться где-нибудь, частенько гуляла по спине Яна, как по барабану. Жизнь Яна стала совсем невыносимой, и он начал подумывать о побеге — в далекие и праздные теплые края, про которые ему как-то рассказал один разбитной цыган, потом его еще повесили за церковью — за содомский грех, вместе с его козой. Да только на другой день, когда боль от побоев стихала, он понимал, что в зимнее время дать тягу от хозяина не так-то просто. Прежде чем доберешься до праздных краев, придется немало поплутать здесь, в занесенных снегом лесах. Мороз тебя заморозит, а что от тебя останется — то станет добычей волков да леших.

Еще беспокоили батрака любовные дела. Ян сильно страдал по барской горничной Луйзе, да только гордячка, первая красавица на деревне, и внимания не обращала на жалкого батрака. К тому же после того, как наелся мыла в барской кладовой, Ян прослыл дурачком. И как ни старался он подъехать к ней, всегда встречал от ворот поворот.

— Это все оттого, что я сирота! — с громким вздохом произнес он. Ему было страсть как жалко себя. Размышляя о Луйзе и своей несчастной доле, он и думать забыл про заданные Карелом работы и, постанывая и поглаживая свою разбитую физиономию, направился в сторону поместья.

Там он выждал подходящий момент, пригнувшись, перебежал за облетевшей живой изгородью к черному ходу и, затаившись, присел на корточки. В кабаке он слыхал от мужиков, будто бабье сердце сильно жалостливое и при виде всякого несчастного и покалеченного бабы просто тают. Как знать, вдруг при виде его физиономии в Луйзе и проснется жалость. Ян сидел, затаясь, пока хозяйская собака не обнаружила его и не вцепилась в него. Тогда он вскочил и стал отбиваться, на шум вышел из дома камердинер Инц и спросил недовольным тоном, что Ян потерял на барском дворе.

— Я к Луйзе пришел! — выпалил Ян. — Забери свою псину, по какому такому праву она честного мужика хватает?

— Это ты-то честный мужик? — отозвался Инц. — Небось, опять выискиваешь, где бы мылом полакомиться! Хочешь, вынесу тебе старый парик барона, он мягкий, совсем как булка, может, придется тебе по вкусу?

Батрак Ян не знал, что такое парик, и поэтому осторожно отвечал, что, если Инц шутит, он, конечно, парика не хочет, но если парик и вправду вроде булки, то он отведал бы.

— Я никогда не шучу! — заверил его Инц и действительно принес парик. — Он малость лохматый, но ты не обращай внимания. Ешь себе на здоровье. Просто он залежался немного, но на вкус вполне ничего. Ничуть не хуже булки, ничуть!

Батрак понюхал “булку”, прикусил с одного боку и пожевал немного.

— Бог ты мой, да он съест его! — воскликнул кто-то в дверях кухни. Это была горничная Луйзе, которая тайком наблюдала за происходящим. — Да он же дурак набитый! Ты ему коровью лепеху предложи, так он тут же за ложку схватится!

Услыхав голос предмета своего обожания, Ян выронил парик и попытался улыбнуться девушке, но получилась только дурацкая ухмылка, совершенно перекосившая его разбитую физиономию. Луйзе неодобрительно поглядела на него.

— Тебе чего? — спросила она. — Ко мне пришел, говоришь? Зачем? Не кривляйся, отвечай!

Ян не знал, что ответить, и продолжал стоять, пытаясь растянуть рот в улыбке, отчего стал страшилище страшилищем.

— Да нет, он же и впрямь дурак набитый! — сказала Луйзе. — Мне даже смотреть на него не по себе. Стоит дубиной стоеросовой и рожи корчит. Ступай домой, олух! Инц, скажи ему!

— Собака скажет! — отозвался камердинер. Пес обрадовался, что ему дали волю, и отважно набросился на Яна. Тот с воплями пустился наутек.

* * *

Любовными делами были заняты и в других местах. К Рейну Коростелю заявился посмотреть на его дочку Эндель Яблочко.

Эндель Яблочко был плотный молодой мужик среднего роста. Он имел собственный хутор и жил с матерью, отца его уже много лет тому назад свел в могилу леший. Эндель был один из немногих в деревне, у кого не было собственного домовика, Энделю так и не удалось обзавестись им. Как-то раз он даже соорудил домовика, но когда Старый Нечистый на перекрестке дорог потребовал у него три капли крови, Эндель огрызнулся в ответ: “Пошел в жопу, скотина!” и с кулаками набросился на черта. Так что с домовиком ничего не получилось, душу в него так и не удалось вдохнуть. Поэтому Энделю приходилось самому исхитряться, как поживиться чужим добром, но и тут ему редко везло, поскольку Эндель лез в драку с другими несунами, учиняя в амбаре или кладовой жуткий гвалт, и если на шум являлся хозяин, то бросался с кулаками и на него. Свою страсть к дракам Эндель объяснял тем, что временами у него просто темнеет перед глазами и неудержимо хочется кому-нибудь врезать. Особенно раздражали его дворовые люди, на них он всегда набрасывался, мог прямо на дороге подойти и прибить. “Мудаки”, — говорил он про дворовых. Вот эта-то неприязнь и привлекла к нему Рейна Коростеля и навела на мысль, что лучшего жениха для дочки ему, пожалуй, не найти.

Эндель выслушал рассуждения Рейна, харкнул на пол и согласился: “Делов-то! Сладим!” Эндель вообще никогда долгих разговоров не вел, он терпеть не мог рассусоливать. Если ему казалось, что разговор затягивается, он готов был пустить в ход кулаки.

И вот теперь он явился посмотреть на Лийну. Рейн предложил гостю выпить — как-никак с морозу, пусть согреется и отойдет. Эндель выпил и сказал:

— Хорошо прошла! Налей-ка еще.

Он опрокинул и вторую стопку. Рейн спросил:

— Ну, и как у вас там жизнь?

— Дерьмовая, — отвечал Эндель. — За спехом не угнаться. Посрать некогда. — Он взял со стола салачину, свернул ее, сунул в рот и добавил: — Видел по пути сюда амбарщика. Этого мужика, черт побери, надо бы за яйца взять!

Рейн засмеялся одобрительно, но Лийна, которая сидела по другую сторону стола, пожала плечами и спросила:

— А зачем? Зачем тебе его яйца?

— Чего? — не понял Эндель. — А, яйца! Да мудак он!

— И чем же он тебе не потрафил?

— Мне? Да он мне…

— Так чего тебе от него надо?

— Мне надо? — Эндель смешался. — Чего мне от такого мудака надо? Да пошел он в жопу!

— А зачем ты вообще про него рассказываешь? — спросила Лийна.

— Ну... — начал Эндель, но так и не смог ничего сказать и застыл с важным и несколько раздосадованным видом.

Рейн Коростель снова наполнил стопки и подначил будущего зятя выпить.

— И что нам из-за этих барских прихвостней спорить! Незачем! У вас и так есть о чем поговорить! Так когда свадьбу справим?

— Свадьбу?! — воскликнула Лийна. — Какую свадьбу? Ты решил снова жениться, отец?

— При чем тут я? У нас тут кое-кто другой на выданье, — рассмеялся Рейн. — На зрелую ягодку завсегда охотник найдется. Ты что, Лийна, думаешь, с какой такой стати холостяк Эндель тут штаны протирает? У такого хозяина и поважнее дела найдутся, чем по соседям ходить!

— Ага, подержаться за яйца амбарщика, например, — ответила Лийна. — Ну и жениха ты мне выискал, честное слово! — она встала и вышла из комнаты.

Рейн ткнул Энделя в бок.

— Ты чего? — спросил тот. — Чего тебе? Налей-ка еще по одной!

— Да погоди ты с этим! Ты теперь иди, поговори с Лийной. Обговорите все промеж себя, что мне, старику, тут встревать? — стал уговаривать Рейн.

Эндель с грохотом поднялся и направился в заднюю каморку к Лийне. Сел на край постели, почесал в голове, откашлялся. Лийна стояла лицом к стене, скрестив руки на груди, и молчала.

— Я думаю, свадьбу лучше всего на Рождество справить, — наконец выдавил из себя Эндель. — Свинья, зараза, нынче совсем вес не набирает, но к тому времени авось наберет. Тогда зарежу — и можно гулять.

— Вот как? — откликнулась Лийна. — И как же ты на ней женишься, если зарежешь ее?

— Кого?

— Свинью. Невесту свою.

— Чего? — никак не мог сообразить Эндель. — Какая свинья мне невеста? Чего ты порешь?

— Так кто же твоя невеста?

— Ну, ты.

— Я? — удивилась Лийна. — Ты уверен?

— Конечно! Рейн ведь сказал, что ты.

— А я поняла, что свинья.

— В задницу! — обозлился Эндель. — Заладила: свинья да свинья... Я пошел, сил нет этот вздор слушать.

Он поднялся и нахлобучил шапку, Рейн заглянул в каморку посмотреть, чем молодые заняты.

— Сладили? — спросил он с хитрой улыбкой.

— Обосрись! — ответил Эндель и вышел вон.

— Ты чего ему сказала? — спросил Рейн Коростель, опешив, и посмотрел вслед жениху.

— А что мне такому сказать, отец?

— Какому — такому? Дельный эстонский мужик, не какой-нибудь там барский прихвостень! Прямой, честный!

— Да замолчи! Замолчи! — закричала Лийна.

Оттолкнув отца, она бросилась в кладовку, схватила горшочек с волшебной мазью и побежала в сторону хлева.

Мгновение спустя по снегу понеслась красавица волчица — молодая, поджарая, стремительная. Она перемахнула через забор и припустила в сторону поместья.

Было уже совсем темно, ни одна звезда с затянутого тучами неба не освещала ее пути. Но волчице этого и не требовалось, ее глаза видели яснее, чем днем. Возле барской усадьбы в тени старой облетевшей сирени стоял, не шевелясь и только время от времени ежась от холода, кубьяс Ханс и глаз не сводил с теней, мелькавших в освещенных окнах.

И опять шевелились его губы, повторяя, словно в забытьи, одно и то же, как и прошлой ночью. И опять им любовалась одинокая волчица, которая лежала неподалеку на снегу, положив голову на лапы, взгляд ее зеленых глаз был прикован к дрожавшему от холода человеку.

15 ноября

Мороз не отпустил и на другое утро. Гуменщик занимался делами в своей избе, когда кто-то постучал в дверь.

— Входи! — крикнул он, но из-за двери донеслось:

— Да нет, заходить не буду. Лучше уж ты, Сандер, выйди.

Голос был усталый и хриплый, но Сандер, тем не менее, тотчас узнал говорившего: это был Виллу — гуменщик из соседней деревни.

— Виллу, что за шутки? Чего не заходишь, а стоишь под дверью как бедный родственник? — гуменщик пошел открыть дверь.

Гуменщик из соседней деревни стоял, опираясь на посох, он был с непокрытой головой, всклокоченные волосы засыпал снег, лицо осунулось, глаза провалились. Сандер сразу понял, что стряслась большая беда.

— Никак... — спросил он едва слышно.

Виллу кивнул.

— Да, чума. Опять объявилась.

Гуменщик схватился за притолоку. Это было страшное известие, страшнее быть не могло. Чума! Там, где моровая язва приступает к своей жатве, остаются одни могилы.

— Она заявилась к нам ночью, — сказал Виллу, не дожидаясь второго

вопроса. — Мы не успели ничего предпринять. Мне одному удалось обмануть ее: впопыхах натянул себе штаны на голову, и когда она пришла и долго меня разглядывала, то в конце концов сказала: “Таких людей, чтоб с двумя жопами, мне еще не доводилось встречать, такого, пожалуй, и взять страшно!” и отправилась себе дальше, а я убежал в болото, залег там и слышал, как кричат в деревне. Да, все остальные... померли. Даже хоронить некому. Лежат, где их скосило, черные и распухшие.

— Когда она к нам заявится? — спросил гуменщик.

— Да как только через речку переправится, — отвечал Виллу. — Я когда шел, слышал, как она меня звонким бабьим голосом просит: “Дяденька, возьми на закорки!” Только я-то не вчера родился, иду, не оглядываюсь. Так она и осталась на том берегу. Но наверняка кто-нибудь поможет ей перебраться, завсегда кто-нибудь найдется. И тогда она объявится здесь. Но вы хоть будете к тому готовы.

— Бог тебя не оставит, Виллу! — серьезно произнес гуменщик, прижав руки к груди. — Что ты сам-то собираешься делать? Оставайся у меня, поделюсь с тобой всем, что есть.

— Нет, — отказался гуменщик из соседней деревни. — Пойду дальше. Надо и дальних оповестить, что моровая язва опять гуляет. К тому же твоя изба никакая не крепость, ни один твой замок, ни одна щеколда не остановят чуму. Не для того я целую ночь в снегу да ледяной воде бултыхался, чтобы помереть в твоей деревне. Нет, я дальше пойду. Да и тебе умней пойти со мной — вместе со всеми, кто в твоей деревне еще в силах идти. Подальше от чумы! Ты слышишь меня, Сандер?

— Нет, — отозвался гуменщик. — От чумы не убежишь. Она до тебя все равно доберется. Лучше уж дождемся и постараемся обхитрить ее и оставить с носом. Иного выхода нет.

— Как знаешь, — сказал Виллу. — Бывай здоров, удачи! Может статься, и повезет тебе, а нет — так прощай! Может, на том свете свидимся.

— Может быть, — отозвался гуменщик. — Счастливого пути тебе, Виллу! И тысяча тебе благодарностей!

И едва Виллу поковылял прочь, гуменщик натянул поглубже шляпу и побежал в деревню. Он не задерживался ни на одном хуторе дольше, чем на минуточку, и произносил всего лишь два слова: “Чума идет!” Этого было достаточно. Перепуганные люди муравьями высыпали из домов, бросались в свою очередь оповещать соседей, и не прошло и часу, как всей деревне было известно, что ждет их, скорее всего, верная смерть. Но до тех пор, пока чума еще не постучалась в дверь, теплилась кое-какая надежда, и все — стар и млад, дети и древние старики и старухи — собрались к избе гуменщика и молча стояли, плотно прижавшись друг к другу, перепуганные, подавленные и, тем не менее, еще надеявшиеся на что-то.

Гуменщик курил трубку и оглядывал свой народ. Ужасная опасность, перед лицом которой оказались люди, примирила всех враждующих, сгладила все обиды. Там стоял Рейн Коростель, который терпеть не мог барских прислужников, рядом с ним кубьяс, старики Имби и Эрни — рядом с амбарщиком, стоял Карел Собачник, узнавший ужасную весть в корчме, и возле него — корчмарь и церковный служка Отть Яичко. Все были на месте. Жизнь в деревне замерла и стала на постой во дворе гуменщика.

— Чума еще не перебралась через речку, — сказал гуменщик. — Но она может вскорости объявиться, ведь никогда еще текучая вода не была препятствием для этой душегубки. И тогда уж все зависит от нашей ловкости. Мы можем помереть уже нынче ночью, но можем и остаться в живых, хотя вполне вероятно, что тогда конец нам придет завтра. Однако может статься, нам и тогда удастся выжить, кто знает. Во всяком случае, заходите все в ригу и ложитесь на пол, но не ровными рядами, а так и сяк, где у одного голова — там у другого ноги и наоборот. Вы должны лежать сикось-накось, как еловые веточки в муравейнике, и все должны молчать, что бы ни случилось. Ни словечка. Кто рот откроет — тому конец.

— И сколько нам так на полу лежать? — спросил амбарщик.

— Пока чума не заявится, — ответил гуменщик.

* * *

Тем временем шел по дороге бродячий торговец сету и вышел к речке. И хотя зима стояла во всей своей красе, стремительный ручеек не успел еще замерзнуть, и бродячий торговец задумался, как ему со всем своим скарбом, глиняными горшками да плошками, перебраться через речку, ничего не побив. Собственно говоря, придумывать тут особо было нечего — ему и раньше случалось, сжав зубы, барахтаться в ледяной воде. Сету и теперь потоптался на месте, словно согревая ноги перед тем, как ступить в воду, взял лошадь под уздцы и двинулся. Кто-то окликнул его, он оглянулся и увидел молодую женщину в длинных белых одеждах, она махала рукой и звала на помощь.

— Что случилось, красавица? — спросил сету.

— Дяденька, будьте добреньки, переправьте через речку! Я страсть как боюсь холодной воды! — жалобно попросила девушка. — Будьте так добреньки, я вас расцелую!

— Ишь ты! — обрадовался сету. — Это дело, после студеной воды в самый раз поцелуем согреться! Садись на краешек воза да заодно и за горшками присмотри.

— Присмотрю, — пообещала девушка и, счастливая, устроилась на возу.

— И куда же это такая красавица собралась? — спросил сету, понукая лошадь ступить в воду. — Ты, что ли, местная?

— Да нет, — отвечала с возу девушка. — Я издалека иду, здесь я всем чужая. Ищу добрых людей, кто приютил бы меня, в барщинницы взял бы, что ли.

— Добрых людей везде хватает, — утешил девушку сету. — Найдешь ты себе место! А сам подумал: “Эге, девушка-то здесь чужая! Какой тогда резон одним поцелуем ограничиваться?”.

И сету решил на другом берегу без долгих разговоров изнасильничать девушку.

Он вел лошадь твердой рукой, и речку удалось преодолеть куда легче, чем можно было ожидать. Тем не менее ноябрьская вода — не самая приятная для купания, и сету, сморщившись и отфыркиваясь, принялся отряхивать свою промокшую обувку.

— Уф, насквозь продрог! Ну, и где же обещанный поцелуй?

— Будет тебе поцелуй, — отозвалась незнакомка с улыбкой и потянулась к торговцу. Тот в ответ расплылся в улыбке и вытянул губы трубочкой. И когда, получив свой поцелуй, он собрался было схватить девушку, чтобы исполнить задуманное, та вдруг исчезла бесследно, а сету почернел лицом и тут же на берегу речки замертво упал ничком в снег. Лошадь печально обнюхала его, а чей-то голос воскликнул: “Спасибо, дяденька, что через речку перевез! За то тебе скоропостижная смерть!”

И белая козочка, такая же белая, как одежды незнакомой девушки, мекая, побежала вприпрыжку в сторону деревни.

* * *

Когда она явилась в деревню, было уже темно. Гуменщик, который лежал к двери ближе всех, услышал скрип снега под ее копытцами, когда она обходила избу за избой, к своему удивлению нигде не обнаруживая людей. Гуменщик знал, что вскоре коза явится и к его двери, и тут уж станет ясно, удастся ли его хитрость, или всем им еще нынче придется отправиться на тот свет.

Обитатели деревни лежали на полу риги кто как, один головой сюда, другой — туда. Все затаились и терпеливо ждали своего часа. Лийна лежала рядом с отцом, а с другой стороны — кубьяс Ханс и Отть Яичко. Голова Ханса покоилась совсем рядом с головой Лийны, только он лежал ногами в другую сторону, а его затылка касались ноги Оття. Лийна разглядывала кубьяса. Тот лежал на спине, скрестив руки на груди и уставясь в черный как ночь потолок риги. Хансу в этой черноте мерещилось освещенное окошко и смутный женский силуэт за занавеской. Оттого-то он и не мог оторвать взгляд от закопченного потолка, и Лийна знала, в чем дело. Она потянулась щекой к его щеке, пока не почувствовала его тепло.

И тут у всех перехватило дыхание, ледяной пот выступил на лбах лежащих. Козочка приоткрыла копытцем ворота и заглянула в ригу. Сандер-гуменщик, он лежал ближе всех к входу, разглядел ее белоснежную шубку и желтовато поблескивающие глаза. Все замерли, только коза тихонько посапывала. Потом сказала:

— Вроде бы свиньи в соломе лежат — головы и ноги вперемежку, нет, это не люди. Здесь мне нынче поживиться нечем.

И коза ушла, а люди, не смыкая глаз, целую ночь пролежали на полу, потому что знали: эта ночь — недолгая милость, хитростью выторгованная у смерти. Кто же станет тратить давшиеся такой дорогой ценой часы на какой-то сон?

16 ноября

Едва пропели петухи, гуменщик поднял людей.

— Живо! Живо! — подгонял он. — Некогда тут валяться да думы думать! Вечером, едва начнет темнеть, чума заявится снова, и во второй раз провести ее не удастся. Нам надо за день ее найти. Чума никогда не прячется далеко, она оборачивается чем-нибудь и спокойно дожидается своего часа, когда коса снова заострится. Нам надо обнаружить ее до этого. Надо искать! Всем искать!

— Какого хрена нам искать? — рассердился Эндель Яблочко. — Говори, чем она прикидывается?

— Этого я не знаю, — сказал гуменщик. — Знал бы я все как есть — никаких бы забот не было! Тогда я в одиночку мог бы сразиться со всеми моровыми поветриями на свете! А вы думайте собственной головой, и если найдете какую-нибудь диковинную штуковину, какой никогда прежде не видали, несите ее сюда. Может статься, удастся этаким манером запихнуть чуму в мешок.

Люди высыпали из риги и приступили к поискам. Погода стояла холодная и тихая, даже легкого дуновения ветра не чувствовалось, и белый снег, засыпавший все кругом, вместе с мрачным, в тучах, небом создавал впечатление совершенно безжизненного пространства. Все равно как в могиле. Даже галки и прочие зимующие птицы не подавали голоса, лешие в лесу и те держали язык за зубами. Людям тоже было не до разговоров. Они избегали смотреть друг на друга. Сознание того, что где-то тут, только руку протяни, среди этого безмолвия и покоя, затаилась чума, было чересчур страшно.

Люди искали исступленно, разрывали сугробы, трясли елки — мало ли что кроется под сенью их заснеженных лап. Кубьяс вместе с гуменщиком искал возле избы. Он легонько ткнул гуменщика в бок и негромко спросил:

— А скажи, что с поместьем станется? Чума и туда нагрянет?

Рейн Коростель, который там же простукивал балки, чтобы убедиться, что душегубка не прячется между ними, услыхал вопрос Ханса и сказал:

— Вот именно туда ей стоило бы наведаться и выкосить всех подчистую. Знать бы только, как ее туда заманить! Это было бы здорово!

— В поместье тоже люди живут! — отозвался кубьяс возмущенно. — Им тоже помирать неохота, зачем желать людям зла?

— Они баре, мне до их жизни дела нет! Чем этой мрази меньше, тем для нас лучше! — рявкнул Рейн.

— Замолчите! — велел гуменщик. — Сейчас не время грызться, завтра, может статься, оба будете рядышком в могиле лежать, об этом думайте! А что до поместья, так им тоже чумы не избежать. После нас она отправится дальше туда и там сделает свое дело. Чума про чины да богатство не спрашивает!

Кубьяс кивнул. Он, собственно, знал ответ, чума действительно никогда не сворачивает со своего пути, косит всех подряд, с какой стати станет она щадить обитателей поместья? Они в своей усадьбе знать не знали, какая напасть ожидает их. Веселились себе да жгли без счету свечи, тогда как чума с ненасытными глазами уже отбивала за их воротами свою косу. И барышня... Она тоже. Они оба оказались в опасности — барышня и Ханс, и эта неожиданная близость вроде бы даже доставила кубьясу радость, но еще больше — боль. И он решил сделать все возможное, только бы отловить чуму, помешать душегубке добраться до поместья.

Он продолжал искать, и тем же самым были заняты остальные. Время от времени гуменщику приносили на предмет оценки какой-нибудь непонятный крюк или бадейку, но всякий раз обнаруживалось, что кому-то уже доводилось прежде видеть эту вещь, значит, это не могла быть чума. И все вновь принимались за поиски.

Отставной солдат Тимофей орудовал за гумном. В руках у него был заступ, и он ворочал им камни: не кроется ли что-нибудь под ними, но до сих пор ничего примечательного не обнаружил. Теперь он взялся перевернуть порядочный валун, и когда тот потихоньку завалился набок, Тимофей увидел большой серебряный рубль.

Он проворно схватил монету и быстренько огляделся по сторонам — не видал ли кто? Но нет, людям было недосуг следить за ним, все трудились изо всех сил, искали чуму. Тимофей зажал монету в руке, она была холодная и приятная на ощупь.

“Гуменщиков клад, — подумал Тимофей. — Хорошо припрятан, а я нашел-таки его. Эх, да за такие деньги сколько всего можно себе позволить! Несколько дней в корчме всласть погулять! Когда же я, нищеброд, держал в последний раз в руках такие деньги? На поле боя, когда во время сражения чистил карманы убитых. Эх, как давно миновала прекрасная пора — молодость, я был тогда богат и недурен собой...”.

Тимофей погрузился в сладостные воспоминания. Он припомнил, как каждый божий день стриг ногти на руках и ногах у павших на поле брани, чтобы когда-нибудь соорудить себе из обстриженных ногтей шляпу-невидимку. Его солдатский ранец был уже полон, и по вечерам, лежа в окопе, Тимофей воображал, как заживет припеваючи — невидимый и всесильный. Но тут пришел конец распрекрасной жизни: его контузило, ранец с ногтями куда-то пропал, и, выйдя из лазарета, Тимофей стал волостным нищим. Но и на старости лет счастье может иногда улыбнуться тебе. Нет, этот славный рублик опасно просто так держать в кулаке, еще отберет кто!

И Тимофей сунул рубль в рот, под язык. Серебро оказалось сладким на вкус, и он стал жадно глотать слюну.

“Что твой турецкий султан, который пьет золото да драгоценные каменья”, — подумал Тимофей.

Он перешел копать на другое место, чтобы гуменщик не догадался увязать с ним пропажу серебряного рубля и перевернутые камни. Вдова кильтера, которая искала чуму в поленнице, обратилась к Тимофею:

— Ну, Тимофей, ты так ничего и не нашел?

Тимофей, посасывая монету, помотал головой.

Зимний день миновал быстро. Пока ничего найти не удалось. Люди были целый день не евши, устали, но страх заставлял их копать и ворошить все быстрее, все суматошнее. Чумы не было нигде.

Когда уже совсем стемнело, гуменщик велел всем вернуться в ригу.

— Искать больше некогда, — сказал он. — Теперь пришло ее время, она может заявиться в любой миг. Не повезло нам, чума оказалась хитрее.

— Так всем нам теперь конец? — спросила жена амбарщика Малл и расплакалась.

Многие последовали ее примеру, а кубьяс Ханс тем временем принял решение. Он победит чуму, порешит ее ценой собственной жизни. В тот момент, когда чума войдет в ригу, он набросится на нее и вместе с ней кинется в горящую печь. Огонь убивает хвори, это всем известно, вопрос только в том, как сунуть хворь в огонь. Ханс решил принести себя в жертву — не из-за односельчан, а для того, чтобы спасти жизнь барышни из поместья.

Это решение заставило его содрогнуться, руки-ноги его похолодели при мысли о жуткой смерти в огне. Но он был тверд в своем решении, так что с легкой завистью оглядел собравшихся, ведь только благодаря его самоотверженности они обойдутся без единой жертвы. Это все-таки немножко, нет, это чудовищно несправедливо, но что поделаешь, ведь никто из них не любит барышню, и никому в голову не придет принести жертву. Он склонился к плачущей Лийне и прошептал ей на ухо:

— Не плачь! Ты не умрешь! Вот увидишь, вы все спасетесь!

Лийна удивленно взглянула на Ханса и спросила, всхлипывая:

— Откуда ты знаешь, что мы останемся жить?

Кубьяс с горькой усмешкой ответил:

—Тыостанешься жить — не мы с тобой.

Больше он не стал ничего объяснять, а Лийна попыталась осмыслить его слова, и их потаенный смысл показался ей ужасным. Она посмотрела на Ханса, вспомнила, как он стоял ночью там, в барском саду, в глазах удивительный блеск, — и он показался ей еще более необычным, еще более странным, чем тогда, когда бормотал о своей любви.

Лийна робко протянула руку и коснулась пальцев Ханса. Тот ничего не заметил. В ту минуту он думал только о своем решении, и ком встал у него в горле, когда он представил себя обуглившимся, как картофельный клубень в костре на Иванову ночь.

“Я и вправду принесу большую жертву, — думал он. — Во имя нее. Я люблю вас, барышня! Если б вы знали, как я вас люблю!”

Размышлял и гуменщик. Амбарщик подошел к нему и спросил:

— А нельзя ли послать на поиски чумы домовиков?

— Нет, — ответил вместо гуменщика его домовик езеп. — Мы не можем вам помочь. С чумой вы, люди, должны совладать сами. Или помереть.

— Это почему же? — рассердился амбарщик. — Почему это вы не можете ничего поделать с чумой? Она ведь такая же нечисть, как и вы, все вы Старому черту служите!

— Чума никакого отношения к Старому черту не имеет, и в преисподней она никогда не бывала, — объяснил езеп. — Старик и сам боится чумы, потому что она сама себе хозяйка и творит, что вздумает. Чума никого не слушает, и пощады от нее никто не жди. Ей на земле воля вольная.

— Будь она проклята! — выругался амбарщик, сел в углу на пол и прикрыл лицо шляпой.

Гуменщик додумал свои думы, постучал трубкой об стол, и все притихли. Он уже открыл было рот, готовясь заговорить, как взгляд его вдруг упал на одного из стоящих. И тогда Сандер-гуменщик смолк, потому что увидел, как отставной солдат Тимофей вдруг почернел лицом, захрипел и со стоном упал как подкошенный; изо рта Тимофея выкатилась серебряная монета, которая тотчас превратилась в огромную белую свинью, преспокойно направившуюся к очагу.

Гуменщик знал, что говорить больше не о чем. Чума была тут.

Свинья подошла к гуменщику и, осклабясь, заявила:

— Ну, здорово, стало быть! Вчера вы малость подурачились, да мне не к спеху, я могу и обождать денек. Я знала, что на заре вы приметесь искать меня, так что прикинулась серебряным рублем. Я же знаю вас, крестьян! Тот, кто денежку найдет, никому ее не покажет, сунет себе за щеку в надежде поживиться в одиночку. Да не тут-то было, я всем достанусь, я не колбаса какая или окорок, чтоб меня в одиночку слопать. Меня на всю деревню хватит!

— Может, смилостивишься, а? — тихо попросил гуменщик. — Очень хочется еще пожить.

— С какой стати? — удивилась свинья. — Да и что у вас за жизнь! Бродите впотьмах да воруете друг у дружки и со своей добычей ничего умнее не можете сделать, как зарыть ее в землю, сожрать или пропить в кабаке! Зачем таким, как вы, жить? О чем вам скорбеть? Только о собственном ничтожестве! Да вам радоваться надо, что избудете этого позорища!

“Вот! — подумал кубьяс. — Сейчас схвачу свинью в охапку и брошусь вместе с ней в огонь, и жизнь моей барышни будет спасена! Только б собраться с духом!”

Но он так никуда и не бросился, только напрягся весь и почувствовал, как тщетно проходят минуты и струйка холодного пота стекает вниз по хребту к ягодицам, словно горная речушка, исчезающая меж двух холмов. От волнения и замешательства он чуть было не потерял сознание.

“Я должен! — приказал он себе. — Все получится! Я одолею чуму!”

Теребя полы своего тулупа, он как-то странно присел на корточки, словно готовясь взлететь.

Тем временем гуменщик пал на колени, молитвенно сложил руки и склонил голову перед свиньей.

— Только об одном хочу я тебя попросить, чума, — произнес он. — Не забирай ты всех нас до последнего. Оставь в живых хоть одного парня и одну девку, чтоб род наш не перевелся на земле. Обещай, сделай милость!

Чума помолчала минутку, потом сказала:

— Договорились. Обещаю тебе, тля ничтожная, что двое самых молодых из твоего гнезда останутся живы, они положат начало новой деревне и продолжат вашу никчемную жизнь. Ну, теперь ты доволен?

— Поклянись! — воскликнул гуменщик. — Нам ведь не дано увидеть будущее, и когда мы все перемрем, нам будет не проверить, сдержала ли ты свое слово.

— Клянусь, — сказала чума. — Я свое слово держу, в отличие от тебя, гуменщик! Я знаю, что такое великодушие и честь.

— На Библии поклянись! — попросил гуменщик.

Чума ухмыльнулась своим белым пятачком и положила копытце на лежавшую на столе Библию. В этот миг гуменщик вонзил ей в ногу нож.

Чума заверещала, но гуменщик действовал стремительно. Он затолкал свинью вместе с Библией в печь и закрыл заслонку. Из огня слышался визг чумы, потрескивание и шипение, что-то стреляло и подвывало. Потом все стихло. Люди в риге наконец-то осмелились вздохнуть.

— Ох... — произнес амбарщик. — Вот это трюк, Сандер! Прямо искусство! А что это за ножик у тебя? Обычно ведь нож чуме нипочем?

— На этом ноже пастор три ночи проспал, — объяснил гуменщик. — Отть Яичко по моей просьбе принес. Я как знал, что такой инструмент может понадобиться, и попросил Оття каждый вечер класть его Мозелю под тюфяк.

— Вот он и пригодился!

— Пригодился, даже не верится, что так быстро подействовало. Теперь надо бы на всякий случай еще одним обзавестись.

— Делов-то! — воскликнул Отть Яичко. — Я могу старикану под тюфяк хоть сто ножей подложить! Каждый желающий может получить у меня такой ножик. За бутылку водки!

Тут в риге поднялся страшный шум, все бросились поздравлять гуменщика и благодарить его за спасение. Потешались над дурой чумой, которая дала провести себя.

— Будь я на месте чумы, я бы Сандера враз угробил, а потом и остальных, я не стал бы руку на Библию класть да разыгрывать великодушие, — заявил Карел Собачник. — Это промедление ее и погубило!

— Ага, и теперь дура вместе с Библией сгорела! — веселился амбарщик.

На душе у Ханса тоже стало легко. Пока гуменщик стоял перед свиньей на коленях, Ханс, готовясь к прыжку, принял такую позу, как принимают летом, справляя нужду в ольшанике, потерял при этом равновесие и упал навзничь. Так что он не видал, каким манером гуменщик затолкал чуму в печь. Но тем больше была его радость. Барышня спасена, а ему не пришлось сгореть в огне! “Это я умно сделал, что помедлил, — решил он. — Никогда не стоит торопиться!”

— Ох, до чего хорошо! — громко вздохнул он. Увидя перед собой счастливое лицо Лийны, он обхватил девушку и чмокнул ее в щеку.

— Поживем еще, Лийна! — воскликнул он радостно.

Лийна зарделась и спряталась за стоящими.

А Имби с Эрни уже пустились домой. Они тащились по снежному полю и вовсю расхваливали гуменщика.

— Все-таки умный он мужик! — сказала Имби.

— Да, — согласился Эрни. — Нас он тоже однажды нагрел, так уж в жизни заведено — один раз один перехитрит, другой раз — другой. Сегодня-то мы у него неплохо поживились.

— Ага, и впрямь отличный окорок! — сказала Имби, с нежностью взглянув на большой узел, который они тащили вдвоем с Эрни. — Все так радовались, что и не заметили, как мы в кладовку наведались.

Поднялся ветер, стал кружить снег. Какой-то падкий до человечины лешак голосил в чаще свою страшную охотничью песню. Это было так успокоительно слышать — дни мертвой тишины кончились.

17 ноября

После того как удалось расправиться с чумой, вся деревня утром заспалась. Во дворе, наращивая сугробы, тихо падал снег. Потеплело. Кубьяс вышел во двор, слепил снежок из мягкого снега и запустил им в сидевшую на дереве ворону. Затем надел шапку и отправился в поместье.

Камердинер Инц, с длинной сигарой в зубах, приветствовал его возле черного хода.

— Давай тоже сразу же запали! — приказал он Хансу, протягивая ему сигару. — Закурим как некогда истинные хозяева своей земли. Мне нынче с утреца повезло, цыгане тут проезжали, так мы с конюхом продали им одного баронского коня. Хорошую цену взяли.

— А барон не заметит? — спросил кубьяс.

— Скажем, что у него гон начался, вот он и убежал, — ответил Инц. — Старик поверит! Что он вообще в лошадях понимает? Вот наши предки во главе с королем Лембиту — они в лошадях толк знали! Наверняка тот конь, что мы цыганам продали, происходит от какого-нибудь коня из конюшни наших королей, так что он по праву принадлежит нам.

— Теперь он принадлежит цыганам, — заметил Ханс.

— Надолго ли? — отозвался Инц. — Мы еще нынче ночью пошлем за ним домовика. Вернем коня барону, глядишь, еще и награду получим!

— Да, это вы ловко придумали! — похвалил кубьяс. — А я вот к тебе насчет барышни пришел. Можно мне сегодня вечером опять на нее поглядеть?

— По мне, можешь на нее пялиться сколько влезет, — разрешил Инц. — Но ты мне объясни, почему ты сам должен приходить на нее смотреть? Пусть домовик лучше принесет ее тебе домой! Не забывай, кто ты есть! Ты исконный хозяин этой земли! Сиди себе на месте, пусть господа шустрят.

— Ну что ты такое говоришь? — прыснул Ханс. — Как же домовик принесет ее мне? Барышня ведь проснется, и получится ужасный скандал. Закричит еще на руках у домовика, не дай бог упадет с высоты, расшибется насмерть!

— А с чего ей просыпаться? — возразил Инц. — Разве домовики никогда не доставляли тебе живность? Ты когда-нибудь слышал, чтобы корова там или свинья голос подавала? Да они и не пикают! Надо домовику приказать, чтоб притащил втихаря, а он уж сам знает, как заставить девку молчать. У них всяких уловок полно.

— Это правда: скотина никогда не голосит, когда ее воруют, вроде как и не замечает этого, — рассудил кубьяс, — тут ты прав. Но барышня... Ладно, в воздухе она, может, и не проснется, а что будет, когда она в моей избе глаза откроет? Что я ей скажу?

— Ничего говорить не надо, — наставлял камердинер. — Велишь домовику схватить ее в охапку и отнести обратно в усадьбу. Она и моргнуть не успеет, как снова очутится в своей постели. Решит, что все это ей приснилось.

— Да-а... — протянул Ханс. — Так-то оно так... — Предложение Инца нравилось ему все больше. Увидеть барышню в собственной избе, разглядеть ее лицо совсем-совсем близко, снова дышать в одном ритме с нею... Это представлялось и опасным и невероятно заманчивым. Но имелось одно существенное препятствие — у него не было на данный момент собственного домовика, и он сказал об этом камердинеру.

— Ну и что с того? — пожал плечами Инц. — Сделай его! Вечер долгий, успеешь уладить дело с Нечистым, а затем первым делом пошлешь домовика в усадьбу. Это ж пара пустяков.

— Конечно, было бы здорово, — сказал Ханс, мотая головой. — Я, кажется, уже немножко свихнулся. Так и сделаю!

* * *

Тем временем о новом домовике помышляли и в другом доме. Амбарщик и его беременная жена, полные сил и задора после вчерашних переживаний, надумали соорудить себе еще одного домовика.

— От жизни надо брать все, что только можно ухватить, — сказал Оскар-амбарщик. — Не ровен час, объявится чума, или еще какая зараза начнет людей гробить, тогда только и останется как в навий день пустые щи хлебать, а потом как последний нищий намываться в остывшей бане. Малл, я так рассуждаю: надо нам смастерить еще одного домовика! И большого — чтоб мог как следует добро таскать! А то эта мелюзга только по мелочи тащит, а большой домовик — он бы сразу взвалил на себя, скажем, целый амбар и притащил сюда! Ты как считаешь?

— А из чего ты думаешь такого большого домовика соорудить? — спросила Малл.

— Я бы три телеги одну на другую взгромоздил, а сверху заместо головы старый улей поставил, — стал объяснять амбарщик. — Такой домовик много бы осилил и ко всему прочему воров от нашего хозяйства отпугивал бы.

— Давай сделаем! — одобрила Малл замечательную идею мужа. — Уж как я рада, что нам вчера удалось спастись от чумы, ради такого дела надо бы и впрямь что-нибудь этакое смастерить!

— И нет ничего лучше, чем ухватистый домовик-несун! — добавил со своей стороны амбарщик и велел своему старому маленькому домовику взгромоздить одну телегу на другую.

К тому времени, когда стало смеркаться, монстр был готов. Посреди двора, словно мельница, возвышалось громадное чудище в ожидании, когда в него вселится душа, чтобы тотчас приступить к работе и начать таскать своему хозяину чужие амбары да хлева. Довольный амбарщик похлопал нового домовика и отправился на перекресток.

Отшагав порядочное расстояние, Оскар вдруг вспомнил, что у него нет при себе красной смородины, и свернул было к избе гуменщика, но раздумал. Во-первых, ему не терпелось встретиться со Старым Нечистым и как можно скорее вдохнуть жизнь в свое чудище, а во-вторых, он знал, что гуменщик едва ли одобрит его план и вообще может отказаться снабдить его смородиной. В вопросах, касающихся домовиков, гуменщик слыл сторонником умеренности; он всегда говорил, что больше одного домовика семье иметь незачем, а неумеренное стяжательство — грех.

— Если не в меру воровать, то вскоре и таскать будет нечего! — говаривал он и советовал за один раз больше чем на день добра не брать: одну ковригу хлеба, миску каши, жбанчик квасу. Не больше.

Амбарщик в этом вопросе никак не мог согласиться с гуменщиком, он, напротив, считал, что тащить надо как можно больше, иначе кто-нибудь другой опередит тебя и выметет все подчистую. Во избежание споров и ссоры с гуменщиком, который только вчера спас жизнь ему и его домочадцам, амбарщик решил обойтись без смородины. Он был уверен, что все удастся и так.

Нечистый явился по первому зову. Он хрюкал, как боров, распространяя вокруг себя жуткое зловоние, но амбарщика это не смутило. Он приветливо поздоровался с Нечистым.

— Здорово, амбарщик! — ухмыльнулся Старый черт. — Ты у меня прямо постоянный клиент! И что ты только с этими домовиками делаешь? Лопаешь, что ли? Ты лучше рыбу лови, все повкуснее будет!

— Шутить изволите, досточтимый господин Нечистый! — амбарщик махнул рукой. — Это бедность заставляет меня так часто обращаться к вам! О какой рыбе вы говорите? Да моя семья одной корой древесной да летучими мышами питается — все нищета наша!

— Не болтай! — отрезал Старый Нечистый. — Сил нет слушать твои враки. Мне прекрасно известно, что ты мужик жадный и бесстыжий. Но не мое это дело, все равно рано или поздно ты мне достанешься и будешь булькать в котле, как гороховый суп. Чем больше ты разжиреешь, тем наваристее будет супчик, так что мне твоя алчность только на пользу. На, капни-ка сюда своей кровушки, потом я твое имя запишу, уж и не упомню в который раз! — и по рукам.

— Так мой домовичок получит душу? — спросил амбарщик заискивающе.

— Уже есть! Давай кровь сюда!

— Позвольте мне, князь тьмы, самому записать свое имя, чтоб вам не утруждаться, — сказал амбарщик. Старый черт, не подозревая худого, отдал Оскару свою толстенную книгу, и амбарщик записал в нее большими буквами “ИИСУС ХРИСТОС”.

Нечистый прочел, вскричал страшным голосом, когтями впился себе в голову и, со страшным ревом поднявшись в воздух, вмиг исчез. Амбарщик, довольный, отправился домой.

Какое-то время на перекрестке царила тишина. Потом послышались шаги. Появился кубьяс.

Он изготовил своего домовика из снега. Сперва думал воспользоваться обычным строительным материалом: старыми метлами, шайками, навозными вилами, но когда представил себе, как такое страшилище из грязных вонючих веников несет в своих объятиях барышню его мечты, отказался от первоначальной мысли. И тогда Ханс решил изготовить домовика из доселе невиданного материала — из белейшего чистейшего снега.

Он принялся лепить снеговика — круглого и приветливого на вид, напялил ему на голову собственную шляпу, вместо глаз вставил черные угольки. Нос он не стал делать из длинной и простецкой морковки, а вылепил и его из снега, по возможности похожий на человеческий. Он слепил снеговику надежные руки, чтобы барышне было уютно в них, выцарапал под носом полоску рта, чтобы домовик мог говорить. Слепив снеговика, кубьяс отправился на поиски Старого Нечистого.

В отличие от амбарщика он сходил к гуменщику за смородиной, и Сандер не отказал своему приятелю, потому как знал, что у Ханса уже с полгода как нет домовика, а одинокому мужику он завсегда пригодится: постирать, залатать одежду и, если надо, сгонять за чекушкой. Ханс не стал говорить, что сделал домовика вовсе не для того, чтобы тот портки ему стирал, а для иной надобности. Он взял ягоды, поблагодарил и пошел на перекресток.

Нечистый явился не сразу, Хансу пришлось несколько раз звать его. Он показался только спустя время — дрожал всем телом, под мышкой потрепанная, как осеннее дерево, книга, куда он записывал души. Нечистому пришлось вырвать испоганенную амбарщиком страницу, при этом его длиннющие когти разодрали драгоценную книгу в клочья. Он задыхался от ярости, в глазах его горел гнев, и не успел кубьяс изложить свою просьбу, как Старый Нечистый схватил его за шиворот и заорал:

— Ах ты, дрянь этакая, тоже заявился облапошить меня? И не надейся! На сей раз твои штучки не пройдут! Я твоему домовику душу вдохну, да только в обмен на твою кровь!

— Да, конечно, конечно, — пролепетал испуганный кубьяс. — Я сейчас накапаю! — и он стал искать в кармане ягоды. Но не успел он достать ягоды и выдавить из них красный сок, как Старый Нечистый вонзил коготь ему в плечо, и кубьяс вскрикнул от боли. Старый Нечистый вытащил коготь, на нем поблескивали капельки крови.

— Ну, теперь ты в моих руках! — с мрачным удовлетворением сказал он. — А вот и душенька твоего домовика, милок! В аду встретимся! — И со злорадным хохотом Старый Нечистый исчез, оставив кубьяса одного стоять на перекрестке, поглаживая ноющее плечо.

То, что Старому Нечистому удалось заполучить его настоящую кровь, конечно, плохо, но обычно и этой беды хитростью можно избежать, так что Ханс не очень-то и переживал. К тому же у него перед глазами стояло лицо барышни, которую снежный домовик принесет прямо в его избу, и она, словно звезда небесная, упадет в его постель. Ханс чуть не бегом бросился домой.

В воротах стоял снеговик и приветствовал Ханса низким поклоном.

— Будь здоров, хозяин! — сказал он. — И пусть будет благословен твой дом.

— Премного благодарен! — отвечал кубьяс. — У меня для тебя неотложная работа есть. — И он объяснил снеговику, что тому следует сделать.

Однако новый домовик с улыбкой покачал головой.

— Мне очень жаль огорчать тебя, хозяин, но дело в том, что мы, домовики, не можем таскать людей. Это нам не под силу. Без толку ты меня слепил, мне жаль, что я бессилен, потому что нет для меня ничего приятнее, чем свести два любящих сердца. Она очаровательна — твоя избранница?

Ханс был ужасно расстроен, прямо-таки в отчаянии, однако заметил, что снеговик говорит совсем не так, как обычные домовики, которых ему доводилось слышать.

— Очаровательная... — повторил он. — Какое красивое слово. Мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил так. Вообще-то она красивая.

— Могу себе представить, — кивнул снеговик. — Беломраморная кожа, бархатные губки, глаза как два бездонных родника с заколдованной водой, такой

напьешься — и рассудок потеряешь! Я ясно вижу, что женщина, которую ты любишь, подобна прекрасной, хрупкой ундине, потому что лицезрение ее красоты наложило на твой лик печать, словно отблеск луны на серебристой поверхности вод.

Кубьяс слушал, открыв рот.

— Где ты научился так говорить, домовик? — спросил он.

— Да повсюду, — с улыбкой отвечал снеговик. — Я бежал рекой через древние города, журчал фонтанами в прекрасных садах, облаками проносился над морями, выпадал дождем и нес на себе громадные корабли. Сейчас я снег и впервые обрел дар речи. Благодаря тому, что ты изваял мне рот! Я твой вечный должник!

— Заходи, — пригласил кубьяс. — Заходи, поговорим!

— Нет, — отказался снеговик. — В избе я растаю, я ведь из воды состою, так что даже дарованная мне Старым Нечистым душа не спасет меня от того, чтобы превратиться в первоначальный мой элемент, если температура поднимется выше той отметки, что предопределена мне природой. Если хочешь поговорить со мной, то позволь мне, хозяин, стоять посреди двора, под звездами. Впрочем, здесь нет звезд.

— Да, нынче облачно, — отозвался кубьяс. — Ладно, стой здесь. Я не хочу, чтобы ты растаял.

И хотя постепенно стало холодать, кубьяс еще долго не заходил в избу, все разговаривал со своим новым домовиком, а под утро тучи развеяло, и показалась полная луна, которая не светила над деревней уже несколько недель.

18 ноября

Поутру в деревне проснулись от истошных криков, и те, кто со страху в одном исподнем повыскакивал из домов, увидели объятое красным заревом небо. Где-то полыхал пожар.

— Это у амбарщика горит! — воскликнул гуменщик, который тоже вышел поглядеть, кто это кричит ни свет ни заря, и бросился бежать в сторону Оскарова жилья.

У амбарщика же дело обстояло следующим образом.

Довольный тем, как ему в очередной раз удалось ловко обвести Нечистого вокруг пальца, он направился домой и уже издалека увидел, что во дворе у него орудует какая-то громадина. Гигантский домовик в раскачку, как медведь, шатался по двору и ревел утробно. Амбарщик, невзирая на чудище, смело вошел во двор и крикнул:

— Здорово, домовик! Я твой хозяин!

— Здорово-здорово, хозяин! — отозвался домовик, словно дубина прогрохотала по пустому котлу. — Что прикажешь?

— Поди-ка принеси мне из соседнего поместья охапку овец, — сказал амбарщик. — Можешь вместе с хлевом прихватить, если тебе так сподручнее.

— Будет сделано!

И немыслимых размеров домовик трюх-трюх направился к воротам, но застрял в них и запыхтел беспомощно, понапрасну стараясь пропихнуть в ворота свое громадное туловище.

— Хозяин, мне не пройти! — пожаловался он.

— Ну что же ты такой недотепа! — рассердился амбарщик. — Поднатужься!

— Как тут поднатужиться, если я застрял, как затычка в бочке! — возразил домовик. — Сломай ворота, чтоб я мог пройти!

— Я что, из-за тебя должен ворота снести? — разозлился амбарщик. — Этого еще не хватало. Неужто никак не протиснуться?

— Не могу.

Жена Оскара Малл тоже вышла во двор.

— В чем дело? — спросила она.

— В чем дело! Этот чертов домовик застрял в воротах, прямо как боров какой! — стал объяснять амбарщик. — Говорит, чтоб я ворота снес! Ну что ты скажешь!

— Иди домой, утро вечера мудренее, — предложила Малл. — Полночь уже. Ничего с этим домовиком не случится, если он ночь в воротах проторчит. Даже хорошо — никому не пройти.

— Да, так оно, пожалуй, верно, — согласился амбарщик. — Мне ночью в темноте все равно не видно ворота ломать. Ладно, пошли домой. Спокойной ночи, домовик!

— Хозяин! — крикнул ему вслед домовик. — Погоди!

Но амбарщик уже вошел в избу и запер дверь на щеколду.

Домовик всю ночь громадной горой простоял в воротах, время от времени пытаясь высвободиться. Бедняга дергался и так и сяк, но застрял в воротах намертво, как гвоздь. Понемногу домовик осерчал, и, как водится у нечистой силы, голова его стала накаляться. Вот уже и пар повалил из глаз и ушей. Чем сильней свирепел домовик, тем ярче занимался адский огонь в его сердце. И когда он поутру вспыхнул, весь двор амбарщика заволокло черным дымом, и языки пламени поднялись до самого неба.

Оскар-амбарщик первым выскочил из дому, увидел пожар, схватил у колодца ведро и бросился поливать домовика водой. Но огонь уже разгорелся, и несколько ведер воды не могли его загасить, пламя начало лизать хозяйственные постройки. Изба, правда, была еще в безопасности, но надолго ли.

— Помогите! Горим! — кричали жена амбарщика и его дети, сам Оскар лихорадочно поливал домовика водой, брови и ресницы у него обгорели.

Тут подоспели и первые помощники. Отть Яичко перемахнул через забор и заорал:

— Чего ты с этим ведром носишься, Оскар? Тащи решето! Надо отвести огонь от построек, иначе красный петух и на избу вскочит!

— Малл, тащи решето! — завопил амбарщик, жена его бросилась в избу и выскочила с решетом. Амбарщик схватил его и тупо уставился на него.

— Я забыл, как это делается! Помогите кто-нибудь!

— Давай сюда! — велел подоспевший гуменщик. — Как можно такие вещи забывать!

Он взял решето, плюнул в него и, высоко подняв, стал расхаживать перед полыхающим домовиком взад-вперед, что-то бормоча. И ветер повернул в указанном направлении, и в то же время языки пламени отступили от избы и хозяйственных построек. Амбарщик вытер перепачканное копотью лицо.

— Нет, подумать только! Этот гад чуть было все мое хозяйство в пепел не обратил! Чертово отродье!

— А что это, собственно, такое у тебя тут в воротах? — спросил Отть Яичко, с удивлением разглядывая догоравшего домовика, который был выше избы. — Что это ты здесь соорудил? Башня какая-то. Церковь надумал строить, что ли?

— Эх, да так... — махнул рукой амбарщик. — Просто... Штуковина одна. Ерунда!

— Это случаем не домовик? — спросил гуменщик. — Исполинский домовик, порождение невиданной алчности.

Он вернул решето амбарщику.

— Вообще-то это и вправду домовик, — признался Оскар. — Хотелось посмотреть, какого большого домовика можно сделать. Просто так, для смеху.

— Вот для смеху было б полезно, чтобы ты погорел дотла, — отозвался гуменщик. — Бог ты мой, не домовик, а целая гора! Да он у тебя тут в воротах еще полдня гореть будет.

— Если дровишек подбросить, авось до Иванова дня удастся огонь поддержать, — добавил Отть Яичко.

Амбарщик промолчал, только сплюнул в сердцах на догорающее чудище да пнул обуглившийся воротный столб.

* * *

Гуменщик отправился домой, путь его лежал мимо хозяйства кубьяса. Увидев во дворе Ханса, он помахал приятелю рукой, тот помахал ему в ответ и поманил подойти поближе. Гуменщик вошел в ворота и только тут заметил стоявшего перед домом снеговика.

— И что это ты, Ханс, учудил? — удивился гуменщик. — Прямо как дитя малое — снеговиков лепишь. Как дела с домовиком?

— Это и есть мой домовик, — ответил кубьяс. — Ты, Сандер, не представляешь, чего он только не знает! Про что только не рассказывает! И про королей, и про принцесс, и про рыцарей! Я прямо отойти не могу, только бы и слушал!

— А кто такие эти рыцари? — спросил гуменщик.

— Благородные сеньоры, — сказал снеговик. — Они скачут верхом на конях, сражаются на шпагах, не знают страха и при этом страстно любят даму своего сердца и хранят ей вечную верность.

— А дама сердца — это кто? — заинтересовался гуменщик.

— Дамами у них зовут красавиц, — стал объяснять кубьяс, который уже поднаторел кое в чем.

— Где это — у них?

— Там, откуда я пришел, — ответил снеговик. — Где я только не бывал и чего я только не повидал. Многие страны и народы, где я в свое время протекал рекой, уже исчезли с лица земли, и я их забыл, потому что каждый день дарит все новые и новые впечатления. Еще какой-то месяц назад я плескался в каналах Венеции, и гондола надо мной несла двух молодых людей — юношу и девушку, и юноша, сняв с пальца кольцо, подарил его девушке со словами: “Это тебе, ведь ты так прекрасна. Наши пути теперь разойдутся, и мы больше никогда не увидим друг друга. Пусть этот перстень останется у тебя в память обо мне!”

— Ну и дела! — удивился гуменщик. — Как-то не очень верится. Раз они вздумали разойтись, зачем же он подарил девке кольцо? Дурной он, что ли?

— Нет, — возразил снеговик. — Ты слушай дальше! Девушка взяла кольцо, поглядела на него, бросила в воду и воскликнула: “Если ты не станешь моим, то не надобно мне и твоего кольца!” И они упали друг другу в объятия и плакали, и целовались, а я тек себе дальше, пока не потерял их из виду.

Какое-то время царила тишина, затем гуменщик спросил:

— А канал этот глубокий был? Как знать, вдруг можно было кольцо достать? Девчонка, видать, совсем бестолковая. Если б отец ее слышал, вздул бы ее как следует!

— Невероятные истории, верно, Сандер? — сказал Ханс. — Прямо как в сказке!

— Таких сказок не бывает, чтоб люди нажитым добром швырялись, — сказал гуменщик. — Сказки рассказывают про то, как лиса волка обманула или как она у старухи молоко украла. Сказка должна быть поучительной, для того сказки детям и рассказывают. А ты расскажи какому-нибудь дитенку эту историю — глядишь, тоже начнет окорока в речку кидать! Убытку не оберешься!

— Ах, Сандер, — вздохнул кубьяс. — Ты, конечно, прав, но мне эти истории нравятся. В них есть какая-то сила. Когда снеговик долго рассказывает их мне, у меня прямо мурашки по телу бегают, и во мне просыпается жуткая тоска, хочется собственными глазами увидеть все то, о чем рассказал снеговик, и быть там, где бросаются кольцами...

— Кто б этого не хотел!

— Нет, Сандер, не из-за того! Мне хочется... эх, я не умею объяснить, чего мне хочется!

— Мурашки у тебя оттого, что торчишь во дворе на морозе! — сказал

гуменщик. — Иди-ка лучше в дом да наверни добрую миску горячих щей или вели домовику принести круг колбасы. Не сходи с ума, сохраняй спокойствие! Вон амбарщик уже совсем ополоумел, сварганил себе такого большого домовика, что тот в ворота не пролез и чуть было все хозяйство ему не спалил. А все оттого, что человек меры не знает. И ты туда же. Наслушался всякой чепухи про заморские чудачества и места себе не находишь. Какое тебе дело до этих девок да каналов? Иди-ка лучше выспись как следует, квасу напейся, отпердись от души, как свободный холостой парень.

— Нет, Сандер! — возразил Ханс. — Ты не понимаешь. Мне все равно не уснуть. Я влюблен.

— Ты и говоришь уже, как твой снеговик, — покачал головой гуменщик. — Влюблен — ну и словечко! Да говори как есть — хочу, мол, жениться! Делов-то. Поди посватайся и поведи девку к алтарю! Давненько я на свадьбе не гулял, хорошо бы опять холодца всласть поесть!

— Но она... это барышня из поместья, — печально произнес кубьяс.

— Час от часу не легче! — вскричал гуменщик. — Ничего хуже мне слышать не приходилось! Выбрось ее из головы!

— Не могу, — вздохнул кубьяс. — Никак невозможно. Я ночами стоял под ее окнами, и домовика я сделал, собственно, для того, чтобы он принес барышню ко мне домой, чтобы ничто не мешало мне до утра любоваться ею. Но домовики не могут носить людей.

— Вестимо, — сказал гуменщик. — Эх, Ханс, Ханс! Плохи твои дела. Ты же прекрасно понимаешь, что кубьяс не может жениться на баронской дочке!

— Не обязательно жениться, — вступил в разговор снеговик. — Можно ведь и просто так любить. Сколько перевидал я молодых людей, которые стояли на моем берегу и вздыхали о даме, с которой им никогда не вкусить наслаждения. Какие песни и стихи слагали они в их честь! “Для верных слуг нет ничего другого, как ожидать у двери госпожу. Так, прихотям твоим служить готовый, я в ожиданье время провожу”. “Чтобы любовь была нам дорога, пусть океаном будет час разлуки, пусть двое, выходя на берега, один к другому простирают руки”. И когда жизнь окончательно разводит их, кинжал пронзает сердце несчастного влюбленного.

— Да, — пробормотал кубьяс. — Как красиво!

— Это отвратительно! — возразил гуменщик. — Грех это — пырять себя ножом! Разве мало всяких поветрий, чертей, бесов и хищников, которые дни и ночи подкарауливают нас, чтобы свести в могилу, зачем же самому на свою жизнь покушаться? Мало ли баб на свете! Да у нас в деревне пока что ни один мужик еще не остался без хозяйки, и все понарожали детишек.

— Но не могу же я привести барышню в свой дом хозяйкой! — вскричал кубьяс. — А ты еще про каких-то детей говоришь!

— Совсем рехнулся! — оборвал его гуменщик. — Брось наконец страдать по барышне и живи, как мужику положено. Неужели на деревне пригожих девок нет?

— Да на что мне они? — воскликнул кубьяс. — Нет, Сандер, замолчи! Замолчи! Пусть говорит снеговик. Рассказывай же! Расскажи, как живут заморские рыцари и дамы! Скажи, а не бывало ли когда-нибудь так, чтобы бедняк покорил сердце богатой барышни?

— Да сколько угодно! — сказал снеговик. — Но это в основном печальные истории.

— Что с того! Говори!

И снеговик тихим певучим голосом стал рассказывать, а Ханс и гуменщик слушали, первый — сосредоточенно и сопереживая всему, второй время от времени неодобрительно хмыкал, однако не перебивал. И чем дольше слушал гуменщик, тем больше увлекали его речи снеговика, хотя он и находил в них много несуразного и дурацкого. Однако не спешил уйти со двора кубьяса.

19 ноября

Мороз все держался, и по утрам, если хотелось попить, воду из ведра приходилось вырубать. В избе Карела Собачника вода замерзла даже в кружке, потому что сам Карел ничего, кроме водки, не пил, чтобы хвори не пристали. Возвращался он из кабака поздно вечером и заваливался спать как был — в шубе и шапке. Так что он и не замечал, что изба уже давно не топлена. А не топлена она была потому, что батрак Ян, на котором лежало все хозяйство, старался работать как можно меньше и болтался целый день просто так — ходил в поместье, глазел по сторонам, хлюпал носом за дверью кабака, прикидывая, зайти или не зайти, и не заходил, потому что боялся Карела. Топить печь ему было недосуг, но от холода он страдал, сворачивался в постели кренделем и тихонько скулил.

Вот и теперь, продрогший и посиневший от холода, он поднялся, помахал руками и, пыхтя, направился к столу перехватить чего-нибудь, напитаться, чтобы легче было перенести холод. Карел тоже уже проснулся, наблюдал недовольно за батраком и ворчал, как всегда утром, с похмелья:

— Соизволил-таки проснуться! Ну, понятно, жрать-то оно слаще, чем спать! Да, голубчик, нынче ты у меня накушаешься! Я тебе такого хлебца дам, что двумя руками не удержать!

Ян обрадовался, хотя и засомневался, не шутит ли Карел. Конечно, здорово было бы откусить от громадной ковриги хлеба. Заполучить бы такую, так он сегодня и работать бы не стал, взял бы ковригу под мышку, забрался в какой-нибудь укромный уголок и наелся бы от пуза, так что пуп торчком.

Карел взял со стола хлеб, прижал его к груди и отрезал — такой тонюсенький, прямо кружевной, ломтик, что его действительно можно было удержать только двумя руками.

— Кушай на здоровье! — сказал Карел и расхохотался злорадно.

Настроение у Яна сразу испортилось, он угрюмо принял хлеб, и тот тут же расползся в его руках.

— Разве ты не знаешь: кто хлеб крошит, тому после смерти придется все крошечки до единой собрать! — назидательно заметил Карел. — Ешь по-людски, а не как свинья! А если собираешься есть, как свинья, то убирайся вон из-за стола, помоями питайся!

Ян смиренно попросил немножко каши.

— Каши? — изумился Карел. — Ты забыл, что говорили наши предки: кто хлеб с кашей ест, тому одна дорога — в тюрьму!

Ничего не поделаешь, Ян съел свой хлеб и запил его квасом — квас пить ему не возбранялось. Только раз, когда крышка квасника осталась открытой, Карел изрек очередную премудрость:

— Кто крышку квасника оставляет открытой, тот на том свете щериться будет!

На это Ян не решился ничего сказать. Хозяин, похоже, не в духе, раз стал припоминать дедовские премудрости. Кто знает, каким еще словом он может припечатать или какую ужасную судьбу предсказать? Но Карелу надоело издеваться над бестолковым батраком, да и беспокойство о собственном здоровье напомнило о себе. Он заставил себя встать и сообщил, что отправляется в кабак.

— Смотри у меня, не ленись! — наказал он Яну. — Если всех работ не переделаешь, я тебе вечером ноги узлом завяжу!

Ян, конечно, и не думал никакими работами заниматься. Он обшарил весь дом в поисках съестного, но в кладовке было пусто, как и в подполе, потому что Карел ел и пил в кабаке и не пекся о домашних припасах, а что оставалось от былых времен, то Ян уже давным-давно подчистил. Разжиться было нечем. Но есть очень хотелось, и Ян решил наведаться в поместье и там стибрить чего-нибудь. Поскольку мази, чтоб проникать сквозь стены, у него не было, до молочных рек и кисельных берегов он мог добраться только обычным воровским путем. Так что Ян тут же направился в поместье, заранее предвкушая, как наестся. Но когда батрак подошел к барской усадьбе и остановился в раздумье, сквозь какую щелку или окошко лучше пробраться в кладовую, из-за угла появился камердинер Инц и воскликнул:

— А, Ян! Хорошо, что ты здесь! У барина для тебя работенка есть!

— Недосуг мне сейчас на барина работать, мне хозяин Карел Собачник важное дело поручил, — соврал Ян. Но Инц прервал его:

— Меня это не касается! Раз барон приказал, твое дело исполнять, и вякать тут нечего! Хочешь, чтоб выпороли тебя на конюшне, обалдуй? Немедленно запрягай лошадь и езжай за адвокатом!

— За кем? — переспросил Ян.

— За адвокатом! — повторил Инц и объяснил, откуда Ян должен доставить в поместье этого деятеля. Ян слушал-слушал и как-то разом позабыл про голод. Ах, его посылают за адвокатом! До чего здорово! Ян еще ни разу в жизни не видал их, но покойный Тимофей рассказывал как-то про мартышку по кличке Адвокат, она вроде человека, только меньше ростом, вся мохнатая и с длинным хвостом и вытворяет всякие забавные штуки. Тимофей Адвоката видал, когда воевал в далекой стране, а Ян как негодный к строевой службе из-за своего плоскостопия и думать не мог, что ему выпадет такая удача. Так что он даже с удовольствием запряг лошадь в сани и выехал из ворот.

Ехать пришлось почти час, пока не показался придорожный постоялый двор, где, по словам Инца, адвокат должен был дожидаться возницу. Ян сгорал от любопытства — интересно, станет тот сразу же вытворять всякие штуки или нет? Когда он остановился перед домом, в дверях показалось маленькое волосатое существо. Это был адвокат — невысокого росточка бородач в долгополой шубе и громадной лохматой шапке. Он подошел и уселся в сани.

Сердце Яна заколотилось от радости. Адвокат и впрямь был забавный, весь лохматый, только хвоста не видно. Доехав до леса, Ян остановил лошадь, обернулся назад и восторженно уставился на адвоката. Затем ткнул его кнутовищем и воскликнул:

— Мартышка, а мартышка! Шутки давай шути!

“Мартышка” отвела кнутовище и ничего не сказала. Тем не менее даже это движение доставило Яну радость, он рассмеялся и еще раз ткнул адвоката с воплем:

— Уси-пуси! Уси-пуси!

Теперь и “мартышка” открыла рот и закричала что-то на непонятном языке. Ян хохотал:

— Уси-пуси! Уси-пуси! Ладно, доедем до какого-нибудь трактира, куплю тебе водочки, поглядим, что ты тогда будешь вытворять! И мне охота на твой хвост поглядеть! Привяжем тебе к хвосту жестянку и отпустим. То-то смеху будет!

В прекрасном расположении духа он продолжил путь, время от времени искоса поглядывая на “мартышку”. Она, казалось, была чем-то обеспокоена и чего-то боялась, сидела в санях, как на раскаленных угольях, и вроде намеревалась соскочить с них.

“Нет, дикий зверь — он завсегда в лес смотрит! — размышлял Ян. — Надо приглядеть, чтоб эта тварь у меня не сбежала”.

Он снова обернулся назад и, сделав свирепое лицо, погрозил адвокату кулаком:

— Будешь рыпаться — прибью! Слыхала, тварь этакая!

“Мартышка” присмирела и закрыла глаза руками.

Возле первого же кабака Ян остановил сани и поволок упиравшегося адвоката за собой.

— Иди, иди, давай! Не бойся, я мужик не злой. Я, по правде говоря, зверье люблю. Иди-иди, водочкой угостишься, булки отведаешь!

Адвокат сопротивлялся и стал звать на помощь, но батрак дал ему пинка под зад и втолкнул в кабак.

— Вот дикарь, все рыпается! — ругался Ян. — Смотри у меня, не вздумай кусаться, не то отхожу тебя кнутом!

Он подволок адвоката к стойке и заказал водки.

— Глядите, какая у меня мартышка! — похвалялся он радостно. — Хочешь, хозяин, я заставлю его плясать для тебя?

Корчмарь отнюдь не принял перепуганного господина в мохнатой шубе за обезьяну, он только диву давался, что батрак так обходится с состоятельным человеком. Когда же Ян опустился на четвереньки и стал искать у адвоката хвост, корчмарь незаметно послал за подмогой, потому как уверился, что имеет дело с помешанным.

Адвокат вырывался и пытался убежать, но батрак сунул ему в зубы стакан водки и лапал его лицо до тех пор, пока тот ее не выпил.

Тут батрак развеселился, как ребенок, и воскликнул:

— Ну, мартышка, показывай, что ты умеешь!

Четверо дюжих мужиков вошли в дверь, Ян замахал им призывно:

— Братцы, идите сюда! Сейчас мартышка будет фокусы показывать!

— Вот этот самый! — указал корчмарь из-за стойки, и четверо дюжих мужиков подскочили к Яну, сбили его с ног и связали.

Корчмарь знал немного по-немецки и поинтересовался у адвоката, куда тот держит путь. Двое мужиков взялись доставить его на Яновых санях к месту. Бесчувственного батрака тоже закинули в сани и тронулись в путь.

Карел Собачник за полночь явился домой из кабака и обнаружил окровавленного Яна. Что тому всыпали в корчме, было пустяком по сравнению с тем, что досталось ему от барина, когда тот услыхал от адвоката о неслыханном поведении крестьянина. Яна растянули на скамье и высекли розгами.

Камердинер Инц ходил смотреть на экзекуцию и потом рассказывал Луйзе:

— Толку-то, что его выпороли, дурак от этого умнее не станет. Я смотрел на его лицо — с каждым ударом оно становилось все глупее. И откуда только такие берутся? Он явно не потомок великого Лембиту. Наверняка из приблудышей — от песьеголовых. Кровосмешение — вот что это. Кровь всяких ублюдков. Совершенно чужая порода, к Лембиту не имеет никакого отношения.

Ян простонал всю ночь в холодной избе, мысленно проклиная мартышку, через которую случились такие неприятности.

Эту мерзкую тварь следовало бы освежевать да в котел сунуть! Варить до тех пор, пока мясо от костей не отстанет, и скормить бедным батракам. О Господи, поесть бы! — думал он.

Он глотал свои кровавые слюни и воображал, что это обезьяний навар.

Ночью за окном выли и щелкали зубами волки, и кто-то, наверняка какой-то бес или леший, вопил истошным голосом.

20 ноября

Утром гуменщик вышел во двор поглядеть, что за погода нынче, и тотчас увидел, что кто-то топтался в снегу перед избой, ходил кругами. Он стал смотреть, куда ведут следы, они привели его за дом. Там стоял здоровенный бес, терся спиной о березу и скалил длинные зубы.

Гуменщик не испугался, запалил трубку и задумчиво оглядел лешака. Потом спросил:

— И чего это ты здесь колобродишь?

— Да вот, на человечий запах пришел, — рассмеялся лешак.

— И зачем же ты людей нюхаешь? Тоже мне цветочки! Ты отправляйся-ка лучше домой и нюхай свой горшок с супом, чтоб знать, когда похлебка поспеет.

— Вот-вот! — осклабился лешак. — Из-за супчика-то я и пришел! Неплохо бы прихватить кое-кого да сварить!

— Вон оно как! — понимающе кивнул гуменщик и затянулся трубкой. — Выходит, ты на это дело мастак. Так чего ж ты здесь околачиваешься? Ты пойди в полночь на погост или в церковь, там буканов этих предостаточно, ешь, сколько влезет.

— Да я буканов не ем, я человечинкой пробавляюсь! — рассмеялся лешак громко и стал подступать к гуменщику.

Тот стоял как ни в чем не бывало, знай себе попыхивал трубкой.

— Нет-нет, дорогуша, — приговаривал он раздумчиво. — Человечина для тебя не полезная. Ты погляди на себя! Дряблый, хилый... Сразу видно, что питаешься неправильно. Подумай о своем желудке и забудь про человечину. Ешь лучше грибы да ягоды, такой вот мой тебе совет!

— Сам грибы ешь! — рявкнул лешак. — Не болтай, человече, давай иди сюда! — И, разинув пасть, стал надвигаться.

Тут гуменщик достал из-за пояса рябиновую дубинку, которую всегда носил при себе, и жахнул ею лешака по голове. Тот сразу же свалился, и из головы его стал подниматься голубоватый дымок.

— Вот так-то, букан! — спокойно произнес гуменщик. — Ты меня к себе в пасть не зови, что я там потерял? А теперь слушай меня! Больше ты сюда на землю не вылезешь! Никогда! Будешь сидеть в своих кулижках и не будешь соваться к людям!

— Смилуйся! — всхлипнул лешак. — Дозволь хоть изредка приходить! Я не стану никого есть, только гулять! Иначе я совсем занемею.

— Ну, не знаю... — сказал гуменщик. — С какой стати мне верить тебе?

— Я поклянусь!

— Поклянешься... Чего стоит какая-то клятва! Ну да ладно, можешь изредка бродить здесь, но не в таком виде — оскаля зубы. Можешь ходить курицей.

— Спасибо! А нельзя ли мне иногда бараном прикинуться?

— Бараном? Ладно! Бараном и курицей. Но это все. Аминь!

Услышав божье слово, лешак стал пускать зеленые пузыри, словно что-то в нем закипело, и с воплем провалился сквозь землю.

Гуменщик сунул рябиновую дубинку обратно за пояс и вернулся в избу, потому как было холодно, к тому же он ночью почти не сомкнул глаз. Он воротился домой лишь под утро, в ушах его еще звучали нелепые россказни снеговика, а перед глазами стояли картинки далеких и странных земель, где такие нелепые обычаи, а люди — совсем дурные. Все это взбудоражило его душу, он долго ворочался с боку на бок, передавил без счету клопов и заснул лишь под утрo, спал он беспокойно, перед глазами его мелькали нарисованные снеговиком картины. Он проснулся, вышел во двор по нужде и встретился с лешаком. Это событие успокоило его и восстановило душевное равновесие. Гуменщику припомнилась одна из историй снеговика про какого-то рыцаря, который встретился с драконом, боролся с ним несколько дней и освободил принцессу. Он сравнил эту историю с недавним своим происшествием. Во-первых, он не искал встречи с лешаком, как тот рыцарь — встречи с драконом. Лешак сам заявился. Во-вторых, его битва продолжалась не несколько дней, хватило одного удара. В-третьих, никакой принцессы он не освободил. Да и некого было освобождать из рук лешака, тот никогда никого не держал в заточении, а просто сразу съедал, как и водится у разумных людей, потому что заключенного надо кормить, а так сам сыт будешь. В конце концов, лешака он не убил, а только прибил и позволил ему изредка разгуливать по земле в виде курицы или барана, ведь и лешаку надо иногда развлечься, так что не стоит перегибать палку. Гуменщику казалось, что он поступил с лешаком гораздо разумнее, чем этот снеговиков рыцарь.

Припомнил он и другие рассказы. Любовные истории в его памяти не сохранились, но рассказы про чуму, хвори, привидения и убийства запомнились хорошо. Чума в тех далеких странах истребила тьму людей, но снеговик не смог назвать ни одного случая, чтоб ужасную хворь удалось хитростью заманить в ловушку и изжарить в печи. Зато снеговик знал множество историй про чужеземные привидения и призраки, от которых люди с криком спасались в церквях, про кудесниц, которых, по словам снеговика, люди также боялись. Раз в жизни и гуменщику довелось увидеть кудесницу: он как раз косил сено, когда заметил, что к нему приближается какое-то странное существо с горящими глазами. По рассказам стариков гуменщик тотчас сообразил, что это кудесница. Он взял и обрезал ей косой уши, сварил их и съел и благодаря этому пять лет понимал язык зверей и птиц — в точности столько, сколько и говорили сведущие старики. Впоследствии он еще не раз пытался повстречать кудесницу, тосковал по такой встрече и летом всегда ходил с острой косой, но больше ему не повезло. Поэтому ему странно было слушать, как снеговик рассказывает про людей, которые убегали при виде кудесниц, или же, напротив, застывали завороженные, слушая их пение. Неужто эти удивительные чужеземные короли и принцессы, рыцари и трубадуры, про которых рассказывал снеговик, не знают, какая сила кроется в ушах кудесницы?

Гуменщик все больше убеждался в том, что все эти чужеземные народы недалекого ума люди.

Одинокий волк в утренней полутьме протрусил мимо его избы, и Сандер-гуменщик тотчас определил опытным глазом, что это не настоящий волк, а оборотень.

— Трудолюбивый народ, — пробормотал гуменщик удовлетворенно. — С утра пораньше — за съестными припасами! Молодцы, молодцы!

Он вернулся в избу вздремнуть еще немножко.

* * *

Волком-оборотнем, которого приметил гуменщик, была Лийна. Она возвращалась из барского сада, где провела всю ночь.

Кубьяс вновь стоял на своем посту, не отрывая глаз от освещенных свечами окон, за которыми где-то в глубине дома ходила его возлюбленная. И волчица-оборотень, как всегда, лежала за голыми кустами, положив голову на лапы и наблюдая за Хансом тоскливо-печальными глазами. Но вместо привычного тихого бормотания Ханс на этот раз опустился на одно колено, положил шапку на снег и произнес:

Хоть ты меня не любишь, обмани

Меня поддельной, мнимою любовью.

Кто доживает считанные дни,

Ждет от врачей надежды на здоровье.

Кубьяс продолжал говорить, голос его звучал торжественно, и, хотя та, к кому были обращены эти слышанные от снеговика слова, понятия не имела, что в саду, на снегу, преклонив колено, кто-то читает ей стихи, слушатели все же были. Волчица-оборотень подняла голову, и дрожь пробежала по ее телу.

Ничего подобного еще не приходилось ей ни видеть, ни слышать. Это было удивительнее сна, невероятнее видения, куда занимательнее любой сказки, потому что все они рассказывали или про Хитрого Антса, который потихоньку обворовывает своего хозяина, или про лису, которая утащила петуха. Поведение кубьяса невозможно было сравнить ни с чем виденным или слышанным. Эти слова, выражение, с каким Ханс произносил их, — все было внове и удивительно. Лийна испытывала неодолимое желание выскочить из своего укрытия и облизать лицо кубьяса, ластиться к нему, упасть на спину и, повизгивая, задрать лапы к небу, как это делают собаки при виде своего обожаемого хозяина. Но она не показалась Хансу, только дрожала в кустах, пожирая его блестящими желтыми волчьими глазами.

Так продолжалось до утра. Ханс стоял, преклонив колено, в снегу, бледный от холода, и читал стихи, которым его обучил снеговик. Волчица затаилась в зарослях, вжав лапы в землю, чтоб не сорваться и не броситься к парню. В мерзлой земле от ее лап образовались глубокие бороздки.

Когда кубьяс ушел, убежала и Лийна. Она незаметно проводила Ханса до дому, прижалась на мгновение головой к забору, окружавшему хозяйство кубьяса, и постояла так, закрыв глаза и воображая, что прижимается к Хансу. Затем потрусила домой.

Рейн Коростель уже проснулся и как раз завтракал, когда вошла Лийна, уже в человечьем облике.

— Ну, дочка, куда это ты ни свет ни заря уже ходила? — поинтересовался

отец. — Все только бы носиться где-то. Впрочем, недолго уж. Станешь хозяйкой — не будет у тебя времени гулять.

— Разве я не хозяйка здесь? — спросила Лийна. — Какой еще хозяйкой прикажешь мне быть?

— После смерти матери ты, понятное дело, здесь полноправная хозяйка, и вполне толковая, — похвалил ее Рейн. — Да только не могу я тебя здесь навсегда оставить. И не делай вид, будто ты забыла про сватовство Энделя. Вы же договорились, что под Рождество поженитесь.

— Отец! — вскрикнула Лийна. — Прекрати эти разговоры! Я никогда, слышишь, никогда, не выйду за Энделя! За эту скотину похабную! Да ни в жизнь!

— Он мужик прямой, это верно, — согласился Рейн. — Но это от врожденной честности. Эндель тебе не какой-нибудь лизоблюд барский, он не крутит, говорит, что думает, а не высказывается за спиной.

— О каких это барских лизоблюдах ты говоришь? — воскликнула Лийна. — Как ты можешь быть таким слепцом? Дурнее твоего Энделя я никого не встречала, даже Ян Карела Собачника — и тот умнее! Выдать меня за него замуж! За этого ублюдка!

— За кого же ты хочешь выйти? — спросил Рейн в сердцах. — Какие же парни нравятся нашей барышне? Этот Собачников Ян, который мыла нажрался и который умнее Энделя? За него пошла бы? Или, по тебе, так лучше в девках остаться?

— Мне нравятся... — начала Лийна и замолчала в нерешительности, но продолжила: — Мне нравится кубьяс Ханс. За него я бы пошла! И выйду!

Рейн ногой опрокинул стол так, что еда разлетелась по всей избе.

— Черт возьми! — заорал он. — Кубьяс! Этот самый мерзкий барский жополиз! Ни в жизнь не отдам свою дочку за эту свинью! Ни за какого барского прихвостня! Запомни это! Если ты еще раз осмелишься сказать мне, что хочешь выйти за кубьяса, я тебя в лес выгоню, а его, гада, топором зарублю! Слыхала?

— Да, — ответила Лийна и, схватив тулупчик, выбежала на улицу.

* * *

Спустя некоторое время она уже была у знахарки и плакала горькими слезами.

— Я хочу стать его женой! — шептала она. — Неужели это чересчур много? Я хочу этого! Я готова просить кого угодно, чтобы он помог мне стать женой Ханса! Но я знаю, этого не будет, этого не будет никогда!

— Деточка! — сказала знахарка. — Я думаю, отец твой в конце концов уступит, а если нет, то, возможно, нам удастся найти для этого средство. У меня есть и зелья, и травы такие, что отбивают у человека соображение. Уж я чего-нибудь да намешаю.

— Дело не в отце, — сказала Лийна. — Дело в Хансе. Он меня не любит. Мы даже не знакомы толком.

— Ну, тут уж я совсем ничего не понимаю! — удивилась знахарка. — Что ты из-за чужого человека слезы льешь?

— Я люблю его, — прошептала Лийна. — Я люблю Ханса, он про это не знает!

— Так ты скажи ему, не зверь же он какой, чтоб отвергнуть любовь такой красавицы, — сказала знахарка и погладила Лийну по голове.

— Отвергнуть? Дело не в этом. Он другую любит. Можешь ты сделать так, чтобы он отказался от той, другой, и полюбил... меня?

Знахарка задумалась.

— У меня полно всяких кореньев и трав, с их помощью можно запросто погубить кого-нибудь или свести с ума, — сказала она. — Я знаю немало средств, с помощью которых можно обнаружить клад или слетать в кладовку к соседу. Есть у меня всякие снадобья и зелья, средства от призраков и привидений, от нечистой силы, кикимор и оборотней. Но приворотного зелья я не знаю, не было в нем потребности. У меня все больше спрашивают снадобья от всяких недругов и хворей да защиту от воров. Одно, что мы можем сделать сейчас же, это убить ту, что нравится Хансу. Нашлем на нее антонов огонь — и вся недолга.

— Нет! — возразила Лийна. — Я не хочу ее убивать, ни в коем случае. К тому же это мне не поможет, наоборот. Ханс с тоски и помереть может, и что тогда останется делать мне?

— Умереть с тоски? — удивилась знахарка. — Такое я впервые слышу. Кубьяс, должно быть, совсем сдурел, если ему грозит такая смерть!

— Да, он совсем чудной стал, — сказала Лийна. — За то я его и люблю. Мне, бабушка, больно, так я его люблю. Понимаешь?

Знахарка вздохнула, взяла с полки сушеную мышь и принялась ковырять ее ногтем.

— Может быть, — сказала она. — Я, конечно, всего-навсего старуха с хвостиком, но и я когда-то все ждала, что один парень проберется ко мне на сеновал.

— Пробрался? — спросила Лийна.

Знахарка покачала головой и закашлялась.

— Мне припоминается одно любовное зелье, про которое мне мать рассказывала, — сказала она наконец, прочистив горло. — Надо взять у себя под мышкой пот, смешать его со своим дерьмом и скормить парню. Это помогает.

Лийна уставилась на знахарку.

— Ты сама-то испробовала это зелье? — спросила она.

— Нет, — ответила знахарка.

— И я этого не сделаю, — сказала Лийна.

Знахарка погладила ее по голове.

— Бедняжка, — сказала она и принялась нарезать ломтиками очищенную от шкурки мышь. — Ты и вправду очень любишь его. Но ты молодая и красивая, и у тебя нет хвостика. Может, тебе и удастся заполучить этого парня. Хочешь чайку с мышом? Успокаивает.

Лийна снова разрыдалась.

* * *

Вскоре опустилась ночь. В барском саду в сугробе стоял, преклонив колено, кубьяс и читал барышне стихи, немного погодя из-за деревьев показалась волчица и залегла на свое постоянное место, где снег от тепла ее тела подтаял и на дневном морозе покрылся блестящей корочкой льда.

21 ноября

Утром амбарщик проснулся оттого, что в лесу вроде как кто-то кукарекал и блеял. Он сел в кровати и спросил:

— Что ж это такое? Кто в лесу безобразничает?

— Ах, да это старая Май Лахудра, — отозвалась его жена Малл, она уже встала и теперь вернулась из хлева, где доила голубую корову. — Ты ведь знаешь, время от времени она подает голос.

Май Лахудра была старая дева, много лет тому назад она пошла в лес по ягоды да так и не вернулась. То ли ее волки задрали, то ли что другое случилось с ней — этого не знал никто, потому что тела ее так и не нашли, однако она стала призраком. Как водится, если человек нашел смерть в лесу, она никогда не бродила вблизи жилья, она аукала в чаще, издавала странные звуки и шумела. Никто не удосуживался пойти взглянуть на нее: чего на Май Лахудру смотреть? Люди жили своей жизнью, и когда призрак начинал слишком уж шуметь и голосить, в сторону леса кидали камень или шишку и кричали, мол, заткнись и иди подальше, откуда пришла, нечего тут куролесить.

Так и амбарщик не стал обращать внимания на вопли Май Лахудры, а занялся своими утренними делами. Май Лахудра голосила, пищала и крякала беспрестанно, но амбарщику это не мешало, в конце концов он вообще перестал замечать доносившиеся из лесу звуки, просто пропускал их мимо ушей, словно птичий щебет. Но вдруг он навострил слух. Сквозь вопли Май Лахудры стал доноситься какой-то звон.

— Что бы это могло значить? — пробормотал амбарщик. — Чем это она там звенит?

Он прислушался внимательно.

“Неужто клад?” — задумался амбарщик. Вполне естественно, что призраки имеют доступ к тайным местам, где захоронены клады; кто не знает, что в лунные ночи они выкапывают из земли золото и сушат его на болотных кочках? Сейчас, правда, не ночь, а холодный облачный зимний день, но кому ведомы привычки этих призраков? Может быть, Май Лахудра хочет звоном монет дать знать: приди, жив человек, и забери отсюда это великое богатство, чего оно тут ржавеет?

Почему же этим человеком не может быть он, Оскар-амбарщик?

Амбарщик позвал жену.

— Малл, послушай! Схожу-ка я в лес, а? Погляжу, чем эта Лахудра там звенит. Уж не монетами ли.

— Ты что, сдурел? Откликаться на штучки призраков! — стала отговаривать его Малл. — Не ходи никуда! Только что случилась у нас беда, когда твой домовик нам чуть избу не спалил, кто знает, что теперь еще случиться может.

— Не бойся, не бойся! — возразил амбарщик. — Я этих призраков не боюсь. У меня свои уловки есть, как их одолеть. Ты подумай только, а вдруг горшок с золотом обнаружится! Неплохо бы, а?

— Ну конечно же неплохо, но... Будь осторожен! Я ребенка жду, если с тобой что случится, как мне тогда быть?

— Ничего со мной не случится! — заверил ее амбарщик и отправился в лес.

Верещание Май Лахудры слышалось теперь куда явственнее, и тут уж не могло быть сомнений — временами слышался также золотой звон! Амбарщик шел, утопая в сугробах и стараясь по голосу определить нужное направление. Порой ему казалось, что он на верном пути. Голос Май Лахудры становился все ближе, и чудилось, что призрак прячется со своим кладом тут же, в кустах. Но затем голос доносился уже издалека, и амбарщику приходилось менять направление. И так он все углублялся и углублялся в чащу.

* * *

Кубьяс Ханс сидел возле своей избы на чурбане и беседовал со снеговиком. Ханс был совсем плох. Борода свалялась, лицо опухло от бессонных ночей, скулы обморожены — смотреть жалко. Уже несколько дней как он не ел толком, не ходил в поместье на службу, только сидел во дворе, слушал снеговика и с наступлением сумерек отправлялся в барский сад, чтобы ощутить запах и тепло тела возлюбленной, исходящие от каменных стен барского дома. Он действительно ощущал их: обострившееся от тоски обоняние чуяло барышню даже сквозь стены, и кожа горела от страсти, как будто баронесса сидела тут же, рядом с ним. От голода, сидения на морозе и великой любви Ханс стал подобен листочку, который трепещет даже от самого слабого дуновения ветра, — он ощущал даже здесь, на своем дворе, присутствие в поместье барышни, и все его тело охватывала сладкая боль.

— Расскажи мне еще про королевну, которая отказалась от своего замка и короны и убежала к простому лесорубу, — попросил он.

— Это всего лишь сказка, — сказал снеговик, — которую я слышал в одном большом городе, где бил струей с крыши собора через водосток в виде головы дракона. По правде говоря, таких историй не случается даже в тех краях, они случаются лишь в сказках. Не лелей напрасных надежд, дорогой Ханс.

— Отчего же? — сказал кубьяс. — Что мне еще остается? А что такое собор?

— Это церковь, — отвечал снеговик. — Но куда больше, чем та, в которую ты ходишь по воскресеньям. Просто огромная церковь, ее башни высятся до самого неба, и солнце днями сияет над ним, проникает внутрь сквозь цветные узорчатые окна, так что изнутри весь собор сияет. Это замечательно красиво.

— Солнце... — пробормотал кубьяс. — Когда же у нас в последний раз светило солнце? Наверное, месяц тому назад. Сейчас только ноябрь, еще вся зима впереди, а до лета столько времени ждать! И даже тогда не увидать мне твоих соборов, фонтанов, про которые ты мне рассказывал, тех каналов, по которым скользят лодочки с влюбленными, рыцарей с яркими флагами и королевских замков, над которыми ты парил облаком.

— Летом у вас тоже красиво, — заметил снеговик. — Я над вашей землей тоже парил облаком. У вас тоже текут реки и летают птицы.

— У нас летают домовики! — возразил кубьяс. — Вон, гляди! — он указал на одного, который как раз с шумом пролетел над ними — с огненным хвостом и большущим мешком, зажатым в зубах. — Вот такие птицы летают у нас. Вообще-то ты тоже домовик. Там, в других краях, ты вполне мог журчать водой в фонтане, а здесь из тебя слепили домовика, и ты должен не журчать, а таскать добро. У нас все превращаются в домовиков. Вот так!

— Какое еще добро я должен тебе таскать? — с легкой улыбкой поинтересовался снеговик.

— Мне? Нет, мне ты не должен ничего таскать. Ты рассказывай! Рассказывай мне свои сказки, в которых не лиса ходит воровать кур, а рыцари и принцессы любят друг друга. Ну, пожалуйста, снеговик! Рассказывай!

Он вздрогнул всем телом, потому что вновь почувствовал, как в далеком поместье прошла барышня, и сладкий запах защекотал ему ноздри, как будто он и не сидит на чурбаке в своем дворе, а стоит рядом с барышней и вдыхает запах ее волос.

Ханс поднялся, потому что охватившая его страсть не давала ему сидеть, и стал ходить по двору взад и вперед.

— Рассказывай, черт побери! — потребовал он.

* * *

Когда стало уже смеркаться, а от амбарщика все еще не было ни слуху ни духу, Малл натянула тулуп, нахлобучила шапку и отправилась в лес.

Крики Май Лахудры давно стихли. Под деревьями было темно и страшно. Но Май не повернула обратно, она отважно шагала дальше, не могла же она оставить человека в лесу на произвол судьбы, к тому же зимой и к тому же собственного венчанного мужа, отца своих детей.

Но слезы подступали к горлу, особенно жалко ей было ту деточку, что она носила под сердцем. Подумать только, а если эта кроха так и не увидит своего отца, которого призрак заманил в лес и который, возможно, уже нашел свой страшный конец! Бедная сиротинушка!

— Оскар! Оскар! — звала Малл сквозь слезы. — Где ты? Иди сюда, иди ко мне!

Но никто не отзывался, и Малл в отчаянии бродила среди деревьев, пока не заблудилась. В сгущающихся сумерках она перестала понимать, где находится и куда идти дальше.

— Оскар! Оскар! Помоги! — кричала она в отчаянии, и тут чей-то зловещий голос откликнулся:

— Чего тебе, несчастная?

Это был мерзлюк, он сидел на ветке дерева и, выпучив глаза, смотрел на Малл. Малл знала, что мерзлюков делают из тухлой собачатины и запускают в воздух, чтоб они летали и пугали по лесам людей и доводили их до смерти. Мерзлюков мастерили особенно подлые люди, ведь от этих существ, в отличие от домовиков, проку нет никакого, они приносят одно только зло. Малл слыхала про людей, которым мерзлюки отъели голову и натворили иных безобразий, и она, естественно, ужасно испугалась ублюдка, пристроившегося на ветке, но все же сделала приветливое лицо и сказала:

— Досточтимый господин мерзлюк, не обессудьте, но я ищу своего мужа, Оскара-амбарщика. Вы его случайно не видали?

— Я? Как не видать — видал! — рассмеялся мерзлюк. — Он даже жив еще, разве что заплутал. Если он до дому не доберется, то окочурится. Вот будет пир горой!

— Досточтимый господин мерзлюк, — взмолилась Малл, — помогите мне отыскать его! Не ешьте вы его! Я ношу под сердцем ребеночка, как же он будет без отца!

— Ребеночек, значит, — прогундосил мерзлюк. — А что мне будет, если я тебе помогу?

— Все, что не пожелаете!

— Ладно, — ухмыльнулся мерзлюк. — Так и быть, помогу тебе и позволю амбарщику вернуться домой на свой тюфяк. Но только в том случае, если мне достанется кусочек получше да помягче!

— Какой? — спросила Малл, и сердце ее замерло в предчувствии недоброго.

— А тот, что ты сейчас под сердцем носишь!

Малл застонала и заплакала, закрыла лицо ладонями и со стоном осела на землю. Мерзлюк злорадно наблюдал за ней.

— Ну, так как? — спросил он. — Кого ты мне уступишь?

— Ох, горе-то какое! — запричитала Малл, но затем вытерла глаза насухо и ответила: — Ничего не поделаешь, Оскара в лесу я оставить не могу. Проводи меня к нему.

Мерзлюк рассмеялся и клацнул зубами. Затем взлетел, а Малл последовала за чудищем. Шли долго, и ночь настала раньше, чем они добрались до амбарщика. Бедолага стоял по горло в снегу, глаза полузакрыты и едва дышал. Малл вскрикнула и принялась откапывать мужа.

Мерзлюк тоже помог немножко, и когда амбарщика откопали по пояс, схватил его зубами за шиворот, вытащил из сугроба и тряханул как следует, так что Оскар открыл глаза и понял, что происходит. Весь дрожа, он ухватился за Малл.

— Ох, Малл, мне так холодно! — сказал он.

— Все позади, Оскар, все позади. Сейчас пойдем домой, — успокаивала его Малл и накрыла мужа своим большим платком, который благоразумно прихватила с собой из дому. Оскар прижался к ней, дрожа от холода.

— Пошли, будете идти вслед за мной! — приказал мерзлюк. — Я выведу вас из лесу. Живо! Недосуг мне тут с вами целый день валандаться, друг меня ждет на день рождения, у меня уже и подарочек припасен — большой горшок да три башки островитян, только прихватить с собой! Давайте-ка поспешайте вслед за мной!

Амбарщик покосился на чудовищного проводника, но был чересчур измучен, чтобы расспрашивать. Он послушно засеменил по указанной дорожке, дрожа и опираясь на руку жены.

Долго ли коротко ли, добрались они до родных ворот. Малл втолкнула Оскара в избу, а сама обратилась к мерзлюку, который пристроился на заборе, как исполинская ворона.

— Спасибо, господин мерзлюк! — поблагодарила она. — Как мило с вашей стороны, что помогли нам!

— Что мне твоя благодарность, давай сюда, что носишь под сердцем! — каркнул мерзлюк. — Когда же мне явиться за своей добычей? И не рассчитывай обмануть меня! Я свое возьму, потому как ты обещание дала, и, значит, ты в моей власти!

— В мыслях у меня нет обмануть вас, дорогой мерзлюк, — ответила Малл. — Вы свою плату можете сразу получить, не надо за ней еще раз приходить, понапрасну крылья трепать!

— Как так сразу? — удивился мерзлюк. — Ты ж его еще под сердцем носишь! Он же еще недозрелый, рано его выковыривать!

— Зачем же выковыривать, я его сейчас развяжу! — стала говорить Малл, развязывая передник, и протянула мерзлюку лоскут. — Пожалуйста! Это именно то, о чем мы договорились, то, что я ношу под сердцем. Он вам очень подойдет, прямо как на вас сшит.

Мерзлюк пощелкал зубами и взвыл страшным голосом, но Малл не стала слушать его вопли, повесила передник на забор и отправилась в дом пользовать снадобьями своего драгоценного муженька.

Мерзлюк схватил передник, в ярости разодрал его в клочья и с карканьем скрылся во тьме. Лететь на день рождения к приятелю не было никакого настроения. Нет, нынче ночью он вознамерился убить в отместку какого-нибудь человека, всенепременно убить и схрумкать.

22 ноября

Ночью поднялась метель, так что гуменщик сильно удивился, услышав ни свет ни заря какую-то возню за дверью. Он поспешил навстречу пришедшему и увидел, как в открывшуюся дверь вместе со снежным облаком, занесенным метелью, в избу вваливается знахарка.

— Нежданная гостья! — удивился гуменщик. — Что же это выгнало тебя из дому в такую непогодь?

— Да, погодка дрянь, — вздохнула знахарка и стала отряхиваться от снега. — Дозволь сесть, Сандер. Отдышусь малость и тогда расскажу, что меня к тебе привело.

Она села, вытерла сизый с мороза нос и оглядела жилище гуменщика.

— Не часто мы с тобой встречаемся, старина, — сказала она. — Хотя и знакомы давным-давно. Мы ведь росли в одно время и даже играли вместе. Когда-то мы даже были добрыми друзьями, помнишь?

— Ну, помню, конечно, — кивнул гуменщик. — Ты затем пришла, чтобы спросить это? Столько трудов положить из-за такого пустяка!

— Не перебивай, Сандер. Дай досказать. С тех пор как ты женился, мы встречались уже не так часто. Ты стал гуменщиком, а я поселилась на опушке леса и стала знахаркой, что мне, хвостатой девке, еще оставалось? Пойти под венец у меня надежды не было. К тому же — ты был уже женатый человек.

— Ну, это все я не хуже тебя знаю, — сказал гуменщик. — Да, я женился, а ты поселилась где-то в лесной чаще и стала там варить свои снадобья. У каждого своя жизнь, так уж повелось.

— Все так, — согласилась знахарка. — И к тому времени, как твоя жена померла бездетная, я была уже законченная ведьма, и наши пути пересекались нечасто. Ты был самый смекалистый мужик на деревне, люди ходили к тебе за советом, а я знахарка, ко мне тоже обращались — когда хитроумия оказывалось мало и требовалось какое-нибудь зелье или отрава. Так мы и жили, Сандер.

— Ты что, помирать собралась, Минна, что явилась сюда былое вспоминать? — спросил гуменщик с легкой досадой. — У меня у самого голова на плечах, и пока она еще в порядке!

— Оно и видно, — согласилась знахарка. — Действительно, в порядке, ты даже помнишь еще, как меня звать. Давно уже никто не называл меня по имени, даже странно слышать. Ну да ладно, Сандер, я к тебе за помощью. Ко мне приходила одна девушка, мне ее жалко, и мне хочется ей помочь, потому что она напоминает мне мои молодые годы. Это Лийна, дочка Рейна Коростеля. Она совсем больная.

— И что же с ней стряслось? — спросил гуменщик. — С виду вроде здоровая — румяная и в теле.

— Она влюбилась, — ответила знахарка. — Любит парня, а тот и не знает. И сам любит другую.

Гуменщик долго молчал.

— И это напоминает тебе твою молодость? — наконец тихо спросил он.

— Да, Сандер, — ответила знахарка. — А ты дурак дураком, если сам этого не знаешь. И нечего делать вид, будто я тебе невесть какую новость сообщила! Закрой рот и заткни его трубкой, старина! Ну конечно же, ты нравился мне, и я места себе не находила, когда ты женился на другой. Ведь у нас с тобой были прекрасные дни, когда мы оба вихрями крутились на лопастях мельницы Юхана-мельника, пока она не развалилась, или когда зимой ловили в проруби рыбу — ты удочкой, а я хвостиком. Помнишь, сколько мы добывали окуней? Эх, Сандер, чего только не было! Но все прошло. Я теперь просто старая ведьма, а ты старый гуменщик, борода вся седая и спина сгорблена. Поговорим-ка лучше о тех, кто еще молод и кого зовут крестильными именами. Нечего таращиться, Сандер, подумай о том, что еще можно изменить! Кстати, твоя борода занялась!

Гуменщик крякнул смущенно и достал из бороды упавший в нее уголек, от которого запахло паленым.

— Ишь ты, куда заскочил, — сказал он. — Да, Минна, чего только не было, но... Нет, ты права. Расскажи про Лийну. Кого же она любит?

— Кубьяса, — ответила знахарка. А кого любит он, я не знаю, этого Лийна не сказала.

— Это знаю я, — сообщил гуменщик. — И впрямь печальная история, потому что бедняга Ханс по уши втрескался в дочку барона.

— Батюшки светы! — воскликнула знахарка. — Слыханное ли дело! В барышню! Так у него же никакой надежды нет! Рано или поздно он должен это понять, и тогда у Лийны появится шанс.

Гуменщик мрачно покачал головой.

— Не так это просто. Ханс совсем потерял разум. По ночам торчит в снегу под окнами барского дома и, как бездомный пес, пялится на окна. Мало того, он соорудил себе снежного домовика, который день и ночь несет чушь несусветную, рассказывает Хансу дурацкие любовные истории, которые якобы случались со всякими принцессами и прочими чужеземными остолопами. Говорю тебе, Ханс от своей любви совсем сдурел!

— Сандер, — сказала знахарка. — Будет несправедливо, чудовищно несправедливо, если эти двое — я имею в виду Лийну и Ханса — не найдут друг друга. В нашей деревне такая нелепость не часто случается. Они же прямо созданы друг для друга! Грех допустить, чтобы они сгорели от своей любви. Мы должны свести их, гуменщик!

— Да, я тоже не упомню, чтобы кто-нибудь в наших краях из-за такой ерунды спятил, — согласился гуменщик. Знахарка хихикнула, так что морщины волнами пробежали по ее лицу, и сказала:

— Я-то, когда ты другую просватал, собиралась мухоморов наесться.

— И как — наелась? — спросил гуменщик ошеломленно.

— Зима была, грибов негде взять, — объяснила знахарка.

— Ох, Минна... — вздохнул гуменщик. — Похоже, я в свое время был к тебе несправедлив.

— Ну что ты, старина. Я к тебе тоже.

— Моя жена...

— Ну, разумеется.

— Вообще-то я сразу так подумал, когда она умерла.

— Не держи зла.

— Дело прошлое, чего уж там.

— Н-да... Послушай, Сандер, завари-ка мне шиповника! Метель нынче такая, прямо грудь заложило, может, отпустит.

* * *

Некоторое время спустя гуменщик отправился к Хансу. Разговор со знахаркой глубоко потряс его, он чувствовал себя теперь словно после бани — бодрым, чистым и в то же время донельзя старым. Да, он уже старик. Все прошло, и ничего больше не изменить. Никуда уже не свернуть, не сделать ни шага в сторону, жизнь течет сама по себе, как река, и можно только оглянуться назад, окинуть взглядом оставшиеся далеко позади берега и притоки и порадоваться или огорчиться, что русло пролегло именно так, как есть. Больше уже ничего не успеть.

Но вместе с возрастом, подобно тому, как река подбирает на своем пути всякий сор и обломки веток из лесов, сквозь которые она протекает, пришел опыт, размышлял гуменщик. Эх, этого сора поднабралось столько, что вот-вот запрудит течение. Это открыло перед ним возможность менять жизненный путь других рек, находящихся пока у своих истоков. Сандер завернул во двор к Хансу и тут же оказался в компании Ханса и снеговика. Гуменщик собрался было поздороваться, но кубьяс прижал палец к губам: снеговик опять рассказывал свои истории.

— И не устает же этот снежный язык, и не отсохнет никак! — недовольно произнес гуменщик. — Что за чушь он сегодня несет?

— Я рассказываю своему хозяину про благородного рыцаря, который присягнул на верность своему королю и потому покинул свою возлюбленную, — сообщил снеговик. — Это печальная, но очень красивая история.

— Не понимаю, как это король мог помешать ему жить подле своей бабы! — сказал гуменщик. — Он что, с придурью мужик был?

— Нет, — промолвил снеговик. — Дело в том, что король взял с него клятву повсюду сопровождать его, куда бы он ни отправился, и тут король собрался в поход. А на другой день рыцарь должен был обвенчаться! Но он остался верен клятве и ускакал вместе со своим сеньором, хотя сердце его и обливалось кровью.

— Господи, ну обождал бы денек! — фыркнул гуменщик. — Прикинулся бы больным или сказал королю, мол, не могу нынче идти в поход, живот, мол, прихватило. Недалекого ума мужики эти твои рыцари!

— Нам просто не понять их, — сказал Ханс.

— Я и не желаю понимать таких придурков! — отмахнулся гуменщик. — Лучше я сам расскажу одну историю. Случилось это лет тридцать назад, когда наш пастор Мозель был еще человек молодой. Вот как-то раз позвал он меня к себе и говорит, так, мол, и так, гуменщик, ты отправишься странствовать со мной, потому как я хочу изучить нелегкую крестьянскую жизнь, и ты будешь моим проводником. Ну, какие тут могут быть возражения! Отправились! Дело летом было, таскались мы с ним по полям да покосам, я, понятное дело, болтал без умолку, а он слушает разиня рот и все на веру принимает. Подходим мы к стогу сена. Мозель спрашивает, для какой это надобности? Я говорю, мол, мы, крестьяне, питаемся сеном, поскольку люди мы бедные. Мозель принялся тут же жалеть нас и спрашивает, как это люди могут такое есть. Я в ответ, мол, это дело привычки. И предлагаю ему попробовать. Подходим к стогу, я и говорю: зайдем с разных сторон и наедимся всласть. Мозель тотчас согласился, забежал за стог, и я слышу, как он там жует да отплевывается. А я устроился в стогу, достал из-за пазухи того-другого, чем разжился с утра в барской кладовой, и поел в охотку. Немного погодя Мозель жалобно так кричит, что больше сена он есть не может, что соломинки у него в глотке застревают. Я свои остатние припасы запихнул в рот, проглотил и пошел к Мозелю. Много-то он не наел, но немножко все же съел, соломинки торчали у него изо рта, так что казалось, будто голова его сеном набита. Ну, а я пригласил пастора поглядеть, сколько я съел! Я-то в стогу лежал и порядком примял сено. Показываю ему на эту вмятину и говорю — вот столько сена я умял за какие-то минуты! Мозель только диву дался! — Гуменщик рассмеялся и добавил: — Он мне потом из своих запасов еще надавал всякой снеди, чтобы я по бедности не одним только сеном питался. Вот так я сопровождал господина пастора. Твоему рыцарю вряд ли было так же весело со своим королем.

— Да нет, им совсем невесело было! — отвечал снеговик. — Они все геройски погибли, потому как на короля напали разбойники, и рыцарь бросился защищать его, а один из разбойников прицелился в него из лука. Но не успела стрела пронзить рыцаря, как один оруженосец бросился заслонить его, и стрела сразила его. Рыцарь склонился над отважным оруженосцем и обнаружил, что это не кто иной, как его переодетая нареченная, она тайком последовала за ним и теперь принесла свою жизнь в жертву, чтобы спасти жениха. И тогда рыцарь скончался от печали, и король тоже умер.

— Девушка последовала за своим возлюбленным и погибла за него! — пробормотал кубьяс. — Как это красиво.

— Бог ты мой! — не выдержал гуменщик. — Что же в этом красивого? Да они могли бы связать короля, за хорошую плату уступить его разбойникам и всю жизнь кататься как сыр в масле! Вот это была бы красота, и поучительно к тому же!

Он покачал головой и задумался. Слова “переодетая девушка” засели у него в голове. И у него мгновенно созрел план.

— Ханс! Поди-ка сюда, — позвал он.

Он отвел кубьяса в сторонку от снеговика и положил руку на плечо своего молодого приятеля.

— Ханс, то, что ты околачиваешься вокруг барского дома, это, конечно, трогательно, да что в том толку. Барышня знать не знает, что ты там торчишь. Этак ты ее сердца не завоюешь.

— Что же мне делать? — спросил кубьяс горестно. — Мне ее сердца никогда не завоевать, единственное, что мне остается, так это любить издалека, любить безответно, до самой смерти.

— Да оставь ты этот разговор о смерти! — поморщился гуменщик. — Ты своего снеговика не слушай, ты лучше меня послушай. Хочешь, я устрою тебе свидание с барышней? С глазу на глаз.

Кубьяс побледнел и схватил гуменщика за руку:

— Ты шутишь! — прохрипел он. — Это невозможно!

— Возможно, все возможно, — ответил гуменщик. — Это уж моя забота. Я разведаю обстановку, узнаю, что да как, и сообщу тебе, когда ты встретишься с барышней. Разумеется, не в поместье, а где-нибудь в тихом укромном месте, где нет лишних глаз. Согласен?

— Ты еще спрашиваешь! Сандер, мне бы хоть разок еще увидеть ее вблизи! Не знаю, что я готов отдать тебе за это! Но как ты это устроишь?

Гуменщик усмехнулся, похлопал Ханса по плечу, заговорил о том о сем, понес какую-то чепуху, а кубьяс слушал, широко раскрыв глаза, верил и надеялся и шалел от счастья.

В наступивших сумерках какой-то бес в обличье собаки стал переходить дорогу, он был такой длинный, что переходил дорогу, наверное, с полчаса.

— Бывают же твари! — покачал головой гуменщик и продолжил свои враки.

23 ноября

К утру метель так и не стихла, и гуменщик поплотнее закутался в тулуп, прежде чем решился высунуть нос в снежную круговерть. Домовик езеп, пристроившись на печи, ловил блох на своей правой руке, а вернее, в старом венике и допытывался:

— Что это ты последнее время столько мельтешишь? Прежде бывало цельный день возле печки сидел да трубку сосал. А теперь что твой цыган — только и скачешь туда-сюда.

— Можно подумать, будто мне и теперь не хочется спокойно полеживать да размышлять о том о сем! — вздохнул гуменщик. — Но недосуг, как видишь. Молодые со своими любовными страданиями и мне не дают сидеть на месте. Прямо впились мне в ягодицы, Ханс — в одну, а девка — в другую, а ты, будь добр, носись на старости лет как оголтелый! Сукины дети! Послушай, езеп, сделай одолжение, добудь-ка мне миску каши да стопку водки. Вернусь я, наверняка промерзнув до костей, голодный, и тогда неплохо будет пропустить стаканчик.

— Доставлю, хозяин, — пообещал домовик.

Гуменщик направился на хутор Коростелей. Сквозь метель из лесу доносились вопли продрогших леших. Гуменщик осенил себя крестным знамением и забормотал молитву — так, на всякий случай, потому что снегом залепляло глаза и не видать, не подкарауливает ли кто на обочине дороги, изготовившись к прыжку. Но все обошлось, ни один леший, ни один оборотень не напал на него, и гуменщик благополучно добрался до Коростелей.

Дверь отворила Лийна.

— Отца нет дома, — сообщила она. — Он на работу в лес отправился.

— Вот и славно, — сказал гуменщик. — У меня к тебе дело, деточка.

— Ко мне? — удивилась Лийна. — Так заходите, дяденька. Садитесь, я сейчас молока принесу.

— Да Бог с ним, с молоком! Я же не теленок, — сказал гуменщик. — Ты мне вот что, Лийна, скажи — ты очень любишь Ханса?

Лийна вспыхнула, как будто гуменщик плеснул ей в лицо кипятка.

— Кубьяса, что ли? — пробормотала она. — Я? С чего ты взял, дяденька?

— Ветром надуло, — отвечал гуменщик. — Видишь ли, Лийна-деточка, мне бы страсть как приятно было, если бы и Ханс смотрел на тебя ласковым взглядом, и вы спокойно поженились бы и жили себе в радость. Но несчастный мужик совсем ополоумел, его угораздило влюбиться в дочку барона! Удивительно, что не в самого Иисуса Христа!

— Я знаю, — сказала Лийна. — Но мне это не мешает любить его! Напротив, именно такой, безумно влюбленный, он мне и нравится! Я видела его под окнами барского дома, слышала, как он бормотал там удивительные и прекрасные слова, и подумала: вот если бы и тебя, бедняжка Лийна, кто-нибудь когда-нибудь полюбил так! И я влюбилась в Ханса и каждую ночь караулю вместе с ним. Закрою глаза и воображаю, будто все те слова, что говорит Ханс, обращены ко мне. Я не ревную, я же знаю, что барышня не услышит их никогда. Бедняга Ханс! Он такой же несчастный, как и я.

Лийна села за стол и расплакалась. Гуменщик достал трубку, неловко повертел ее в руках и сунул обратно в карман.

— Прямо как эти проклятые россказни снеговика, — пробормотал он, но вслух сказал: — Жалко мне вас, бедолаг... Вот уж напасть так напасть... Помню, просватал я свою жену-покойницу — никаких тебе слез, одни песни да пляски. Лошадей гнали так, что несколько человек в канаву попадали, пили-ели от пуза, прямо булка из ноздрей! Всласть повеселились! Никаких таких любовных разговоров я вообще не упомню. Спросил только свою молодку, не сложить ли нам свои хлеба в один поставец, и она ответила — давай! Вот и все дела. А у вас что-то не клеится. Похоже, вы и вправду созданы друг для друга, у обоих душа затуманенная... Знаешь, Лийна, мне хочется-таки свести вас.

— Как это? — спросила Лийна и недоверчиво взглянула на гуменщика.

— Ну, смотри... — начал гуменщик, с грустью подумав, что все его хитроумие позаимствовано из рассказов снеговика. Там частенько случалось, что дама шла на свидание с милым в чужом платье и даже в маске. Кавалер ее не узнавал, они миловались, целовались, и когда она снимала наконец маску, то отступать уже было некуда, и свадьба была делом решенным. Гуменщику было неловко следовать рассказам снеговика, до сих пор он всегда обходился собственным умом и смекалкой, правда, на сей раз обстоятельства складывались непривычные, порожденные скорее всей этой чепухой с гондолами и принцессами, чем родными осинами. Здесь тимьяном ползучим да ромашкой делу не поможешь, надо прибегнуть к помощи заморских плодов. Поэтому он спросил:

— Есть у тебя красивое платье, вроде тех, что носит барышня?

— Есть, — подтвердила Лийна. — У меня есть настоящее барское платье! А что?

— Оно тебе понадобится, — сказал гуменщик. — Видишь ли, ты его наденешь, и я отведу тебя ночью в одно место, куда придет и кубьяс. Вы встретитесь. Впотьмах он решит, что ты — барышня, и пусть он так и думает. А потом, когда вы уже, ну, станете друг другу поближе, тогда Ханс, небось, поймет, что синица в руках лучше журавля в небе. Барышню он видал только издалека, а тут у него прямо под носом, только руку протяни, славная девушка — я так думаю, что он выберет тебя и думать забудет про свои дурацкие завихрения. Не так ли?

Лийна молчала. Она раздумывала. Она ни на минуту не могла поверить, что Ханс может забыть свою настоящую любовь только оттого, что неожиданно в его объятиях окажется девушка из плоти и крови. Нет, он скорее рассердится, придет в отчаяние, оскорбится, если под маской барышни окажется Лийна. Однако план гуменщика позволял встретиться с кубьясом с глазу на глаз, не прячась волчицей за кустами. Ханс признался бы ей в любви — что с того, что, приняв ее за барышню. Это было бы так замечательно.

— Я согласна! — ответила Лийна. — Когда мы встретимся?

* * *

Кубьяс лежал в сугробе, почти весь засыпанный снегом, и внимал снеговику, который читал очередное стихотворение, слышанное им когда-то во время бесконечных странствий по небу, по морю, по земле. Когда снеговик закончил, Ханс вздохнул и сказал:

— Я постараюсь запомнить это, и если Сандеру удастся сотворить чудо и свести меня с нею, я прочту ей это.

— Ты, конечно, можешь это сделать, — согласился снеговик. — Но куда прекраснее и милее сердцу дамы, если кавалер сам сочинит стихи, в которых воспоет красоту и прелести повелительницы его сердца. Заученное наизусть стихотворение может прочесть любой и кому угодно, но свои собственные стихи посвящают одному-единственному человеку. Поэтому им нет цены.

— Как же мне самому написать стих? — удивился кубьяс. — Я не умею!

— Любовь окрыляет и оттачивает слог! — отвечал снеговик. — Сколько повидал я на своем веку молодых людей, которые прежде и понятия не имели об изящных искусствах, но, став трубадурами, пели под окнами своих дам! Их грубый голос становился нежным, их отрывистая немногословная речь превращалась в восхитительные стихи. Любовь творит чудеса, мой друг!

— О, да! — отозвался из сугроба кубьяс. — Ты уже говорил мне про это!

— Так попробуй! Переплавь свои чувства в стихи! Постарайся представить себе свою возлюбленную, описать ее высоким слогом — и увидишь, как стихотворение родится само собой, поверь мне!

Кубьяс вздохнул глубоко. Глаза он и так уже закрыл, чтобы уберечься от метели. Он предался мыслям о барышне, представлял себе, как в тот раз увидел ее на лестнице: промелькнула мимо стройная фигурка, но черты лица ее кубьяс, как ни силился, вспомнить больше не мог и поэтому сосредоточился на окнах барского дома, под которыми простоял много-много ночей. Их он помнил хорошо. Помнил колышущиеся белые занавески, смутные силуэты за ними. И потом он конечно же помнил дыхание барышни — как он слушал его в ту ночь, когда камердинер впустил его в барские покои.

“Ты дышишь, словно телочка, — произнес он вдруг и добавил: — Как коровушка”.

Он покосился на снеговика:

— Годится?

Снеговик как будто размышлял. Это было мало похоже на любовные стихи, но он был уже очень стар, много чего повидал и знал, что обычаи везде разные. Отчего же не упомянуть в стихах телочку и коровушку?

— Отлично, — сказал он. — Только стихотворение должно быть подлиннее. И знаешь, друг мой, положено, чтобы в стихотворении были рифмы. Постарайся найти слово в рифму со словом “коровушка”! Постарайся! Наверняка у тебя найдется еще что сказать. Подумай о своей красавице и заверши стихотворение красиво и благозвучно. Чем больше труда вкладывает кавалер в стихотворение, тем выше будут оценены его устремления!

“Рифма к коровушке... — бормотал кубьяс. — Как бы мне ее найти?” Он вновь погрузился в себя, бормоча что-то, словно пробуя слова на язык, наморщил лоб, наконец лицо его озарила радость и он произнес:

Ты дышишь словно телочка,

как коровушка.

Ват-луп-са-ди, лу-сан-га-ди!

Ра-ди-ри-ди-ре!

— Вроде готово! — сказал он стыдливо. — Ведь коровушка рифмуется с...

— О да! — согласился снеговик. — Ты прекрасно справился. Вот видишь, и не так уж трудно это было.

— Любовь окрыляет! — прошептал кубьяс в своем сугробе и еще раз повторил строки, взваренные кровью сердца.

Ночью метель стихла. Кубьяс вновь созерцал освещенные окна барского дома и мысленно, не открывая рта, повторял свои стихи. Он берег их для вожделенного свидания.

И волчица в зарослях тоже была сегодня веселее обычного. Она тоже надеялась.

24 ноября

Утром знахарка проснулась оттого, что какой-то сумасшедший что есть мочи колотил в дверь, и поскольку она не сразу смогла отворить, в дверь ударили ногой так, что щеколда со стуком отлетела в сторону и дверь распахнулась.

— Это что за сволочь ломится? — закричала знахарка и села в постели. В дом с шумом ввалился мужик, бросил шапку на пол и заорал:

— Вставай, живо! И пошевеливайся! Дело срочное!

Это был Отть Яичко, потный и запыхавшийся. Знахарка забормотала что-то, но все-таки встала и повязала голову платком.

— И что же у тебя приключилось? — спросила она недовольно.

— Пастор! Старик Мозель! — выпалил Отть Яичко. — Он застал меня нынче утром, когда я ножиком отковыривал от алтаря украшения, и выгнал из церкви. К тому же пообещал позаботиться, чтобы меня хорошенько выпороли или даже вздернули на виселице. И ты еще спрашиваешь, что со мной! Да хуже ничего быть не может!

— Зачем же ты алтарь ковырял? — рассердилась знахарка. — Ты ведь знаешь, что это святыня!

— Как не знать! Потому и ковырял! Это святое золото, и говорят, если расплатиться им в кабаке, оно само вернется в карман. Так что до скончания века можно расплачиваться одним и тем же золотом, не обеднеешь.

— Не знаю, я ничего такого не слыхала. Как это золото обратно в твой карман вернется? Ноги у него, что ли?

— Иисус принесет, — предположил Отть. — Это же освященное золото.

— Кто тебе сказал?

— Латыш один.

— Ну да, верь им, как же! У латышей что рот, что задница — одно: ничего, кроме дерьма, оттуда ждать не приходится.

Отть Яичко подумал над словами знахарки и снова начал размахивать руками.

— Все равно! Все равно! Надо сейчас же предпринять что-то против Мозеля! Иначе он, собака, пойдет барину нажалуется, и тогда растянут на скамье, а то, глядишь, и веревку на шею накинут. Надо торопиться!

— И что же ты надумал сделать? — спросила знахарка. — Отравить пастора, что ли?

— Нет, зачем? Он же мой кормилец. Пусть себе живет, но давай сделаем его полоумным! Я вот принес немного его волос!

— Где ты их взял?

— Вырвал у него из головы! Подумал, раз он так страшно рассердился, миндальничать больше некогда. Подскочил к нему и схватил клок волос. Мозель закричал, упал наземь возле кафедры, а я — ноги в руки и сюда.

— Ну, тогда я не удивляюсь, что он готов тебя повесить, — сказала знахарка. — Кому понравится, чтоб ему волосы из головы выдирали? Ну-ка, давай их сюда, посмотрим, что можно сделать.

Знахарка взяла волосы пастора, помяла их в руке и бросила в ручной жернов. Затем принялась крутить его, будто решила размолоть волосы в муку.

Отть Яичко наблюдал за происходящим с большим удовольствием.

— Это должно помочь! — сказал он. — И-эх! Теперь он сойдет с ума. Позабудет все и, мало того, перестанет совать свой нос в мои дела. Будет сидеть в своей каморке и ковырять в носу. Я знаю, моему деду когда-то тоже устроили такую штуку — размололи его волосы. Старик совсем сбрендил, даже разговаривать перестал, только лаял трижды в день и, когда ему давали похлебку, лизал руки.

— И кто же это так осерчал на твоего деда? — спросила знахарка со вздохом: жернов был тяжелый.

— Бабка. Да она на него зла не держала, просто дед был охотник по кабакам шляться, а домой вернется — дрался. Бабке это надоело, ну и сделала деда дурачком. После этого он уж никуда не ходил, только работал по дому, высунув язык.

— Почему высунув язык?

— Потому что он сдурел! Разучился рот закрывать, вот язык и болтался.

Отть Яичко чувствовал себя уже вполне хорошо. Он совсем успокоился, разлегся на знахаркиной кровати и достал из кармана штанов бутылку. Отпив, утерся и зевнул, совсем как кот.

— Пойду домой, отосплюсь, а то всю ночь на ногах, гуляли, — пояснил он. — Ты больше не мели, иначе Мозель совсем тронется, запрут еще в какой-нибудь сумасшедший дом, а сюда пришлют нового пастора, начинай тогда все с начала.

Он поблагодарил знахарку и ушел.

Знахарка решила было еще немного понежиться в постели, но тут опять кто-то постучал в дверь. На этот раз в избу зашел батрак Ян, тощий как жердь и весь скрюченный от холода и пережитых страданий.

— Здравствуй, госпожа знахарка! — вежливо поздоровался он и попытался улыбнуться, хотя, по правде сказать, испытывал ужасный страх. Про знахарку в деревне рассказывали порой чудовищные вещи, поговаривали, будто она варит в своем котле змей и человечьи головы, вот Ян и глянул исподтишка в сторону котла — не видать ли там чего такого. Уж не сунут ли и его голову вариться? Он не решился пройти в избу, переминался возле двери с ноги на ногу, как муравей.

— Так чего тебе? — спросила знахарка, уставшая от посетителей. — Выкладывай, у меня дел полно.

— Мм... — промычал батрак. — Я слыхал... Это самое... может, у вас есть, кто знает...

Тут он запутался и какое-то время просто жевал губами.

— Так что у меня есть? — спросила знахарка, рассердившись. — Что ты слыхал? Говори, не мычи!

— Приворотное зелье! — вымолвил Ян, сделав просительное лицо. — Такое зелье, чтоб девушка полюбила. Может, есть?

Знахарка фыркнула.

— Ты смотри, что его заботит! — пробормотала она. Приворотное зелье! Такого у меня нету, но могу тебе дать совет. Это зелье надо тебе самому приготовить. Возьмешь под мышкой волос и поту, смешаешь со своим дерьмом — и готово. Потом скорми это кому надо, она и влюбится в тебя.

Батрак очень обрадовался.

— Ах, это такие пустяки! И дешево! Ничего не стоит! Я боялся, что надо бог весть какие дорогие диковины достать. А пот и дерьмо — этого у меня полно! Совсем дармовые!

— Вот и славно! — бросила знахарка. — Чего же ты еще ждешь, беги домой, смешивай!

И батрак Ян поспешил домой, довольный, что удалось целым и невредимым остаться в таком опасном месте.

Теперь у знахарки появилась наконец возможность снова прилечь, но время уже вышло, да и сон пропал со всеми этими перипетиями. Она принялась чинить сломанную Оттем дверь, когда снова раздался стук.

— Ну, кто там еще? — фыркнула она и резким движением распахнула дверь. За дверью стоял гуменщик.

— Ты? — удивилась знахарка. — Ишь ты... Ну, как дети?

— Вот я и пришел доложить, — ответил гуменщик, вошел в дом и тотчас принялся набивать трубку. Раскурив ее, сказал:

— Завтра вечером они встретятся.

— Отлично, Сандер, — сказала знахарка. — Где это случится?

— Возле дома кубьяса. Сперва я думал позвать их к себе, но потом решил, что это не годится. Барышня не может пойти в какую-то ригу, это не похоже на правду. Пусть встретятся во дворе.

— Авось все и удастся, — вздохнула знахарка. — Авось удастся.

— Но есть еще одно дело, о котором мне хотелось поговорить с тобой, — сказал гуменщик. — Я имею в виду Рейна Коростеля. Он крепкий орешек. Ты же знаешь, он терпеть не может тех, кто в поместье служит. Если теперь все удастся и Ханс с Лийной захотят быть вместе, то этот придурочный Рейн может нам сильно помешать. Как быть с ним?

Знахарка задумалась.

— Ничего особенного тут нет, — ответила она наконец. — Раз он живет как дурак, мы его дурачком и сделаем. Я нынче уже молола волосы, что ж, достану жернов еще раз.

— И чьи же волосы ты нынче молола? — спросил гуменщик.

— Мозелевы.

— Вот как? — удивился гуменщик. — Так он, значит, теперь у нас дурачок! Ну и ну! Но волосы Рейна Коростеля будет не так легко достать, как волосы пастора.

Рейн — старый лис, он свои волосы где попало не оставляет — прекрасно знает, что какой-нибудь недруг может с ними сделать.

— Я его волос завтра же утром добуду! — заверила знахарка.

— Ну, тогда все в порядке, тогда мне беспокоиться не о чем, — сказал Сандер-гуменщик. — Тогда я могу убираться.

— Докуривай уж свою трубку, — разрешила знахарка.

Гуменщик кивнул согласно.

— Раз ты, Мийна, так считаешь… Только что одна трубка, это же всего ничего, быстро прогорит. Может, я две выкурю?

— Давай две, — согласилась знахарка.

— Тогда я три выкурю, — сказал гуменщик и похлопал знахарку по руке. — По крайней мере три.

Знахарка удовлетворенно улыбнулась и кинула в котел несколько сушеных змей, потому что кошки уже мяукали, требуя еды.

* * *

Тем временем ряженые Имби и Эрни бродили вокруг жилища гуменщика и пели колядки так, что охрипли, но никто им не отворил.

— Он, небось, дома, просто не хочет открывать! — сердился Эрни. — Ну и скаред этот гуменщик, ну и скаред!

— Давай мы и ему несколько деревьев сведем, — предложила Имби.

— Давай! — согласился Эрни. — Ряженых на Кадрин день положено привечать, а кто не привечает, того надо наказать!

И они принялись стучать по деревьям в саду гуменщика.

25 ноября

Кадрин день

За ночь Лийна так и не выспалась, сна не было, волнение от предстоящего свидания мучило ее и заставляло вертеться с боку на бок. Ей было жарко, как в сенокос. Под утро девушка наконец провалилась в какое-то забытье, она понимала, что лежит в своей постели, но в то же время ей чудилось, будто тут же рядом с ней растянулся и кубьяс Ханс. Лийна прижималась к нему, кубьяс обнимал ее, они целовались. Лийна просто таяла от счастья, но именно в эту минуту к кровати подошел старый Рейн Коростель и спросил:

— Ты часом не захворала? На улице уже рассвело, а ты все еще валяешься.

— Да, отец, я сейчас встану! — ответила перепуганная Лийна, пытаясь прикрыть Ханса одеялом, чтобы отец не обнаружил его. Тут она наконец проснулась окончательно и поняла, что это был лишь сон. Все тело ломило от разочарования, но тут ей вспомнилась вчерашняя встреча, и волнение охватило ее снова, бросилось в лицо, словно пар при входе в баню. Рейн, глядя на нее, покачал головой.

— Ты нынче чудная какая-то. Говори, деточка, может быть, с тобой и вправду не все в порядке? Не позвать ли знахарку, пусть поглядит на тебя?

— Нет-нет, все в порядке! — заверила его Лийна. — Просто я не могла долго уснуть, вот утром и заспалась. Я сейчас встану и займусь хозяйством.

Рейн потеребил бороду и сообщил:

— Видел вчера Энделя Яблочко. Рассудили, что надо бы ему тебя просватать как положено. Старые обычаи надо уважать.

— По мне, что придет, что не придет, я за него все равно не выйду! — ответила Лийна. — Ты, отец, и не рассчитывай. Пусть этот Эндель поищет себе в лесу какую-нибудь медведицу, в самый раз ему. Будут на пару рычать.

— А ты все за своего кубьяса выйти мечтаешь? — проворчал Рейн.

— Да, мечтаю!

— Только через мой труп! — отрезал Рейн. — Лучше уж сама отправляйся в лес, в медвежью берлогу! Бери кубьяса в мужья, а медведя — в отцы, только в моем хозяйстве тебе больше места нет! Запомни это, дочка! Как бы там ни было, но одно ясно — я барского прихвостня в свой дом не пущу и родниться с ним не собираюсь! Так что лучше не упрямься, выходи за Энделя и забудь свои глупости.

Лийна ничего не ответила, принялась хлопотать по хозяйству.

— Ты слышала? — спросил Рейн, но Лийна по-прежнему молчала, не обращая на отца никакого внимания.

Рейн сплюнул в сердцах и вышел во двор. Упрямство дочки бесило его. Он пнул дворового пса, который решил его обнюхать. Затем заметил возле забора какую-то странную кучку — вроде бы как дерьмо, но удивительно большая и непривычного вида. Это была не человечья кучка, но и не собачья, Рейн даже присел на корточки, чтобы разглядеть ее получше.

— Черт его знает, что это, — пробормотал он. — Может, хворь какая или дрянь прячется, чтобы потом тайком в избу проникнуть? Ну, погоди, я тебе проберусь в дом!

Он направился к сараю, взял там грабли, тщательно переворошил кучку и разгреб ее. Потом отнес грабли на место и взял косу, чтобы ее лезвием прощупать странную кучку. Но когда он вернулся, кучка под забором куда-то исчезла.

— Странные вещи происходят! — сказал Рейн громко и опасливо огляделся по сторонам. На всякий случай он вообще вернулся в избу.

* * *

Эта кучка была не что иное, как прикинувшаяся знахарка. Она как раз направлялась в дом Рейна Коростеля, чтобы добыть там его волос, размолоть их и сделать так, что Рейн тронется умом. Но Рейн неожиданно вышел во двор, и знахарке не оставалось ничего иного, как быстренько прикинуться кучкой-вонючкой, чтобы в таком виде спокойно в углу двора переждать, пока не придет время выдрать у него клок волос. Но это время так и не пришло. Рейн ни с того ни с сего заинтересовался кучкой, затем отлучился ненадолго и вернулся, на сей раз с граблями. Знахарка так и не успела ничего предпринять — Рейн принялся прочесывать и простукивать ее граблями. Только когда он ушел, еле живая знахарка собралась с остатками сил и коричневым дымком улетела обратно в свою избенку на лесной опушке.

Теперь она лежала на кровати, вся в крови, измочаленная, в колотых ранах, и ждала смерти. Она знала, что ждать недолго. А вот и она.

* * *

Зимний день тихо клонился к вечеру, мир, слегка и ненадолго посветлевший, вновь окутали сумерки. Ветер переменился, предвещая оттепель, как и водится на Кадрин день. Кубьяс уже с утра оделся по-праздничному и, сгорая от нетерпения, ждал того часа, когда встретится с барышней — “своей дамой”, как он теперь благодаря урокам снеговика называл ее про себя. Снеговик тоже был на месте и давал Хансу последние указания:

— Тебе следует опуститься на одно колено и поцеловать даме руку, — наставлял он. — А затем ты должен осыпать ее тысячей комплиментов, чтобы сердце ее растаяло и ты удостоился благосклонного взгляда ее чарующих очей. Потом испроси соизволения прочесть стихотворение, написанное тобой в ее честь. И тогда, коленопреклоненный, ты прижмешь руки к груди, в которой бьется сердце, готовое разорваться от переполняющих его чувств, и прочтешь свое стихотворение. Жаль, у тебя нет лютни, иначе ты мог бы ей и спеть. Ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте?

— Нет, — признался кубьяс. — В деревне, насколько я знаю, и нет ничего, кроме сопелок. Да еще орган в церкви.

— Ладно, обойдемся, — согласился снеговик. — Можно и без этого. Потом попросишь у нее позволения встать, предложишь ей свою руку, и вы можете начать медленно прогуливаться, причем ты не отводи взгляда от ее лица, пусть она читает в твоих глазах бесконечное обожание. В то же время вам надо беседовать о чем-нибудь прекрасном и возвышенном, ты, например, можешь спросить, какого цвета розы нравятся ей больше всего, и, когда она ответит, заяви, что она сама — самая прекрасная роза на свете.

— Я наверняка все перепутаю, — вздохнул кубьяс. — Я так не умею. Ничего из этого не получится. Она — барышня, дочка барона, а я всего-навсего недотепа кубьяс, который ни черта не знает. Она высмеет меня.

— Не беспокойся, мой друг! — сказал снеговик. — Это нетрудно. Любовь сама подскажет тебе, что делать. Доверься себе!

Кубьяс поежился и принялся взад и вперед ходить по двору.

Потом наступила ночь, и все окутала тьма. Только в редких избах светились слабые огоньки в окнах, да вдалеке сиял большой господский дом. Ни звезд, ни луны не было видно, а черный лес, который расстилался вокруг, казалось, все ближе подступает к деревне. Далеко в чаще голосили лешие.

Кубьяс стоял не шевелясь и ждал. Ждал свою возлюбленную. И она пришла.

На ней было роскошное черное платье из сундука со смертными одеждами старухи баронессы, но этого кубьяс не знал. Он пожирал глазами приближающуюся фигуру, забыв опуститься на одно колено и все те изящные манеры и обычаи, которым обучал его снеговик.

Лийна приблизилась и остановилась шагах в десяти от Ханса. Ближе подойти она не решилась, поскольку боялась, что он ее узнает. Это был напрасный страх — в темноте лица было не разглядеть.

Они стояли молча. Наконец кубьяс сказал:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — шепотом ответила Лийна.

Они снова замолчали, уставясь в темноту.

— Меня зовут Ханс, — произнес наконец кубьяс. Он сделал шаг, но тут же испугался своей смелости, отступил на несколько метров назад и снова застыл на месте. Тут он вспомнил совет снеговика опуститься на одно колено, но застенчивость удержала его от этого. Так они постояли еще какое-то время.

Гуменщик, которому хотелось собственными глазами увидеть свидание, незаметно притаился за оградой, от нетерпения он едва не приплясывал на месте. Неужто они так и останутся стоять? Он надеялся, что кубьяс поведет себя как настоящий мужик, подойдет к девушке, обнимет ее, поцелует, и тогда у Лийны появится возможность обвести парня вокруг пальца, а когда Ханс наконец поймет, что это вовсе не барышня, будет уже поздно. Он уже войдет во вкус поцелуев, а если девке удастся в тот же вечер еще и понести от него, то свадьба дело решенное, и баронская дочка будет позабыта. Но эти двое стояли, глядя друг на друга как воротные

столбы — только ворота навесить! Ну какой прок от такого свидания? Гуменщик и впрямь испытывал желание найти хворостину и подхлестнуть влюбленных, как гусей.

Тут кубьяс собрался с духом и бухнулся на колени. Не на одно колено, это у него не получилось, он просто опустился едва ли не на четвереньки и сказал:

— Я люблю вас.

Лийна не ответила ничего, но почувствовала слабость в ногах и плюхнулась в снег, хотя прекрасно знала, что слова эти предназначались не ей, а барышне. Однако ж так приятно было услышать их!

— Вам не холодно? — спросил кубьяс.

Лийна покачала головой.

“Я написал для вас стих”, — хотел сказать Ханс и даже открыл было рот, но застеснялся своих слов и едва слышно забормотал себе в бороду: “Ты дышишь словно телочка...”

Лийна все же расслышала слова: она частенько оборачивалась волчицей, и поэтому слух у нее очень обострился. Она слушала и испытывала безумное желание припасть к груди кубьяса, но не сделала этого. Нельзя, чтобы Ханс узнал ее, это был бы конец. Что бы там ни считал гуменщик, отрешить кубьяса от его безумной любви не было никакой возможности, и Лийна знала это. Разве сама Лийна могла влюбиться в человека, который явился бы к ней в одежде кубьяса, хитростью забрался к ней в постель и предложил, мол, считай меня за кубьяса, потому что вот он я, уже здесь. Нет, она бы прогнала такого взашей и осталась верна своему чувству. Так поступил бы и Ханс. Единственное, что могла Лийна, это разыграть из себя нынче ночью баронскую дочку. Вот и все.

Ват-луп-са-ди, лу-сан-га-ди,

ра-ди-ри-ди-ре!

Кубьяс прочел до конца свой стих и теперь не знал, что делать дальше. Он просто стоял на коленях и смотрел на девушку в черном платье, фигуру которой в непроглядной тьме было трудно различить на фоне чернеющего леса. Лийна смотрела на кубьяса. Они молчали, и от счастья у них спирало дыхание.

Гуменщик тихонько поднялся, отряхнул снег со штанов и, разочарованный, отправился домой.

— Два дурака, — пробормотал он себе в бороду.

Погода повернула на оттепель.

26 ноября

Кубьяс и Лийна просидели в снегу не вечность, где-то после полуночи Лийна почувствовала, как ледяная сырость проникает ей буквально под кожу, и поднялась. Платье от талой воды промокло насквозь и стало такое тяжелое, словно сшито из свинца.

Как ни жалко, но предстояло расстаться, потому что наверняка и Ханс дрожал в натаявшей луже. Все равно оставаться здесь до утра было нельзя, при свете дня кубьяс наверняка узнает Лийну. Так что она слегка кивнула головой на прощанье и тихонько ускользнула.

Кубьяс не сказал ничего, только посмотрел вслед удаляющейся девушке и, когда Лийна окончательно растворилась в темноте, вскочил и помчался к снеговику.

— Ты видал? Видал ее?

— О да! — отвечал снеговик. — Я видел ее. Я видел все.

— Я такой дурак! Позабыл все, чему ты меня учил, я ничего не смог сказать, только смотрел, как последний болван! Все те красивые слова, что ты говорил… Я не смог даже рта раскрыть! Даже стих свой куда-то себе в бороду пробормотал, — говорил несчастный кубьяс. — Это было ужасно! Я дурень набитый!

— Нет, — возразил снеговик. — Напротив. Ты повел себя совершенно правильно. И не беспокойся — она услышала твой стих. Все прошло хорошо. Это было очень красиво. Воспоминание о вашей встрече я унесу с собой, и если когда-нибудь еще мне будет дан дар речи, я, возможно, расскажу об этом где-нибудь в далекой стране какой-нибудь принцессе, которая, услышав о великой любви, удивленно всплеснет руками.

— Унесешь с собой? — удивился кубьяс. — Куда ты собрался?

— Этого я не знаю, но придется покинуть тебя, — ответил снеговик. — Дорогой друг, посмотри кругом, ведь все тает, да и от меня осталось всего ничего.

Теперь только кубьяс, еще опьяненный недавним свиданием, заметил, что вокруг него хлюпает вода, огромные сугробы осели и превратились в жалкие грязные кучки, а от снеговика только и осталось что голова, да и та уже вся раскисла.

— Боже мой! — воскликнул Ханс в отчаянии. — Ты не смеешь растаять!

— Придется! — возразил снеговик. — Так положено. Я превращусь в воду, потом когда-нибудь — в пар, облаком или тучей поплыву неизвестно куда. Прольюсь там дождем, и так мой путь будет продолжаться из века в век. Не печалься! Я унесу с собой самые прекрасные воспоминания и буду вечно благодарен тебе, потому что ты подарил мне на несколько дней дар речи. И ты тоже вспоминай меня. Домовик я был никудышный, никакого добра тебе не добыл, но, может быть, я был тебе полезен как-то иначе, хозяин.

— Это само собой! — подтвердил Ханс. — Я... Я должен... Черт возьми, я не умею выразиться, чего я хочу. Дурак я!

— Я прекрасно понимаю тебя и тогда, когда ты молчишь, — утешил его снеговик. — Именно этому я нынче ночью и дивился. Я много раз слыхал водопады слов и видел бури чувств, когда встречаются двое влюбленных, слыхал страстные обещания, признания в любви, восклицания. А тут я не услышал почти ничего. Двое влюбленных сидели, смотрели друг на друга и молчали. Это было прекрасно.

— Ты и вправду веришь, что она... — спросил кубьяс застенчиво. — Ну, что она... Ты понимаешь.

— Да, — подтвердил снеговик. — Я в этом уверен. Эта девушка любит тебя.

Кубьяса от радости бросило в жар, так что ему пришлось вскочить и, закинув руки за голову, вдохнуть всей грудью — только так он мог справиться с обжигающим чувством радости, которое охватило его всего. Снеговик смотрел на него и думал: о да, эта девушка любит тебя. Только она не дочь барона, она такая же несчастная, как и ты, хозяин, отчего вся эта история так прекрасна и печальна.

Но он не стал открывать кубьясу правды, а унес тайну с собой в лужу. Потому что оттепель на Катерину именно в этот миг превратила его в лужицу, и когда кубьяс спросил его о чем-то, в ответ послышался только слабый плеск.

— Вот и все... — пробормотал кубьяс, глядя на талый снег, оставшийся от снеговика. Два уголька-глаза он поднял и положил в карман.

Через час-другой возле дома кубьяса ленивой рысцой появилась волчица-оборотень. Ей не спалось дома и хотелось в утреннем свете поглядеть на место, где она ночью встречалась с возлюбленным. Кубьяса не было видно, он отсыпался. Двор был весь залит водой. Волчица стала лакать ее, холодный растаявший снег освежал.

* * *

Прихватив с собой бутылку церковного вина для причастия, Отть Яичко завалился в гости к горничной Луйзе. Они сидели в комнате Луйзе, потягивали вино и смотрели в окошко на барский сад, где начавшийся дождь смыл последние остатки снега. Камердинер Инц был тут же, но вина не пил, а смаковал баронский коньяк, потому что, как он говорил, уже привык к этой марке и не собирается мешать напитки.

— Отть, это правда, что старик Мозель совсем сбрендил? — спросила Луйзе.

— Да, с чердаком у него не в порядке, — подтвердил Отть Яичко. — Вы приходите в воскресенье в церковь, услышите, какую чушь он несет с кафедры. Он теперь совсем как дитя неразумное, что я ни скажу — всему верит. Вчера, к примеру, натянул ему мешок на голову и сказал, что теперь он в аду. Старик сразу поверил, сел и стал молиться, потом я стянул мешок с его головы, уж как он обрадовался, стал молитвы свои расхваливать, мол, помогли ему выбраться из преисподней. Я от нечего делать забавляюсь с ним, как с кошкой.

— И поделом! — сказал Инц. — Эти церковники ведь появились здесь во времена нашего короля Лембиту, прогнали наших богов и заместо них своего бога поставили. Пусть теперь маются! Нечего было сюда соваться!

— А какие такие боги у нас были? — спросил Отть Яичко. — И куда они подевались?

— Ну, Калевипоэг был бог, — предположил Инц. — Большой сильный бог. Христос его угробил. Со спины, знамо дело, иначе бы не одолел.

— Со спины всего сподручней косой, — сказал Отть. — Жик — и голова с плеч! А что до этого Калевипоэга, то я видал его берцовую кость, ночью на одном перекрестке завывала и отсвечивала зеленым.

— Фу, какой кошмар! — сказала Луйзе.

— Да нет, чего ее бояться! — продолжал Отть. — Надо хватать ее и идти, куда она укажет. Она ведь всегда прямиком на клад выводит.

— Ну, ты испытал? — спросила Луйзе.

— Не удалось! Таких охотников на перекрестке полно было, дело до драки дошло. Мне чуть ухо не оторвали, двоих так вообще зарезали насмерть, в конце концов костью завладел какой-то кузнец. Он клад и нашел.

— Вот видишь, как наш бог нам помогает, даже своими костями! — подвел итог Инц. — Всяко посильнее Иисуса!

— Не знаю, Иисуса тоже можно приспособить всякие штучки откалывать, — возразил Отть. — Всякие боги полезны. И Калевипоэг, и Иисус, и Старый Черт. Умный мужик или ведун всех их облапошит.

— Ой, а вы слыхали, что знахарка померла? — вклинилась в мужской разговор Луйзе. — Гуменщик нынче утром зашел к ней, а она вся в крови и бездыханная. Душа ее в преисподнюю отправилась. Только черная кошка сидела у нее в головах и умывалась лапкой.

— И что дальше? — заинтересовался Инц.

— Тогда гумещик повесил кошку и похоронил знахарку, — продолжала Луйзе. — Ведь на похороны ведунов пастора не приглашают, так что все сделали тихо и по-быстрому. Как раз перед тем, как ты, Отть, пришел, гуменщик тут проходил. Совсем серый с лица.

— Ну, в такой дождь могилу копать дело нелегкое! — решил Отть Яичко.

— Мог бы и домовика послать! — заметил Инц.

— Мог бы, конечно. Только у гуменщика домовик такой старый, что едва ли лопату удержит.

— Зачем такого негодного держать, в печку его — и все дела.

— Его домовик — ему и решать.

— Вы гляньте, кто там идет! — Луйзе подалась к окну. — И что этому остолопу здесь понадобилось? Да еще в такой ливень!

Это батрак Ян, промокший насквозь, поспешал через барский сад, прижимая к груди небольшой узелок. Добежав до черного хода, он постучался и, не дожидаясь, когда его впустят, переступил порог.

— Луйзе, поди посмотри, что этой образине надо! — сказал камердинер Инц и задрал для удобства ноги на кресло.

— Ладно, только пусть кто-нибудь вместе со мной пойдет, — потребовала Луйзе. — А то он снова будет пялиться на меня да пальцем торкать.

— Как это?

— Ну, делает вид, будто что-то у меня за спиной увидел, и тыкает мне пальцем в зад, — посетовала Луйзе. — А сам хихикает! Ужасно гадко!

Мужики посмеялись, и Отть Яичко согласился сопроводить Луйзе.

— Мне охота поглядеть, как он это делает, — сказал он. Они пошли коридорами и неожиданно увидели Яна, который забрался в кабинет барона и пробовал на вкус чернила в чернильнице с письменного стола.

Завидев Оття Яичко и Луйзе, он быстро поставил чернильницу на место, но оба успели заметить, что язык у Яна совсем синий.

— Приятного аппетита! — со смехом пожелал Отть Яичко. — Как на вкус? По такой погоде непременно требуется принять.

— Я подумал, а вдруг там какая-нибудь заморская настойка, — пробормотал батрак пристыженно. Однако он не собирался из-за того, что хлебнул чернил, отказаться от своего намерения. Трясущимися руками он принялся развязывать узелок.

— Смотри, Луйзе, я тебе гостинец принес! Сам испек для тебя. Не взыщи, прими и скушай. Кушай, кушай, прямо сейчас! На!

И он протянул горничной пирожок, порядком помятый и мокрый от дождя. Причем, как только он развернул узелок, в комнате страшно завоняло.

— Что это? — спросила Луйзе, брезгливо глядя на пирожок. — Зачем ты мне… такой пирожок принес? И почему он так воняет?

— Может, он с тухлятиной? — предположил Отть Яичко, схватил пирожок из рук Яна, разломил пополам и тут же вскрикнул, уронив пирожок, — будто змею увидел.

— Да он же дерьмом начинен!

— Что? — закричала Луйзе и отскочила в сторону.

— Да в нем дерьмо! Ты что такое испек, мужик? Рехнулся, что ли?

Батрак Ян с несчастным видом стоял посреди комнаты. Весь вчерашний день он провозился дома: собирал пот, стриг волосы под мышками. Единственное, чего не было, так это дерьма. Он то и дело ходил за угол, сидел на корточках, тужился, но ничего не получалось.

“Оно и неудивительно, — думал он, — сколько времени не евши”.

Поэтому он пробрался в кладовую покойного кильтера и нажрался там до отвала. Однако тут-то его и застукал старший сын кильтера, поколотил и вышвырнул, окровавленного, во двор. Прихрамывая и охая, Ян приковылял домой и стал ждать, когда нутро выгонит его по нужде. В конце концов этот благодатный момент наступил, он почувствовал в кишках напор и опорожнился в картофельный мешок. Наконец-то все необходимое для начинки пирога имелось в достатке. С большим трудом замесил он тесто и испек в печи колобок. Мякиш он выковырял и наполнил колобок “любовным зельем”, заткнул отверстие, через которое запихал в пирожок начинку, и отправился в поместье. По дороге он попал под дождь, пирожок раскис, и теперь все прекрасные мечты, казалось, рухнули. Но он все-таки изо всех сил пытался спасти положение и все уговаривал Луйзе:

— Луйзе, ну откуси кусочек! Это не дерьмо, это… щиколад!

— Ублюдок! — закричала Луйзе. — Щиколад, говоришь? Да ты и не знаешь, что это такое! Да чтоб я твое дерьмо ела!.. Ты в своем уме? Ты же рехнулся!

— Дерьмо и какие-то волосы, — сообщил Отть Яичко, он взял стоявшую в углу трость и поковырял упавшую на пол начинку. — Ничего себе угощение! И зачем только человек такую дрянь испек, не понимаю. Ты, Ян, все-таки и вправду малахольный.

— Я для Луйзе, — пробормотал Ян, но горничная пришла от его слов в такое бешенство, что схватила со стола перочинный ножик барона и со всей силы всадила его батраку в плечо. Ян заорал, а Луйзе кричала:

— Погань! Явился меня своим дерьмом потчевать! Сам жри! Отть, запихни это ему в глотку!

— Не охота руки пачкать, — отозвался Отть Яичко, однако схватил Яна за шиворот, силком заставил его опуститься на четвереньки и ткнул батрака носом в пирожок. Ян отфыркивался, пытался подняться, стараясь в то же время вытащить ножик. Луйзе пнула батрака.

— Мерзкая скотина! — кричала она. — Жри теперь свое дерьмо! Отть, вышвырни его отсюдова! И пусть заберет свой пирожок с собой, дома доест!

Спустя некоторое время камердинер Инц, который в соседней комнате смаковал коньяк, увидел, как по саду бежит окровавленный изгвазданный Ян.

Дождь все лил, грязь текла ручьями. Наконец рано сгустившаяся тьма скрыла эту безотрадную картину.

27 ноября

Кубьяс проспал почти целые сутки, что и неудивительно — он же целую неделю не смыкал глаз, по ночам молился под окнами барского дома, а днем слушал удивительные рассказы снеговика. Теперь он задним числом наверстывал бессонные часы.

Однако спал он беспокойно. Естественно, что в снах его присутствовала одна только барышня. То она являлась кубьясу сияющая и улыбчивая, бросалась ему на шею, хватала за руки и увлекала с собой за холмы, под сень леса, где они падали во мхи и обнимались долго и страстно. Но временами снились ему совсем другие сны. Он видел себя в воротах поместья и слышал, как односельчане кричат:

— Свадьба! Свадьба! Барышня выходит замуж за богатого офицера!

Затем он видел, как к нему приближается пышно разукрашенная карета, а в ней барышня со своим мужем. Они проносились мимо кубьяса и исчезали навсегда.

Тогда кубьяс ворочался в своей постели с боку на бок, и слезы отчаяния комом вставали у него в горле, не давая дышать. Но он все равно не просыпался, и тогда снова приходили сны красивые — с тем чтобы потом опять уступить место видениям неприятным.

Так что все то время, что он проспал, Ханс метался между восторгом и отчаянием, и когда наконец проснулся, голова его раскалывалась от пережитых снов, горло от слез саднило, а сердце ликовало. Баронесса все-таки замуж не вышла, это был лишь сон, а снеговик, прежде чем растаять, заверил его, что девушка любит его всей душой! Ясно, что снеговик в таких вещах — если принять во внимание его огромный опыт, — не ошибается. Кубьяс позавтракал, напевая про себя что-то, и спустя долгое время наконец-то почувствовал себя свежим и бодрым. Он подстриг бороду и оделся по-воскресному. Ханс собрался в поместье.

Да, он решился — теперь, когда он был уверен в чувствах своей возлюбленной, — взглянуть на барышню и при свете дня. А не только ночью, сквозь занавешенное окно! Ему хотелось увидеть девушку с глазу на глаз и договориться о времени новой встречи. Тогда он, быть может, одолеет свою робость и застенчивость. Возможно, тогда он даже осмелится поцеловать даме руку, как учил снеговик. Может, он попытается и заговорить с ней, а не будет бормотать себе под нос, переминаясь с ноги на ногу, стоя в снегу?

Кубьяс преклонил колено и схватился за рукав висевшего на гвозде тулупа.

— Моя прекрасная мечта! — произнес он именно так, как учил снеговик. — Драгоценный камень моего сердца, единственное сокровище моей души...

Слова застряли у него в горле, они казались настолько высокопарными, что даже в одиночку произносить их было неловко. Кубьяс склонил голову, молча потерся носом о рукав тулупа и, представляя про себя, будто это мягкая ручка барышни, нежно лизнул шершавый рукав.

Сердце его охватила такая радость, будто перед ним был не старый тулуп, а живая, из плоти и крови, девушка. Кубьяс закрыл глаза и приложил рукав к щеке. Потом поднялся и пошел запрягать лошадь.

“Разговаривать я не мастер, — думал он. — Слова снеговика не по моему языку придуманы. И как посреди этой грязи и слякоти вообще говорить про какие-то драгоценные камни души и эти... как их там... венусы? Это же все равно что коврига горячего хлеба в собачьей конуре. Какие у нас тут венусы, зимой их мороз заморозит, а летом комары заедят”.

Во дворе земля хлюпала под ногами от талой воды, вся грязь, недавно прикрытая белым покрывалом, опять вылезла наружу. Сырость стояла невероятная.

Кубьяс запряг лошадь и отправился в поместье.

“Прямо как будто свататься еду!” — подумал он взволнованно.

Так и подмывало заставить лошадь бежать быстрее, ему не терпелось вновь увидеть свою красавицу, но он знал, что при такой распутице тут же завязнет, так что хорошо хотя бы шагом ехать. Он принялся потихоньку насвистывать, жадно вдыхая свежий влажный воздух, который, как казалось Хансу, доносил до него из поместья сладкий запах барышни.

— Ра-ди-ри-ди-ре, ра-ди-ри-ди-ре... — напевал кубьяс, стараясь уловить запах ветра.

Лошадь вдруг сбавила шаг, словно воз стал много тяжелее. Кубьяс обернулся и с ужасом увидел, что он в телеге не один. На задке примостился страшный черномазый мужик, не иначе сам Нечистый.

— Тебе чего? — спросил Ханс.

— Где твой домовик? — вопросом на вопрос отозвался Нечистый. — Тот, в которого я душу вдохнул?

— Растаял он, — ответил кубьяс.

— Тогда пора расплатиться, — объявил Нечистый. Он подался поближе, схватил кубьяса за горло и — хрясть — свернул ему шею. Затем достал свою книжищу и длиннющим ногтем вычеркнул имя кубьяса. Три капли крови он кубьясу вернул — капнул их ему на щеку, и они застыли тремя крохотными брусничинками.

Затем Нечистый спрыгнул с телеги, заткнул полы за пояс и сиганул в придорожный ольшаник.

Телега с покойником продолжила свой путь в поместье.

* * *

Утром амбарщик решил окончательно обчистить барский амбар.

— Там столько народу повадилось воровать, что мне им никак не помешать! — объяснил он жене. — Лучше уж я все зерно перевезу к нам, хоть под присмотром будет. С какой стати всяким батракам да бобылям орудовать в амбаре и мешками таскать доброе ржаное зерно? Жадность и подлость простонародья просто никаких границ уже не знают!

Он отправился в амбар и подчистую опустошил его. Зерна оказалось больше, чем он предполагал, и в какой-то миг он даже был озабочен, куда девать такую добычу, потому что его собственные амбары были полным полны. Но потом он решил, что домовик вполне может построить ему еще один амбар.

Барин застал его как раз в тот момент, когда он увязывал воз. Амбарщик тотчас хватился за шапку и согнулся в три погибели, разве что не растянулся подобострастно ниц перед барином.

— Что это за зерно? — сердито поинтересовался барон. — Куда ты его собрался везти?

— Ах, господин барон! — вздохнул амбарщик печально. — Вы же знаете, какой скудный урожай собран нынче осенью с ваших полей, и мыши-крысы вдобавок опустошение произвели. Я же ваш амбарщик, и мне больно смотреть, что барские амбары пустуют. Наскреб дома зерна, что накопил за годы, и привез сюда. Мы, мужики, можем ведь и землей да древесной корой питаться, но барские амбары не смеют пустовать! Вот собрался перенести зерно в ваш амбар!

— Еще чего! — вскричал барон. — Да чтоб я принял зерно от какого-то посконного рыла! Ты что, за побирушку меня держишь? Если у меня в амбаре пусто, я куплю зерно, а не стану просить у тебя, сукина сына, подачки! Немедленно убирайся отсюда со своими мешками!

— О, господин барон! — заныл амбарщик, упал на колени и пополз по грязи к барону. — Смилостивьтесь, примите мое зерно!

— Нет! — рявкнул барон. — Если ты сейчас же не уберешься, я велю выпороть тебя на конюшне!

Амбарщик сделал вид, будто страшно перепугался, всхлипывая, взобрался на телегу и медленно, словно против воли, двинулся с возом зерна в сторону своего дома. Но едва скрывшись из поля зрения барона, тотчас расправил спину, хитро ухмыльнулся и затянул бодрую песню. С важным видом, что твой король, ехал он домой с полной телегой ворованного зерна.

Но прежде чем амбарщик достиг перекрестка, где надо было свернуть домой, повстречался он с другой телегой. Амбарщик узнал лошадь кубьяса, но самого кубьяса видно не было.

— Удивительное дело, лошадь одна идет! — пробормотал амбарщик, и у него тотчас возникла мысль увести как лошадь, так и телегу. Поэтому он слез со своего воза, остановил лошадь кубьяса и полюбопытствовал, что же она везет.

В телеге лежал мертвый кубьяс со свернутой шеей.

У амбарщика мороз по коже продрал. Но он не стал терять времени даром, вскочил на телегу кубьяса и хлестнул лошадь.

Лошадь заржала и пустилась рысью, амбарщик твердой рукой направил ее к избе гуменщика, рассчитывая найти там помощь.

Его собственная телега, нагруженная мешками с зерном, осталась стоять на обочине. Из зарослей вышли Имби и Эрни с вытаращенными от волнения глазами. Каждый из них взвалил на спину по тяжеленному мешку зерна и, покачиваясь и оскальзываясь на мокрой дороге, потащился домой.

Снова стал накрапывать дождь — холодный и мерзкий.

* * *

Гуменщик сидел возле очага и попыхивал трубкой.

Тело кубьяса уже обмыли и положили в гроб. Похороны назначили на завтра.

Только вчера гуменщик похоронил знахарку. Завтра опять предстоял путь на кладбище.

Гуменщик сосредоточенно уставился на огонь. Он обвел вокруг пальца чуму, саму смерть он нередко водил за нос, несчетное число раз обманывал Старого Нечистого и всякую прочую нечисть. Теперь же за считанные дни ушли в мир иной его добрый друг и подруга молодости. Оба умерли нехорошей смертью — души их прямиком отправились в ад. И он, гуменщик, не смог им помочь.

— Ваше племя в наказание человечьему роду создано! — сказал он своему домовику, старине езепу, который тоже устроился возле очага погреть кости, сделанные из черенка метлы. — Вы только о том и думаете, как бы вцепиться человеку в горло. Старый Нечистый впереди и мелкая нечисть туда же!

— Сами виноваты! — отрезал домовик. — Вольно вам с нечистью дело иметь! Люди сами виноваты! Думают, что хитрее всех на свете, обманывают нас почем зря, а когда жадность вконец одолевает вас, вы остаетесь в дураках.

— Да, и впрямь не стоит иметь с вами дела, — согласился гуменщик. — Подлые вы прохвосты. В самый раз всех вас запалить и сжечь.

— Сами вы нас мастерите! — фыркнул в ответ старый домовик. — Думаешь, легкая у нас доля? Мне один знакомый сосун рассказывал — его каждый день гоняли за молоком. Только утром встанет — так сразу же надо отправляться в деревню отсасывать у коров молоко и потом сблевывать его в хозяйскую миску. Это-то что, ни один сосун работы не боится, делал, что велено, отсасывал и сблевывал, но однажды ребятишки нашли его дерьмо и смеха ради сунули в него рябиновую палочку. Сосуна и заклинило — молока-то он насосался, а выблевать его не может, хоть ты тресни! Хозяин ругается на чем свет стоит и дубинкой его охаживает, мол, где молоко, да где молоко! Молоко у него в животе прокисло, пованивать стало, а никак от него не избавиться. Стало сосуна пучить, мается бедняга...

— Замолкни! — крикнул гуменщик. — У меня тут друг в гробу лежит, которому твой хозяин шею свернул, а ты мне про какого-то дрянного сосуна рассказываешь! Заткнись!

— Вот-вот, домовики да сосуны со своими заботами вас не интересуют, — проворчал домовик. — Они только горбатиться на вас должны, а когда они за свой труд справедливой платы требуют — душу, как уговор был, так они же еще и виноваты! Жулики вы! Воруете у барона, друг у дружки воруете и нечистую силу обворовываете, а как платить — так никогда не желаете.

— Да нечем нам платить, — отвечал гуменщик. — Только наворованное и есть. Да еще жизнь, которая и так висит на паутинке. В лесу полно волков да леших, хвори прячутся в зарослях, всякий миг чума может заявиться, барин распоряжается, как ему вздумается. Наша жизнь тоже все равно что украдена, и что ни день, то надо смотреть, какими хитростями да уловками урвать ее, чтобы протянуть до завтрашнего дня. Если мы станем по-честному платить за все, что с нами будет? Да не станет нас, и тебя не станет, езеп, потому что кто еще стал бы выторговывать у Старого Нечистого, чтобы он вдохнул душу в старые веники да метлы? Другие катались бы себе на лодках по реке при свете факелов, играли бы на всяких инструментах и пели своим дамам песни, сражались бы между делом, скакали на лошадях и гибли героями, и о них слагали бы песни и в камне высекали бы их лики.

— Что за чушь ты несешь? — удивился домовик. — Где ты таких глупостей наслушался?

— Один снежный домовик рассказывал, — ответил гуменщик. — Он получил душу благодаря Хансу, который смастерил его для того, чтобы снежный домовик пособил ему в краже. А тот горазд оказался только рассказывать о жизни в далеких странах. Он рассказывал о людях, которые никогда не мастерят себе домовиков, так что при них он может быть только бессловесной водой, бессмысленно булькающей в колодце. А здесь ему дали жизнь. Вы должны быть нам благодарны.

— Считаешь, что лучше быть домовиком, чем старой метлой? — спросил езеп насмешливо.

— Да, считаю, — ответил гуменщик. — И лучше быть вором, который и жив-то только благодаря воровству, чем честным плательщиком. Вон, и Ханс, и Минна расплатились. Хорошо им теперь?

— Когда-нибудь узнаешь! — рассмеялся домовик езеп. — Когда-нибудь и тебе придется выложить свое состояние.

— Не трави душу, домовик! — сказал гуменщик. — Я это и без тебя прекрасно знаю.

На какое-то время дождь перестал, и, воспользовавшись этим, люди торопились принести из колодца воды в дом. Многие оскальзывались в грязи, не одно ведро при этом опрокинулось. Тогда люди ругмя ругались, и Старый Черт в аду, навострив свои свинячьи уши, прислушивался, однако выходить не стал, потому что очень уж мерзкая была погода.

28 ноября

О смерти кубьяса Лийна узнала рано утром. Рейн Коростель просунул голову в дверь и сообщил:

— Нынче чертового кубьяса хоронят.

— Что ты сказал? — вскричала Лийна и выскочила из кровати. Рейн вскинул брови и злорадно произнес:

— Да, и не надейся больше выйти замуж за какого-то барского говнюка. Помер твой кубьяс, шею ему, как куренку какому, свернули. Небось, попался по глупости Старому Нечистому, а тот его, голубчика, и прикончил. Поделом ему! Хоть бы всей этой барской сволочи конец пришел!

— Врешь ты все! — выкрикнула Лийна и набросилась на Рейна. Тот схватил ее за руки и усадил на стул.

— Тихо-тихо! — стал он уговаривать ее. — Ты чего? С какой стати мне тебе врать? Честное слово, помер он, и нынче его хоронят. Можешь пойти и удостовериться, я-то не пойду. Он был мужик одинокий, так что ни на какие поминки рассчитывать не приходится. Закопают, споют псалом-другой и разойдутся по домам. Я лучше дома останусь, чего по дождю шататься? Погодка та еще. Хлябь! Что по двору идешь, что по реке бредешь — разницы нет.

Лийна упала ничком на кровать и лежала, не подавая признаков жизни. Рейн поглядел на нее и неловко погладил дочку по голове.

— Ну что ты... — пробормотал он. — Иди поешь.

— Не буду. Оставь меня в покое.

— Ну, попозже придешь, — решил Рейн. — Я для тебя и булку припас и... Лийна, ты слышишь? Я жду тебя за столом. Ну, чего так валяться, он же от этого все равно не оживет. Вечером к нам Эндель зайдет, тогда и обговорим свадьбу...

— Еще чего! — закричала Лийна, вскочила и запустила в отца подушкой. — Убирайся отсюда! Лопай вместе со своим Энделем свою булку, чтоб вам подавиться ею! Уходи!

— Ты лучше успокойся! — сказал Рейн уже сердито. — Никуда тебе от Энделя не деться. Я твой отец, и я решаю. Смотри у меня, чтоб вечером вела себя вежливо и не тявкала, как собачонка. Эндель этого тоже не любит, он мужик основательный.

— Да уйдешь ты наконец?! — завопила Лийна и стала искать, чем бы запустить в отца, но Рейн уже захлопнул за собой дверь, и Лийна слышала, как он, сердито топая, удалился.

Она быстренько оделась и вылезла в окошко. Побежала к церкви и, услышав вскоре звон колокола, поняла, что похороны уже начались. Выходит, отец не соврал. Ханс и вправду умер.

Это показалось настолько невыносимым, что Лийна повернула назад и направилась в лес с твердым намерением утопиться. Через лес протекала речушка, в которой мужики летом ловили рыбу. К ней Лийна и направилась. Неожиданная новость настолько ошеломила ее, что она и не заметила, как Имби с Эрни, которые по обыкновению паслись возле дороги в надежде обнаружить что-нибудь полезное, заметив ее, потихоньку двинулись следом.

— Заметь, она идет прямиком в лес! — сказала Имби. — В такую-то погоду! Интересно, что она там ищет?

— Провалиться мне на этом месте, она пошла свое сокровище проверить! — прошептал Эрни. — В такую собачью погоду в лесу можно только клад искать!

Они шли, не выпуская Лийну из виду.

А та не замечала ничего. Слезы наконец нашли выход, текли по щекам и капали на одежду. Лийна плакала неслышно, она шла по-прежнему прямо и быстро — ни один встречный ни о чем бы не догадался, потому что дождь хлестал, и у любого лицо было бы мокрое. Только у Лийны оно было мокрое от слез.

Она продралась сквозь мокрые заросли и вышла на берег речки. Вода была серая, берега скользкие и топкие. Лийна стала спускаться к воде, поскользнулась и упала. Теперь она была с ног до головы в грязи, но ей было все равно. Кое-как, чуть ли не на четвереньках она добралась до воды. Ветер брызнул в лицо речной водой, вода была холодная. Лийна остановилась на мгновение и уставилась на свою безрадостную могилу.

Но иного выхода не было: Ханса больше нет, а отец заставляет выйти за этого ублюдка. Разве сможет она жить с таким скотом после тех ночей, когда в волчьем обличье слушала любовные излияния кубьяса, и особенно после той, когда они с Хансом сидели в подтаявшем снегу? Лучше уж в речку, пока боль еще свежа и душа готова на безумные поступки.

И она шагнула в воду.

У самого берега было неглубоко, поначалу ледяная вода поднималась не выше колен. Лийна ступила дальше, воды ей стало до чресел. Но тут за спиной раздался дикий крик, чьи-то руки схватили ее за шиворот и вытащили на берег, она свалилась на грязную землю и увидела склонившихся над нею перепуганных Имби и Эрни, Эрни осенил себя крестным знамением, а Имби, вытаращив от ужаса глаза, спросила:

— Деточка, неужто ты решила утопиться? Это же грех!

— А вам-то какое дело? — грубо спросила Лийна и хотела было вскочить и броситься обратно в речку, но не смогла — только перевернулась и зарыдала теперь уже в голос, завывая, как волчица.

Имби и Эрни стояли рядом, тоже вымокшие и грязные, и не знали, что делать. И тут из речки вдруг вышла белоснежная кобылица, оглядела людей и заржала призывно, словно приглашая вскочить на нее.

— Это русалка! — до смерти перепугалась Имби.

Кобылица услыхала слова Имби, кивнула головой и исчезла так же внезапно, как появилась.

— Что-то тут не так! — сказал Эрни. — Поверь мне, старуха, тут где-то и впрямь клад! Только возле кладов случается такое! Подождем, а вдруг нынче тот самый день?

И действительно, вместо белой кобылицы на поверхности воды показалась громадная черная змея. Шипя, она подплыла к берегу и зловеще вперилась в перепачканных людишек. Старикашки задрожали, как трава на ветру, но остались на месте. Они знали, что, прежде чем глаза смертного увидят клад, надо пройти испытания на смелость, поэтому собрались с духом и уставились на змею с воинственным видом. Чудище тут же испарилось, и вместо него появились шесть безголовых собак, они перекувыркнулись и исчезли в кротовой кучке.

Затем явилась мерзкая лягва ростом с корову, угрожая прыгнуть на людей. Но Имби и Эрни осенили себя крестным знамением, и это видение тоже исчезло.

Теперь перед их взорами предстали какие-то особенно ужасные рогатые скоты, которых и назвать не знаешь как, настолько они отвратительны. Но и они не сделали им ничего, только рычали и изрыгали огонь.

А когда и эти страшилища растаяли в черном омуте, из-под земли послышался золотой звон. Старикашки схватились за руки и замерли, затаив дыхание. Лийна, которая все еще лежала ничком, громко всхлипнула. Эрни тут же зажал ей рот рукой и прошипел сквозь зубы:

— Тихо!

Вблизи клада нельзя издать ни звука, иначе он провалится обратно под землю и останется там не меньше чем на тысячу лет.

Звон золота становился все громче. И тогда — о, чудо! — разверзлась земля, и три мешка с золотом изверглись в прибрежную грязь. У Имби просто в глазах потемнело от невероятного счастья, она застонала. Эрни и ей закрыл рот и присел, напряженный, как паук в паутине, одной рукой зажимая рот одной, другой рукой — другой. Однако деньги от стона Имби никуда не подевались, мешки преспокойно лежали в грязи, и теперь Эрни осмелился наконец отпустить женщин. Он осторожно подполз к мешкам и вдруг набросился на них, как волк на овцу. Золото под животом было твердое и приятно давило. Дрожащими руками Эрни принялся развязывать один из мешков.

— Золото, чистейшее золото! — прохрипел он. — Старуха, это настоящее золото!

— Давай пойдем и поскорее зароем его у нас во дворе! — от волнения Имби заговорила высоким, прямо-таки птичьим голосом.

Только тут они вспомнили про Лийну, и Эрни протянул один мешок ей.

— Это твоя доля! — сказал он не без сожаления. — Бери. Замечательное приданое для девушки на выданье.

— О да, девушка на выданье ни о чем другом и мечтать не может, — ответила Лийна. Она поднялась, взяла мешок и стала медленно взбираться вверх по берегу речки, не удосужившись даже обтереть запачканное речным илом лицо.

— Деточка! — крикнула Имби. — Надеюсь, ты раздумала топиться? Прошла у тебя такая охота?

— Да, прошла, — ответила Лийна. У нее и вправду больше и в мыслях не было утопиться, какая-то удивительная бесчувственность охватила все ее тело, она даже холода не ощущала, хотя вымокла до нитки и дрожала. Она побрела домой, волоча за собой неожиданно обретенный мешок золота, улыбаясь про себя, представляя, в какой восторг придет отец, когда увидит сокровище. Самой Лийне это богатство было совершенно безразлично. Ей все было безразлично. Жизнь казалась ей настолько отвратительной, что даже предстоящее замужество с Энделем Яблочко не представлялось таким уж неприемлемым. С Энделем ли, без него — какая разница?

И Лийна решила вместо того, чтобы утопиться в речке, утопить себя в замужестве за Энделем. Она представила себе то отвращение, какое будет изо дня в день испытывать к своей жизни, при этом не сомневаясь ни на минуту, что и жизнь Энделя превратит в ад. Это доставляло ей горькую радость.

Имби с Эрни закопали свое золото в тот же вечер на болоте и оставили стеречь клад болотный огонек.

Мокрый снег все валил и валил, и вся земля превратилась в одно болотное окно.

29 ноября

К утру снова похолодало, и все осадки последних дней, образовавшие непролазную грязь, превратились в лед. Ветер стих, но небо было в тучах и день — немногим светлее ночи.

Эндель Яблочко явился спозаранок. Он поставил на стол бутылку водки и другую, с красненьким, крепко пожал руку Рейну Коростелю. Потом уселся, так и не сняв тулупа, и спросил:

— Нальем?

— Само собой, — подтвердил Рейн и поинтересовался лукаво, пришел ли гость по делу.

— Знаешь, лень мне всю эту бодягу нести про пропавших овечек да телят, — объявил Эндель. — Я говорю: и пес с ними! Ты сам отлично знаешь, зачем я пришел. Не жопу греть, а сватать Лийну.

— Как не знать, — извинился Рейн. — Просто так уж повелось.

— К чертям собачьим! — махнул рукой Эндель. — Недосуг мне тут суходрочкой заниматься! Мы же в кабаке договорились обо всем, обмоем дельце и разбежимся. Спешу я.

— Оно конечно, — согласился Рейн Коростель. — Работа не ждет, действительно, какой смысл вокруг да около разговоры вести? Лийна, поди-ка сюда! Эндель ждет! У него времени нет!

Лийна вышла из задней комнатушки. За ночь ее вчерашний кураж порядком поубавился. Вместе с ледяной речной водой оттаяло и ее безразличие, и теперь Эндель Яблочко со своим сватовством вновь внушал Лийне невероятный ужас. Она проплакала всю ночь над несчастной судьбой своей и кубьясовой и теперь стояла в дверях — бледная и отчаявшаяся — и смотрела на Энделя, который казался отвратительнее, чем когда-либо, и от которого ничто не могло избавить ее. Она знала, что вновь пойти на речку ей не достанет сил, разве что после алтаря, а к алтарю пойти придется. Так пусть все будет, как будет, подумала она обреченно и, не сказав ни слова, села тихонько в углу и опустила голову.

Энделю понравилось, что она молчит, и он налил Лийне красненького.

— На, хлебни, животина! Шерсть блестеть будет! — пошутил он и загоготал. Себе и Рейну он налил водки, тотчас опорожнил стопку и занюхал корочкой.

Рейн выпил тоже и почувствовал желание обратиться к любимой своей теме — чехвостить господ и их приспешников.

— Ты ходил вчера на похороны этого поганого кубьяса? — поинтересовался

он. — Одной гнидой меньше стало! Безносая, она знает, кого прибрать!

— Неохота мне было утруждаться, наверняка и без моей помощи закопали, — ответил Эндель. — Он же был еле-еле душа в теле, такого чуть землей присыпь — и похоронен. Мудак да и только.

Рейн рассмеялся одобрительно, но на сегодня это был его последний смех, потому как Эндель продолжил:

— Но ты, старина, кончай чернить господских управителей, если не хочешь по морде схлопотать. Я теперь новый кубьяс.

Тут в избе Рейна Коростеля воцарилась тишина. Лийна огромными глазами уставилась на Энделя, а старик Рейн Коростель почувствовал, как у него сперло дыхание. Он спросил осторожно:

— Шутишь, зятек?

— Какого черта! Что я тебе какой-то шут гороховый? — разозлился Эндель. — Пошел в задницу! Раз говорю, что я новый кубьяс, так и есть. Так что нет у меня тут времени яйца чесать, давай усидим бутылку, мне в поместье надо ехать.

Он хотел было вновь наполнить стаканы, но Рейн оказался расторопнее. Он схватил бутылку и заявил:

— С барскими прихвостнями не пью. Выметайся!

— Чего?! — вскричал Эндель. — Моча, что ли, в голову ударила? Пошел в задницу, Рейн, нечего тебе тут задаваться! Я тебе сейчас по яйцам врежу!

— Убирайся! — заорал Рейн. — Вон из моего дома! Катись в поместье и лижи там барскую задницу, а в моем честном эстонском хозяйстве делать тебе нечего!

— И запросто уйду, очень мне надо в этой дерьмовой дыре сидеть! — закричал в ответ Эндель. — Лийна, идем! Давай!

— Утри свою слюнявую харю! Не видать тебе Лийны! — возвестил Рейн. — Моя дочка не для баронских дворняг! Эх, Эндель, да ты еще похлеще остальных! Сперва прикидываешься настоящим эстонским мужиком, а стоило барону только свистнуть, тотчас побежал, хвост поджав! Дерьмо! Вон отсюдова!

— Ах ты, гнида! — взвился Эндель. — Ты что, думаешь, я дам себе на голову сесть? Да я тебе уши обрежу, старый говнюк!

Тут Эндель вытащил из-за пазухи нож и стал устрашающе приближаться к Рейну.

— Отец! Он убьет тебя! — закричала Лийна.

Рейн Коростель, весь красный от ярости, плюнул в Энделя и гаркнул:

— Думаешь, я боюсь твоего сраного ножика? Погоди у меня, сукин ты сын!

Рейн бросился к комоду, выдернул ящик, разбил доску, скрывавшую потайной ящичек, выхватил из тайничка маленький клетчатый мешочек, драгоценное наследие предков, и завопил:

— Торбочка, откройся!

Вот тут-то начались чудеса. Из клетчатой торбочки повыскакивала дюжина крохотных черных человечков, все с дубинками в руках. Все эти человечки комариной тучей набросились на Энделя и принялись охаживать его так и эдак, только седые бороды их развевались. Они колошматили Энделя до тех пор, пока тот не упал в лужу крови, но все продолжали бегать по его спине и знай себе колотить. В конце концов Эндель Яблочко свернулся наподобие ежа в клубок и простонал:

— Да хватит уж! Пощадите! Пощадите!

Тогда Рейн Коростель сделал своим подручным знак, те быстро залезли обратно в торбочку, он завязал ее, и через минуту в избе ничто не напоминало о побоище, кроме стонавшего на полу Энделя, из головы и носа которого ручьями текла кровь. Рейн пнул лежавшего и сказал:

— А теперь убирайся отсюда, да подальше! Убирайся в поместье и там зализывай свои раны, чтоб духу твоего здесь больше не было!

Эндель Яблочко пробормотал себе что-то под нос, кое-как дополз до двери и выбрался на улицу.

Рейн Коростель спрятал драгоценную торбочку в комод и вытер со лба пот. Потом потрепал по плечу Лийну.

— Ну вот, расстроилась свадьба, — сказал он. — Твоя правда, мужик он — свинья свиньей. Не беспокойся, найдем тебе другого жениха!

— Значит... Я не выхожу за Энделя? — спросила Лийна, потрясенная случившимся, все еще не в силах поверить в неожиданный поворот событий.

— Только через мой труп! — заявил Рейн Коростель. — Никаких дел с баронским отребьем!

Лийна мысленно повторила про себя слова Рейна, потом бросилась отцу на грудь и разрыдалась. Рейн Коростель гладил ее по голове, приговаривая:

— Да-да, не беспокойся! Отец защитит тебя от всех кубьясов и прочих обормотов!

Лийна разрыдалась пуще прежнего.

* * *

Гуменщик отправился в лес. Он сидел на полянке, жег костер и ждал, спокойно посасывая трубку и слушая, как всякие лешие и прочая нечисть шебуршат в лесу. Это все было не то. Он поджидал иного гостя.

Недолгий ноябрьский день был на исходе, уже опустилась ночная темень, и ни луна, ни одна звездочка не освещала землю. Только костер гуменщика горел ярким огнем и был виден издалека. Гуменщик задремал, но тотчас проснулся, едва слух его уловил приближающиеся шаги. Он знал, что тот, кого он ждет, на месте.

Старый Нечистый вышел из лесу и приблизился к огню, под мышкой у него была удочка, а на шее — веревка с нанизанной на нее замерзшей рыбой.

— И кто это тут так славно дрова жжет? — заговорил он уже издали. — Может, и мне будет дозволено своих рыбешек пристроить над костром, чтобы немножко подпечь их? А вдруг он позволит еще кое-что поджарить, его самого, к примеру? А?

Старый Нечистый засмеялся, но гуменщик и внимания не обратил на ужасные слова, знай посасывал себе трубку и ждал.

Черт приблизился к огню, вгляделся в сидящего у костра и узнал его.

— Ты, гуменщик? — удивился он и, немного поколебавшись, опустился на землю.

— Я! Он самый! — отозвался Сандер-гуменщик. — Здорово, Старый Нечистый!

— Здравствуй, — отозвался Черт. — Давненько я тебя не видал. Что это тебя в лес привело?

— Тебя захотелось повидать, — ответил гуменщик. — Знаю, что бродишь тут по ночам.

— Чего тебе от меня надо? — спросил Черт вроде бы как зло.

— Повидать, повидать захотелось! — сказал гуменщик. — Мы же давнишние знакомцы и приятели.

— Знакомы-то мы знакомы, да не приятели! — отозвался Старый Нечистый. — Ты что, позабыл, сколько раз мучил меня да обманывал? По-честному, так я не знаю более подлого человека, чем ты, Сандер-гуменщик! Но ничего, настанет и твой час, возможно, уже скоро!

При этих словах Старый Нечистый бросил в огонь свое удилище, на котором собирался подвесить над костром рыбу, и достал откуда-то из-за спины новую палку, толстую что твое бревно, на ней вполне можно было зажарить взрослого мужика, и принялся зловеще затачивать концы орясины когтями.

Гуменщик и виду не подал, что заметил приготовления Старого Нечистого.

— Да, ты прав, — согласился он. — Никакие мы с тобой не друзья. Слишком много моих добрых друзей отправил ты на тот свет. Только позавчера свернул шею Хансу-кубьясу. Нет, никакой ты мне не друг.

— Он сам напросился! — осклабился Нечистый. — И другие твои дружки тоже. Все вы подлые мошенники, разве только одни глупее других и легче попадаются в ловушку. Но найдется средство и на хитроумных! Никому не дано вечно водить за нос бесовское отродье!

— Наверное! — отозвался гуменщик. — Но с тобой я пока что сладить могу. Не понравилось мне, что ты с моим другом сделал, и я пришел сюда расправиться с тобой.

— И как же ты, блоха несчастная, думаешь со мной расправиться? — насмешливо спросил Нечистый. — Погляди на эту орясину, я собираюсь нанизать тебя на нее, как жирную плотвицу!

— Знаю я, что ты замыслил, — сказал гуменщик. — Но это тебе не удастся.

— Интересно, почему же? — рассмеялся Старый Нечистый. — Ты, конечно, можешь начать читать молитвы, да на сколько тебя хватит? Кругом лесная чаща, и до рассвета еще далеко. Рано или поздно ты устанешь, остановишься перевести дух, тут-то я за тебя возьмусь. У меня с этим быстро — видал шею кубьяса?

— Ага, — ответил гуменщик. — Видал. И нынче увижу еще кое-что.

С этими словами он достал из кармана свисток и свистнул. Старый Нечистый засмеялся:

— Что это у тебя за штуковина такая? Кого зовешь? Собак своих?

— Да нет, собак святого Георгия, — ответил гуменщик. — Этот свисток сделан из челюсти волчьего царя, и если подуть в него, сюда сбегутся все волки, что шастают в лесу. Слышь, Нечистый, они уже приближаются!

Старый Нечистый действительно услышал со всех сторон волчье дыхание. Поначалу волки бросились на звук свистка. Но, добежав до поляны и учуяв Нечистого, остановились, шерсть у них стала дыбом. Нечистый отбросил палку и стал встревоженно принюхиваться, стараясь определить, в какую сторону лучше метнуться. Но волки были со всех сторон, и Нечистый понял, что попал в ловушку.

В отчаянии он полез было на дерево, но волки были тут как тут. Они схватили Нечистого за хвост, стащили на снег и в считанные минуты растерзали в клочья.

Гуменщик сидел спокойно возле своего костерка и смотрел, как по поляне вдоль и поперек снуют волки. К нему серые не приближались — боялись огня. Гуменщик взял рыбу Нечистого и принялся ее поджаривать. Волки грызли копыта Нечистого и облизывали череп.

* * *

Наступила уже ночь, когда к избе Рейна Коростеля кто-то приблизился, хромая. Собака залаяла, но неизвестный полоснул ей ножом по горлу.

— Мудак этакий! — пробормотал хромой, стирая с ножа кровь. Затем тихонько отворил дверь и зашел в дом.

Из задней комнатушки доносился храп Рейна. Эндель Яблочко — а это и был весь перевязанный ночной гость — принялся ковырять в замке комода. Он был мужик сильный и в два счета открыл тайничок Рейна. В темноте на ощупь нашарил клетчатую торбочку, сунул ее под мышку и вышел. Он пересек обледеневший двор, зашел в сарай, нашел топор Рейна Коростеля и положил торбочку на колоду.

— Ну, старая жопа! — выругался он, думая о Рейне. — Ты у меня попляшешь, когда я раздолбаю твою диковину!

Эндель Яблочко замахнулся топором и нанес мощный удар. Клетчатая торбочка треснула, из прорех повыскакивало множество человечков с седыми бородами, и все они принялись лупцевать Энделя дубинками. Эндель Яблочко размахивал топором, но вскоре свалился под сильными ударами. Черные человечки продолжали дубасить его изо всех сил. Эндель кричал, и многие слышали его вопли, но никто не вышел посмотреть, в чем дело. Мало ли что может случиться ночью в лесу! Лучше не высовывать носа — не то и тебе не поздоровится.

За час-другой Энделя забили насмерть, от него осталось только пятно на снегу. Когда колотить было уже нечего, черные человечки с дубинками исчезли неизвестно куда.

На земле осталась валяться клетчатая торбочка с большой прорехой.

30 ноября

Андресов день

Ночью опять выпал снег, однако под утро снова повернуло на оттепель, так что грязи и слякоти стало больше прежнего. Лошади ступали почти по колено в жидкой грязи, а людям талая вода порой заливалась за голенища сапог.

Батрак Ян затаился за избой Карела Собачника, шевелил замерзающими пальцами ног в дырявых опорках и дрожал мелкой дрожью на мерзком сыром ветру. Всю ночь он промаялся без сна и в конце концов решил-таки отмочить штуку. Но теперь, когда пришло время действовать, испугался. Ян дрожал словно мышь, которая видит манящий кусочек сыра, но опасается выбежать из норки, потому что боится кошки. Только и в норке плохо: живот подводит от голода, и на голову каплет холодная вода. Вот и не остается мыши ничего другого, как жалобно попискивать.

Возможно, Ян еще долго собирался бы с духом, но хозяин Карел проснулся и вышел во двор по нужде. Зашел за угол и обнаружил там притулившегося у стены Яна. Карел шаркнул ногой по луже, так что грязь брызнула Яну в лицо. Отфыркиваясь, батрак вскочил.

— Ты чего тут размечтался, дерьмо собачье! — рявкнул Карел. — Марш за работу! И не рассчитывай, что я такого оглоеда, как ты, и на будущий год найму! Такого лентяя у меня еще не бывало! Тебя только собакам скормить! Убирайся!

Ян побрел прочь. Нет, ничего не поделаешь, мысль надо привести в исполнение, как бы страшно это ни казалось. Жизнь становится совершенно невыносимой, хозяин уже грозится скормить его собакам, односельчане бьют, горничная Луйзе откровенно потешается над ним и натравливает на него всякое отребье. Следовало что-то предпринять.

Ян отсиделся в зарослях, пока Карел не отправился в кабак на ежедневную лечебную процедуру, сбегал в дом и снял со стены охотничье ружье хозяина. Потом достал из кармана крохотный белый комочек, облатку, которую стащил в церкви в последнее воскресенье. Размочил комочек во рту, размял в руке, придав ему форму пули, и запихнул в ствол ружья.

До сих пор все было ничего, страшное еще только предстояло. Но отступать было некуда. Ян взял ружье под мышку и направился к церкви.

Возле церкви никого видно не было, только из дома пастора доносилось слабое подвывание. Это ополоумевший Мозель занимался там своими безумными делами. Но его бояться нечего, потому что Отть всегда запирал за собой дверь, когда отправлялся в кабак пьянствовать и продавать вещи старика Мозеля. Раньше вечера пастор из дому не выйдет.

Ян остановился шагах в двадцати от дверей церкви. Наступил самый ужасный момент. Говорили, что стреляющему привидятся кошмарные видения. Яну никогда не хотелось видеть страшное, он, в сущности, был порядочным трусом. Но отчаяние придало ему храбрости. Ян вскинул ружье, мысленно попросил прощения у Бога и всех ангелов и стрельнул в церковную дверь.

В какой-то миг он увидел перед собой Иисуса, такого, каким он изображен на заалтарном образе в церкви. Иисус гневно взглянул на него, что неудивительно, потому что пуля Яна попала ему в грудь и оттуда хлынула алая кровь. В следующий миг видение исчезло. Ян выронил ружье и дрожащими руками вытер вспотевшее от страха лицо. Руки стали кровавыми. Никакого сомнения — это кровь, брызнувшая из Его тела.

Ян обессиленно опустился прямо в лужу и постарался успокоиться. Дело сделано. Теперь надо подождать, когда начнет действовать волшебная сила. И вот он уже ощутил, как откуда-то из самого нутра все выше и выше поднимаются силы, обретенные благодаря выстрелу. Ян глубоко вздохнул, когда они достигли сердца и укрепили его. Теперь он больше никого не боялся, даже чертей, и все было ему теперь нипочем. Выстрел сделал его всесильным, теперь он мог совершить все, что душа пожелает, и ни один смертный, ни один черт не мог ему в этом помешать.

Сила ударила Яну в голову, он вскочил на ноги и заорал.

Потом принялся действовать.

Первым делом он двинулся в кабак. Карел Собачник сильно удивился, когда его батрак ворвался в помещение, как какой-нибудь бешеный пес. Глаза у Яна были совсем стеклянные. Он ринулся на Карела, сбил его на пол, схватил стул и жахнул им хозяина по голове, только кровь брызнула.

Отть Яичко, который сидел там же, зайцем сиганул за стойку и согнулся в три погибели рядышком с кабатчиком, тоже затаившимся между бочек пива и со страхом наблюдавшим за Яном. Тот остановился посреди кабака. Его переполняла сила и оттого вело из стороны в сторону. Он схватил бутылку водки, одним духом осушил ее и закусил стеклом.

— Пресвятая богородица! — взмолился кабатчик.

— Он стрелял в Иисуса! — зашептал ему на ухо Отть Яичко. — Нынче ведь Андресов день! Если в этот день выстрелить просвирой в церковную дверь, человек звереет. Но такая сила дается ему ненадолго, самое позднее завтра утром он обмякнет, как пустой мешок.

— До тех пор еще дожить надо! — заныл кабатчик. — Ты посмотри, что он вытворяет!

Ян поднял бездыханное тело Карела и стал крутить его, как какой-нибудь куль. Потом отпустил, и тело с размаху врезалось в бревенчатую стену, только грохот раздался.

Затем Ян опорожнил еще две бутылки водки и, сорвав с петель дверь, покинул кабак.

Отть Яичко и кабатчик бросились проверить, жив ли еще Карел. Тот дышал еле-еле, но и то хорошо. Отть влил ему в рот водки, и немного погодя Карел открыл глаза и уставился удивленно на склонившихся над ним собутыльников.

— Убрался этот малахольный? — спросил он.

— Убрался, — кивнул Отть. — Но он нынче еще много чего натворит.

— Главное, чтоб он мне дом не поджег! — простонал Карел. — Мужики, сделайте одолжение, догоните и пристрелите его, пока он мне красного петуха не подпустил!

— С ума сошел, да его сегодня ни одна пуля не возьмет, он завороженный! — ответил Отть. — Отсидимся-ка лучше здесь да пропустим для успокоения стаканчик-другой. Ничего не поделаешь, придется дать ему нынче побуянить, а завтра он будет тише воды.

— Тогда я велю его повесить! — заверил Карел, отирая с лица кровь.

Батрак Ян тем временем шагал по направлению к поместью. Он зашиб ногой насмерть несколько собак, которые, завидев мужика, похожего на лешего, набросились на него, рванул ворота поместья и ворвался в дом. Луйзе бросилась ему навстречу с пыльной метелкой в руках и отхлестала по щекам.

— Чего тебе здесь надо, придурок? — закричала она. — Убирайся вон, болван!

— Ну, Луйзе, давай справим свадьбу! — севшим голосом сказал Ян и разинул рот, будто собрался проглотить девушку. Луйзе вскрикнула и бросилась было бежать, но батрак схватил ее, отволок в комнату прислуги и сорвал с нее одежду. Луйзе пыталась кричать, но Ян зажал ей рот подушкой, опрокинул навзничь, вскочил на нее и полчаса кряду пыхтел и сопел над ней, как громадный кобель. Потом поднялся, подтянул портки и вышел. Полузадушенная Луйзе, в чем мать родила, осталась лежать без памяти, вся в синяках и кровоподтеках.

Ян направился в кладовую. Он взял с полки мыло и принялся есть его. Сегодня это никак не подействовало на его завороженное тело. Он съел все мыло и несколько свечей. Сегодня он мог все. Потом сел там же, в кладовой на пол и задумался. Чего бы еще учинить? Хозяина он отдубасил, Луйзе поимел, мыла наелся. Все мечты исполнились. Что еще? Ян тужился, тужился, но так и не смог придумать больше никакого развлечения.

Во дворе выглянуло солнце — первый раз за четыре недели. Светлый лучик проник в окошко кладовой и осветил затылок Яна. Затем ветром нагнало туч, и солнце исчезло.

Ян сидел призадумавшись, пока сон не сморил его.

Примечания

1

Гуменщик — истопник-смотритель в мызной (помещичьей) риге. Рига — молотильный сарай.

2

Кубьяс — бурмистр, поставленный помещиком староста из крестьян.

3

Кильтер — надзиратель за работами.

4

4 Oinas (эст.) — баран.

Content

Кивиряхк Андрус Ноябрь, или Гуменщик

Ноябрь, или Гуменщик

1 ноября

2 ноября

3 ноября

4 ноября

5 ноября

6 ноября

7 ноября

8 ноября

9 ноября

10 ноября

11 ноября

12 ноября

13 ноября

14 ноября

15 ноября

16 ноября

17 ноября

18 ноября

19 ноября

20 ноября

21 ноября

22 ноября

23 ноября

24 ноября

25 ноября

26 ноября

27 ноября

28 ноября

29 ноября

30 ноября

Примечания