Брайан Фриман

Голос внутри меня

Brian Freeman The Voice Inside Text copyright © 2018 by Brian Freeman. This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© 2018 by Brian Freeman. This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Перевод на русский язык, Павлычева М.Л., 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Марсии

Одно из главных различий между кошкой и ложью заключается в том, что у кошки всего девять жизней.

Марк Твен

Глава 1

Из глубокого сна Фроста Истона вырвала дрожь, прокатившаяся по дому. Он решил, что началось землетрясение.

Широко распахнув голубые глаза, Фрост скатился со своего дивана и вскочил на ноги. Шак, черно-белый кот, тоже почувствовал что-то неладное. С выгнутой спиной и распушенным хвостом напоминая цветок каллистемона[1], он замер на журнальном столике. Истон ждал, когда земля под ними содрогнется, как в аттракционе с имитацией какой-нибудь катастрофы.

Это же Сан-Франциско. Город часто испытывает на себе подземные толчки. Большая часть таких толчков проходит без последствий, однако Фросту, когда ему было всего одиннадцать, пришлось пережить разрушительное землетрясение с эпицентром у Лома-Приеты. Здесь никогда не знаешь, когда тряхнет в следующий раз. Однако сейчас Истон не видел никаких явных признаков. Над эркерным[2] окном на крючке висела голубая фигурка ангела, некогда принадлежавшая его сестре, и сейчас эта фигурка не раскачивалась. И пустая бутылка из-под пива не сдвинулась к краю журнального столика и не свалилась на ковер.

Это было не землетрясение. Что-то еще.

Фрост понял: то, что его потревожило, – дело рук человеческих. По дому плыл горьковатый запах сигаретного дыма, такой же, как от проходящего мимо курильщика на улице. Шак, это олицетворение невозмутимости, был напряжен и испускал утробный звук, как бы предупреждая о вторжении чужака. Истон бросил взгляд на дверь, ведшую на патио, и увидел, что она приоткрыта дюймов на шесть и в щель проникает ночной холод.

Нет, он не оставлял дверь открытой. В доме кто-то побывал.

Фрост вышел на патио. Была суббота, ночь Хэллоуина, воздух был влажным и холодным. Внизу, на крутом склоне холма, раскинулся город, простиравшийся до черноты залива. Истон был босиком и одет лишь в спортивные брюки и футболку с шаржем на Марка Твена спереди. Его волосы были взлохмачены. Он оперся на перила и прислушался, но не услышал ни единого звука, свидетельствовавшего о том, что кто-то убегает. И работающего двигателя он не услышал. В плотной растительности склона вообще не было никакого движения.

Уже стало казаться, что все это приснилось, однако это было не так.

К нему присоединился Шак. Цепляясь когтями за штанину, кот с ловкостью Кинг-Конга забрался хозяину на плечо, словно это была вершина Эмпайр-стейт-билдинг.

– Я говорил тебе, что у тебя слишком острые когти, а? – морщась, спросил Фрост. Кот, игнорируя человека, довольно замурлыкал, как будто в мире снова настал покой. Мотая хвостом у Фроста перед носом, он лапами приминал торчащие вихры у него на голове.

Они вернулись в дом. Истон закрыл дверь, и Шак грациозно спрыгнул на диван. Не зажигая света, Фрост прошел через гостиную в строгую столовую, которая служила ему также и кабинетом, и выглянул в окно. Внизу Грин-стрит была пустынна. Никто не топтался у дверей в многоквартирном доме напротив.

Он сунул руку в карман своей спортивной куртки, переброшенной через спинку стула. Жетон на месте. Пистолет – в кобуре. Фрост достал его и, поднявшись наверх, по очереди обошел все комнаты. В доме он был один. И все же что-то было не так. Об этом свидетельствовал и запах дыма. Кто-то вломился в дом, однако этот человек – кто бы он ни был – ничего не взял и ничего не оставил.

Почему?

– Ну а ты, Шак, что скажешь? – пробормотал Фрост, спускаясь на первый этаж, где его ждал кот. – Ты видел, кто это был?

Кот в ответ повернулся и двинулся прямиком к пустой миске. Истон вслед за ним прошел на кухню и насыпал корма. Открыв холодильник, он достал одиноко лежащую на полке пластмассовую бутылку с органическим соком. Кроме бутылки, в холодильнике практически ничего не было. Если брат, который работал шеф-поваром, не доставит ему гуманитарную помощь, он умрет с голоду, так как запасов не осталось.

Дом на Рашн-Хилл освещался светом уличных фонарей. В гостиной Фрост отбросил в сторону флисовый плед и сел на диван, стоявший у экркерного окна. Он глотнул сока и завинтил крышку. Спать совсем не хотелось. Подумал, а не почитать ли – он остановился на середине книги Стивена Амброуза об экспедиции Льюиса и Кларка, – но потом понял, что не сможет сосредоточиться.

Неожиданно тишину разорвал вопль будильника.

Он шел от барной стойки возле кухни, где Истон обычно заряжал телефон. Он узнал побудочный зуммер, резкий и громкий, как крики сержанта-инструктора. Обычно он ставил будильник на шесть утра, но сейчас до шести было далеко.

Прежде чем Фрост успел встать с дивана, чтобы выключить будильник, наверху начал надрываться еще один. Часы в главной спальне завывали, как пожарная сирена, требуя к себе внимания. У будильника наверху включаться повода не было. Истон никогда не спал в спальне и никогда не ставил тот будильник.

И тут проснулись еще одни часы. Еще один будильник, на этот раз в гостевой спальне наверху.

И еще один, в третьей спальне.

Затем включилось радио на кухне, и на полной громкости по дому разнеслись переговоры авиадиспетчеров в аэропорту Сан-Франциско.

Фрост вскочил на ноги.

– Какого черта?

Теперь к хору присоединился еще один будильник, он звенел, как сигнальный колокол на железнодорожном переезде. Звон шел из столовой. Часы, издававшие этот звук, Истону даже не принадлежали. Он стоял посреди комнаты, слушал оглушающий шум из звона, зуммера и радио и смотрел на Шака, который как угорелый скакал вверх-вниз по лестнице.

Фрост стал по очереди затыкать все будильники, и когда добрался до своего телефона, то обратил внимание на ярко светящиеся на дисплее цифры.

3:42.

При виде этих цифр он замер как громом пораженный. Парализованный своими воспоминаниями. Прошла минута, прежде чем он вышел из транса и выключил будильник на телефоне. Он побежал наверх и выдернул из розеток вилки часов во всех спальнях, затем выключил радио на кухне. Наконец добрался и до странных часов в столовой.

У стоявшего на столе будильника был звонок с двумя чашками.

Он даже не сразу заметил его в темноте. Будильник был не его. По бокам от циферблата в виде типичной для Хэллоуина ухмыляющейся физиономии тыквенного Джека торчали черные крылья летучей мыши, которые начинали хлопать, когда будильник срабатывал. Эти часы оставил ему незваный гость.

«Сладость или гадость»[3].

Молоточек метался между чашками, издавая звон более громкий, чем все остальные будильники. Фрост не знал, как его остановить. Он потряс часы, понажимал на кнопки, покрутил заводные ключи. Ничего не помогло. В конце концов, когда в голове уже гудело от звона, он принес часы на кухню, положил в мойку и разбил их молотком для мяса. Звон прекратился, но еще долго отдавался у него в ушах.

3:42 ночи.

Это не случайность и не невинная шалость Хэллоуина.

Это напоминание. Издевка.

Кто-то отлично знает, что это время значит для Фроста, знает, что он поймет его значение. И неважно, что дело давнее. Пять лет прошло с тех пор, когда была обнаружена последняя жертва. Четыре года с тех пор, как Руди Каттера сочли виновным в убийстве и отправили на пожизненное. Но Истон ничего не забыл.

3:42 ночи.

Именно это время показывали разбитые наручные часы на запястьях всех жертв. Примечательным было то, что на руке новой жертвы всегда оказывались часы предыдущей. Все эти часы – такие разные – стали теми кровавыми звеньями, что связали семь женщин, умерших во время убийственного загула Руди Каттера.

В том числе и Кейти, сестру Фроста.

Сейчас это было не просто грязной игрой. Здесь было что-то еще.

Истон вдруг сообразил, что мерзнет. Он почувствовал сквозняк и, прислушавшись, услышал вой ветра, похожий на завывание привидения. Дверь в патио и все окна были закрыты, но когда он прошел в выложенную белой плиткой прихожую, то обнаружил, что парадная дверь приоткрыта. Створка покачивалась туда-сюда, туда-сюда и с каждым порывом ветра открывала на дюйм шире.

Фрост подошел к двери, распахнул ее и выглянул наружу.

Один из кухонных ножей – точно такой же, с длинным лезвием, как те ножи, которыми Руди Каттер совершал убийства, – был глубоко воткнут в полотно двери из орехового дерева. Металл раскромсал древесину. Не этот ли звук он услышал? Не этот ли глухой стук разбудил его?

Нож удерживал на двери маленькую открытку, каких много в сувенирных магазинах на Фишманз-Уорф. На лицевой стороне была черно-белая фотография в стиле двадцатых годов, изображавшая знаменитый ресторан «Клиф-Хаус» с видом на линию прибоя. Фрост отлично понял подтекст.

«Клиф-Хаус» стоял прямо на скалистом берегу Тихого океана, возвышаясь над песчаным пляжем. Именно рядом с этим рестораном, на Оушн-Бич, он и нашел Кейти на заднем сиденье ее «Шевроле Малибу».

Фрост принес из дома латексные перчатки и осторожно выдернул нож из двери. Он старался сохранить все отпечатки пальцев, хотя сомневался, что криминалисты что-нибудь найдут. Взяв открытку за уголок обтянутыми латексом пальцами, он перевернул ее. На адресной строке было написано его имя, а под ним – адрес, только не на Рашн-Хилл, а где-то в Мишн-Дистрикт.

Кто-то хочет, чтобы он отправился в путь.

Еще в открытке было предназначавшееся ему послание. В одно предложение.

«Ты можешь жить с ложью?»

* * *

Менее чем через час, в половине пятого утра, Фрост припарковал свой «Шевроле Субурбан» с эмблемой полицейского управления Сан-Франциско под эстакадой скоростного шоссе сто один. На всей Дюбос-авеню, кроме него, не было ни одного человека. В городе, который никогда не спит, на этой улице время было еще мертвым. Ночь закончилась, а день еще не наступил.

Истон вылез из машины. Он внимательно оглядел освещенную фонарями улицу. Массивные опоры эстакады были украшены настенной живописью. Ветер гонял пустой бумажный стаканчик по проезжей части. За металлическим забором он увидел бетонные пандусы парка для скейтбордистов, но сейчас, в этот ранний час, не было слышно дробного стука колесиков и веселых криков ребятни, выполняющей акробатические фигуры на своих досках.

Фрост хорошо знал этот район. Всего в нескольких кварталах отсюда, к югу от Маркет, стоял фургончик-кафе его старшего брата, Дуэйна.

Адрес, указанный в открытке, был недалеко, на Мишн-стрит, однако Фрост пошел в другую сторону, к мощенному булыжником проулку, ведшему к заброшенной парковке под эстакадой. Как и время, установленное на будильниках, выбор места не был случайным. Он бывал здесь раньше, когда вместе с десятками офицеров полиции прочесывал окрестности в поисках женщины по имени Мелани Валу.

Жертвы номер семь.

Мелани, наполовину француженке, наполовину алжирке, было двадцать шесть. У ее родителей имелись деньги, но Мелани, уроженка, как и Истон, Сан-Франциско, вела богемный образ жизни, пела за чаевые в клубах и экспериментировала с «солями» и другими наркотиками нового поколения. Спутанная копна длинных черных волос оттеняла светлую, цвета слоновой кости кожу. У нее были бледные губы и темные запавшие глаза. Пять лет назад, семнадцатого ноября, когда она исчезла, она была одета в мятую бежевую блузку и джинсовую юбку до колена, купленную на гаражной распродаже. Ее засекла камера банкомата на углу Маркет и Ван-Несс, и то был последний раз, когда ее видели живой.

Все решили, что от банка Мелани пошла домой, в свою квартиру в Мишн-Дистрикт. Полицейские офицеры, в том числе и Фрост, с ее фотографией в руках ходили по домам, опрашивали бомжей, заглядывали в припаркованные машины. В тот день Фрост прошел по этому проулку раз десять, пытаясь найти хоть какого-нибудь очевидца, но Мелани никто не видел.

Никто, кроме Руди Каттера.

В конечном итоге ее нашли. На День благодарения в багажнике «Хонды Аккорд» неподалеку от Гарфилд-сквер.

Фрост помнил, какая паника охватила тогда город. Семь жертв за четыре года. Семь женщин с жуткими кровавыми ожерельями – с перерезанными глотками. Все были примерно одного возраста, однако больше ничего этих женщин не объединяло. Именно это обстоятельство осложняло расследование страшной череды убийств и наполняло страхом весь город, до самых отдаленных районов. Женщины были белыми, черными, испанками, китаянками. Они были высокими и низкорослыми. Грузными и стройными. Богатыми и бедными. Они жили в разных частях города, от Стоунстауна на южном берегу до Пресидио. И звали их по-разному. Нина. Наташа. Сю.

Кейти.

Когда убили его сестру – пятая жертва, – Фрост еще не был полицейским. Он был юристом, который никогда не занимался юриспруденцией. Бывшим таксистом. Бывшим капитаном рыбачьей шхуны в заливе. Туристическим гидом в бывшей тюрьме Алькатрас. Он был привлекательным, неугомонным, не связанным никакими обязательствами. К разочарованию родителей, он не имел представления о том, куда движется его жизнь. Кейти же все это изменила. Ее смерть поставила перед ним цель. Сейчас, через шесть лет после того, как брат нашел ее тело на Оушн-Бич, он служил инспектором отдела по расследованию убийств.

Фрост вышел из проулка и направился к Мишн-стрит, куда и вела его открытка с входной двери. Имея достаточно оснований для мрачных предчувствий, он почти догадывался о том, что найдет по адресу, указанному в открытке. Еще одно тело. Восьмую жертву. И в то же время он понимал, что это невозможно. Убийства закончились. Руди Каттер в Сан-Квентине, и ему оттуда не выбраться.

Над головой покачивалась паутина из проводов для общественного транспорта. Ночной мрак создавал на Мишн-стрит множество укромных мест, где можно спрятаться. Фрост предполагал, что его ночной гость, рассчитывая, что инспектор последует за ним, уже прибыл сюда и сейчас следит за ним. Идя по улице, он проверял все двери и оглядывал бездомных, спавших под драными одеялами. В нескольких машинах, стоявших у паркомата, никого не было. Окна в зданиях вокруг были темными. Он не чувствовал на себе чужого взгляда, однако это не означало, что за ним никто не идет.

Адрес, указанный в открытке, был в трех кварталах. Там оказалось не то, что он ожидал.

Фрост увидел одноэтажный дом, который выглядел так, будто перенесся сюда из района Хейт-Эшбери[4]. Фасад был разрисован в психоделическом стиле, а над дверью доминировали два огромных голубых глаза. Окна из стеклоблоков не позволяли заглянуть внутрь. Вывеска над глазами извещала о том, что здесь читают по руке и продают благовония, лекарственные травы и эротические сувениры.

Над окном светилась неоновая табличка «Открыто». Фрост понимал, что по ночам магазин работать не может. Кто-то ждал его.

Он толкнул черную дверь, прошел внутрь и закрыл ее за собой. Помещение освещали десятки мерцающих свечей. Пахло ванилью. Практически всю площадь занимали полки с довольно причудливым ассортиментом, поэтому ему пришлось протискиваться мимо керамических Будд, гирлянд из фонариков в виде красного перца, пластмассовых бород для масленичного карнавала, бумажных вееров и очень похожих на живых людей манекенов в эротическом нижнем белье. За всем этим стоял узкий прилавок с кассой, а за ним висела штора с тигриным рисунком, закрывавшая вход в подсобку.

Инспектор крикнул:

– Ау?

Выждал. Никакого ответа.

Крикнул громче:

– Ау? Есть кто-нибудь?

Наконец штора сдвинулась, но из подсобки никто не вышел. Голос прозвучал где-то на уровне коленей инспектора, что несказанно изумило его.

– Вы, наверное, тот самый коп.

Фрост опустил взгляд. За прилавком стоял маленький человечек ростом едва ли в четыре фута[5]. На вид ему было не меньше семидесяти. Он напоминал политика из девятнадцатого века: лысый, с коричневой, как седло, кожей головы и расширяющимися книзу бакенбардами. На нем было темно-синее кимоно, расшитое золотыми драконами, и красные шлепанцы с цветочным узором из бисера.

Это же Сан-Франциско. Фрост уже перестал чему-то удивляться.

– Он сказал, что вы придете, – объявил человечек. Он взобрался на высокий табурет и, опершись локтями на прилавок, подался вперед. Теперь его глаза были на одном уровне с глазами Фроста.

– Кто сказал?

– Тип, что заплатил мне две сотни долларов за то, чтобы я открыл магазин ночью.

– А вы кто?

– Меня зовут Коперник, – ответил мужчина.

– Как астронома?

– Я и есть тот самый астроном. Я был им в прошлой жизни. – Увидев, как губы Фроста складываются в улыбку, он добавил: – Я знаю, что этому никто не верит.

– Ну, не знаю, – произнес Истон. – А кем вы были после Коперника? Шекспиром?

– Между прочим, при династии Мин я был китайской наложницей в Даду.

– Без шуток? Ну, думаю, потом вы нашли себе работу получше, ведь эта штука – вращение Земли вокруг Солнца – более приятное занятие.

– Не смейтесь над тем, чего не понимаете, – сказал мужчина.

– Справедливо. Вы Коперник. Так кто заплатил вам двести долларов за то, чтобы вы открылись среди ночи?

– Я не спрашивал, как его зовут, – ответил Коперник. – Заплатил наличными. Меня это вполне устроило.

– Как он выглядел?

– Высокий. Да, это не шутка, я знаю, что все вокруг кажутся мне высокими. На нем были кепка «Джаентс»[6] и большие темные очки, поэтому я не разглядел его лицо. Еще на нем была объемная куртка. Поэтому не знаю, какой он, худой или плотный.

– А что конкретно он хотел от вас?

– Он сказал, что я должен открыть магазин в четыре и ждать, когда заявится детектив, похожий на Джастина Тимберлейка, – ответил Коперник.

– Забавно.

– Если честно, то я не знаю, кто это такой, но думаю, что он имел в виду вас.

– Ну вот, я здесь, – сказал Фрост. – Что теперь?

– Теперь я должен отдать вам вот это.

Коперник открыл стоявшую на прилавке музыкальную шкатулку из вишни, и тут же заиграла примитивная версия вальса из «Карусели»[7]. Внутри лежали женские наручные часы. Коперник взял их своей крохотной ручкой за замок браслета и протянул Истону. Тот надел перчатки и только после этого осторожно взял часы и осмотрел их.

Часы были дорогими и оригинальными. Циферблат в форме капли окружали бриллианты, а серебряный браслет украшали рубины и топазы. Фрост узнал часы. Как и все этой ночью, они должны были пробудить у него воспоминания о событиях пятилетней давности.

Эти часы были точной копией тех, что носила Мелани Валу. Они были на ней в день ее исчезновения; браслет сверкал и переливался на ее запястье, когда ее засняла камера банкомата на пересечении Маркет и Ван-Несс. Однако, когда тело Мелани нашли, часов на ней не было. Все знали, что спустя какое-то время часы окажутся на руке следующей жертвы. Как бывало во всех предыдущих случаях.

Джесс Салседа, босс Фроста, поставила перед собой цель выяснить, где Руди Каттер спрятал часы Мелани. Хотя во время нескольких обысков в доме Каттера ничего не нашли, Джесс оказалась хитрее. Место для тайника было выбрано отличное, на потолке, в отверстии за детектором дыма. Джесс заметила на ковре крохотную чешуйку шпаклевки, и это насторожило ее. Сунув палец в отверстие, она пошарила в тайнике и нашла часы Мелани.

Именно благодаря часам расследование стремительно двинулось дальше, и Руди оказался в тюрьме с пожизненным сроком. Именно благодаря часам удалось остановить вакханалию убийств.

– Предполагается, что я должен удивиться? – спросил Фрост. – Я понял. Это копия часов Мелани Валу. Что мне от этого?

Коперник рассмеялся, при этом у него зашевелились бакенбарды. Обнажились зубы чайного цвета.

– Не смешно, – сказал Фрост.

– Да, не смешно. Послушайте, я не знаю, чьи это часы и что они, черт побери, значат. Тот тип сказал передать их вам, я и передал. Но еще он рассказал мне, что вы на это скажете, и оказался прав. Вот поэтому я и смеюсь. Он сказал, что вы назовете их копией часов той девочки.

– И что? – спросил Фрост.

– А то, что он велел передать: это не копия. Копией были другие часы – те, что вы, ребята, нашли. Копы сами подложили их.

Глава 2

Истон направился не домой.

Он ехал по почти безжизненным улицам в дальнюю часть города. До рассвета оставался еще долгий час темноты. Он припарковал свой полицейский «Субурбан» у пустой площадки, где обычно автобусы высаживали туристов, желавших прогуляться по мосту Золотые Ворота. Машина покачивалась от резких порывов ветра. Проезжая часть моста над заливом была очерчена линиями из уличных фонарей, вершины двух красных башен скрывались в тумане. По мосту, светя перед собой фарами, в город уже ехали ранние жители пригородов.

Для туристов мост – это символ Сан-Франциско. Для местных же – просто мост. Платный и с пробками. Фрост прожил в городе всю жизнь и знал, как легко поддаться очарованию этого места. Иногда он заставлял себя остановиться, оглядеться и увидеть своей родной город глазами чужака. Иногда, в те дни, когда мрачность, неизменный атрибут работы полицейского, распространялась на весь мир вокруг, он напоминал себе, что ему повезло жить здесь. Сегодня был как раз один из таких дней.

Он держал в затянутой в перчатку руке часы Мелани.

Их тяжесть говорила о том, что они из настоящего серебра, а блеск камней – об их подлинности. Что они аутентичные, что именно такие часы и купила бы богатая Камилль Валу для своей дочери в одном из ювелирных бутиков в Швейцарии. Но если все это так, если они до мельчайшей детали совпадают с теми часами, что носила Мелани, значит, они могут быть только подделкой. Джесс Салседа нашла часы Мелани в тайнике у Руди Каттера. Мать Мелани, Камилль, опознала их в суде. Ошибки быть не могло.

Фрост стал медленно поворачивать часы. Прищурившись, он разглядел тоненькую гравировку на французском. La rêveuse.

Мечтательница.

На оригинальных часах, тех, что нашла Джесс, такой надписи на крышке не было. И когда Джесс показывала часы, Камилль наверняка обратила бы внимание на отсутствие гравировки. Однако такое странное совпадение – то, что надпись сделана на французском, ведь Камилль родилась в Лионе – встревожило Фроста.

Часы стояли. Завод закончился, и время застыло.

3:42 ночи.

Кто-то манипулирует им, сказал себе Фрост. Играет с его сознанием. Он знал кто. Сидя за стенами Сан-Квентина, Руди Каттер ухитрился все это устроить. Каттер умен и последователен, он терпеливо выслеживал и убил семь женщин, он многие годы водил за нос Джесс и всю полицию Сан-Франциско. Эта тайна вся покрыта его отпечатками пальцев.

Руди Каттер.

До смерти Мелани Джесс и Каттер играли в кошки-мышки. Он был ее главным подозреваемым в деле, которое пресса окрестила «Убийства у Золотых Ворот». А окрестили его так потому, что первую жертву, Нину Флорес, нашли именно там, где сейчас припаркована машина Фроста, в тени моста Золотые ворота.

Улика, с помощью которой удалось прищучить Каттера, была найдена исключительно благодаря случайности. После того как одну из жертв обнаружили на парковке при гостинице недалеко от торгового центра Каннери, какая-то туристка прислала в полицию несколько видео, снятых в том районе в те выходные, когда жертва исчезла. Джесс изучила ролики и пробила госномера всех машин, припаркованных возле Каннери. Одна машина, одно имя заставили ее поднять тревогу. Владелец машины – сорокавосьмилетний оператор ввода данных по имени Руди Каттер – и раньше всплывал в ее расследовании. Он пользовался кредитной картой в той кофейне, где работала Нина Флорес. За три года до этого Джесс допрашивала Каттера, однако на тот момент у нее не было оснований подозревать его. Он был просто одним из десятков посетителей кофейни, которых она допросила в связи с убийством Нины.

И вот тот же человек паркует свою машину недалеко от места, где была похищена и убита еще одна жертва? Джесс не верила в совпадения.

Долгие годы она охотилась за уликами, доказывавшими связь Каттера с убийствами. Долгие годы она гонялась за ним, надеясь поймать его на преследовании следующей жертвы. И все же Мелани Валу умерла. Несмотря на то что полиция буквально дышала ему в затылок, Каттер ухитрился совершить новое убийство и не оставить никаких вещественных улик, связывающих его с преступлением.

Так было, пока Джесс не нашла часы Мелани в тайнике Каттера.

Фрост, как гипнотизер, качал перед собой часы. Он обдумывал сообщение, переданное ему Коперником.

Часы Мелани Валу.

Истону не хотелось верить в это. Ему не хотелось думать, что это будет означать, если окажется правдой. Все это обман. Игра. «Убийства у Золотых Ворот» были похоронены четыре года назад, когда Каттеру вынесли приговор. Жертвы и их семьи добились справедливости. И Кейти тоже. И сейчас никто не поблагодарит его, если он снова поднимет это дело. Он добьется единственного – причинит всем боль.

И все же.

Именно часы помогли упрятать Каттера за решетку. Если бы Джесс не нашла часы, Каттера никогда бы не арестовали, никогда бы не осудили.

«Копией были другие часы – те, что вы, ребята, нашли».

«Копы сами подложили их».

Если это так, значит, их подложила Джесс.

Фрост вылез из машины и сунул часы в карман. На коже холодной влагой осел туман. Черная куртка плохо защищала от пронизывающего ветра. Он прошел по площадке мимо туристического центра и по пандусу стал подниматься на мост. Шел быстро, широко шагая. Машины плотным потоком двигались от Марин-Хедлендз, выныривая из тумана, как призраки. Под мостом, в двухстах футах, поблескивала черная гладь воды. Ветер, дувший с Тихого океана, усилился. Город внизу и Ист-Бэй были усыпаны точками огней; фонари, освещавшие мост, отбрасывали короткие тени.

Фрост был единственным пешеходом на мосту. Наверное, подумал он, при виде него водители думают: «Прыгун». Каждый год на этом мосту перешагивают черту десятки несчастных душ. Мост словно притягивает к себе одиноких и отчаявшихся.

Рядом с ним тянулся толстенный трос, поднимавшийся к первой опоре. Он шел вперед до тех пор, пока не оказался над глубокими водами, и остановился между двумя фонарями, чтобы быть менее заметным. Опершись на перила, он наклонился и посмотрел вниз. Каштановые волосы, которые он обычно зачесывал назад, упали на лоб. Лицо горело от ветра.

Истон сунул руку в карман и достал часы.

Ему всего-то и нужно раздвинуть пальцы, и часы сами соскользнут вниз. И никто ничего не увидит. Никто ничего не узнает. Пара секунд – и часы канут в водах залива. Они будут медленно опускаться на дно, как сухой лист на ветру. Здесь самое глубокое место залива, от поверхности воды до песчаного дна более трехсот футов. Часы никогда не найдут, и ни у кого никогда не возникнут мерзкие сомнения в отношении правомерности суда над Руди Каттером. Вместе с часами исчезнет и тайна.

Однако он не единственный, кто знает о существовании копии. Очевидно, что кто-то еще нашел ее и привел к ней. Кто бы это ни был, он может поднять вопрос о том, как исчезли вторые часы, и тогда ему придется оправдываться. Он их потерял. Украли. У кого-то возникнут подозрения, но без часов как таковых никто никогда не сможет доказать, что в доме Каттера Джесс нашла копию. На этом и закончится история убийств у Золотых Ворот, закончится вот здесь, на самой высокой точке моста. Вот такая получится ирония.

Фрост все держал часы на ладони. В темноте он даже не мог разглядеть их. Легкие как перышко, они почти ничего не весили. Пусть себе исчезнут. Пусть упадут. Один едва заметный всплеск воды. Прошла минута, а он все стоял с рукой, вытянутой над водой. Прошло две минуты. Десять. Над восточными холмами появилась узенькая полоска, возвещавшая о рассвете.

Инспектор помотал головой. Джесс всегда называла его бойскаутом. Копом, который играет по правилам. Это не было комплиментом. В первый его рабочий день она рассказала ему о «линии». О линии, разделяющей два пути – законный и обходной. О линии, перед которой рано или поздно оказывается каждый коп, решая, оправдывает ли конечная цель средства. Иногда следование по прямому пути приводит к тому, что преступник остается на свободе. Иногда следование по обходному спасает жизни.

Фрост вспомнил, как Джесс описывала ему эту линию:

«У нее нет цвета, ее трудно увидеть, ты никогда не знаешь, по какую сторону от нее ты стоишь. Если юрист или политик решит, что ты ошибся, ты можешь вылететь с работы, и ты никак не сможешь на это повлиять. Однако это не значит, что ее нельзя пересекать, когда у тебя нет иного выхода. Если тебе только и нужно, что спокойно дожить до пенсии, тогда иди работать водителем автобуса или чем-то в этом роде».

Фрост чувствовал, что оказался у этой самой линии.

Самое легкое, самое мудрое – бросить часы Мелани Валу в глубокие воды залива. Однако, стоя на мосту, промерзнув до костей и слушая звучавший в голове голос Джесс, он понял, что не сможет так поступить.

«Ты можешь жить с ложью?»

Вот такой был вопрос, и ответ на него «нет».

Фрост сжал часы в кулаке и вернул их в карман. Как прыгун, отказавшийся от своих намерений, он пошел к выходу с моста.

Глава 3

– Миссис Валу?

Женщина с черными как вороново крыло волосами подняла голову от органической гранолы[8] и свежего номера «Нью-Йорк таймс». Утро было таким холодным, что изо рта шел пар, однако она все равно расположилась на террасе ресторана «Зази». Она была в легком жакете, в юбке до колен и с голыми ногами. Согревал ее только эспрессо.

– Да, – ответила она с французским акцентом. – Чем могу вам помочь?

– Меня зовут Фрост Истон. Я инспектор отдела по расследованию убийств полиции Сан-Франциско. Консьерж в вашем доме сказал, что я смогу найти вас здесь. Надеюсь, вы уделите мне пару минут. Я хотел бы с вами поговорить. О Мелани.

На лице Камилль Валу промелькнуло беспокойство. С убийства ее дочери прошло пять лет, но этот срок – ничто. В ее глазах навсегда застыла печаль. Бледно-розовые губы сложились в тонкую бесстрастную линию.

– Садитесь, – сказала она.

Фрост сел напротив, а Камилль аккуратно сложила газету. Она подала знак официантке в окне, и та поспешила к столику. Инспектор помотал головой, но Камилль на этот счет придерживалась иного мнения.

– Вы должны что-нибудь съесть, – сказала она. – Прошу вас, я угощаю.

– Кофе, – сказал Фрост.

– О, но этого мало для завтрака. Вы много работаете, ваша работа важна. Вам нужно хорошо есть. Сюзи, принесите ему авиньонский омлет.

– В этом нет необходимости.

Камилль пожала плечами.

– Жизнь – это нечто большее, чем все необходимости. А мне еще эспрессо, Сюзи.

Официантка улыбнулась и ушла.

У Камилль в чашке оставался кофе; она допила его и вытерла рот салфеткой. Она была умна. Фрост понял это по тому, как она наблюдала за ним, пытаясь понять, с чем он пришел. Он просмотрел множество фотографий Мелани Валу и сейчас видел ее сходство с матерью. Худой как спичка Камилль было за пятьдесят; кожа на костлявом, угловатом лице была белой. Она была красива и элегантна. Дорогая одежда. Маникюр. Черные волосы – слишком черные для ее возраста – коротко подстрижены и уложены в нарочитом беспорядке. Ее облик не кричал о богатстве, но людям с деньгами нет надобности оповещать об этом всех.

– Итак, – сказала она. – Ваше лицо, инспектор, кажется мне знакомым. Мы встречались? Вы работали над делом Мелани?

– Да, работал, но мы с вами встречались в другом месте. Несколько лет назад семьи жертв объединились в своего рода группу, чтобы поддерживать друг друга. Я приходил на встречи со своими родителями. Вот там мы и виделись.

– Многие из нас до сих пор встречаются, – сказала Камилль и задумчиво вытянула губы. – Истон. Ваших родителей зовут Нед и Дженис?

– Да.

– Значит… – начала она, и Фрост увидел в ее глазах сочувствие, когда она сложила два и два. – Ваша сестра? Она была одной из жертв, да?

– Кейти, – ответил Фрост.

– Примите соболезнования.

– Спасибо.

– Ваши родители уже года два не появляются на встречах, – сказала Камилле. – Надеюсь, это означает, что с ними все в порядке.

– Они переехали в Аризону, – пояснил Фрост. – На какое-то время они разошлись, потом вернулись друг к другу. Смерть Кейти очень сильно повлияла на их отношения.

Камилль подняла вверх левую руку, на которой не было обручального кольца.

– Понимаю. Мой брак тоже не пережил горя.

Официантка принесла кофе и поставила перед Фростом омлет. Он понял, что голоден, и быстро все съел, заглатывая большими кусками. Камилль потягивала кофе, а к граноле почти не притрагивалась.

– То было тяжелое время, – сказала она. – Жаль, нельзя сказать, что оно закончилось, потому что оно ведь никогда не закончится, не так ли?

– Да.

– Тем более что вы здесь, и это, как вы говорите, связано с Мелани.

– Да, все верно. Сожалею.

– Итак, чем я могу вам помочь, инспектор?

Фрост отложил вилку. Ему очень не хотелось говорить то, что нужно было сказать. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал часы, которые уже лежали в прозрачном пакете для улик, и положил их на стол перед Камилль. Он наблюдал за ней, когда она разглядывала их. Сохраняя спокойствие, она заметно напряглась, когда смотрела на пакет. Узнала часы и без единого слова отвела от них взгляд. Возможно, под влиянием боли, которую причинил ей вид часов. А может, чего-то еще.

– Что это? – спросила она.

– Сегодня ночью кто-то навел меня на эти часы, – ответил Фрост. – Кому-то понадобилось, чтобы я нашел их.

– И зачем им это нужно?

– Чтобы я поверил в то, что Мелани принадлежали именно эти часы, – сказал он. – А не те, что Джесс Салседа нашла в доме Руди Каттера.

– Совершенно очевидно, что это не так.

– Уверен, что вы правы, и поэтому решил встретиться с вами. Вы лучше кого угодно поймете истину. Ведь это вы покупали часы для своей дочери. Прошу вас, взгляните на них.

Камилль с явной неохотой взяла пакет. Фрост ждал, что она будет делать дальше. Ее лицо искажала мука. Тонкие, изящные пальцы дрожали. Она разглядывала циферблат, браслет, камни с нежностью, словно лаская их.

А потом она сделала то, чего Фрост меньше всего хотел от нее. И этот жест сказал обо всем.

Она перевернула часы.

Изучила крышку. Гравировку. La rêveuse. И помертвела. Из ее глаз словно утекла жизнь. Она положила пакет на стол с таким видом, будто он был раскаленным.

– Это копия. Это не часы Мелани. Как вы и предполагали.

– Ясно.

– Выбросьте их, – через силу произнесла она. – Они ничего не значат.

– Спасибо, что подтвердили, – сказал Фрост, хотя на самом деле она против воли подтвердила обратное тому, что говорила сейчас. Беря в руки часы, она ожидала увидеть надпись. Она с первого взгляда узнала всю их историю. Теперь ему нужно понять, откуда и зачем взялись другие часы.

– Вы закончили, инспектор?

– У меня есть еще пара вопросов.

Он взял пакет. Когда убирал его в карман, губы Камилль дернулись. Ему показалось, что она вот-вот выхватит часы.

– Это очень оригинальное изделие, – сказал он. – Кому-то пришлось немало потрудиться, чтобы найти точную копию.

– Оригинальные, но не уникальные.

– Из того, что говорилось на суде, я помню, что часы создал и продал один не очень известный ювелир в Швейцарии, – сказал Фрост.

– Да, у семьи моего бывшего мужа есть шале в Венгене. Ювелир приходится им каким-то родственником, кузеном какого-то кузена или что-то в этом роде.

– Значит, точную копию часов Мелани мог сделать тот же самый ювелир?

Камилль пожала плечами.

– Не исключено.

– Часы дорогие? По виду дорогие.

– Дороговизна – явление, зависящее от ваших возможностей.

– Вы заметили гравировку на обратной стороне часов? – спросил Фрост. – Она ставит меня в тупик.

– Почему?

– Зачем создавать себе столько проблем, добывая копию часов Мелани, если на них есть надпись, доказывающая, что часы не ее? Я в том смысле, что на часах Мелани ведь не было надписи, верно?

Камилль сверлила его взглядом, как будто хотела разглядеть, что внутри черепа.

– Верно.

– И если бы надпись была, вы бы наверняка заметили, что ее нет, – продолжал он. – Я был в суде, когда вы давали свидетельские показания. Я видел, как вы опознали часы, найденные в тайнике у Руди Каттера. Вы были очень убедительны. Вы были абсолютно уверены.

– Да, именно так.

– Маловероятно, что вы могли ошибиться.

– Нет, я не ошиблась.

– После суда вам вернули часы Мелани?

– Да.

– Они все еще у вас?

Камилль ощетинилась. Теперь она видела в нем врага.

– Нет.

– Вот как? И что же с ними случилось?

– Я уничтожила их, инспектор. Я взяла молоток и превратила их в пыль. Они больше не существуют. Для меня они были источником боли и муки, напоминанием о том, что я потеряла, и я хотела избавиться от них.

– Понимаю.

– Разве? – усомнилась она дрожащим голосом. – Тогда, ради всего святого, я не понимаю, зачем вы задаете мне все эти вопросы столько лет спустя. Тем более что ваша сестра тоже стала жертвой Руди Каттера. Что вы затеяли? Зачем вы все это вытаскиваете на свет?

Фрост уже много часов задавался тем же вопросом. Его не удивила реакция Камилль. Любая мать, прошедшая через такое, была бы возмущена до глубины души. Однако возмущение этой матери почему-то выглядело наигранным. Оно маскировало что-то другое. Она знала больше, чем рассказывала ему.

– Буду с вами откровенен, миссис Валу, – сказал Фрост. – Когда я взял в руку эти часы, моим первым побуждением было сделать то же, что сделали вы. Уничтожить их.

– Так и надо было сделать. Вы должны сделать это прямо сейчас. Я уже сказала вам. Выбросьте их.

– Я бы с радостью, но так вопрос уже не стоит.

– Почему?

– Потому что вы солгали мне, – с грустью произнес Фрост.

Камилль не стала ничего отрицать. С нее спало напряжение, и она отпила свой кофе.

– Инспектор, позвольте мне кое о чем вас спросить.

– Пожалуйста.

– У вас есть хоть малейшие сомнения в том, что Руди Каттер – тот самый человек, что убил женщин? В том числе мою дочь? В том числе вашу сестру?

– Никаких.

– Тогда правосудие свершилось.

– Верно, но правосудие требует честного суда, проведенного по всем правилам.

– Каттер все это получил.

– Я надеюсь на это. Мне больше всего на свете хотелось бы верить в то, что эти часы всего лишь копия и что настоящие часы найдены у Каттера.

– Они и найдены там, – отрезала Камилль. – Тут нет никакой тайны. Когда это животное похитило и убило Мелани, на ней были те самые часы, что я купила ей. Руди Каттер забрал их. Спрятал. Его план состоял в том, чтобы надеть их на следующую убитую женщину. Точно так же, как он делал шесть раз до этого. И у него все получилось бы, если бы ваша коллега, мисс Салседа, не нашла их в доме. Она нашла именно часы Мелани, инспектор. Я подтвердила это, когда она их мне показала. Я засвидетельствовала это под присягой на суде. Вот та истина, что имеет значение.

Фрост заподозрил, что за многие годы она самой себе не раз повторяла эти же самые слова, пытаясь убедить себя в том, что она все сделала правильно.

– Если все это так, значит, кто-то ведет со мной грязную игру.

– Несомненно, этот кто-то работает с Руди Каттером.

– Очень вероятно. Хотелось бы мне знать, как им удалось раздобыть эти часы. Что нужно сделать, чтобы заполучить вот такую точную копию?

– Слетать в Швейцарию, – нетерпеливо проговорила Камилль.

– У ювелира есть веб-сайт?

– Он индивидуальный предприниматель в крохотной деревушке. Онлайн, инспектор, живет не весь мир.

– Как вы думаете, ювелир записывает имена своих клиентов и что они купили? – спросил Фрост. Потому что знал, что покажут эти записи. Камилль тоже знала.

По лицу женщины промелькнула тень.

– Не имею представления.

– А как звали ювелира?

– Совсем не помню. Насколько мне известно, он уже умер. Он и тогда был очень стар, а с тех пор прошло десять лет.

– А ваш бывший муж? Может, он помнит? Вы говорили, что ювелир приходился ему дальним родственником.

– Спросите у него, – довольно раздраженно ответила Камилль. – Если честно, инспектор, я не понимаю, зачем вам все это надо. Я уже сказала: это часы не Мелани.

– Я просто пытаюсь понять, насколько сложно заполучить точную копию. Похоже, довольно сложно. По сути, почти невозможно. Очень дорогие часы от ювелира из провинциального городка за океаном. Трудно представить, как Каттер мог все это осуществить.

– Сожалею. У меня, инспектор, нет для вас ответов.

Истон встал. Взяв чашку, он допил кофе.

– Благодарю, что уделили мне время, миссис Валу. Спасибо за завтрак.

– Пожалуйста.

Он убедился, что они одни. Что на Коул-стрит нет утренних пешеходов. Что дверь ресторана закрыта. Он наклонился к Камилль и довольно громко, чтобы она расслышала, прошептал:

– Было двое часов, да?

У нее от возмущения затрепетали ноздри. Глаза напоминали два твердых черных сапфира.

– Что?

– Вы тогда купили двое часов, не так ли? Одни для себя, другие для дочери.

– Мне больше нечего сказать.

– Те часы, что Джесс нашла у Каттера, были вашими? И если так, как они попали туда?

– Думаю, вам пора идти, инспектор.

Фрост выпрямился.

– Как скажете.

Он повернулся к выходу, но тут Камилль громким голосом позвала его:

– Инспектор! Есть одна старая французская поговорка. Возможно, вы ее знаете. Il ne faut pas réveiller lo chat qui dort. Она означает: если кот спит, не будите его.

– Не будите спящую собаку?

– Именно так. Не будите спящую собаку. Вы должны помнить об этом.

Глава 4

Руди Каттер прислушивался, не застучат ли ботинки тюремщика. Он ждал его уже много часов. Ждал от него новостей.

Близился вечер. Поперек нижней нары его камеры в Сан-Квентине легла тень. Говорили, что в тюрьме хуже всего ночи, но оказалось, что длинный, тоскливый мертвый день гораздо тяжелее. Вокруг шумел южный блок. Где-то переговаривались заключенные из разных камер. Кто-то пел. Кто-то молился. Над ним его сокамерник Леон беспрестанно крутил один и тот же рэп Лила Уэйна. «Хастлер мьюзик». Когда песня прозвучала более десяти раз подряд, Руди очень захотелось снизу пнуть матрас, чтобы заткнуть его, однако он не считал правильным злить Леона. Если хочешь здесь остаться в живых, учись ладить с людьми.

Лежа на койке, Руди развел руки в стороны. И дотронулся до противоположных каменных стен. Он иногда делал так, чтобы напомнить себе, где находится, чтобы убедиться, что все это не сон.

И ведь это не сон. Это жизнь. Пятьдесят четыре квадратных фута. Раковина. Параша. Двое мужчин.

Капеллан посоветовал ему извлечь максимальную пользу из заключения. Читать. Заниматься. Искать Господа. Первый шаг – это принять свою судьбу. Но вместо этого все последние годы Руди строил планы. Народ штата Калифорния заявил, что ему больше никогда не стать свободным человеком, но народ ошибся.

День почти настал, и он готов.

Каттер уставился в никуда. Запавшие голубые глаза были окружены глубокими морщинами и темными кругами. Глаза загнанного человека, как говорили одни. Или глаза хищника, как говорили другие. Взгляд был остановившимся и немигающим, как у аллигатора, который смыкает челюсти на жертве. Бледная веснушчатая кожа, короткие грязные волосы. Подбородок покрывала жесткая, наполовину седая щетина. В свои пятьдесят три он был в лучшей, чем когда-либо, спортивной форме, и все благодаря заключению. Здесь сторицей окупается, если ты накачан и силен, если ты научился шестым чувством определять, что происходит у тебя за спиной.

Над головой Лил Уэйн пел о том, что он не убийца. Каждый раз, когда Руди слышал слова этой песни, его охватывало раздражение. Если ты не убийца, значит, тебе не понять, что при этом чувствует человек, вот и не пой о том, что не знаешь, не говори об этом, не пиши об этом. Единственный способ понять – это убить. И войти в братство убийц.

Он подумал о своей покойной жене, Хоуп. Она тоже была из братства. Она всегда с ним. Ведь она так и не ушла. Стоит ему закрыть глаза, она появляется в его снах. Глядя в тюремное окно, он видит, как она поддразнивает его по ту сторону решетки. Видит ее улыбку. Ее кровь. Ее нелепую гордость содеянным.

Прошедшие с тех пор тридцать лет ничего не изменили.

Оглядываясь назад, он спрашивал себя, а зачем он вообще женился на Хоуп. Тогда им обоим было по двадцать. Он еще учился в колледже, а она – в медицинском училище. Что он увидел в ней? Ведь она не была красавицей. Немного грузная, с пухлыми щеками и округлым подбородком; мышиного цвета волосы были подстрижены коротко, потому что так удобнее. Ее облик легко забывался. Уже через десять минут после встречи с Хоуп ее невозможно было описать.

Тогда что же?

Возможно, он думал, что у него получится изменить ее. У Хоуп было биполярное расстройство[9], и когда у нее случались приступы, она кричала, впадала в ревнивый раж, швырялась чем попало, могла порезать его, могла ударить. Когда он заговаривал о том, что хочет уйти, она уверяла его в том, что жить без него не может, что безумно любит его, что покончит с собой, если он бросит ее. И он оставался.

Все было не так уж плохо. А после колледжа стало лучше. Он нашел работу оценщика в одном сберегательном банке; работа была скучной, но это его устраивало, потому что не надо было общаться с людьми. Он мог сосредоточиться на числах и формулах. Мог планировать, анализировать и оценивать риски. Обнаружил, что у него это отлично получается. Как у шахматиста, у него получалось предугадать все варианты и возможности на десять шагов вперед. Компания быстро подвинула его по карьерной лестнице.

Хоуп стала работать медсестрой в отделении экстренной помощи. Она принимала препараты, которые выравнивали ее настроение. Она стала ходить к психологу, и тот посоветовал ей вывести на первый план артистическую сторону натуры, сказал, что нужно писать картины или рисовать, когда она чувствует, что не может противостоять жизненному стрессу. Вспышки стали реже. Он уже начал думать, что они счастливы.

И тут появилась Рен. Их дочь.

До рождения Рен Руди не имел представления о том, что такое любовь. Эта маленькая девчушка у него на руках внесла смысл в его жизнь. Она была красавицей. Невинным созданием. Совершенством. Он с трудом заставлял себя по утрам уходить на работу. Вечером, трясясь в автобусе, он не мог дождаться, когда снова увидит свою дочурку. При виде ее личика все плохое тут же забывалось.

Он был так поглощен Рен, что практически не замечал, как Хоуп снова разваливается на куски.

Снова начались перепады настроения; препараты, кажется, совсем перестали действовать. Рисования, с помощью которого она пыталась избежать вспышек, оказалось недостаточно. Она стала бросаться на него, как когда-то, когда он учился в колледже, и все меньше и меньше времени проводила с дочерью. Брала девочку на руки, и ее лицо делалось пустым и страдальческим. Потом уже врачи объяснили ему, что это послеродовая депрессия, усиленная давним психическим заболеванием, но было уже поздно. Малышка забрала себе все время и всю любовь Руди, Хоуп же, кажется, уже была не способна дарить любовь дочери и мужу.

Он думал, что со временем это пройдет. Он не понимал, насколько критической стала ситуация. И насколько опасной.

Не понимал до ноябрьской ночи, которая все и изменила.

Хоуп поздно вернулась домой после изнурительного дежурства в отделении экстренной помощи. Обнаружив, что Руди в детской и держит Рен на руках, она впала в ярость, принялась осыпать его ругательствами, а потом обвинила в том, что он любит дочь больше, чем ее, – отрицать что-либо было трудно, потому что в этом и состояла правда. Он пытался утихомирить Хоуп, но тщетно. Рен расплакалась, и он никак не мог ее успокоить. Тогда отдал девочку жене, чтобы дать им побыть вместе. Он всегда считал, что Рен обладает волшебным целебным воздействием. Если уж малышке удавалось сделать счастливым его, значит, ей все по силам.

Руди заснул. И спал до середины ночи. Он не знал, что разбудило его, возможно, внезапно наступившая тишина. Рен уже не плакала. Хоуп в кровати не было. Он встал и окликнул жену несколько раз, громче и громче, а она все не отзывалась. На него, словно в предчувствии зла, навалилось странное чувство, настолько сильное, что ему стало трудно дышать.

Он поспешил в детскую. И перешел свой Рубикон.

Его девочка, его ангелочек, его совершенная дочурка уже посинела. В то мгновение он в буквальном смысле почувствовал, как Господь вскрыл ему грудную клетку, вынул сердце, разорвал его на куски и потоптал их. Он завыл. Завопил. Бросился к Рен, попытался оживить ее, но та была давно мертва; ее жизнь оборвала лежавшая рядом подушка в виде кролика. Отец взял девочку на руки и, рыдая над ней, ходил взад-вперед по комнате.

Рен была мертва. Руди чувствовал, что умер вместе с ней.

И вот тогда он заметил кровь на полу, она тоненькими, как ниточки, ручейками текла из-под кроватки.

Обойдя кроватку, он нашел Хоуп. Она лежала на спине, раскинув ноги и руки. На ее лице застыла жуткая, порочная усмешка. Открытые глаза, безжизненные, все еще смотрели на него. В одной руке был кухонный нож, которым она и перерезала себе горло, сделав на шее страшный разрез в виде длиннющей, от уха до уха, дуги.

С того момента прошло тридцать лет, а он все хранил в памяти детали той сцены, как фотографию. Мертвая дочь у него на руках. Мертвая, покончившая с собой жена на полу.

И цифровые часы на тумбочке рядом с кроваткой, показывающие время.

3:42 ночи.

Самое странное было то, что слезы высохли, как только он увидел Хоуп на полу, и больше никогда не возвращались. Из него, как кровь из Хоуп, вытекли все эмоции. Он перестал чувствовать боль. Чувствовать гнев. Ему хотелось оплакивать дочь; ему хотелось испытывать злость на жену. Однако он ничего не чувствовал, и эта бесчувственность была хуже горя. С тех пор Каттер жил в своего рода пустоте, а когда пустота становилась невыносимой, предпринимал попытки убить себя. Четырежды – и каждый раз терпел неудачу, как будто Господь не хотел принимать его.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом таяли, словно весенний снег.

Так прошло двадцать лет.

Двадцать бесконечных, пустых лет оцепенения.

До того мгновения, когда оцепенение наконец-то прошло.

Девять лет назад, первого апреля, в кофейне в Паромном терминале. То была либо удача, либо рок, либо судьба, либо что-то еще, во что так любят верить люди. Он ни до того, ни после не бывал в той кофейне. В тот день его брат Фил, с которым они договорились пойти на матч «Джаентс», опаздывал, и он заказал латте со льдом у говорливой баристы по имени Нина Флорес. У Нины был день рождения. Она была милая девушка. Латиноамериканка. Жизнерадостная. С копной мягких каштановых волос. Веселая до отвращения. Говорила и говорила о своей работе, о школе, о родителях, о братьях и сестрах, о близких друзьях, о дне рождения. Показывала ему самодельные значки из детских фотографий, приколотые к футболке. Она пела самой себе «С днем рождения».

Нина была самой обычной девушкой, но на Руди она подействовала, как удар молнии. Пробудила в нем чудовище. Знакомство с ней вернуло к жизни Хоуп. Его жена стала порочным призраком в его сознании, и он понял, что этот призрак нужно уничтожить.

К тому моменту, когда Руди допил кофе, он уже был другим. С помощью девушки из кофейни он уже нашел дорогу к отмщению. Он превратился в сгусток холодного, беспощадного гнева. После двадцати лет пустоты он наконец-то обрел цель и план.

Руди улыбнулся Нине и ушел, однако он уже обдумывал свою стратегию, свои дальнейшие шаги. Он расплатился кредитной картой – больше он такую ошибку не повторит. Надо быть осторожным; надо вести отбор, наблюдать, думать и прогнозировать, но уж в этих делах он мастер. Уже тогда он знал, что Нина станет первой, но не последней. Что будет много других, и он знал, где их найти.

Нина Флорес, Рей Харт, Наташа Любин, Хейзел Диксон, Сю Тянь, Мелани Валу. В течение последующих лет они умирали одна за другой.

«Помнишь их, Хоуп?»

И он не закончил. Отнюдь.

Заключение в Сен-Квентине – это лишь отсрочка, и причиной отсрочки стал детектив, отказавшийся играть по правилам. Джесс Салседа не победила его; она обвела его вокруг пальца. Вот теперь Руди и покажет ей, что бывает с теми, кто встает у него на пути.

Каттер закинул руки за голову. Все его чувства были в состоянии боевой готовности, хотя он понимал, что проявляет излишнее нетерпение. Может, и не сегодня. Может, завтра. Или послезавтра. Однако наконец-то он услышал тот звук, который ждал. Шаги. Стук ботинок по бетонному полу. Приближающийся. К нему.

Он увидел, как грузный тюремщик остановился у решетки его камеры.

– Каттер? – ворчливо окликнул он его.

– Ага, что там?

– К тебе посетитель.

Глава 5

Фрост надеялся, что больше никогда не увидит Руди Каттера, но вот этот мерзавец перед ним. Охранник приковал его наручниками к металлическому столу в крохотной переговорной. Каттер, одетый в джинсы и свободную толстовку, изучал Фроста примерно так же, как тигр оценивает свою жертву. Во время суда был один момент, когда Каттер обернулся и окинул зал точно таким же взглядом. Истон так и не смог забыть этот взгляд, пустой и жестокий. Тогда ему стоило огромных усилий не перепрыгнуть через барьер и не придушить убийцу голыми руками.

Сейчас им владело то же желание.

– Руди Каттер, – сказал Фрост.

– Привет, инспектор. – Каттер не сказал: «Я тебя ждал». Он не злорадствовал. Своим поведением он ясно давал понять: он точно знает, зачем здесь оказался коп.

Фрост достал из кармана пакет с часами и положил его на стол между ними.

– Как я понимаю, это от тебя, – сказал он.

Каттер долго ничего не говорил. Наклонившись вперед, он изучал часы. Контраст между дорогим, сверкающим украшением и унылой, гнетущей обстановкой переговорной была разительный. Бриллианты и рубины сияли даже при свете пыльной люминесцентной лампы.

– Они прекрасны, – наконец сказал Руди. – Швейцарцы очень талантливы. Как ты думаешь, сколько могут стоить такие часики? Десять тысяч долларов? Больше?

– Не представляю.

– Ну у них такая необычная форма, они, наверное, единственные в своем роде, – сказал Каттер. Помолчав, он прищурился. – Но мы оба знаем, что это не так.

– Я не очень понимаю, что ты затеял.

Тот удивленно посмотрел на него, как будто правда была очевидна.

– Хочу выбраться из тюрьмы. И ты мне поможешь.

– С какой стати?

– Что бы я, по твоему мнению, ни совершил, ты все равно не сможешь жить с ложью, – сказал Каттер. – Разве не поэтому ты здесь?

Фрост взял пакет и повертел его в пальцах.

– Ты умен. Ты ведешь умную игру. Но ничего не получится.

– Нет?

– Нет. На основании этих часов судья тебя отсюда не выпустит. Копия – это недостаточное основание для освобождения. Она ничего не доказывает.

– Если только она не точная копия, не так ли? – спросил Каттер.

Фрост пожал плечами.

– Надпись на задней крышке тебе не поможет. Я уже поговорил с Камилль Валу. Она сказала, что на часах Мелани не было надписи. Эти часы не принадлежали ее дочери.

– Лжет.

– И как же ты намерен это доказать? Твое слово против ее. Как ты думаешь, кому судья поверит в первую очередь? Осужденному серийному убийце или матери убитой?

– А мне и не понадобится убеждать судью, – спокойно сказал Каттер. – Мне достаточно убедить тебя. И я уже убедил. Ты же сидишь здесь. Ты же пришел поговорить со мной. Это означает, что ты знаешь правду. Знаешь, что твоя коллега, Джесс Салседа, подбросила фальшивые часы, чтобы подтасовать факты против меня. Знаешь, что я в тюрьме из-за лжи.

Фрост покачал головой.

– И все ради этого? Думаешь, у тебя получится опорочить Джесс? Хочешь навести тень на ее репутацию и заставить всех думать, что она продажный коп?

– Она и продажна.

– Я уже сказал, ты это никогда не докажешь. Хочешь, чтобы я отнес эти часы судье? Замечательно. Отнесу. Из этого ничего не выйдет. Будут слушанья, и Камилль засвидетельствует, что найденные мною часы не принадлежат Мелани, и Джесс даст показания, что она нашла настоящие часы Мелани у тебя за потолком. Судья выбросит в мусор твое ходатайство, и ты окажешься там же, где сейчас. Пустая трата времени. Видишь ли, Каттер, ты забываешь одну вещь. Если даже кто-то тайно верит в то, что это часы Мелани, он все равно считает тебя виновным.

– Серьезно? И почему же?

– Потому что настоящие часы Мелани могли оказаться у тебя в одном случае: если ты их сам спрятал.

Руди широко улыбнулся. Раньше Истон никогда не видел, чтобы он улыбался. Каттер наклонился вперед и прошептал:

– Хороший аргумент, инспектор. Только у меня этих часов никогда не было.

Фрост заколебался.

– О чем ты говоришь?

– На суде я не оспаривал подлинность тех часов, что нашла Джесс, потому что предположил, что Джесс нашла настоящие часы Мелани и подбросила их, – сказал убийца. – Доказать это тогда я возможности не имел. Но я знал, что часов у меня не было.

– Тогда у кого они были? – спросил Фрост.

– Хороший вопрос. Сидя здесь, в тюрьме, я долго размышлял об этом. Мне с самого начала все это казалось странным. На видео с банкомата на Мелани Валу есть часы. Тогда где их нашла Джесс? У меня не было объяснения. До недавнего времени.

– И что же произошло? – спросил Фрост.

– Этой весной я по радио слушал игру «Джаентс», – ответил Каттер. – Там было интервью с одним из начинающих питчеров[10]. Эктором Веракрусом. Он упомянул об одном инциденте, случившемся несколько лет назад. Когда я все это услышал, сразу понял, что случилось с часами Мелани. У меня в голове будто одновременно включилась куча будильников. Понимаешь, что я имею в виду?

Фрост бесстрастно воспринял этот явный намек на то, что за ночным происшествием стоит Каттер.

– Продолжай, – сказал он.

– Эктора ограбили, – рассказывал Руди. – Случилось это через неделю после победы на первенстве. Какой-то недоносок наставил пушку и забрал наличность и кольцо последнего первенства. Это было пять лет назад. Пять лет назад в ноябре. Инспектор, тебе это ни о чем не говорит?

Говорит. Время то же. Мелани Валу исчезла пять лет назад. В ноябре.

– Продолжай, – сказал он.

– Я тут подрядил одного человечка снаружи кое-что выяснить для меня. Отгадай, где ограбили Эктора? Рядом с парком для скейтбордистов под трассой сто один. Бьюсь об заклад, что и это тебе о чем-то говорит. Ведь это всего в нескольких кварталах от того банкомата, где Мелани Валу снимала деньги. Инспектор, ты понимаешь, к чему я клоню?

– Ты думаешь, что Мелани ограбили, – сказал Фрост. – И что грабитель забрал часы.

– Верно.

– Перед тем как она встретилась с тобой.

– Перед тем как она встретилась с убийцей.

– Отличная история. И ты ждешь, что я поверю в нее?

Каттер пожал плечами.

– Ты уже веришь, инспектор. Я вижу по твоему лицу. Ты же понимаешь: подтвердить все, что я рассказал, несложно.

– Грабитель. Знаешь, кто это?

– Его звали Ламар Родес.

– Звали? – уточнил Фрост.

– Через полгода после убийства Мелани он сломал шею, столкнувшись с кем-то на своем скейтборде. В его карманах полиция нашла пушку и кучу наличных. Эктор опознал его как того самого недоноска, который похитил его кольцо.

Истон снова достал из кармана пакет с часами.

– Если Родес мертв, как эти часы оказались у меня? Где они были пять лет?

– Пришлось немного подумать. Не забывай, я считал, что Джесс подкинула настоящие часы. Я допускал, что она, вероятно, нашла Ламара Родеса и забрала у него часы. Или, возможно, он сбросил их, а она нашла. Как бы то ни было, я просто пытался доказать то, что сделала Джесс. Чтобы выяснить, что случилось с часами, я попросил кое-кого покопаться в прошлом Ламара, поговорить с людьми, которые знали его. Одной из них была сестра Ламара, Иоланда. Она просто огорошила нас.

– Каким образом?

– На ней были эти часики, – ответил Каттер.

Фрост был поражен, но ничего не сказал.

– Да, и меня это тоже удивило, – продолжал Руди. – Вот тогда я и понял, что, вероятно, было двое часов. Комплект для мамы-дочки. И Камилль Валу отдала Джесс собственные часы, чтобы та подбросила их. Они решили, что им это ничем не грозит, потому что считали, что часы Мелани у меня и что я не смогу предоставить их, не уличив себя. А оказывается, все это время часы были у девчонки из Мишн-дистрикт. Та думала, что камни пластмассовые. Представь, эта девчонка разгуливала по улицам с несколькими тысячами баксов на руке и не подозревала об этом.

– Иоланда Родес.

– Все верно. Поговори с ней. Она расскажет тебе о них. А на тот случай, если ты думаешь, что я заплатил ей за то, чтобы она скормила тебе какую-нибудь фальшивку, у меня тоже есть доказательства. У нее фотография пятилетней давности, где она с Ламаром, и часы на ней.

Фросту хотелось верить, что Каттер тщательно продумал свою ложь, однако он понимал, что никакой лжи тут нет. История дикая, но это дикая и простая правда. Он понимал, кто на самом деле все это время лгал. Камилль Валу. И Джесс.

Истон опустил взгляд на часы и покачал головой.

– А почему я, Каттер? К чему все эти игры?

– Я мог бы поручить своему адвокату поговорить с окружным прокурором. Думаешь, его кто-нибудь стал бы слушать? Сомневаюсь. Они закрыли дело, чтобы прикрыть свои задницы. Но если заговорит свой? Коп, у которого личный интерес? Если весть принесешь ты, им придется отнестись к ней серьезно.

– А почему ты был так уверен, что я не уничтожу часы? – спросил Фрост. – Я ведь подумывал об этом.

– Потому что ты честный, как бойскаут, – ответил Каттер. – Не беспокойся, мы получили от Иоланды не только фото, но и аффидевит. Даже если бы ты уничтожил часы, это ничего не изменило бы. Но я не верил, что ты их уничтожишь. Скажем так: ты коп, который делает что должно.

Каттер был прав. Истон знал, что ему придется сделать.

Он откроет дорогу неприятностям. Он подтвердит историю Каттера. Он погубит Джесс. Он выпустит на свободу убийцу своей сестры.

Глава 6

Фрост уже два часа в полной темноте сидел на приоконной скамье в своем доме на Рашн-Хилл. Он потягивал светлое пиво, которое уже успело согреться в бутылке от тепла его руки. Снаружи дождь лупил по стеклу, как залпы шрапнели. Из-за грозы и тумана склон холма и город внизу были невидимы.

В доме пахло подогретым перуанским сальтадо[11], которое еще днем загрузил в его холодильник Дуэйн. Все, что готовил брат, было деликатесом, но Фросту есть не хотелось. Съев несколько кусков, он отложил вилку, так что большую часть порции съел Шак.

Сейчас Шак спал, тряпочкой, как будто у него не было костей, повиснув на колене Истона. По возрасту черно-белый кот был взрослым, а по размеру – крохотным, с котенка. Они уже два года делили этот дом. Богато украшенный старомодный особняк Фросту не принадлежал, и он никогда не воспринимал его как свой дом, но поселился в нем только ради Шака. Так требовали условия. Прежняя хозяйка кота, старушка, была убита в спальне наверху, и когда Фрост расследовал это дело, они с Шаком прониклись друг к другу теплыми чувствами. Однако до определенного момента Фрост не подозревал, что старушка включила в свое завещание условие, требовавшее от любого, кто возьмет на себя заботу о коте, жить в доме до конца кошачьей жизни с арендной платой один доллар в год.

Так что Фрост покинул свою квартиру у бейсбольного стадиона и поселился вместе с Шаком в одном из фешенебельнейших районов города. Из мебели он привез с собой только старый диван, обитый твидом, поставил его в гостиной и использовал в качестве кровати.

Была почти полночь. День и вечер получились длинными. Из Сан-Квентина он вернулся в управление, чтобы поискать материалы по ограблениям в Мишн-дистрикт, и получил подтверждение всему, что рассказал Каттер о Ламаре Родесе. Час спустя он нашел сестру Ламара, Иоланду, и та опознала часы. Она носила их пять лет, и у нее имелись фотографии, доказывающие это. Все оказалось правдой.

Теперь ему надо было подумать о предстоящих событиях, однако к подобным размышлениям сейчас он готов не был. Вместо этого он думал о своей сестре.

О Кейти, чьи светлые волосы всегда напоминали о лете. О Кейти, которая была на четыре года младше, хотя посторонние часто считали их близнецами. Они были совершенно разными, но стали близкими друзьями. Интроверт Фрост предпочитал сидеть в тишине и читать исторические книги. У него никогда не было серьезных отношений с женщиной; к Шаку он был привязан сильнее, чем к кому-то еще. Кейти была полной противоположностью. Она жила ради людей. Совершенно чужие люди становились ее друзьями. Юноши падали перед ней ниц.

О Кейти, которая писала таким жутким почерком, что потом сама не могла прочитать свою писанину.

О Кейти, которая могла на пианино сыграть Шуберта, причем не хуже Горовица[12], а потом выдать «Ватиканский рэгтайм»[13].

О Кейти, которой сейчас было бы тридцать один и которая умерла на заднем сиденье своего «Малибу» от руки Руди Каттера.

Думая обо всем этом, вспоминая, как нашел ее окровавленное тело, Фрост зажмурился от боли. Шесть прошедших лет не смягчили его скорбь. Воспоминания обжигали как огонь, мешающий дышать.

Истон переложил Шака на пол и встал. Кот сонно поморгал, а потом забрался хозяину на плечо и так доехал до второго этажа. Фрост прошел через главную спальню – там на белом ковре, в том месте, где убили прежнюю хозяйку Шака, еще оставалось поблекшее пятно от крови, – в огромную гардеробную, вместившую практически все его пожитки.

«Коробка Кейти» стояла на верхней полке в самой глубине. Взяв ее, он по-турецки уселся на пол гардеробной и снял крышку, которую тут же принялся изучать Шак. В коробке лежало все, что осталось у него от сестры. Безделушки. Театральные программки. Записки с предсказаниями из печений в китайских ресторанах. Фотографии семейного турпохода в Йосемити, когда они трое – он, Кейти и Дуэйн – были еще детьми. Открытки и письма. Фрост за свою жизнь только дважды пересекал границу штата Калифорния, Кейти же много путешествовала. Она дважды ездила в Европу, побывала на Гавайях, в Мексике и на Аляске. Истон взял открытку, которую сестра отправила из Барселоны, и попытался прочесть ее, но, как обычно, почерк оказался нечитаемым. Однако вид ее почерка пробудил в сознании голос Кейти.

Он вспомнил тот последний раз, когда слышал этот голос, за два часа до ее исчезновения из пиццерии, где она работала.

«Вкусная пицца», – прозвучало в трубке, и он безошибочно узнал голос Кейти.

«Что вы сказали? – воскликнул он. – Невкусная пицца? Как вы умудряетесь?»

«Сколько можно повторять одну и ту же шутку?»

«Я подумаю над этим. Когда у вас самая поздняя доставка?»

«В десять. Захватить вам?»

«А как же. С колбасой и ананасом».

«Записано. Колбаса и никакого ананаса».

Однако она так и не пришла.

В восемь сорок пять Кейти вышла из пиццерии и поехала отвозить заказ. Час спустя мужчина по имени Тодд Клэри позвонил с жалобой на то, что ему не доставили пиццу. Сотрудники ресторана пытались дозвониться до Кейти, но она не отвечала на звонки. Они позвонили Фросту, Фрост позвонил Дуэйну, родителям и друзьям Кейти. Никто ее не видел. Он поехал во «Вкусную пиццу», а потом проследовал по ее маршруту от ресторана до дома Тодда Клэри на тот случай, если ненадежный «Малибу» встал где-то на дороге. Однако Кейти нигде не было.

И тут ему позвонили. И это звонок отправил его на Оушн-Бич.

Мужской голос в трубке звучал искаженно и напоминал шипение змеи. Только потом он узнал, что голос принадлежал Руди Каттеру.

Фрост рылся в коробке, по очереди вытаскивая памятные мелочи и воспоминания. То, что он искал, нашлось не сразу. Только сдвинув в сторону мемуары о преступлениях – Кейти, как и он, обожала читать, и они всегда обменивались понравившимися им книгами, – он заметил ювелирный футляр, в котором хранилась цветочная диадема.

Это был его шутливый подарок на ее последний день рождения. Она постоянно жаловалась, что живет в Сан-Франциско, но не видела никого, кто украшает волосы цветами[14]. И тогда он купил ей дешевую серебряную диадему с цветами из стразов и фальшивых жемчужин. Глядя на украшение сейчас, он понимал, насколько уродлива эта безделушка, но Кейти везде носила ее. Практически не снимала.

Диадема была на ней и тогда, когда он нашел ее на Оушн-Бич. Ее кожа была серой, глаза закрыты. Кровь повсюду – на шее и на одежде, собралась в лужицы на сиденье и на полу «Малибу». А в волосах красовалась диадема, и казалось, ее пальцы вот-вот оживут и, запорхав по клавишам пианино, заиграют песню Скотта Маккензи. Когда он нашел сестру такой, он снял с ее головы диадему и, повинуясь безотчетному порыву, сунул украшение в карман куртки.

Теперь, уже будучи копом, он знал, что тогда совершил ошибку. Он унес улику с места преступления. Он никогда не показывал диадему Джесс. Он не показывал ее никому, даже Дуэйну, даже родителям. Диадема была тем, что имело отношение только к нему и Кейти. Когда он поступил на службу в полицию Сан-Франциско, он в обход официальных процедур отдал диадему в криминалистическую лабораторию для проверки на наличие ДНК кого-то другого, кроме Кейти. Другой ДНК не было. И Фрост понял, что необходимости исправлять его невинную ошибку нет. С тех пор диадема хранилась в коробке.

Взяв диадему в руки, Истон не просто увидел перед собой лицо Кейти. Он еще увидел и Руди Каттера, улыбающегося ему через стол в Сен-Квентине. То, что Каттер ворвался в воспоминания, привело Фроста в ярость. Скоро вокруг все рухнет. Друзья, родственники, посторонние люди – все возненавидят его. А все из-за часов Мелани Валу. Все из-за того, что он бойскаут, который не может жить с ложью.

Фрост услышал, как внизу звонят в дверь. Удивившись, он посмотрел на часы. Время было позднее. Вместе с Шаком, трусившим рядом, он спустился вниз. Открыл входную дверь, и в помещение ворвался громкий шум ливня.

Женщина, стоявшая на крыльце, промокла до нитки, однако сигарета, торчавшая из ее рта, продолжала дымиться.

– Привет, Фрост.

Это была Джесс Салседа.

Глава 7

– Сегодня мне был один звонок, – сказала Джесс, гася сигарету и без приглашения проходя в дом. – Звонила Камилль Валу. Она в бешенстве. Сказала, что ты отловил ее в ресторане и стал задавать странные вопросы.

– Да уж, так все и было, – согласился Фрост.

– Хочешь рассказать, что происходит?

– Забавно, но именно об этом я хотел попросить тебя, Джесс.

В ответ прозвучал невеселый смешок. Салседа скинула плащ цвета хаки и стрясла капли дождя с шоколадных прядей, закрывавших ее лоб. Сняв мокрые ботинки, она, поеживаясь от холода, прошла в гостиную. Шак, хорошо знавший Джесс, шел рядом с ней. Уперев руки в бока, она устремила на Фроста сердитый взгляд, что совсем не удивило его. Гнев был ее визитной карточкой. Она выросла в мире копов – отец полицейский, бывший муж полицейский, – и стала жесткой, несгибаемой и суровой.

– Хочешь выпить? – спросил Фрост.

– Ага.

Он прошел к бару и налил порцию «Траго Репосадо». Сам он текилу не пил; он держал ее исключительно для Джесс. Та опустошила рюмку одним глотком, вернула ее, и на мгновение они замерли, глядя друг на друга. В доме была тишина, только дождь громко лупил по крыше. Они стояли близко друг к другу, и Фрост, заглянув под маску бесстрастности, по глазам увидел, что Салседа напугана до смерти.

На мгновение захотелось ее поцеловать. Он догадывался, что сейчас и Джесс разрывается между двумя желаниями: ударить его или сорвать с него одежду. Между ними всегда было так. В прошлом году, когда она переживала развод с мужем, они дважды переспали и тут же оборвали связь, так как оба знали, что это глупая затея. Ни один из них не искал любви и не стремился к серьезным отношениям, однако это не ослабляло тот электрический заряд, что проскакивал между ними, когда они оставались вдвоем.

Джесс была грузной и не тратила время на диеты. Кончик ее носа слегка загибался, как клюв у хищной птицы, кожа была цвета меди. Ей перевалило за сорок, и она этого не скрывала. Татуировка в виде розочки высоко на предплечье была единственным намеком на податливость ее брони. Соитие с ней напоминало укрощение тигра.

– Где они? – спросила Джесс.

– Часы? В сейфе.

– Дай их мне.

– Чтобы ты избавилась от них?

– Да.

Фрост покачал головой.

– Извини, Джесс. Ты опоздала.

Их все еще разделяло всего несколько дюймов, как любовников, как профессиональных боксеров. Наконец Салседа с раздраженным ворчанием повернулась, прошла к двери на патио и отодвинула ее. Шак последовал за ней, но когда ему на шерсть стали падать капли дождя, отряхнулся и вернулся в дом. Джесс закурила новую сигарету и выдохнула дым в открытую дверь, однако порыв ветра донес его до ноздрей Фроста.

– Так что произошло? – спросила Салседа.

Он ей все рассказал. О ночном вторжении. О будильниках. О Копернике и надписи на часах. О встречах с Камилль Валу и Руди Каттером, о фактах, подтвердивших историю убийцы. Джесс стояла у двери на патио, курила, слушала, но на Фроста ни разу не оглянулась. Когда он закончил, наступила тишина.

– Столько лет, – тихо произнесла Салседа, как будто существовал закон, ограничивающий призраки в возвращении и преследовании. – Мы еще можем все переиграть.

– Ложью?

– Да. Что на самом деле есть у Каттера? Сестра какого-то панка-грабителя? У нее шаткие позиции. Мы можем сказать, что Руди заказал копию и заплатил девчонке, чтобы она заявила, будто получила часы от своего брата. Ламара нет, поэтому он ее слова не подтвердит и не опровергнет.

– Есть фотографии.

– Тогда мы скажем, что они фальшивые. Камилль будет придерживаться своих показаний, да и я тоже. Мы выиграем. Фрост, ни один судья не захочет выпускать этого типа. Это может повредить перевыборам.

Истон покачал головой.

– Я этого не сделаю.

– Шутишь? Ты и в самом деле собираешься идти дальше?

– У меня нет выбора.

– И тебе плевать на то, что Каттера выпустят?

– Не плевать, но ведь это ничего не меняет, не так ли?

Джесс швырнула окурок на патио, где он тут же намок и потух.

– Просто не верится, Фрост. Ведь этот тип убил Кейти.

– Надобности напоминать нет.

Джесс сложила руки на груди. Истон наблюдал за ней. В комнате похолодало. Салседа задвинула дверь, но осталась на месте, глядя в темноту, на дождь. Фрост чувствовал, что она с трудом сдерживается. Что она на грани взрыва. Который выльется в крик. Рукоприкладство. Швыряние всего, что попадется под руку. Оба знали, что значит для нее решение Фроста. Она лишится работы. Вероятно, угодит в тюрьму. В темноте ее глаза напоминали черные дыры. Губы были плотно сжаты, уголки рта опущены.

– Мне понадобится адвокат? – спросила она.

– Да.

– Ненавижу адвокатов.

– Знаю. – Фрост понял намек: ведь он сам был юристом. Он добавил: – Джесс, зачем ты это сделала?

Она пожала плечами. Отошла от двери и села на диван. Было очевидно, что ей хочется поговорить. Излить душу. Возможно, даже похвастаться тем, что она сделала. Он знал ее отношение к «линии». «Ты переступаешь ее, когда вынужден. И принимаешь последствия, когда они наступают».

– Ко мне пришел отец Мелани, – сказала она. – Это была его идея.

Фрост промолчал.

– Мелани убили в ноябре, – продолжала Джесс, как будто он этого не помнил. – Я знала, что убил Каттер, но, черт побери, не могла найти ни одного веского доказательства. Ничего такого, что можно было бы предъявить в суде. И время меня поджимало. Ты же все это знаешь. Ближе к следующему ноябрю я поняла, что он снова нанесет удар. Он действовал по схеме. И если бы я его не остановила, мы нашли бы еще одно тело в какой-нибудь машине.

– Знаю, – сказал Фрост.

– А потом мне позвонил отец Мелани. Сэм Валу. Он попросил меня о встрече в парке «Золотые Ворота». Где нас никто не увидел бы. И тогда он показал мне те часы. Он сказал, что мать Мелани, Камилль, купила двое часов, одни для Мелани, другие для себя. Сэм сказал, что свои Камилль никогда не носила, потому что тогда же он купил ей обалденные бриллиантовые часы. Те часы – которые как у Мелани – они хранили в банковской ячейке. Никто не знал о них. Только он, Камилль и девяностолетний ювелир, проживавший за шесть тысяч миль в Альпах. Он сказал, что часы идентичны. И что если часы его жены вдруг окажутся в доме Каттера, кто заметит разницу?

– Он убедил тебя подбросить их.

– Убедил? Черт, да я сама ухватилась за этот шанс. Даже не раздумывала. Ни секунды. Когда мы получили новый ордер на обыск в доме Каттера, я взяла с собой часы Камилль. Так что сделать вид, будто я нашла их за потолком, было легко.

– Но ведь эти двое часов не идентичны.

– Да, Сэм не знал, что Камилль сделала гравировку, прежде чем подарить часы Мелани. Камилль всегда называла дочь мечтательницей, и именно это слово и было по-французски выгравировано на часах Мелани. Для них это был просто маленький пустячок. Я узнала об этом, когда было уже поздно. Я показала часы Камилль, попросила опознать их, она тут же взглянула на заднюю крышку и онемела. Она поняла, что мы сделали. Сэм уговорил ее на суде поддержать его хитроумный план, но когда она давала показания перед судьей, я до последнего момента не была уверена, что она нас не сдаст. Я сидела затаив дыхание.

Истон покачал головой. Он не знал, что сказать.

– Джесс.

– Что, осуждаешь меня? Только не грузи меня всей этой чепухой, Фрост. Я сделала то, что сделала, чтобы спасти жизни. И сделала бы это снова. Каттера нужно было закрыть, но по прямой дороге у меня это не получалось. И тогда я пошла в обход.

– Знаю, как на тебя давили.

– Ты не знаешь и половины. Весь этот проклятый город едва не распинал меня на кресте за то, что я не могу поймать убийцу. Я же не могла выйти на люди и сказать: «Я знаю, кто этот подонок, но я не могу этого доказать». Да, давление было мощным, но я сделала это не для того, чтобы выйти из-под обстрела. Я сделала это потому, что Руди Каттер действительно убийца, а моя работа – изолировать убийц. Иногда приходится изворачиваться, чтобы поступить правильно.

– Вот так ты это называешь? Необходимостью изворачиваться? А я называю это тяжким уголовным преступлением.

– Ха, наверное, здорово быть единственный благородным полицейским во всем Сан-Франциско. Думаешь, кто-нибудь скажет тебе спасибо за то, что ты вытащил это дело на свет?

– Нет.

– Если этот тип выйдет на свободу и снова убьет, тебе несдобровать.

– Очень может быть.

– Я же сказала, Фрост, мы все еще можем отбиться, – не отступалась Джесс. – Я предлагаю это не ради себя. Плевать, что будет со мной. Но подумай обо всех этих женщинах. Подумай о Кейти.

– Ты действительно допускаешь, что сегодня я могу думать о чем-то еще? Не надо читать мне лекции, Джесс. Мне они ни к чему. Ведь это из-за тебя я оказался втянут в эту историю.

Салседа встала.

– Ладно. Будь что будет. Делай, что должен.

– Жаль, что ты тогда не обсудила все это со мной, – сказал Фрост.

– И что бы ты сказал?

– Не подбрасывай часы, – ответил он.

– Вот поэтому и не обсудила.

Фрост прошел к бару и налил в рюмку текилы. Порцию побольше, чем в прошлый раз. Он подал ее Джесс, и та без единого слова опрокинула ее в себя. Вытерев рот, сама подошла к бару, наполнила рюмку и выпила ее. А потом заговорила.

– Я помню выражение на лице Каттера, – сказала она. – Этот ублюдок был потрясен. То есть он знал, что это спектакль. Но не сказал ни слова. Он словно отдавал мне должное за то, что я нашла способ победить в этой игре. Да и что он мог сказать? «Эй, эти часы не могут быть настоящими, потому что настоящие спрятаны в банковской ячейке»?

– Каттер никогда их не прятал, – с нажимом произнес Фрост. – У него их никогда не было. Они были у Ламара Родеса, и он отдал их сестре.

– Но разве я знала об этом факте, а? Какова была вероятность? Каттер снимал часы с каждой следующей жертвы, а у Мелани часы украли до того, как он похитил ее. Невероятно.

– Да.

Джесс подошла к нему. Она опять оказалась до неловкости близко. Он ощущал запах текилы в ее дыхании. Вот она сейчас обнимет его, подумал он, и поцелует. Затрахает до состояния комы и, пока он будет спать, обыщет дом, чтобы найти и уничтожить часы.

– Только не говори, что считаешь его невиновным, – сказала Салседа. Ее слова прозвучали громко и не очень отчетливо.

– Нет, не считаю.

– Я упрятала за решетку не невинного человека.

– Я и не утверждаю обратное.

– Руди Каттер – серийный убийца.

– Да, это так.

Джесс нетвердым шагом прошла в прихожую и взяла свой плащ. Надев его, она открыла дверь, за которой свирепствовала непогода. Фрост проводил ее до порога. Сунув руки в карманы, она вышла на дождь, но вдруг обернулась.

– Мы оба, Фрост, должны сделать трудный выбор, – сказала она довольно громко, чтобы он услышал ее в шуме дождя. – Я смогу жить со своим выбором. А вот ты сможешь со своим?

Глава 8

Самым сложным было рассказать Дуэйну.

Фрост открыл дверь, ожидая, что брат один, но тот привел с собой свою последнюю подружку. У него в руках было две сумки с продуктами из «Бристоль фармз». Ворвался в дом, как ураган, оставив свою рыжеволосую приятельницу на крыльце.

– Бургеры из бизона! – объявил он, оглядываясь на Фроста. – На моей знаменитой фокачче[15] с соусом из розмарина и чеснока и с плавленым сыром. Плюс жареная соломка из батата, салат из зеленых соевых бобов и трюфели «Красный бархат».

Дуэйн уже исчез на кухне, и Истон услышал, как он приговаривает:

– Шак, Шак, дружище, как у тебя дела, красавец?

Девица, оставшаяся в одиночестве на крыльце, широко улыбнулась Фросту.

– Кстати, я Табита, но все называют меня Табби. Табби Блейн.

Из кухни донесся громогласный вопль брата, который вдруг вспомнил, что не представил их:

– Фрост, познакомься с Табби. Табби, это мой братишка!

– Проходи, – сказал ей Истон.

– Спасибо. – Она прошла в гостиную и сразу же устремилась к окну, выходившему на залив. – Классное место.

– Любимое место моего кота, – сказал Фрост.

Она оглянулась на него, и ее зеленые глаза задорно блеснули. У нее были длиннющие ресницы.

– Да, Дуэйн рассказывал мне о Шаке. Бьюсь об заклад, это здорово действует на девушек. «Привет, я Фрост, я снимаю дом у своего кота».

– Это точно, – не стал отрицать Истон. – А вот и сам владелец.

Шак запрыгнул на спинку дивана, а оттуда – прямо к Табби на руки. Она поймала его с удивленным смехом. Она умела обращаться с кошками, и Шак тут же уселся у нее на плече и принялся играть ее длинными рыжими волосами.

– Надеюсь, у тебя нет аллергии, – сказал Фрост.

– У меня дикая аллергия, но ничего. Я люблю кошек. С прозвищем Табби их нельзя не любить[16], правда? Перед приходом сюда я приняла антиаллергический препарат, так что на какое-то время я в порядке.

– Эй, Таб, ты нарезала соломку слишком толсто, – раздраженно крикнул Дуэйн из кухни.

– Я нарезала идеально, – крикнула в ответ Табби. – Хватит роптать.

К изумлению Фроста, Дуэйн никак на это не отреагировал. Впервые кто-то оспорил кулинарные взгляды братца и остался в живых.

– Что, ты тоже шеф? – спросил Фрост.

Голова Табби дернулась. Это Шак дергал ее за волосы.

– Ага, я работаю в «Бульваре» на Эмбаркадеро.

– Впечатляет. Ведь они получили премию Бирда[17], не так ли? Как я понимаю, ты работала с Дуэйном на Маркете.

– Работать с Дуэйном? Я похожа на мазохистку? Я помогала ему готовиться к сегодняшнему вечеру, но на этом все. А ты знаешь, что в сообществе шефов его прозвали Зверюга? Дуэйн Зверюга, вот так зовут твоего брата.

– Вообще-то знаю.

– Так ты что, тоже? – поддразнила его Табби. – Не похож.

– Только когда полная луна, – ответил Фрост.

– Ну-ну. Вот бы взглянуть.

С Шаком на руках Табби без стеснения разгуливала по дому с видом собственницы. Она была взрывной, как петарда, беззастенчивой и бесстрашной. И все это сильно отличало ее от других девушек Дуэйна, которые всегда боялись сказать слово в его присутствии. На вид Табби было не больше тридцати. Невысокая – на несколько дюймов выше пяти футов, – она была одета в обтягивающие джинсы и желтую мужскую классическую рубашку навыпуск – вероятно, она позаимствовала ее у брата. На ее веснушчатых щеках играл здоровый румянец, а губы с легкостью складывались в улыбку – то невинную, то озорную, то мудрую.

– Какая красота, – сказала Табби, протягивая руку к статуэтке из синего стекла над эркерным окном. Ее прикосновение было осторожным, как будто она чувствовала, что в этой фигурке есть нечто особенное.

– Она принадлежала нашей сестре, Кейти, – сказал Фрост.

Глаза Табби превратились в два зеленых огромных озера сострадания.

– Ох, да.

Фрост услышал из кухни шипенье мяса на сковородке и унюхал соблазнительный запах специй. В доме всегда хорошо пахло, когда в гости приезжал Дуэйн.

– Схожу за пивом, – сказал он Табби. – Тебе что налить? «Шардоне» или чего-то другого?

– С удовольствием выпью пива.

– Тебе бутылку или налить в стакан?

– О, бутылку. Может, я и выгляжу девочкой-паинькой, но в душе я сорванец. Хотя, по сути, у Табби душа должна быть кошачьей. Мою маму звали Кэтрин, и она стала Китти[18]. Так что вполне естественно, что ее дочь сначала была Табитой, а потом – Табби.

Фрост засмеялся. Она ему очень нравилась.

Оставив Табби миловаться с Шаком, он пошел на кухню. Вихрем носясь по помещению, Дуэйн ухитрялся быть одновременно в пяти местах. Жарил на гриле мясо, запекал бобы, резал салат, крошил оливки и при этом еще довольно плохо пел под музыкальную версию для караоке «Безбожников» дуэта «Твенти уан пайлотс».

– Послушай, мне надо поговорить с тобой, – обратился к нему Фрост. – Уделишь пять минут после ужина?

Брат устремил на него любопытный взгляд.

– Ты человек-тайна. В чем дело?

– Ничего, подождет. Расскажу потом.

– Как хочешь. – Когда брат готовил, он не любил тратить время на посторонние вещи.

– Табби супер.

– Ага, это точно. – Дуэйн крикнул: – Эй, Таб, Фрост считает, что ты супер.

– Он тоже супер, – ответила она из гостиной.

– Хочешь помочь мне с готовкой? – спросил у нее Дуэйн.

– Не, ты сам отлично справишься, – крикнула она.

Фрост расхохотался. Ему нравилось смотреть на то, как другой шеф-повар противостоит Дуэйну.

– И давно вы встречаетесь?

– Полгода, – с полуулыбкой ответил брат.

У Фроста от изумления отвисла челюсть. Для Дуэйна Истона полгода – это целая жизнь. Обычно его любовницами были су-шефы[19], и он менял их с той же скоростью, как у ребенка во рту исчезают шоколадные конфеты из коробки. Главным в жизни Дуэйна была карьера, а с девушками он встречался только для того, чтобы дать выход сексуальной энергии после четырнадцатичасового рабочего дня.

– И я узнаю о ней только сейчас? – спросил Фрост.

– Я хотел сначала проверить, насколько все это реально. По сути, мы почти живем вместе. Она проводит у меня большую часть времени.

Фросту нечего было сказать на это, но услышанное порадовало его. Ему очень хотелось верить, что свершилось чудо и брат влюбился.

Дуэйн был старше его на пять лет, но всегда вел себя как младший. Фрост и Кейти были похожи, как близнецы, а вот между собой и братом он большого сходства не видел. Тот был почти на полфута ниже ростом и тощим, как росток спаржи. Волосы он носил длинные, до плеч, и сегодня сделал из них хвостик. Казалось, что его слишком длинный нос загибается на кончике под собственным весом.

– Ты маме с папой рассказывал о ней?

– Они нас и познакомили.

– Серьезно? И как же это случилось?

– Долгая история.

Родители жили в Аризоне и редко приезжали в Сан-Франциско. В городе у них было много плохих воспоминаний. Фрост ждал рассказа о том, как родители познакомили Дуэйна и Табби, но брат сосредоточился на своих бургерах из бизоньего мяса и отказывался говорить о том, как возникли и развивались их отношения.

Фрост взял две бутылки пива и вернулся в гостиную.

Он пил вместе с Табби, сидя на диване у окна. Шак слизывал пиво с ее пальцев, и она весело смеялась. Рассказывала ему о своей работе в ресторане, об учебе в кулинарной школе, о своих любимых блюдах и о своем двоюродном брате, который играл за «Форти найнерз»[20], однако когда собеседник попытался перевести разговор на то, как они с Дуэйном познакомились, она ловко сменила тему.

Еще одну попытку ему предпринять не удалось, так как вмешался брат. Ужин был готов, и деликатесы Дуэйна не могли ждать.

Все прошло весело. Дуэйн рассказывал неприличные анекдоты, но его скабрезности были цветочками по сравнению с тем, что рассказывала Табби. Фросту хотелось, чтобы ужин тянулся как можно дольше, потому что его страшил предстоящий разговор с братом. Дуэйну все это не понравится, поэтому Фрост с радостью оттягивал момент.

Однако в середине десерта зазвонил телефон. Хозяин предоставил отвечать автоответчику, что оказалось ошибкой. Сообщение услышали все.

– Инспектор, это Кристин Смит из «Сан-Франциско кроникл». Я хотела бы поговорить с вами о судебных слушаньях по делу Руди Каттера, которые состоятся на следующей неделе. Витает много слухов, и в них все время всплывает ваше имя. Пожалуйста, перезвоните мне.

Журналистка продиктовала свой номер, и в доме воцарилась тишина. Фрост заметил, как настороженно переглянулись Дуэйн и Табби. Брат положил на тарелку трюфель и пристально посмотрел на Фроста. Они несколько мгновений сверлили друг друга взглядами.

– Руди Каттера?

– Вот об этом я и хотел поговорить с тобой.

– Так говори.

Фрост покосился на Табби, но Дуэйн поспешил предупредить:

– Она тоже выслушает тебя. Ей можно.

– Ладно. Адвокат Каттера направил ходатайство о снятии обвинения.

– И на каком основании, черт побери? – спросил Дуэйн.

– Джесс сфабриковала улики против него. Подбросила часы, которые нашли в его доме. Фальшивку. Они не принадлежали последней жертве.

Дуэйн встал, подошел к окну и раздвинул шторы. Он долго молчал. Табби сидела, уставившись в тарелку, на ее лице застыло шокированное выражение.

– Каттера выпустят? – спросил Дуэйн.

– Это зависит от судьи, но, похоже, да.

– Ты шутишь?

– Я бы с радостью.

– Бред какой-то. Этот подонок убил Кейти и остальных женщин. Какой судья позволит ему опять болтаться по улицам?

– Я все понимаю. Дело в том, что поступок Джесс…

– Мне плевать на ее поступок, – перебил его Дуэйн. – Жаль, что его не поджарили на электрическом стуле. Этот кусок дерьма не стоит того воздуха, которым дышит.

– Я тебя услышал. Ты прав.

Дуэйн повернулся к нему и указал на него пальцем.

– А почему вдруг журналистка захотела поговорить с тобой? Она сказала, что везде всплывает твое имя. Какая твоя роль во всем этом?

Фрост погладил бороду. Он пытался найти слова. Табби все сидела с опущенным взглядом.

– Именно я сдал Джесс.

– Что?

– Я узнал, что она подбросила фальшивую улику. Я сообщил об этом капитану и окружному прокурору.

Дуэйн замотал головой.

– Зачем?

– В каком смысле зачем? Это мой долг. Это моя работа.

– Твоя работа? Твоя работа – выпускать убийц из тюрьмы?

– Дуэйн, Джесс совершила преступление. Она подвела всю систему. Неужели ты не понимаешь? Копы не имеют права так поступать. Если бы я не стал поднимать шум…

– Он убил Кейти! – закричал Дуэйн. Его голос эхом разнесся по столовой.

Фрост промолчал. Больше не о чем было говорить.

– Просто не могу поверить, – резко продолжил Дуэйн. – Просто не верится, что ты на такое способен. Ведь тебе придется рассказать об этом маме и папе, ты это понимаешь? Ты понимаешь, что с ними будет?

У него не было на это ответа. Да Дуэйн в ответе не нуждался.

– Пошли отсюда, – сказал он. – Вставай, Табби.

Та наконец-то подняла голову. С ее лица исчезла лучезарная улыбка, уступив место выражению искренней печали.

– Дуэйн, ты не мог бы подождать меня в машине? Я хочу поговорить с Фростом.

Дуэйн кивнул и сказал нечто, чего младший не понял:

– Ага, давай. Расскажи ему, что он наделал.

Дуэйн стремительно вышел из столовой, и через мгновение Фрост услышал, как хлопнула входная дверь.

Они остались вдвоем. Табби внимательно смотрела на него. Зеленые глаза утратили задорный блеск, однако в ее лице Истон увидел то, чего не было у его брата. Сострадание. Она откинула прядь рыжих волос.

– Я знаю, как тебе тяжело, – сказала Табби. – И Дуэйн знает. Он просто злится.

– Я сам на себя злюсь.

– Ведь у тебя не было выбора, правда? – Табби встала, обошла стол и села рядом с Фростом. Она взяла его за руку; ее ладонь была теплой. – Послушай, Фрост, я не догадывалась, что Дуэйн не рассказывал тебе обо мне, и это бесит меня. Поэтому, наверное, ты не знаешь, как мы познакомились.

– Он сказал, что вас познакомили родители.

– В некотором смысле. Я знакома с твоими родителями уже несколько лет. Когда они узнали, что я шеф, они рассказали мне о Дуэйне. Естественно, я сразу поняла, кто он такой. Все в кулинарном сообществе знают Дуэйна. Твоя мама сказала, нам с ним нужно познакомиться, но у меня эта идея не вызвала особого интереса. У него репутация бабника. Но в начале этого года твой брат позвонил мне. Думаю, на него надавила твоя мама.

– Мама всегда добивается того, чего хочет.

– Очевидно.

– А как ты познакомилась с родителями?

– В группе поддержки родственников жертв.

Истон закрыл глаза. Неожиданно все обрело смысл.

– С кем из них ты связана?

– С Ниной Флорес. Первой жертвой Каттера. Она была моей близкой подругой. Мы жили рядом и выросли вместе. Мы знали друг друга еще с пеленок. Она была мне ближе, чем моя родная сестра. Семья проявила великодушие и включила меня в группу.

– Я никогда не участвовал в таких мероприятиях, – сказал Фрост. – Горе – это не то, что можно делить с посторонними. Горе – оно глубоко личное. Надо чувствовать особую близость с человеком, которого хочешь впустить в эту часть своей жизни.

– Понимаю. Не всем они по душе. Как бы то ни было, поверь, я действительно понимаю, каково тебе сейчас.

– Спасибо.

– Мне надо идти, – сказала Табби. – Дуэйн ждет меня.

– Конечно.

Она выпустила его руку и встала.

– Я ни за что не осуждаю тебя. И Дуэйн перестанет, когда успокоится. Тут нет твоей вины.

Она наклонилась к нему, и Фрост, вблизи взглянув ей в лицо, подумал, что она очень красива. Его окутал нежный аромат духов. В душе вспыхнула зависть к брату, нашедшему такую женщину.

– Что будет дальше? – спросила она. – Ну если Каттера выпустят из тюрьмы?

– Я упрячу его обратно, – без колебаний ответил Фрост.

– Хорошо, – спокойно произнесла она, уверенная в том, что он человек слова. – Это я и надеялась услышать.

Глава 9

В зале суда инспектор сидел в последнем ряду.

Сегодня утром он два часа давал показания, отвечая на вопросы адвоката Руди Каттера, затем его подверг перекрестному допросу Хун Ли, окружной прокурор Сан-Франциско. Он рассказал, как все было, в том числе и о том, как в то утро стоял на мосту Золотые ворота и боролся с искушением уничтожить часы. Он изложил все обнаруженные факты, однако эти факты ничего не значили для родственников, заполнивших зал и сидевших с каменными лицами.

Для них он стал врагом. Он был тем, кто вернул чудовище к жизни.

В зале было много и представителей СМИ. Газетчиков. Телевизионщиков. Радиокорреспондентов. Блогеров. Для них он был сгустком противоречий. Брат жертвы. Коп. Доносчик. Все эта история уже несколько дней занимала первые полосы, и им очень хотелось взять у него интервью. Истон гнал их прочь. Ему меньше всего нужна была публичность.

Вслед за ним давала показания Иоланда Родес. Она засвидетельствовала, что ее брат, Ламар, подарил ей часы с забавной надписью на задней крышке. Когда прокурор показал ей часы, она мгновенно опознала их и подтвердила, что носила их задолго до того, как другие часы были найдены за потолком в доме Руди Каттера.

– Это они. Мои часы. Я хотела бы их вернуть.

Потом наступила очередь Джесс.

Фрост не знал, что будет говорить Салседа. Это было главной загадкой, и все затаили дыхание. Он спрашивал себя, как она поступит. Солжет и спрячется за стеной молчания? Ведь она может сказать, что Фрост ошибся, что Иоланда врет и что найденные часы – это те самые, что принадлежали Мелани Валу. Мать Мелани, Камилль, наверняка поддержит ее.

Однако вместо этого она сказала правду.

Ее показания вызвали ропот неверия по всему залу. Она признала, что все подстроила. Часы никогда не принадлежали Мелани. Она подкинула их в дом Руди Каттера. Она лжесвидетельствовала на том суде. Пока она говорила, ее голос ни разу не дрогнул, а взгляд был устремлен на Фроста, сидевшего в последнем ряду. Закончив, она с прямой спиной и гордо поднятой головой вышла из зала, не обращая внимания на гневные крики и насмешки, которые выкрикивали ей вслед, пока судья стуком молотка не призвал всех к порядку.

Заседание подходило к концу. Остались прения. И судебное решение.

Окружной прокурор Хун Ли встал перед судьей Элвудом Элджином.

Сорокалетний Ли был невысок и довольно строен. Его короткие черные волосы лежали плотной массой. На нем были очки в тонкой металлической оправе и дорогой коричневый костюм.

– Ваша честь, я не собираюсь защищать лейтенанта Салседу, – обратился Ли к судье. – Она сфальсифицировала улику. Она солгала суду. Ее уже уволили с должности в полиции, и, уверяю вас, ей придется ответить по закону за свои действия. Часы, которые она подбросила в дом обвиняемого, больше не имеют доказательного веса в отношении мистера Каттера. Однако я настаиваю на том, что других улик, представленных суду, вполне достаточно для подтверждения обвинительного приговора. Проще говоря, члены жюри не нуждались в часах, чтобы вынести свое решение. Таким образом, махинации лейтенант Салседы – противозаконные и непростительные – не должны ставить под сомнение приговор, вынесенный в отношении мистера Каттера.

Адвокат Каттера вскочил. Он побагровел от ярости. Но судья Элджин спокойным жестом велел ему сесть.

– Не тратьте лишних слов, адвокат, – невозмутимо сказал он. – Я все понял.

Фрост знал, что последует дальше. Все знали.

Судья Элджин, юрист-эколог с крепкими связями в комитете Ненси Пелоси в Конгрессе, долгое время являлся членом демократического политического истеблишмента Сан-Франциско. Этому седобородому либералу было пятьдесят. Говорил он мягко, но действовал жестко и имел большую власть. Он двадцать лет сетовал на недостойные действия полиции в городе, и сейчас Хун Ли подал ему на тарелочке готовое дело о негодяе-полицейском, подрывающем систему правосудия.

– Мистер Ли, вы понимаете, что делаете, когда добавляете крысиный яд в стейк? – спросил судья Элджин.

– Ваша честь, я не совсем…

– Вы получаете отравленный стейк, – продолжил судья, с нажимом произнося каждое слово. – И неважно, что это превосходный рибай[21]. Как только вы добавляете в него яд, у вас не остается иного выбора, как выбросить его. То же самое и здесь. Действия лейтенанта Салседы скомпрометировали расследование дела простив мистера Каттера. На фоне этого ваш аргумент о том, что достаточно других улик, слаб, потому что следствие держалось именно на этих часах, и мы оба об этом знаем. Даже если бы у вас имелись другие убедительные улики против мистера Каттера, действия полиции дезавуировали бы их. Нам обоим все это неприятно, однако у меня нет иного выбора, кроме как аннулировать обвинительный вердикт.

Толпа взревела. Судья застучал молотком.

– Ваша честь, мы просим вас освободить мистера Каттера под подписку о невыезде на тот срок, пока мы будем готовить новые обвинения против него, – взмолился Ли. Он хватался за юридическую соломинку.

– Отказано. Если вы сможете собрать улики для нового уголовного дела, я изучу вопрос о залоге.

– В таком случае, ваша честь, я хотел бы поднять вопрос об электронном контроле.

Судья Элджин наклонился вперед.

– Также отказано. Мистер Ли, вы, кажется, остаетесь при мысли, что у вас все еще есть какое-то уголовное дело против мистера Каттера. Так позвольте кое-что прояснить. Нет у вас такого дела. Перед вами не стоит задача собрать воедино старые улики, но без часов, подброшенных в дом мистера Каттера. Все это можно вышвырнуть в мусор. Если вы выдвинете обвинения на основании улик, собранных самой лейтенантом Салседой или под ее руководством, я буду вынужден отказать в иске, причем сделаю это так, что у вас не будет возможности дальше вести расследование. Действия лейтенанта отравило все расследование.

– Ваша честь! – запротестовал прокурор.

– Хватит. Мы закончили. Всем, кто касался этого дела, должно быть стыдно. Если вы считаете мистера Каттера виновным и хотите упрятать его обратно в Сан-Квентин, тогда вместе с полицией беритесь за дело. Начинайте сначала.

Вот и все.

Убийца Кейти оказался на свободе.

Фрост обнаружил, что не может шевельнуться. Ему хотелось встать и немедленно выйти из зала, но тяжесть содеянного им пригвоздила его к месту. Он сидел в последнем ряду, возле прохода, и мимо него тек людской поток, устремляясь к двери из орехового дерева. Журналисты выкрикивали ему вопросы, и он их игнорировал. Родственники жертв проклинали его. Один мужчина, отец, плюнул ему на голову. Приставы попытались отгородить его, но ему было безразлично.

Он, как и все эти люди, осуждал себя.

Вскоре зал опустел. Руди, окруженный полицейским кордоном, уходил последним. Фрост допускал, что кто-то из родственников ждет Каттера за дверью с оружием в руке. Или с ножом. Внутренний голос подсказывал инспектору, что ничего плохого в самосуде не будет.

Неважно, что сказал судья или что сделала Джесс. Каттер виновен. И ничто это не изменит.

Фрост увидел, что Каттер остановился рядом с ним. Он посмотрел на него, и они замерли на мгновение, сцепившись взглядами, полицейский и убийца. Каттер к суду навел марафет: он тщательно побрился, расчесал светлые волосы. Костюм и галстук были отглажены. Прямо-таки Дэниел Крэйг[22], обходительный и сексуальный шпион, а не серийный убийца. Каттер что-то насвистывал, не очень громко, но так, чтобы услышал Истон. Мотив был знакомый. Полицейские подталкивали его к выходу, но он медлил. Неожиданно он низко наклонился к Фросту, чтобы никто не услышал его слова. Тот даже кожей ощутил его дыхание.

– Тик-так, инспектор, – прошептал Каттер.

И пошел прочь, продолжая насвистывать. Дверь за ним закрылась. В пустом зале воцарилась тишина. Фрост остался один.

Несколько мгновений он вспоминал, что это за мотив, а когда вспомнил, то похолодел и стиснул кулаки. Руди издевался над ним, нагло показывая свою причастность к преступлениям. Это было признание, которое не понял бы и в которое не поверил бы ни один человека.

Каттер насвистывал «Сан-Франциско», песню Скотта Маккензи.

«Здесь ходят с цветами в волосах».

Именно эта было предметом их с Кейти шуток – именно эта песня побудила его купить диадему с очаровательными цветами из стразов. Сейчас эта диадема была спрятана в гардеробной на верхнем этаже дома Фроста. Диадема была на Кейти, когда он нашел ее тело на Оушн-Бич, но об этом знал только один человек на свете.

Если не считать убийцу.

Глава 10

На Оушн-Бич волны накатывались на берег у ног Фроста с таким же ровным ритмом, как сердцебиение. Его уединение на пляже нарушали лишь редкие вечерние джоггеры. Ноябрьский ветер прогнал всех прочь.

Почему-то в этом месте Кейти становилась ему чуть ближе. Он стоял у воды, и в сознании возникали и исчезали воспоминания о ее жизни. Вот они вдвоем, детьми, запускают воздушного змея в парке «Золотые Ворота». Вот Кейти исполняет на пианино сюиту из «Щелкунчика» на рождественском концерте в старших классах. Вот Кейти шутливо хмурится в объектив, изображая из себя Аль-Капоне, а он снимает ее на фоне Алькатраса. Хорошие были времена.

В мерном рокоте волн Фрост расслышал голос Руди Каттера: «Тик-так». Убийца бросал ему вызов: ну-ка, попробуй, предотврати то, что будет дальше. Часы уже отсчитывают срок до следующего убийства. Теперь это дело стало для Фроста личным. Ведь Каттера освободили именно благодаря ему. Теперь его задача – засадить его обратно. Он обязан это сделать ради Кейти.

Истон ощутил рядом чье-то присутствие и понял, что он не один. Повернув голову, он увидел в двадцати ярдах от себя чернокожую женщину. Она смотрела на него и даже робко помахала ему. В ее лице было что-то знакомое. Он откуда-то знал ее.

Женщина сделала несколько неуверенных шагов в его сторону. Она была такого же роста, как он, и ужасно тощей, прямо кожа да кости. Черные волосы вились тугими колечками, густая челка закрывала широкие брови. Взгляд ее черных глаз был умным и напряженным, она словно с подозрением анализировала мир. На узком и длинном лице выделялся плоский нос, губы были сжаты в прямую, бесстрастную линию.

Гладкость коричневой, как кофе, кожи нарушал красноватый шрам внизу шеи. Когда-то у нее было перерезано горло.

– Инспектор Истон?

– Да, это я.

– Простите, что нарушаю ваше уединение. Меня зовут…

Ей не понадобилось договаривать. Ее лицо пробудило его память. Они никогда не встречались, но он видел ее фотографию на суперобложке и по телевизору. Шрам был ее отличительной чертой. Она была писательницей и жертвой, выжившей после страшного преступления.

– Иден Шей.

Она удивилась, почему-то ее смутило то, что он знает, кто она такая.

– Да, это я.

– Я читал вашу книгу, мисс Шей.

– Я польщена, – сказала она.

Он услышал в ее голосе слабый отзвук австралийского говора, хотя долгая жизнь в Штатах успела приручить ее акцент. Из ее мемуаров он помнил, что она выросла в Мельбурне.

– Я люблю читать исторические книги, но ваша книга очень понравилась сестре, – сказал Фрост. – Она настояла, чтобы я ее прочитал.

– Ваша сестра. Так значит…

– Кейти, – ответил он.

Иден кивнула. Она не делала вид, будто не знает, что произошло с Кейти. Он тоже не делал вид, будто не замечает ее шрам, говоривший о том, что у Иден есть своя ужасная история. Десять лет назад, когда ей было чуть за двадцать, она посещала курсы для писателей в Университете Айовы и готовилась получить степень магистра изящных искусств. Во время первого семестра ее похитили два брата-садиста и держали в подвале своего дома в Айове. Обращались с ней, как с рабыней. Морили голодом. Пытали. Братья убивали у нее на глазах маленьких зверьков и говорили, что она следующая. В конце концов они перерезали ей горло и оставили истекать кровью, но ей удалось сбежать. Дело было в середине февраля. Она была на грани смерти, когда ее нашли на запорошенной снегом сельской дороге.

О выпавших на ее долю испытаниях рассказал журнал «Пипл», поместив фотографию на обложку очередного номера. Ее воспоминания о страшных событиях стали бестселлером и кинохитом. Глядя на нее сейчас, Фрост каким-то образом понял, что вся эта слава и деньги не стерли из ее сознания ни единой минуты, проведенной в подвале.

– Мисс Шей, как вы меня нашли?

– Пожалуйста, зовите меня Иден.

– Хорошо, Иден.

– Только не думайте, что я преследую вас. Я хотела вас повидать, а когда подошла к вашему дому, то увидела, что вы уезжаете. И поехала за вами.

– Это было час назад.

– Знаю, я ждала в машине. Мне показалось, что вам надо побыть одному.

Шум прибоя заглушал ее голос. На них набросился неожиданный порыв ветра с океана, и Фрост увидел, как Иден пошатнулась. Она обхватила себя руками. На ней была красная блузка, слишком легкая для такой погоды, и джинсы, облегавшие ее тощие ноги. Ветер трепал волосы.

– Вы замерзли? Может, поговорим в каком-нибудь другом месте?

– Все в порядке. Холод поддерживает меня в состоянии боевой готовности.

– Так чем я могу вам помочь, Иден? Если вы пишете статью, если хотите взять громкое интервью, то знайте, меня это не интересует. Сожалею.

Некоторое время она молчала. Потом сказала:

– Я сегодня была в суде.

– Я вас там не видел.

– Я держалась в сторонке. Не хочу, чтобы меня узнавали. Я понимаю, как больно родственникам, но они были несправедливы к вам. Вы сделали единственное, что могли, когда объявили о найденных часах.

– Почему вы так считаете?

– Я сужу на основании того, что знаю о вас, а вы не из тех, кто отводит глаза.

– От чего?

– От всего, – ответила она.

– А как получилось, что вы знаете меня? – спросил Фрост. Он относился к ней настороженно, так как она была журналисткой, однако ему польстило то, что она все-таки разыскала его.

– Ну я хорошо подготовилась к встрече, перелопатила большой объем материала. Я умею готовить домашнее задание.

– Все это очень похоже на интервью.

– Нет, это не интервью.

– Так чем я могу помочь вам?

– Ну вообще-то это я хочу вам помочь.

– Простите, но я вас не понимаю, – сказал он.

На пляже практически никого не было, но она все равно огляделась, чтобы убедиться, что они одни.

– Могу я сначала задать вам один вопрос? Неофициально, не под протокол. Я просто хочу понять, туда ли я пришла, к тому ли человеку. Хотя я в этом уверена.

– Какой вопрос?

– Вы планируете расследовать «Убийства у Золотых Ворот»?

Фрост насторожился.

– Это вопрос к моему капитану, мисс Шей. Мне нечего сказать на этот счет. Моя сестра была одной из жертв. Очевидно, что я не могу руководить новым расследованием.

Она сократила разделявшее их расстояние, физически и эмоционально.

– Называйте меня Иден, а не мисс Шей. Надеюсь, вы не обидитесь, если я буду называть вас Фростом. У нас ничего не получится, если мы будем держаться официально.

– Что не получится?

– Я же не спрашивала, собирается ли полиция открыть дело. Естественно, собирается. Я хочу знать, планируете ли именно вы расследовать дело. Негласно.

– Мне нечего сказать на это.

– Фрост, когда я уйду, мы будем считать, что этого разговора никогда не было. Если вы мне что-то расскажете, а потом попросите уйти, я уйду, и вашей тайне ничего не будет угрожать. Я знаю, вы бы никогда не подвергли опасности новое судебное разбирательство против Каттера.

Почему-то Фросту не хотелось, чтобы она уходила. Во всяком случае, пока.

– Предположим, вы не ошиблись в отношении меня и моих планов. Что дальше?

– Я же сказала. Я хочу помочь.

– Как? И почему?

Иден схватила его за руку. У нее были ледяные пальцы. Она знала, что поймала его на крючок и что он не отпустит ее, пока не узнает, что она хочет ему сказать.

– Послушайте, я изображаю из себя суперженщину, но на самом деле я промерзла до костей. Пригласите меня на ужин, и я вам все объясню.

* * *

После второго бокала вина на лице Иден все же появилась улыбка, правда, печальная. Они сидели в ресторане «Сутро» в Клифф-Хаусе, который возвышался на сто футов над пляжем. Их посадили за столик у окна, выходившего на океан, но только благодаря Иден, а не Фросту. Метрдотель и официант знали, кто она такая.

– Странно это, да? – сказал Истон. – Когда тебя узнают везде, где бы ты ни оказался.

Иден потягивала «пино гриджио»[23] и смотрела на темные волны внизу.

– Не думайте, что это так здорово. С тех пор как я опять переехала в город, это заведение стало одним из моих любимых. Вот поэтому они и знают меня.

– Думаю, вы скромничаете. Я вас помню.

– Ну я сейчас не так знаменита. Я все еще публикуюсь в нескольких ведущих журналах, но люди редко замечают имя автора. Обо мне уже несколько лет не упоминают в новостях. Сейчас люди смотрят на меня, и мое лицо кажется им знакомым, но они не могут вспомнить откуда. Хотя, если честно, вы правы, куда бы я ни пришла, меня узнают. И мне это не нравится.

– Нет?

Она коснулась шрама.

– Нет. Они смотрят на меня, но не думают: «Вот писательница Иден Шей». Они смотрят на меня и думают: «Вот та девушка, что была заточена в подвале дома в Айове». Я не хочу такой славы. Я хочу быть знаменитой как автор того, что я публикую в «Атлантике» или в «Нью-Йоркере». Однако жизнь все поворачивает иначе.

– Сочувствую.

– Не надо сочувствовать, – не без раздражения сказала она. Фрост понимал ее. Все, кто знал ее, сочувствовали ей, только это ничего не меняло, и ей от этого лучше не становилось. Он прошел через такое же после смерти Кейти. Люди не знали, что говорить.

– Вы недавно вернулись в город? – спросил он.

– Верно. После нападения я переехала в Сан-Франциско. Несколько лет у меня в собственности был дом на Бейкер. Там я писала свою книгу. Шесть лет назад я уехала домой, в Австралию, чтобы быть рядом с отцом, и только в этом году вернулась обратно.

– В городе у вас нет родственников?

Она покачала головой.

– Нет, мне просто нравится здесь. Мы переехали в США, когда я была подростком, и провели здесь пару недель, прежде чем двигаться дальше, в Нью-Йорк. Я дала себе слово, что, если у меня когда-нибудь будут деньги, я поселюсь здесь. Так и получилось.

– Так почему вы уехали?

– Вы спрашиваете так, будто не можете представить, чтобы кто-то уезжал из Сан-Франциско, – сказала Иден, и вот тогда Фрост увидел, как она улыбается.

– Не могу.

– Вы из коренных?

– Родился и вырос здесь.

– Ну, должно быть, это здорово. Если честно, я не хотела уезжать, но жизнь заставила. Отец узнал, что у него Альцгеймер на начальной стадии. Он хотел провести последние годы дома, в Австралии, и я переехала туда, чтобы заботиться о нем. В прошлом году он умер, и я вернулась в Сан-Франциско. Теперь я как вы. Тоже думаю, что больше никогда отсюда не уеду.

– Добро пожаловать домой, – сказал Истон, поднимая бокал.

– Спасибо.

Оба с удовольствием пили вино. Она заказали мидии и тайский суп из морепродуктов. Они разговаривали, и Фрост обнаружил, что делится с Иден гораздо большим, чем привык с посторонними, и это означает, что она опытный журналист. Он рассказал ей о том, что после смерти Кейти родители разошлись, а потом опять сошлись. Он рассказал ей о ссоре с Дуэйном, который уже больше недели не разговаривает с ним. Она тоже многим делилась с ним. Она рассказала о своем старшем брате, который оберегал ее всю свою жизнь. Он был военным корреспондентом CNN и многие годы жил в армии, спал вместе с солдатами, видел войну их глазами и пересказывал их истории. Пока не подорвался на самодельной мине в Афганистане.

Истон понял, что в их скорби много общего. Оба потеряли близкого человека, он – сестру, она – брата.

Они пили кофе и ели тирамису, когда Иден сказала:

– Вы, Фрост, очень терпеливы со мной.

– Я вообще очень терпелив.

– Я не хотела рассказывать, чем занимаюсь, пока мы не узнаем друг друга получше.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил он.

– Я пишу книгу. После мемуаров я писала только в журналах, за книгу не бралась. А теперь к я этому готова.

Фрост нахмурился.

– Попробую отгадать.

– Да, она об «Убийствах у Золотых Ворот». – Она поспешно продолжила, не давая инспектору возможности возразить: – Пожалуйста, ничего не говорите. Это не новый проект. Я думаю над ним много лет. Когда я впервые приехала в Сан-Франциско, я была занята написанием мемуаров, потом книжным туром, потом съемками. Я и дома-то не бывала. Даже перевести дух было некогда. Когда вся эта суета поутихла, я стала искать новый проект. В моей жизни было столько драматических событий и переживаний, и вдруг все исчезло. Я ощутила пустоту. Мне нравилось писать в журналы, но мне хотелось чего-то большего. Именно тогда и обнаружили третью жертву. Наташу Любин.

Фрост видел, что ею владеют противоречивые эмоции. Она спряталась в себя, как черепаха в панцирь, но быстро высунулась и заговорила снова.

– Причастность к жестокому преступлению меняет человека, – сказала Иден. – Я долгое время пыталась понять, кто я. Писатель? Жертва? Я не понимала. А потом я прочитала про Наташу и узнала о двух предыдущих жертвах, и все это подействовало на меня странным образом: полностью завладело моим вниманием. Вот серийный убийца, некто неизвестный, продолжает совершать свои преступления. Я могла бы стать частью этого. Я решили вникнуть в дело и выяснить все возможное.

По ее лицу Истон понял, что ею движет нечто большее, чем просто журналистское любопытство. Что тут присутствует личная заинтересованность.

– Вы не против, если я выскажу одно соображение? – спросил он.

– Давайте.

– Для такого человека, как вы, подобная одержимость выглядит нездоровой.

– У меня мало здоровых одержимостей, – пошутила Иден. – А самих одержимостей много.

– Я в том смысле, Иден, что вам перерезали горло. Вы едва не умерли. Вряд ли мне нужно напоминать вам об этом. Мудро ли это – влезать в дело серийного убийцы, который перерезает женщинам глотки?

– Мой психиатр сказал то же самое, – призналась она. – Он сказал, что меня мучают угрызения совести за то, что я выжила, а эти женщины нет. Он сказал, чтобы я отказалась от своей затеи. Писала о более приятных вещах, например о глобальном потеплении или опиоидной наркомании.

– Однако вас это не остановило?

– Да, вы правы, у меня это стало навязчивой идеей, здоровой или нет. Я не смогла отойти в сторону. Я начала изучать жертв. Вы, Фрост, скоро узнаете, что я обладаю одной особенностью: я очень хорошо умею делать домашнюю работу. Я поговорила со всеми, причем не только с теми, кто живет здесь. Я летала в Миннесоту для встречи с братом Наташи. Я летала в Техас для встречи с родителями Рей Харт. Я узнала всех этих женщин лучше, чем полиция.

– Так почему вы не закончили книгу?

– Как я уже сказала, жизнь вносит свои коррективы. Когда заболел отец, я уехала из страны. Я продолжала писать для журналов, а вот проект с книгой пришлось на время отложить. А потом, в прошлом году, когда я вернулась, я обнаружила, что расследование закончено и убийца, Руди Каттер, сидит в тюрьме. И я снова взялась за работу над книгой.

– А чего вы хотите от меня? – спросил Фрост.

– Я хочу помочь вам снова упрятать Руди Каттера за решетку.

– Зачем вам это?

– Я несколько раз брала интервью у Каттера в тюрьме. Я же говорю, я очень хорошо умею делать домашнюю работу. Я знаю, что он за человек, потому что раньше встречала таких, как он. Вблизи. Он пугает меня.

– Так и должно быть. Но вы писатель. Вы не полицейский. Как вы рассчитываете помогать?

– Я слышала, как судья сказал, что полиция должна начать все сначала и сделать вид, будто предыдущего расследования не было. Я взяла десятки интервью. Я могу предоставить вам материалы всего своего исследования.

– А почему мне? Я же говорил, что руководить расследованием буду не я.

– Да, но вы брат одной из жертв. Каттер вынудил вас помочь ему. Вы так это не оставите. Я знаю, что вы будете действовать на заднем плане, поддерживать следствие. То есть окажетесь там, где хочу оказаться я. С вами. В этой истории на настоящий момент вы самая интересная фигура.

– Ага. В истории.

Иден пожала плечами.

– Я не буду обманывать вас. Я писатель, работающий над книгой. Это мой приоритет. Я думала, что книга почти закончена, пока дело не приобрело новый поворот. Сейчас история получила широкую огласку и выглядит более шокирующей, чем раньше. Я хочу помочь вам взять Каттера, а в обмен, надеюсь, вы позволите мне поучаствовать в ваших действиях. Вот так, Фрост, я вижу ситуацию. Я научилась быть писателем у своего брата. Чтобы рассказать историю, нужно вжиться в тему. Нельзя быть сторонним наблюдателем. Так что позвольте мне вместе с вами войти внутрь, встрять в расследование.

Истон ощутил чувственность ее просьбы. Он считал, что она не случайно использовала в разговоре сексуальную терминологию. Она не скрывала своих намерений, и это превращало беседу в своего рода соблазнение. Она манипулировала им, и если бы он упрекнул ее в этом, вряд ли она извинилась бы. Как писатель и женщина, она привыкла добиваться своего.

– Неужели все дело только в Каттере? – спросил он.

– В каком смысле?

– Похоже, это ваш личный крестовый поход. Это ваш способ взять реванш за то, что с вами сотворили те мальчишки?

– Пусть это останется между мной и моим психиатром. Неужели для вас это так важно?

– Наверное, нет.

– Тогда давайте работать вместе.

– Вы первая.

Иден опять улыбнулась. Это была улыбка человека, осознающего, что он одержал победу.

– Что вы хотите?

– Все. Все ваши записи. Ваши интервью. Вашу черновую рукопись.

– Может, мне нужно заставить вас подписать соглашение о неразглашении? – с кокетливой усмешкой спросила она.

– Я не писатель.

– Ладно. Я отдам вам все, что у меня есть. И для меня это очень решительный шаг. Что я получу взамен?

– Надо подумать.

– Что-то у вас все получается слишком односторонне, – надув губки, сказал Иден.

– Это пока.

– Ладно, хотя эта сделка выгодна вам, я все равно в деле. Сегодня я распечатаю для вас копии, и завтра вы сможете забрать их у меня.

– Вы быстро действуете.

– Нам надо действовать быстро. У нас мало времени. Я говорила: я знаю Руди Каттера. Ведь вы же не думаете, что он остановится, правда?

Фрост задумался. «Тик-так».

– Нет, Каттер не остановится, – ответил он. – Он снова убьет. И уже наступил ноябрь.

Глава 11

Руди наслаждался своим первым стаканом пива как свободный человек, и алкоголь быстро ударил ему в голову. Он и его брат Фил сидели в одном из баров Мишн-дистрикт за угловым столиком, откуда удобно было наблюдать за толпой. Это был знакомый ему район, его любимое заведение. Двадцать с чем-то столиков занимали всю площадь зала и часть улицы. Громко звучала музыка, голоса посетителей сливались в устойчивый гул, десяток развешанных на стенах телевизоров отбрасывали на барную стойку разноцветные блики. «Уорриорз» играли с «Бакс»[24].

Для тех, кто не знал его, Руди был неотличим от остальных. И его это вполне устраивало. Он надвинул на лоб белую бейсболку с эмблемой «Уорриорз» и, несмотря на полумрак, остался сидеть в солнцезащитных очках. Но все равно он чувствовал, что за ним наблюдают. Двое за ближайшим столиком то и дело оглядывались на него. Еще двое у двери тайно снимали его на телефоны.

– Копы, – пробормотал он, обращаясь к брату.

Фил с безразличным видом обвел взглядом бар.

– Ищут любой предлог, чтобы снова засадить тебя.

– Ага, скоро пошлют кого-нибудь затеять драку, чтобы повязать. Рассчитывают на это.

Он снова сосредоточился на пиве. Фил пил уже второй стакан.

Брат Руди был всего на год младше. Он покатился по наклонной плоскости, когда Руди сидел, и стал таким тощим, что кости просвечивали сквозь кожу. Черные волосы сильно поредели. Он много пил и много курил, и это отражалось на его землистом лице с запавшими глазами. У него был глухой низкий голос и режущий слух кашель. Угрюмый и неприветливый со всеми, он был скрягой, который так и не женился. Они уже давно жили вместе. После Хоуп. После Рен. Они вели спокойный образ жизни, их существование ограничивалось просмотром спортивных трансляций и выпивкой в таких заведениях, вроде этого.

– Слушай, кстати, о доме, – сказал Фил. – Соседи не очень-то рады тому, что вокруг слоняются копы и репортеры.

Руди потер подбородок. Надо бы побриться, надо бы принять душ.

– Ты хочешь, чтобы я съехал?

– Просто старайся не попадаться на глаза, когда возвращаешься. Жди темноты. И заходи через черный ход.

– Ладно.

Фил понизил голос:

– Тебе для чего-нибудь понадобится алиби?

– Дам знать.

– Я раздобыл для тебя деньги, – добавил Фил. – Пару тысяч баксов. Сможешь потянуть время.

– Где ты их раздобыл? – спросил Руди.

– Выполнил несколько мелких работенок. – Фил пошевелил пальцами.

Он всегда умел ловко справляться с замками. Несколько раз его ловили, но во всегда страдающих от нехватки средств тюрьмах Калифорнии не находилось места для третьесортных воров.

Руди снова хлебнул пива.

– Ты нашел парня для подмены?

– Да, он сидит в конце стойки.

Руди проследил за взглядом Фила и увидел человека, потягивавшего виски со льдом. Он был как минимум лет на десять младше Руди, но делу это не мешало. Они были одинаковой комплекции. На парне были солнцезащитные очки, свободная толстовка с эмблемой «Форти-найнерз» и желто-коричневые вельветовые брюки. Темно-синяя вязаная шапочка закрывала его лоб и уши.

– Что ты ему сказал? – спросил Руди.

– Ничего. За пятьдесят баксов он не стал задавать вопросы. Я пишу ему эсэмэску, и мы идем.

– Ладно, – сказал Руди. – Я позвоню тебе, как только будет возможность. У тебя есть одноразовые телефоны?

– Спрашиваешь. Так что ты собираешь делать, Руди?

– Пусть тебя это не волнует.

– Эй, дружище, я никогда не вмешиваюсь, но тебя же выпустили. Это же здорово. Может, тебе стоило бы уехать из города. Сейчас в Сан-Франциско слишком горячо. Все не спускают с тебя глаз. Ты мог бы податься в Лос-Анджелес, в Рино или еще куда-нибудь. И начать сначала. Или хотя бы затаиться на время.

– У меня есть кое-какие дела. Давай пиши своему другу, и пошли.

Брат быстро набил текст на телефоне. Краем глаза Руди увидел, как парень у стойки взял свой телефон и с явным замешательством в открытую оглядел зал. К счастью, никто не обращал на него внимания. Парень сполз с табурета и стал проталкиваться через толпу к узкому коридору, ведшему к туалетам.

Руди дождался, когда парень уйдет, и встал. На него тут же устремились взгляды десятка пар глаз. Он сделал вид, будто ничего не заметил. И поднял вверх два пальца, подавая знак бармену: «Еще два пива сюда».

А затем пошел к туалетам.

Дверь была заперта. Он постучал, и тот парень приоткрыл дверь и выглянул. Руди втолкнул его в крохотное помещение, вошел сам и закрыл дверь. Тесный туалет освещала тусклая лампочка под потолком. От унитаза воняло, раковина была грязной.

– Раздевайся, – сказал Руди. – Быстро.

– Что?

– Что слышал.

Не дожидаясь парня, Руди снял пиджак, сорвал галстук и расстегнул рубашку. Затем он сбросил туфли, расстегнул ремень и скинул брюки. Оставшись только в нижнем белье и носках, он сильно ударил парня в плечо.

– Пошевеливайся, – сказал он.

Парень словно очнулся. Он снял с себя толстовку, и Руди тут же надел ее. Затем один снял вельветовые брюки, а второй надел их. Они обменялись солнцезащитными очками, Каттер забрал у парня вязаную шапку, а тому отдал свою бейсболку. Парень надел пиджак и сделал попытку завязать галстук. Руди, видя, что тому с галстуком не справиться, сам завязал узел и затянул его на шее у парня.

– Иди прямиком к столику, где сидит мой брат, – сказал Руди. – Садись за столик и следи, чтобы никто не смог разглядеть твое лицо. Пей пиво. Разговаривай с ним. Держись с ним так, будто он твой лучший друг, ясно?

Парень заметно нервничал.

– Я ничего не понимаю.

– Тебе нужно продержаться всего пять минут, – сказал Руди. – Если все получится, Фил заплатит тебе двадцатку сверху.

– Ладно.

– А теперь выходи, – сказал Руди.

Он отпер дверь, вытолкнул парня в коридор, затем запер дверь и приготовился ждать. Отсчитал девяносто секунд. Этого времени достаточно, чтобы парень дошел до их столика и чтобы копы и репортеры заметили костюм, бейсболку «Уорриорз» и солнцезащитные очки. Но недостаточно, чтобы приглядеться и понять, что произошла подмена.

Руди открыл дверь. Желающих зайти в туалет не было. В конце коридора он увидел толпу посетителей, занимавших стоячие места у барной стойки. В бейсбольном матче что-то произошло: зал разразился радостными воплями. Внимание всех было приковано к экранам. Каттер с будничным видом прошел через толпу. Он игнорировал посетителей, и они игнорировали его. В другом конце зала, позади столиков, он увидел выход с неоновым значком над дверью. На брата он не смотрел, надеясь, что у того хватит ума не смотреть на него.

Никто не обратил внимания. Никто не узнал.

Он пересек зал и, толкнув дверь, вышел в холодный, промозглый вечер. На противоположной стороне улицы, в полуквартале от него, стоял седан, из которого полицейские наблюдали за баром. Руди пошел в противоположную от них сторону. На углу он повернул на Герреро и, не поднимая головы и не вынимая рук из карманов, пошел вверх по холму. Он никуда не спешил. Прислушивался, не вывернут ли из-за угла преследующие его машины.

Ни одна не появилась.

На перекрестке он побежал. Пронесся по темным улицам и затерялся в недрах района. В баре, вероятно, уже обнаружили подмену, но им его уже не найти. Они опоздали.

Он перешел на шаг и нашел пустынный парк, где можно было посидеть и насладиться воздухом Сан-Франциско. Правда, недолго.

Ведь его кое-кто ждет.

Просто она пока не знает об этом.

Глава 12

Фрост завернул на многоуровневую парковку у пирса тридцать девять.

Было поздно. Большинство туристов уже вернулось в гостиницы, и по празднично освещенной набережной прогуливались, держась за руки, редкие парочки. На парковке тоже было практически пусто. Фрост заехал на третий этаж и припарковался у лифтов, которые поднимали посетителей на Эмбаркадеро, к магазинам и ресторанам. Он вылез из машины. От дальнего конца пирса доносился рев морских львов, которые давно обитали тут. В воздухе пахло рыбой.

В двадцати футах, скрытая полумраком, его ждала Джесс. Ее прямые волосы выглядели более длинными и более встрепанными, чем обычно. В теплой куртке – она надела ее, чтобы защититься от ветра, – она казалась преувеличенно грузной. Из ее рта, как обычно, торчала сигарета.

Истон подошел к ней.

– Как Глубокая Глотка[25], правда? Полночь, парковка?

– У моего дома полно шпионов, – сказала Джесс, выдыхая клуб дыма. Ее дом был всего в нескольких кварталах, на Кирни-стрит. – Пришлось отрываться.

– Думаешь, это СМИ?

– Может быть. А может, это Хайден, хочет убедиться, что мы с тобой не общаемся. Я радиоактивна. Предполагается, что со мной никто не должен контактировать.

Капитан Хайден был главным копом в отделе по особо важным делам. Еще он был бывшим мужем Джесс. Их брак закончился не очень хорошо. До капитана, вероятно, доходили слухи о мимолетной связи жены с Истоном, только он не знал, когда эта связь началась: до их разрыва или после. Так что с Фростом они были коллегами, но не друзьями.

– Мне плевать на Хайдена.

– Ну правильно. Это не твое дело. Тебе следует держаться в стороне.

– Я и стою в стороне. Во всяком случае, официально. Но мы говорим о человеке, который убил Кейти. Если Хайдену не нравится, что я поневоле вовлечен, он может уволить и меня.

Джесс с отвращением выдохнула.

– Не будь дураком, Фрост. Тебе, в отличие от меня, не надо идти на костер. То была моя ошибка. Я была не права, когда говорила, что во всем виноват ты. Виновата я, а не ты. Я понимала, что делаю. Я знала, что придется заплатить огромную цену, если это вылезет наружу.

Они некоторое время молчали.

Затем Фрост сказал:

– Они уже потеряли Каттера. Сегодня вечером по рации передали тревогу.

– Ты серьезно?

– Ага. Они с братом сидели в баре. Каттер в туалете поменялся одеждой с каким-то парнем. Но когда копы, следившие за ним, это выяснили, он уже был далеко.

– А что сказал брат?

– Что не представляет, куда пошел Руди. Что, вероятно, правда. Он говорит, что посоветовал ему уехать из города и где-нибудь начать все сначала.

– Думаешь, Каттер так и поступил? – спросила Джесс.

– Нет.

– Я тоже, – согласилась она и продолжила, понизив голос, хотя вокруг никого не было: – Послушай, мне надо кое-что рассказать тебе. После того как мы с тобой в последний раз разговаривали, я скопировала все, что смогла, по материалам дела. Я не знала, как долго у меня будет доступ к ним. Да, знаю, судья сказал, что мы должны выбросить в мусор мое расследование, но если все это тебе нужно, бери. Только никто не должен знать.

Фрост нахмурился. Искушение было велико. За пять лет Салседа фактически составила энциклопедию по «Убийствам у Золотых Ворот», и без результатов ее титанического труда у них ничего нет. Однако риск все равно слишком велик.

– Если я возьму информацию из твоих записей, меня спросят, откуда я все это взял, и мне придется рассказать. И тогда мы вернемся туда, где оказались сейчас. Судья отвергнет все это. Я должен начать все сначала.

Джесс пожала плечами.

– Ладно. Как я могу помочь?

– Укажи мне направление. Расскажи, с чего начинать поиски.

– Я бы с радостью, – вздохнула Салседа. – Я работала над этим делом долгие годы и ни к чему не пришла. Не было ни одной веской улики. Ни ДНК, ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Каттер слишком умен. Все остальное, кроме часов, было косвенным. Мы смогли установить, что он находился рядом с жертвами и местами преступлений. Вот и все.

– Наверняка есть что-то еще.

– Я просто говорю, что тебе не удастся прищучить его с помощью экспертизы. Если бы было что найти, я бы нашла. Сейчас единственный способ взять Каттера – это напрямую связать его с жертвами.

Фрост ждал, когда она пояснит свои слова. Джесс докурила одну сигарету и закурила новую.

– Дело в том, что Каттер строит планы, – продолжила она. – Ты бы видел тексты, которые он писал, когда работал оценщиком. Это нечто невероятное. Многостраничный анализ всех «за» и «против».

– Что я должен из этого почерпнуть? – спросил Фрост.

– С такой склонностью к систематизированию Каттер выбирает на улице жертвы не случайно. И в его выборе нет сексуального мотива. Он не серийный маньяк. Изнасилования, домогательств – всего этого не было. Так почему он выбирал в жертвы именно этих женщин? Моя первоначальная теория состояла в том, что это как-то связано с Рен, что это извращенная месть за убийство дочери, – но я не уверена, что права.

– Он познакомился с Ниной Флорес в ее двадцать первый день рождения, ей исполнилось двадцать один, – напомнил Фрост. – В тот год Рен тоже исполнилось бы двадцать один. Едва ли это просто совпадение.

– Может быть, но после Нины возраст уже не был существенным фактором. Другие жертвы не имели ничего общего ни между собой, ни с Рен. У нас семь разных женщин, и никто из них не знал друг друга. Они не жили по соседству. Они различались по типу внешности. Я не нашла никаких пересечений в местах, где они бывали, и среди людей, которых они знали. Я не смогла найти никаких точек соприкосновения между их жизнями и жизнью Каттера. И все же я знала, что наверняка есть какая-то связь, объединяющая этих женщин. Просто я ее не заметила.

– Маловероятно, что я замечу то, что не удалось заметить тебе, Джесс.

– Ну у тебя есть одно преимущество, – сказала она.

– Какое?

– Кейти. Ты знаешь всю ее подноготную. Если кто-то и может вычислить, почему Каттер выбрал ее, то только ты.

– Тогда я этого не вычислил.

– Тогда ты не был копом. И дело вела я, а не ты.

Фрост понимал, что она права. Ему предстояла очень неприятная задача: снова погрузиться в жизнь Кейти. Более того, ему предстояло погрузиться в смерть Кейти, то есть в то, о чем он страстно мечтал забыть. Он уже начал понемногу примиряться с прошлым – и на тебе, надо снова вытаскивать его на свет.

– У меня к тебе еще один вопрос, – сказал он.

– Ради бога.

– Ты знаешь Иден Шей?

– Писательницу? Да, знаю.

– Она пишет книгу об «Убийствах у Золотых Ворот». Провела большое исследование и предложила поделиться со мной результатами в надежде, что это поможет мне в расследовании.

– Ей-то что от этого? – спросила Джесс.

– Я должен позволить ей следовать за мной как тень.

– Угу, давным-давно она подкатывала ко мне с таким же предложением, – сказала Салседа. – Мы тогда как раз обнаружили Наташу Любин, третью жертву. Шей хотела встрять в расследование. Стать безмолвным очевидцем. Мухой на стене. В обмен она предлагала мне копии своего исследования и интервью.

– И что ты ответила?

– Я ответила «нет». Мне не нужно было, чтобы какой-то писатель тормозил меня или критиковал мои выводы. Кроме того, она сама была жертвой преступления, а у жертв обычно есть определенный багаж и скрытые планы. Конечно, оглядываясь назад, я могу допустить, что нужно было согласиться. Возможно, она заметила бы то, что упустила я.

– Думаешь, мне стоит заключить с ней сделку? – спросил Фрост.

– Тут много «за» и «против». Если ты заключишь сделку, она превратит всю твою жизнь в открытую книгу. Не исключено, что тебе не понравится то, что она напишет.

– Знаю.

– Ну если ты готов к этому, тогда вперед. Возможно, она поможет тебе больше, чем я.

– Спасибо.

Губы Джесс тронула саркастическая улыбка.

– Кстати, я видела, как выглядит Иден Шей. Не забывай, Фрост: она говорила «встрять». А не «спать».

* * *

Джесс в одиночестве шла от Эмбаркадеро по Кирни-стрит, позади нее оставались пирсы и залив. Она шла, наклонив голову и спрятав лицо от ветра, в ее походке чувствовалось нетерпение. Руки она держала в карманах теплой куртки. Время перевалило за полночь, и на всей улице Салседа была одна. Ее дом стоял в двух кварталах, там, где улица упиралась в заросший лесом выступ у Честнат-стрит.

Дойдя до парка рядом со своим домом, она остановилась и закурила свою последнюю сигарету. Парк представлял собой прямоугольный зеленый участок с лиственными деревьями и аккуратно подстриженными живыми изгородями вдоль прилегающих зданий. Джесс никуда не спешила, спокойно стояла на тротуаре. Скоро подобные мгновения полной свободы исчезнут, и нужно в полной мере насладиться ими. Скоро ее жизнь круто изменится. На нее навалится прокуратура.

Салседа зажала сигарету между двумя пальцами и выдохнула дым через щелочку между губами. Дым растворился во мраке парка. Ночь была на удивление темной. Слишком темной. Обычно в парке горело четыре фонаря, но сейчас там света не было, и это заронило в ее душу подозрения. Она загасила сигарету, сунула руки в карманы и подошла к ближайшему фонарю.

На тротуаре валялись белые осколки плафона. Фонарь был разбит.

Джесс поняла, что все это значит, потому что ожидала этого. Он здесь. И он охотится на нее.

Она медленно повернулась вокруг своей оси. Услышала рядом какой-то звук. Дыхание. Шаги. А может, это ветер играет с ее слухом? То и дело оглядываясь, она прошла вдоль живой изгороди, росшей у ее дома, и повернула к центру парка. Глаза привыкли к темноте, и теперь она видела, что впереди. Толстые стволы деревьев и широко раскинувшиеся, нависающие ветки. До нее доносился запах затушенной сигареты.

Что-то хрустнуло в кустах позади, и Джесс резко повернулась. Подпрыгнула от неожиданности, когда по траве пробежал какой-то зверек. Кролик. Она засмеялась, понимая, что нервы у нее ни к черту. В парке больше никого нет. А фонари разбили детишки.

Джесс повернулась вперед.

Перед ней стоял Руди Каттер.

Хотя она и охнула от изумления, она все же была готова к встрече. Она выдернула руку из кармана и выбросила ее вперед, сжимая рукоятку кухонного ножа с восьмидюймовым лезвием. Острие было нацелено на шею Каттера, на кадык.

– Думаешь, я не догадалась, что ты придешь за мной? – прошипела Джесс.

Каттер спокойно выставил перед собой руки ладонями вперед и отступил на шаг.

– Полегче, – сказал он.

– Если хочешь добраться до меня, Каттер, тебе придется постараться. Я не задумываясь перережу тебе глотку.

В темноте его неподвижное лицо с ввалившимися глазами и угрюмо поджатыми губами напоминало лицо зомби.

– Нет, ничего ты не сделаешь. Ты не такая.

– Да? А ты проверь.

– Если бы ты хотела убить меня, я бы уже валялся на земле, – сказал Каттер.

Салседа нож не опускала.

– Так что тебе надо? Пришел позлорадствовать?

– Между прочим, я очень тебе сочувствую, Джесс. Ты лишилась работы. Тебя, по всей видимости, ждет тюрьма. Поверь мне, тебе там не понравится. Неужели оно того стоило?

– Да, стоило, – ответила Джесс.

Каттер пожал плечами.

– А я все равно здесь, перед тобой. Там, откуда мы начинали. Я снова свободен.

– Зато целых четыре года мы не подпускали тебя ни к одной женщине.

– Ценой всей твоей жизни, – сказал Каттер.

– Мне плевать.

– Ты здорово, наверное, разочаровалась во Фросте Истоне. Он мог спасти тебя, а не спас.

– Фрост всегда поступает правильно, даже когда он не прав.

– Я это слышал. Вот поэтому я и выбрал его.

– Берегись Фроста. Как полицейский, он лучше меня.

– Серьезно?

– Именно так. Ты умен, а он умнее.

– Надо же, как интересно. Так он, как и ты, обманет меня, чтобы победить?

– Надеюсь, ты не ждешь, что я извинюсь за то, что играла не по правилам?

– Не жду. Вопрос в том, как далеко ты готова зайти, чтобы остановить меня.

Каттер шагнул к ней. Он все еще держал руки перед собой, а Джесс все еще угрожала ему ножом. Он стал наклоняться, пока острие не уперлось ему в горло. Стоило бы ему надавить на нож чуть сильнее, и полилась бы кровь. Взгляд его черных глаз был прикован к Джесс.

– Ну, давай, – прошептал он. – Ты же сказала, что сделаешь это не задумываясь.

– Верно.

– Ну вот я, Джесс. Убей меня. Это твой единственный шанс.

Она ощутила, как взмокла ладонь, от напряжения закружилась голова. Перед внутренним взором возникли лица всех семи жертв, они словно повторяли: «Ну, давай». Если он останется на свободе, будут новые жертвы. Ей всего лишь надо ткнуть его ножом, быстро и сильно. Вспороть ему глотку и посмотреть, как он умирает, истекая кровью точно так же, как его жертвы. И плевать, какие для нее будут последствия.

«Ну, давай».

Но вместо этого Салседа убрала нож, сунула его обратно в карман.

Наконец-то появилась одна линия, через которую она не смогла переступить.

Каттер не сказал ни слова, но она чувствовала его самодовольство от того, что, как оказалось, он знает ее лучше, чем она сама. Давая ей шанс убить его, он знал, что она им не воспользуется. Наверное, он точно так же был уверен в том, что Фрост не бросит часы с моста Золотые ворота.

– Прощай, Джесс.

Каттер пятился прочь, пока не достиг края парка. Там он повернулся и без единого слова растворился в ночи.

Глава 13

– Поговори со мной, Кейти, – вслух произнес Фрост.

У сестры были все ответы, но ее не было рядом, и она не могла рассказать, что произошло с ней.

Шак прошелся по приборной панели «Субурбана», оперся передними лапами на руль и ткнулся мокрым носом хозяину в бороду. Кот не знал о том, что, по идее, он должен не любить машины. Когда Фрост уходил из дома, Шак поднимал страшный шум, настаивая на том, чтобы сопровождать хозяина, и иногда Истон сдавался и брал его с собой.

Было утро холодного, солнечного дня, девять часов. Фрост стоял в самом центре облюбованного хиппи района недалеко от Хейт и Клейтон. Витрины магазинов были разукрашены в каком-то ярком психоделическом стиле. Здесь он мог бы купить одежду из пеньки или оригинальную виниловую пластинку «Грейтфул Дэд»[26], сделать пирсинг или татуировку на любой части тела. Если бы ему захотелось иметь кота радужного окраса, здесь ему раскрасили бы и Шака.

Он стоял перед ресторанчиком под названием «Вкусная пицца». С Лета любви[27] здесь пекли в дровяной печи пироги с заморскими начинками. В этом районе вырос Херб, художник и друг Фроста, и в нескольких кварталах от ресторана была его галерея. Херб клялся, что посетил «Вкусную пиццу» в день открытия в 1967 году. Здесь готовили пиццу с бобами в стручках. С суши. С «Твинки»[28]. Те, кто знал кодовое слово, могли заказать и пиццу с марихуаной.

Шесть лет назад, десятого марта, в четверг, в половине девятого вечера Кейти приняла заказ на доставку пиццы по адресу Паркер, четыреста пятнадцать. Заказ сделал некто по имени Тодд Клэри. Адрес был в полуквартале от кампуса Университета Сан-Франциско. Доставка заказов не входила в обязанности Кейти, но в тот день курьер где-то задержался и долго не возвращался. Уже стемнело, когда Кейти вышла из пиццерии. Фрост представлял, как она, в майке и джинсах, со светлыми волосами, забранными в хвост, выбегает на улицу. На ладони у нее заказ для Тодда Клэри: пицца с маслинами, рукколой[29] и сливочно-чесночным соусом. Она садится в свой темно-синий «Шевроле Малибу». Включает фары. Давит на газ. Наверняка превышает разрешенную скорость.

А потом – что?

Это тайна.

Тодд Клэри так и не получил свою пиццу. Никто больше не видел ни Кейти, ни ее «Малибу», пока Фрост, уже после полуночи, не нашел ее на Оушн-Бич. Где-то на отрезке пути в полмили убийца перехватил ее и похитил.

Во всем этом нет логики. Дата преступления не укладывается в схему. Первая жертва Каттера, Нина Флорес, была убита в апреле, но после нее другие жертвы погибали в ноябре. Кроме Кейти. Полиция сначала заподозрила какого-то подражателя, но потом подтвердилось, что часы, найденные на Кейти, принадлежали предыдущей жертве, Хейзел Диксон. И все сомнения в том, что они имеют дело с одним и тем же убийцей и что преступление является еще одним в серии, отпали. И все же ее смерть не вписывалась в схему.

Почему?

Фрост снял Шака с приборной панели и усадил на пассажирское сиденье. Включив двигатель, он поехал на запад от Хейт, повторяя маршрут сестры в тот вечер. Правда, никто не знал, какой именно дорогой поехала Кейти, но кратчайший путь был по Хейт до конца у парка «Золотые ворота», а потом на север до Паркер. Кейти, как и Фрост, родилась и выросла в городе, хорошо его знала и наверняка сумела бы найти короткий маршрут.

В тот вечер ей нужно было доставить только один заказ. Ей не надо было останавливаться на пути от Хейт до Паркер, однако Истон знал ее непоседливый характер и допускал, что она вполне могла по дороге куда-нибудь заглянуть. На ее пути была кофейня. Магазин звукозаписи. Велосипедный магазин. Супермаркет. Она могла наткнуться на Руди в любом из этих заведений.

Но никто не вспомнил ее. Никто не видел ее.

У парка «Золотые ворота» Фрост повернул направо, проехал мимо Панхандла, через три квартала снова повернул направо и оказался на Т-образном перекрестке со златоглавой церковью Святого Игнатия. От этого перекрестка начиналось Паркер-авеню, улица, где жил Тодд Клэри. Фрост повернул налево, проехал еще три квартала и остановился. Слева от него был двухэтажный жилой дом с черепичной крышей. Справа резко поднимался вверх поросший густым лесом склон Лоун-Маунтин, за которым стоял университетский кампус.

Лучшего места, чтобы похитить Кейти, убийца не нашел бы.

Ночью в этом лесу легко спрятаться. Кейти, достающая пиццу с пассажирского сиденья своего «Малибу», превращалась в легкую добычу.

Подойти к ней сзади, толкнуть в машину и уехать. Джесс считала, что убийца именно так и поступил.

Сидя в «Субурбане», Фрост увидел, как из дома вышел мужчина и, уперев руки в бока, грозно уставился на машину. Невысокий, за сорок, с начесанной лысиной и в очках с тонкой металлической оправой, мужчина был в костюме и при галстуке. Правда, узел затянут не был, так что галстук болтался на шее. Да и костюм видал лучшие дни. Это был Тодд Клэри. Они знали друг друга. Несколько лет назад Фрост постучался в дверь его дома и, осыпав его страшными обвинениями, потребовал ответов. То было до того, как он стал копом, но после того, как он всю ночь пил с Дуэйном, заливая алкоголем скорбь по Кейти.

Клэри ничего не забыл. Он решительным шагом перешел улицу.

– Ты! – заорал он. – Убирайся к черту!

Истон опустил стекло.

– Мистер Клэри…

– Я знал, что ты вернешься! Я видел, как выпустили того типа, я знал, что ты приедешь ко мне. Это никогда не закончится! Знаешь, как мой дом забрасывали всякой дрянью? Знаешь, как соседи обзывали меня убийцей? А все потому, что я заказал ту чертову пиццу!

– Мистер Клэри, – спокойно сказал Фрост, – я знаю, что все, в том числе и я, отнеслись к вам несправедливо.

– Я ничего не видел! Я повторял вам это тысячу раз! Я смотрел телевизор. Я заказал пиццу, а через час, когда ее не привезли, я позвонил в ресторан и спросил, в чем дело. Вот и все. На следующий день ко мне заявились копы. Они обыскивали мой дом, рылись в моем мусоре, разговаривали с моим начальником. Они превратили мою жизнь в ад. Думаешь, хоть кто-то извинился? Нет.

– Я очень сожалею. Честное слово.

Клэри словно не слышал его:

– Но даже после того, как вы схватили того типа, вы продолжали утверждать, что я имею к этому отношение! Будто бы я заказал пиццу по просьбе Каттера, чтобы он мог в темноте дождаться девочку и схватить ее. Я никогда с ним не встречался! Я не представлял, кто это такой!

– Мистер Клэри, я знаю, что вы невиновны, – сказал Фрост. – Проще выразиться я не могу. Я прошу прощения за все подозрения. Могу признаться вам в одном: то, что произошло той ночью, и мою жизнь превратило в ад.

Клэри тяжело дышал. Он побагровел, ветер поднял с лысины пряди и играл с ними, как с парусом. Однако слова инспектора все же достигли его сознания. Он открыл рот, намереваясь что-то сказать, и тут же закрыл. Наконец он уже спокойнее произнес:

– Послушайте, я знаю, что та девочка была вашей сестрой. Мне очень жаль ее. Наверное, я был самым счастливым человеком на свете, когда этого типа упрятали за решетку. И мне тошно от мысли, что он опять разгуливает по улицам.

– Мне тоже. Я хочу упрятать его обратно, и это означает, что мне нужно вновь пройти по всем преступлениям и понять, что мы упустили. В том числе и восстановить события той ночи, когда исчезла Кейти.

Клэри помотал головой.

– Я не знаю, что произошло с ней.

– Понимаю. – Фрост знал, что этот человек прячется за броней. Долгие годы он повторял свое «нет», не желая вникать в то, о чем его спрашивали. – Возможно, мистер Клэри, для вас это прозвучит странно, но вы, по сути, были последним, кто общался с живой Кейти.

Мужчина пригладил волосы. Вид у него был озадаченный.

– Я вас услышал, но я всего лишь заказал пиццу. Мы с ней даже не беседовали.

Фрост рассмеялся.

– Думаю, вы первый человек, кто сказал такое. Кейти была болтушкой, говорила без умолку. Ее трудно было заставить замолчать. Она продолжала общаться с клиентом, сделавшим заказ, и ребятам в ресторане приходилось напоминать ей, что пора заканчивать разговор, так как у нее на удержании еще с десяток человек.

Клэри вскинул голову.

– Вы правы, я говорил об этом копам. Она действительно была больно говорливой. И еще рассеянной.

– Как так? – спросил Фрост.

– О, я помню, как она выпалила «мидии» вместо «маслины», когда повторяла мой заказ. Я нервничал, что она все перепутает.

– Вполне в духе Кейти.

– Однако она была очень любезна. Такая оживленная и веселая.

– Да, именно так. Что-нибудь еще?

Клэри пожал плечами.

– Сожалею. Это было так давно.

– В общем, я благодарен вам за то, что вы согласились поговорить.

– Послушайте, не надо считать меня бездушным негодяем, но вы действительно зря теряете время. У меня вы ответов не найдете.

Фрост кивнул, промолчав. Клэри повернулся и пошел к дому. Когда он скрылся за дверью, Истон вылез из машины и осмотрел улицу в обоих направлениях. Окрестности были пустынны. На лесистом склоне, ведшем к университету, тоже никого не было. Он попытался представить, как убийца под покровом ночи прячется в зарослях, и сразу понял, что его предположение лишено логики. Ведь Каттер не похищал случайных женщин с улицы, и он не мог заранее знать, что Кейти будет доставлять заказ по этому адресу.

Тодд Клэри прав. Он зря теряет время.

Вдруг у него в голове зазвучал голос Кейти. Она словно сидела на пассажирском сиденье «Субурбана» с Шаком на коленях и не могла дождаться, когда он сядет на водительское место и поедет дальше. Ее слова, сказанные веселой, оживленной скороговоркой, словно доносились до него через открытое окно.

Кейти говорила:

«Ищи зацепку, Фрост. Я здесь не была».

Глава 14

Истону пришлось пройти сквозь кордон охраны, чтобы добраться до лифтов в доме, где жила Иден Шей. Иден имела в собственности роскошную квартиру в новой современной башне из стекла и бетона недалеко от Ринкон-Хилл. Когда она открыла дверь и пригласила Фроста пройти, он увидел полированную серую древесину, окна от пола до потолка и бытовую технику, сияющую небывалой чистотой. Инспектор даже усомнился, что этой техникой когда-либо пользовались. С двадцатого этажа открывался изумительный вид на Оклендский мост.

– У вас тут симпатично, – сказал Фрост, что было преуменьшением. Квартира была прекрасна, только она казалась стерильной, безликой.

– Говорит коп с особняком на Рашн-Хилл, – улыбнулась Иден.

– О, то долгая история.

– Знаю. Ваш кот.

Фрост, стоявший у окна, в изумлении повернулся. Она не обманывала, когда говорила, что провела глубокое исследование.

– Хотите пива? – спросила она, словно чтобы еще сильнее удивить его. – Я специально для вас купила упаковку.

– Нет, спасибо.

– Сама-то я во второй половине дня предпочитаю вино, так что, надеюсь, вы не будете возражать, если я выпью. – Она взяла с барной стойки уже наполненный до краев бокал «пино гриджио» и отсалютовала им Фросту. – Вино – это одна из моих нездоровых одержимостей.

– На здоровье, – сказал Фрост.

Иден прошла к окну и встала рядом с ним. Вьющиеся тугими спиралями волосы падали ей на лоб. На каблуках она была такого же роста, как Фрост. На ней были серые брюки, сочетавшиеся по цвету с отделкой гостиной, и розовая блузка без рукавов. От нее ненавязчиво пахло каким-то цитрусовым, может, грейпфрутом.

– Почему вы решили купить квартиру здесь? – спросил Истон, глядя на ее профиль, пока она пила вино.

– В прошлый раз, когда я жила в городе, у меня был дом, но дом требует большой заботы, а у меня на такую заботу желания нет. Когда я вернулась, я стала искать что-то попроще и поменьше. В этом доме живут финансовые компьютерщики и корпоративные юристы. Люди не моего типа, но ничего. Я не общаюсь с соседями.

– А с кем вы общаетесь? – спросил Фрост.

– Ну с кем общаться австралийке? Главным образом с лилипутами, священниками и теми, кто работает на ярмарках.

Фрост понял, что она шутит, и улыбнулся. Он испытывал угрызения от того, что его взгляд то и дело возвращался к шраму на ее шее. Уверенный, что так поступают все, с кем она встречается, он с сожалением констатировал, что не может отойти от стереотипа. Она сделала еще один глоток вина и провела пальцами по похожему на молнию шраму.

– Хотите расспросить меня об этом? – сказала она.

– Только если вам самой хочется рассказать.

– В общем, тот подросток колебался, прежде чем полоснуть меня, – заговорила Иден. – Это и спасло мне жизнь. Он раньше никого не убивал. Лезвие прошло не глубоко, а парень, убегая прочь, даже не оглядывался. Им с братом хотелось оказаться как можно дальше от того, что они натворили. Они до смерти перепугались. Даже сильнее, чем я. Разве это не странно, а? Брат всегда говорил мне, что писатель должен всегда быть в боевой готовности, каждое мгновение своей жизни. Все то время, что я провела в подвале, я с усердием напоминала себе эти слова и совсем не боялась.

– Трудно было писать об этом?

– Я словно переживала все заново, – призналась Шей. – Это едва не прикончило меня. Знаете, что я сделала, дописав сцену, где они перерезают мне горло? Я две недели проработала волонтером в приюте, где усыпляли кошек и собак.

– Зачем, ради всего святого, вы с собой так поступили?

– Мне нужно было выплакаться. Я плакала дни напролет. Вот так. Потому что чувствовала себя такой же никому не нужной, как эти животные.

Истон не знал, что сказать. Его ужасало то, что с ней сделали братья-подростки, но не меньший ужас у него вызывали те эмоциональные муки, на которые она по доброй воле обрекла себя. Иден казалась воплощением спящего спокойствия, однако Фрост чувствовал, что перед ним вулкан с кипящей, булькающей рекой раскаленной лавы. Все эти годы из-за Кейти он воспринимал себя как жертву преступления. Но, познакомившись с Иден, он понял, что, по сути, никогда не понимал, каково это – быть жертвой. То, через что она прошла, так и не закончилось, а продолжает всплывать на поверхность ее жизни в той или иной форме, будто кошмарный оборотень.

– Вы ненавидите тех братьев за то, что они сделали? – спросил он.

– Нет, они слишком жалкие, чтобы тратить на них столь важную эмоцию. Ирония в том, что они подарили мне мою жизнь. Хоть мне и пришлось вытерпеть все эти дикости, я из-за этих злобных мальчишек оказалась там, где я есть сейчас.

– То же самое в отношении меня и Руди Каттера. Из-за него я стал копом.

– Вы ненавидите его за то, что он сделал? – спросила Иден.

– Да, ненавижу.

Иден кивнула, но ничего не сказала. Наверное, подумал Фрост, она считает, что он не прав в этом. Или, возможно, она лжет и не хочет показывать, как много в ней ненависти.

– А как вы вообще оказались в Штатах? – спросил он, меняя тему, чтобы увести Иден от страшных событий прошлого.

– Мы переехали сюда, когда я была подростком. Моя мама американка. Учительница из Южной Каролины. Она познакомилась с папой в экологической турпоездке по Коста-Рике. Они поженились и двадцать лет жили в Мельбурне, но потом, когда папу пригласили на работу в одну транснациональную финансовую компанию, мы переехали в Нью-Йорк. Мой брат в то время учился на журналиста в Колумбии, так что переезд был выгоден всем.

– Ваша мама жива?

– Нет, я осталась одна. Мама умерла вскоре после нашего переезда в Штаты. Потом в Афганистане погиб брат. Недавно умер папа. Я сирота.

– Соболезную.

Иден указала на три коробки, стоящие у входной двери. Фрост понял намек: она больше не хочет говорить о себе.

– Все это копии моих записей. Еще черновая рукопись, во всяком случае, я ее таковой считаю. Можете забрать все с собой. Надеюсь, поможет.

– Благодарю, что согласились поделиться со мной материалом.

– Это же не бесплатно, вы же понимаете. Я назвала цену. Я хочу стать частью вашего расследования.

– Встрять? – спросил он.

– Верно.

– Хотите переехать к нам с Шаком? – пошутил он.

– Только пригласите, и я перееду. – А вот Иден не шутила.

– Джесс считает, что это не очень хорошая идея – подпускать вас так близко ко мне.

– Может, она права. Я не остановлюсь, пока не узнаю о вас все.

– Серьезно?

– Серьезно. Давайте начнем с Джесс. Вы спите с ней?

Этот неожиданный вопрос шокировал Фроста.

– Нет.

– Я слышала другое.

Следовало бы солгать, но он устал лгать на эту тему.

– Ладно, да, у нас была короткая связь. Она давно закончилась.

– Интересно. Она задиристая и неугомонная. Вы весь такой рафинированный. Еще она старше. И была замужем, так?

– Они уже разошлись, когда это случилось.

– Вам нет надобности извиняться.

– Я и не извиняюсь.

– Я знаю, что Джесс говорит о желании пересечь линию. Копы мне рассказывали. Думаете, она была не права, когда придумала этот трюк с часами?

– Каттер опять разгуливает по улицам, так что да.

– А что, если бы никто ни о чем не узнал? Это все равно было бы неправильно?

– Да.

– Вы бы пошли на такое?

– Нет.

– Даже зная, что женщины будут погибать?

– Да.

Иден сложила губы трубочкой, словно под впечатлением от его слов.

– Лично я считаю, что Джесс поступила правильно. Мы все переступаем линии. Иногда приходится заходить слишком далеко, чтобы собрать материал. Так говорил мой брат.

– Когда так делают копы, они нарушают закон.

– Вы точно бойскаут.

– Вероятно.

Иден довольно улыбнулась, словно после эротической прелюдии. В ее бокале еще оставалось вино, и она допила его одним глотком.

– В общем, было приятно, – сказала она, тряхнув головой.

– Вы так это называете?

– Приятно было мне. Хотите поговорить еще? Или желаете заняться кое-чем другим?

– Мне пора идти.

– Ясно. Долг зовет. Я попрошу, чтобы коробки сгрузили вам в машину.

Фрост подошел к коробкам у двери и поднял крышку верхней. Внутри он увидел стопку аккуратно отпечатанных страниц. Это была рукопись истории «Убийств у Золотых Ворот». Он прочитал слова на титульном листе.

– «Голос внутри меня», – произнес он вслух. В его ушах прозвучал голос Кейти – она говорила те же самые слова, когда была маленькой. – Почему вы выбрали такое название?

– Это из стихотворения Шела Сильверстайна. Но вы, подозреваю, и так об этом знаете.

– Да, знаю. Когда Кейти была маленькой, ей очень нравилось это стихотворение. Она постоянно повторяла его. Даже вставила в рамочку и повесила над своей кроватью. Оно там долго висело.

– Знаю. Я видела его на стене в спальне, когда приходила в гости к вашим родителям. Это та самая необычная деталь, что я ищу.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Зачем так называть книгу?

– Вы же знаете стихотворение. Оно о том, что нужно слушать внутренний голос, когда решаешь, что хорошо, а что плохо. Что никто за тебя это не решит. Мне кажется, в этом расследовании всем в какой-то момент жизни приходилось решать, слушать свой внутренний голос или нет. Хоуп. Каттеру. Даже Джесс.

– А теперь мне?

– Верно. А теперь и вам. Там, на мосту, вам пришлось решать, уничтожить часы или нет. Думаю, Фрост, то был не последний раз, когда вам предстояло сделать выбор. Вы еще не закончили.

Глава 15

За четыре года в Сан-Квентине у Руди почти выросли глаза на затылке. Через некоторое время начинаешь чувствовать, если кто-то преследует тебя, и это помогает выжить. Сейчас полиция и СМИ растиражировали его фотографии, и, чтобы убедиться, что никто не следит за ним, он полагался на свою интуицию.

Он шел по Стоктон на север, к туннелю, проходившему под Буш-стрит. На нем была грязная черная толстовка с капюшоном, облегающие лицо солнцезащитные очки и джинсы. После освобождения он не брился, и сейчас его подбородок напоминал металлическую щетку. На плече висел рюкзак. Толпы пешеходов на тротуаре заставляли его нервничать, но в этом городе никто никогда ни на кого не смотрит. Сан-Франциско – это плавильный котел, где все районы накладываются друг на друга. Дорогие магазины и отели заползают на Юнион-сквер. Юристы из Финансового центра забредают в рестораны с китайскими пельменями в Чайнатауне. Вейп-шопы и публичные дома под вывеской массажного салона оккупируют окраины Тендерлойна.

Он заскочил в такерию[30], купил еду навынос и пообедал в тени туннеля на Буш-стрит, откуда можно было наблюдать за зданием на противоположной стороне улицы. Люди входили и выходили. Белые мужчины в костюмах зашли в азиатскую сауну. Бездомный с сальными волосами прохромал мимо винного и стал с протянутой рукой попрошайничать у покупателей. Две дамы лет пятидесяти с хвостиком выплыли из маникюрного салона; они жили в своем мирке, и казалось, будто люди вокруг для них не существуют. Подъезжали и уезжали автобусы, высаживая и впуская в себя десятки людей.

Он ждал час.

Никаких копов. Можно идти внутрь.

Руди перешел улицу, направляясь к восьмиэтажному жилому дому. Над головой на ветру вибрировали пожарные лестницы. Он нажал на кнопку рядом с номером квартиры на пятом этаже и, когда замок щелкнул, толкнул дверь. Чтобы никому не попасться на глаза, он стал подниматься вверх по лестнице, а не на лифте. Найдя нужную дверь, постучал. Выждав, прислушался, но разобрал лишь звук телевизора по ту сторону двери.

Ему открыл восьмидесятилетний старик в инвалидном кресле. Его неровно подстриженные седые волосы торчали пучками. Кожа на отвисших щеках была мертвенно-бледной. Его колени укрывало вязанное крючком толстое одеяло, из-под которого виднелись коричневые модельные туфли, надетые на босу ногу. Как и многие слепые, он носил темные очки и держал голову прямо, не наклоняя и не поднимая ее.

– Я звонил пару часов назад, – сказал Руди. – Вы продаете тазер?[31]

– Ага, да, заходите.

Старик откатился от двери, и Руди оглядел однокомнатную квартиру, почти такую же по размеру, как его камера в Сан-Квентине. Все детали он подметил с первого взгляда. Двуспальная кровать у стены, постельное белье смято. Малогабаритная кухня. Совмещенный санузел. Окно с видом на улицу. На стенах с облупившейся желтой краской – постеры разных фильмов. Набор был довольно странный. Руди увидел Шона Коннери в «Голдфингере»[32]. «Фольксваген-жук» по имени Херби[33]. Сцену из порнофильма с Мерилин Чамберс.

Двадцатичетырехдюймовый телевизор, едва не сваливаясь со шлакоблоков, показывал «Рискуй!»[34] на такой громкости, что Руди захотелось зажать уши.

– Меня зовут Джимми Киз, – проорал старик. – А вы кто?

– Карл Смит, – солгал Руди.

Киз хмыкнув, будто ни на секунду не поверил в то, что имя настоящее. Его губы растянулись, обнажая коричневые зубы.

– Как вы меня нашли?

– Вы оставили объявление в одном баре неподалеку.

– И вы хотите купить мой тазер, Карл Смит?

– Все верно.

– Зачем?

Руди пожал плечами и быстро сочинил историю:

– Один тип пристает к моей жене. Я хочу, чтобы у нее была защита.

– Да? А почему бы не купить новый? Зачем приходить ко мне?

– Несколько лет назад у меня были проблемы с законом. Думаю, официальные продавцы не настолько безумны, чтобы продать его мне.

– Вы же понимаете, что у этих крошек есть серийные номера? Стоит вам выстрелить, и он выбросит крохотные пластинки с идентификатором. Полиции не составит труда проследить его до меня. Если вы им воспользуетесь, копы тут же придут ко мне. Мне это не нравится.

– Вот поэтому я и плачу вам на двести долларов больше, чем он стоит, – сказал Руди.

– Веский аргумент, – согласился Киз.

– Кстати, а зачем слепому тазер? – спросил Руди.

– Я не всегда был слеп. Чертова катаракта.

Руди подошел к окну, выходившему на улицу, и оглядел пожарную лестницу. Затем он вытащил из кармана пластиковые перчатки и надел их. Повернувшись спиной к окну, он взял с двуспальной кровати у стены подушку из пены. Он наклонился над Кизом и помахал рукой в дюйме от очков старика. Старик не дернулся. Руди взял с кухни деревянный стул, сел на него, а подушку положил на пол рядом.

– Так где тазер? – спросил он.

– А где деньги? – спросил Киз.

Руди достал из кармана стопку банкнот и со шлепком положил их на открытую ладонь старика. Пальцы Джимми тут же сомкнулись над стопкой.

– Мне бы не хотелось обнаружить тут недостачу.

– Тут полная сумма.

– Ладно. Тазер в чемоданчике на полу.

Каттер увидел маленький чемоданчик у стены. Положив его на колени, он расстегнул замки. Внутри лежал черно-белый шокер и четыре картриджа, каждый оснащенный гарпунами с пятнадцатифутовыми проводами. С одного картриджа уже была снята защитная оболочка. Он был готов к использованию.

– Вы когда-нибудь стреляли из такой штуки? – спросил Киз.

– Да, я знаю, как она работает.

– Ну я ни на минуту не допускал, что вы дилетант. Позвольте вам показать.

Киз щелкнул пальцами, и Руди переставил чемоданчик к нему на колени. Не опуская головы, старик уверенным и ловким движением достал тазер и покачал его в морщинистой руке.

– Батарейный блок заряжен и установлен на место. Я всегда слежу за этим. Безопасность прежде всего. Он на предохранителе, и предохранитель нужно передвинуть вверх, когда вы захотите выстрелить. Картридж вставляется спереди. Проще простого, правда? Только не суйте пальцы вот сюда, ясно?

– Ясно.

Киз переключил предохранитель. На стене появилась красная точка от луча лазера.

– Ночью можно включить диодную подсветку, чтобы лучше целиться, – сказал он, – а можно просто пользоваться лазером. Эта штуковина выстреливает два гарпуна, тогда электрическая цепь замыкается и превращает того, в кого стреляешь, в желе. Она отлично работает через одежду, но нужно быть не дальше десяти футов, иначе можно промахнуться. Фишка в том, чтобы нацелить лазер высоко в грудь. Один гарпун выстреливается прямо, а другой на восемьдесят градусов вниз. Вы же не захотите, чтобы второй гарпун заблудился где-то между ног у того парня.

– Не захочу.

– Вот и славно.

Старик повернул тазер, и на груди Руди, словно красная бусина, появилась красная точка. Тот испуганно вскрикнул, но, прежде чем он успел увернуться, Киз выстрелил. Каттер свалился со стула на пол. Его руки и ноги задергались; он весь задеревенел и не мог контролировать мышцы. Тело горело огнем, кровь разносила кислоту к самым удаленным клеточками, разъедая его изнутри.

– Видишь ли, Руди Каттер, – сказал Джимми, снимая темные очки и нажимая на спусковую кнопку снова и снова, чтобы пустить электричество в гарпуны, – дело в том, что катаракта у меня только на одном глазу, и я точно знаю, кто ты такой. Ты – тот кусок дерьма, что выбрался из тюрьмы после убийства всех тех женщин. И что, ты действительно собрался купить у меня шокер? Сомневаюсь. Ты же взял подушку с моей кровати не для того, чтобы вздремнуть, а? А пластинки с серийным номером тебя не пугают потому, что ты решил: когда копы отследят прибор до меня, я буду лежать на полу мертвый с подушкой на лице.

Киз сунул руку под одеяло на коленях и достал револьвер с черной рукояткой. Бросив тазер на пол, он большим пальцем взвел курок и прицелился в Руди, который затих на полу после того, как в гарпуны перестал поступать электрический ток.

Он чувствовал себя избитым, так, будто на него обрушился тяжеленный молот. Боль перекатывалась в голове, словно стеклянные шарики. Приподнявшись на локтях, он попытался сесть. Он тяжело дышал, глаза пронзила острая боль, когда он уставился на направленное ему в голову дуло. Униженный, охваченный яростью, Каттер сжимал и разжимал кулаки. Ему претило, что кому-то удалось перехитрить его. Джесс Салседе. Джимми Кизу. Кому угодно.

– Что случилось? – выдохнул Руди, пытаясь унять сердцебиение, которое мешало думать. – Ты выстрелил в меня?

– А сейчас я звоню копам, и мы ждем их приезда.

– Ты напал на меня, – сказал Руди. – Поэтому арестуют тебя.

– О, я все же рискну. Копов наверняка заинтересует, что ты пытался купить оружие без регистрации.

– Послушай, ты прав насчет того, кто я такой. Я соврал. Шокер нужен мне для собственной защиты, вот и все. Каждый бдительный гражданин так и жаждет убить меня на улице. Они так надеются прославиться.

– Не искушай меня, – сказал старик, – а то я сам тебя прикончу. У меня внучка, ей за двадцать. Столько же, сколько тем женщинам, что ты зарезал. Ей будет значительно безопаснее, если я всажу тебе пулю в башку. Да и правдоподобную историю придумать несложно. Ты набросился на меня, я выстрелил. Ведь всем плевать, что произошло с тобой, Руди Каттер. Так что возьми вот там телефон и брось его мне, пока я не передумал и не продырявил твою черепушку, ясно?

Руди сел и поднял руки вверх.

– Как скажешь. Только успокойся.

– Медленно. А то у меня палец на спусковом крючке зачешется.

– Я не смог бы двигаться быстро, даже если бы хотел. Эта штука мощно сбивает с ног.

Он со стоном поднялся с пола. Его качало, голова кружилась, однако он двигался с нарочитой уверенностью, чтобы не показывать, в каком он состоянии. Эффект от воздействия тазера был краткосрочным. Киз, сидевший в инвалидном кресле, казался маленьким. Руди видел, что за маской бравады тот трясется от страха. Его рука, сжимавшая револьвер, дрожала, и он щурился, чтобы лучше видеть. Вероятно, его здоровый глаз был не так уж здоров.

Руди взял телефон с подставки. Телевизор продолжал что-то показывать, и из него громко разносился голос ведущего Алекса Требека. Каттер повернулся к старику и замер, его лицо исказила гримаса ненависти. Киз, испуганный и взвинченный, наблюдал за ним. Взгляд Руди был прикован к дулу. Ствол револьвера покачивался в руке старика, как игрушка: влево, вправо, вверх, вниз.

– Вот, – сказал Руди, протягивая телефон, но так, чтобы старик до него не дотянулся.

– Бросай. – Киз наклонился вперед и вытянул свободную руку.

– Как скажешь.

Руди бросил телефон так, что тот перелетел через голову старика, припал на одно колено и схватил тазер. Киз в панике выстрелил и промахнулся, пуля попала в стену над телевизором. Каттер схватил его за руку, державшую револьвер, и стал дергать и сжимать ее до тех пор, пока пальцы старика не разжались. Револьвер упал на деревянный пол.

Руди наклонился. На лице Киза отражался ужас.

– Видишь ли, Джимми Киз, дело в том, что мне не нравится, когда кто-то мешает моим планам, – прошептал он.

Одну руку в перчатке он положил старику на затылок, а другой стал сдавливать ему шею. Он наблюдал, как глаза Киза, который понимал, что сейчас произойдет, расширились, как его губы сложились в безмолвное «О!». Одним быстрым, преисполненным злобы движением Руди наклонил голову старика вперед. Шея противно хрустнула. Тело Киза дернулось, как будто в него выстрелили из шокера. Воздух вышел из его легких долгим, сдавленным выдохом.

Убийца выпрямился. Он прислушался к реву зрителей на телеигре, потом взял пульт и выключил телевизор. В доме стояла тишина. Если кто из соседей и слышал выстрел, им на это было наплевать. Никто не бежал на помощь. Никто не вызывал полицию.

В голове все еще гудело от электрошока. Руди спокойно снял с себя гарпуны, расстегнул рюкзак и сунул в него шокер и револьвер. Затем он оглядел квартиру, убеждаясь, что не оставил ничего, что могло бы указать на его присутствие. Ни отпечатков. Ни ДНК.

Старик еще был жив. В его легких что-то булькало.

Руди почувствовал голод. Он открыл холодильник и нашел нарезку индейки из ближайшего гастронома. Сев на кровать, он ел индейку, смотрел, как на улице машины медленно ползут в пробке, и ждал, когда Киз умрет.

Глава 16

Фрост пытался понять свое отношение к Иден Шей.

Она ему не особо нравилась. Она была пустынным гигантским кактусом, такой же колючей со всех сторон, чтобы не подпускать чужаков. Он чувствовал в ней некоторую жестокость и нестабильность; на первое место она ставила только себя. Как писатель, она собирала все чужие секреты, не делясь своими. И в то же время его восхищала ее холодная расчетливость, ее открытая агрессивность, ее стремление получить желаемое. Она абсолютно ясно дала понять, что у нее на него есть виды, и в этой откровенности звучал сексуальный подтекст.

«Хотите поговорить еще? Или желаете заняться кое-чем другим?»

Фрост давно не спал с женщиной. Последний раз – с Джесс. Секс с Иден был бы рискованным: с ней не было гарантии, что его личная жизнь останется «не для протокола». Если бы она оказалась в его постели, она сделала бы из этого еще одну главу для своей книги.

И все же это не мешало ему думать о соитии.

Истон встал с дивана, стоявшего у окна в эркере. Был поздний вечер, стемнело. Шак спал на полу; он развалился на спине и, ни о чем на свете не заботясь, открыл свое белое пузо. В доме пахло корицей, а все потому, что ужин состоял из двух печений «Поп-тарт» с сахаром и корицей. Уже месяц после ссоры с Дуэйном в его холодильнике не появлялась гумпомощь, и он питался тем, что мог купить навынос.

Фрост поднялся наверх, в гардеробную, где лежали коробки с его прошлым. Он вспомнил, что видел воспоминания Иден об Айове в коробке Кейти, и достал ее, спустился вниз и поставил на диван. Первым делом он изучил фото Шей на обложке. Фотография была необычной, но очень в духе Иден – теперь, когда он познакомился с ней, он это хорошо понимал. Камера снимала ее с достаточно большого расстояния, так что рассмотреть детали было трудно. Она сидела на балконе второго этажа своего дома в Сан-Франциско; поза – ноги просунуты через перила и свисают вниз – была довольно рискованной. Балкон удерживался на стене с помощью двух каменных имитаций веревок, выходящих из пасти льва. Под балконом Фрост увидел двух жуткого вида горгулий, установленных над входной дверью.

На фотографии Иден выглядела моложе, злее и жестче. Копна волос была больше. Это была женщина, которой нужно что-то доказать. Окруженная скульптурными чудовищами, она открыто смотрела в лицо риску. Шрам на шее закрывал высокий ворот желтой водолазки, по цвету сочетавшейся с домом.

Фрост открыл воспоминания на первой попавшейся странице, прочитал несколько строк и закрыл книгу. У него возникло ощущение, будто он подглядывает за ней в интимные моменты, хотя она сама изложила это так, чтобы видел весь свет.

Он перевел взгляд на коробки с материалами по «Убийствам у Золотых Ворот», стоявшие на полу у дивана. Пройдя на кухню, он открыл бутылку эля, вернулся в гостиную и сел. Шак заворчал, недовольный его хождением туда-сюда. Истон извинился перед котом, закинул ноги на журнальный столик и достал из коробки рукопись.

«Голос внутри меня».

Пролог в книге Иден начинался с первой встречи Нины Флорес и Руди Каттера в кофейне в здании Паромного терминала. Читая написанное, Фрост слышал голос Шей, как в аудиокниге. Ему нравился ее своеобразный стиль и умение проникать в сущность. Она находила необычные детали, частички жизни, которые показывали, что это за человек.

Для Нины – пушистые каштановые волосы, которые были собраны в пучок, напоминающий рожок шоколадного мороженого, и тоненькими ручейками стекали по обе стороны лица. В этом образе была вся Нина. Милая, но немного неопрятная.

Для Каттера – тающий лед в его латте, долгое сидение у стойки уже после того, как прохладительный напиток стал теплым. По мере того как лед медленно растворялся в кофе, в голове будущего убийцы обретало форму нечто гротескное и мрачное, и в руках Иден это превращалось в сцену из фильма ужасов.

Фрост читал целый час, прежде чем отложил рукопись.

Он понял, что Иден наблюдательна и сумела подметить в преступлении очень важные детали. Первая глава сразу брала за живое. Тайна начиналась прямо там, в Паромном терминале. Нина Флорес была первым звеном цепи, и легче всего разомкнуть первое, самое старое звено, чтобы разорвать цепь.

Задумывался ли Каттер об убийстве, когда познакомился с Ниной? Нет. Ты не будешь давать девушке свою кредитку, если собираешься убить ее через несколько дней. Тогда что произошло между ними в кофейне? Что подстегнуло Руди? С тех пор как жена Каттера убила их дочь, прошло уже двадцать лет, и он, насколько известно, никогда не отличался жестокостью. Но тут возникла Нина, совершенно незнакомая девушка, милая, невинная, радующаяся своему двадцать первому дню рождения. Каттер знакомится с Ниной – и неожиданно, будто вампир в ночи, взламывает крышку своего гроба.

Почему?

Почему Каттер сидел там и планировал убийство Нины, пока лед таял в напитке?

Фрост не видел никаких ответов в книге Иден, зато она дала ему точку, от которой можно начать. Он вернулся на третью страницу рукописи, где еще до этого выделил абзац:

«День спустя, неделю спустя, год спустя никто в кофейне и не вспомнил Руди. Его заказ готовила Табби Блейн, близкая подруга Нины, но она не заметила в нем ничего особенного, кроме состава заказа: латте со льдом, темной обжарки, дополнительная порция льда, без соломинки. Как он был одет? Не имею представления. Он злился, радовался, грустил? Ни малейшего понятия. Руди не производил никакого впечатления. Для Табби, для всех, с кем он встречался, Руди был невидимкой».

Табби Блейн.

Табби была не просто подругой Нины, причем подругой с детства; она еще и работала вместе с Ниной.

Брат встречается с женщиной, которая была там в тот самый момент, когда судьбы Нины Флорес и Руди Каттера пересеклись.

Глава 17

К десяти вечера все передвижные кафе к югу от Маркет закрывались, а посетители расходились. Однако Фрост знал, что Дуэйн надолго задержится в своем фургончике – будет все чистить после ужина и подготавливать к обеду следующего дня. Иногда бывало, причем довольно часто, что брат и ночевал в фургончике.

Правда, не всегда один.

Уличный фуд-парк располагался в тени трассы сто один, в зоне складов и парковок. Охранник у ворот знал Фроста, поэтому без колебаний откатил в сторону секцию забора с колючей проволокой и впустил его. Когда бы Истон ни приходил сюда, состав фургончиков всегда был разный, но Дуйэнов с «Азиатско-средиземноморской кухней» всегда стоял на одном и том же месте в задней части и служил столпом, на котором все держалось. Фроста окутали ароматы ужина – от шаурмы до тако.

Фургончик был закрыт, но внутри слышались голос брата и мелодичный женский смех. Фрост постучал. Ему открыл улыбающийся Дуэйн, но улыбка мгновенно исчезла, уступив место мрачному виду.

– Что тебе надо, Фрост?

– И тебе привет. Можно войти?

– Смотря зачем. У тебя ордер?

– Смешно.

Фрост поднялся и прошел мимо брата, который был одет в шорты и майку с надписью «Двигай дальше». Дуэйн залил в глотку густой оранжевый напиток из пластмассовой бутылки. У него была странная тяга к морковному соку.

Табби, вытянув голые ноги, сидела на полу в другом конце фургончика. Она умела везде выглядеть своей. В руке у нее была бутылка пива, рыжие волосы растрепались, одежда тоже была не в полном порядке: кое-где пуговицы были расстегнуты, «молния» на юбке спущена до половины. Он явно прервал какой-то важный процесс, подумал Фрост.

– Извините, ребята, что помешал, – сказал он.

– Если хочешь поужинать, ты опоздал, – сказал Дуэйн. Он наклонился к его лицу и принюхался. – «Поп-тарт»? Серьезно?

– В последнее время гумпомощь перестали подвозить.

– Ну что поделаешь, я был занят. Мог бы научиться готовить, между прочим.

– Скорее Шак научится, чем я, – ответил Фрост.

Дуэйн сделал большой глоток морковного сока и больше ничего не сказал. Он все еще сердился. Фрост тоже упрямо молчал. Табби со вздохом встала и застегнула блузку, а затем сунула ступни в плоские шлепанцы. Если она и рассчитывала, что братья повзрослеют, то Фрост мог бы заранее предупредить ее, что этому не бывать.

– Дуэйн Истон, немедленно извинись перед своим братом, – отрезала Табби.

– За что? – возмутился тот.

– За то, что ты козел.

Брат уже открыл было рот, намереваясь защищаться, но потом просто пожал плечами. Обычно после ссоры они легко взламывали лед, правда, для этого им нужна была помощь извне.

– Ладно, это справедливо. Прости, братишка.

– Не парься. Я вылил на тебя всю эту историю с Руди Каттером и сделал это грубо. Поверь мне, вся эта ситуация мне тоже не нравится.

– Ты говорил с мамой и папой?

– После суда – нет. Надо им позвонить.

– Они завтра прилетают из Таксона.

– Что? Зачем?

Ответила ему Табби:

– В субботу собирается группа поддержки. После того как Каттера выпустили, мы все решили, что надо обсудить происходящее.

Фрост ощутил угрызения совести, как будто в этом была его вина.

– Где мама и папа собираются остановиться?

– У Холтсманов. Рядом с нашим старым домом.

– Они злятся на меня, как и ты?

– Нет. Послушай, братишка, я не злюсь. Просто для меня это стало шоком.

Табби подошла и обняла Дуэйна за талию. Ее зеленые глаза лукаво блестели.

– Ладно, братья Зверюги, все это очень мило, но что касается меня, то я все еще на взводе, и единственный способ охладить меня – это уйти одному из вас. Итак, кто из вас уходит?

Фрост впервые в жизни увидел, как Дуэйн лишился дара речи. Он уже начинал верить в то, что брат испытывает к Табби истинное чувство, и отлично понимал почему.

– Между прочим, Табби, я хотел поговорить с тобой, – сказал он. – Это много времени не займет.

– Со мной? Это уже интересно. О чем?

– О Нине.

Она помрачнела. Ее запал пропал.

– А. Конечно. Извини, я веду себя неадекватно, ведь ты же расследуешь… – Она замолчала и с виноватым видом посмотрела на Дуэйна. – Я позволю Фросту украсть меня на пару минут, ладно?

– Конечно, да. – Дуэйн хлопнул брата по плечу. – А я пока соберу гумпомощь.

– Спасибо.

Фрост по ступенькам спустился на асфальт, Табби вышла вслед за ним. Она поежилась, так как ночь была холодной. В бледном свете уличных фонарей ее рыжие волосы казались темнее, цвета красного дерева. Она все еще держала в руках бутылку пива. Бутылка была пустой, и Табби, ощущая некоторую неловкость, просто вертела ее в руках.

– Я еще тогда рассказала все о Нине, – сказала она.

– Знаю.

– О чем ты хочешь меня спросить?

– Ты говорила, что вы с Ниной выросли вместе, но я не предполагал, что вы еще и работали вместе. Ты ведь была там, когда Руди Каттер зашел в кофейню, верно?

Лицо Табби потемнело.

– Да.

– Что ты помнишь?

– О Каттере? Ничего. Он попал в подозреваемые только через три года после убийства Нины. Когда я увидела его фотографию, не узнала. И с какой стати? Я помнила лица только нескольких завсегдатаев. Их было слишком много.

– Я вот все думаю о Нине, – сказал Фрост.

– В каком смысле?

– То был ее день рождения. Какой она была?

Табби улыбнулась.

– Сплошной восторг. Двадцать один год! Для нас это был звездный час. Мне двадцать один исполнился на неделю раньше, так что: мир, поберегись! Мы компанией отправились в мексиканский бар в Кастро. Три порции текилы, и Нина отправилась метать харч в туалет.

– Хорошо, что вы были так близки.

– Да, мы были очень близки. Именно я на следующей неделе заявила о ее исчезновении. В полиции – без обид – меня и ее семью послали куда подальше, но я чувствовала, что случилось плохое. Это было не в ее духе – пропасть из виду.

– Она рассказывала о чем-нибудь необычном перед исчезновением? Например, что кто-то следит за ней? Или что ее преследуют?

Табби помотала головой.

– Нет.

– А что насчет тайных поклонников?

– У Нины? Ни в коем случае. У нее никого не было. – Выражение ее лица стало озабоченным. – Надеюсь, тогда полиция от нас ничего не утаила, а? Ведь никакого сексуального насилия не было, да?

– Да.

– Хоть это хорошо.

– Понимаю. – И он действительно понимал. Точно такие же мрачные опасения мучили его в связи с Кейти. Какая бы извращенная патология ни толкала вперед Каттера, она не были связана с сексуальными фантазиями. Тут было что-то еще.

– Прости, Фрост, я не могу представить, почему он выбрал Нину. Поверь мне, за все эти годы я уже голову сломала, пытаясь что-то понять. Нина никогда никому не причинила вреда. Она была милой и порядочной девочкой.

– Расскажи мне о ее дне рождения, – попросил Фрост. – Как этот день прошел в кофейне?

Табби обеими руками провела по своим рыжим волосам.

– Было весело. Я купила воздушные шарики, и мы везде их развесили. Весь день она носила большую корону – ведь то был ее день, и она была королевой. Она была одета в футболку с большими самодельными значками из старых фотографий. Где она на школьном выпускном. Где мы с ней в ее спальне собираемся на вечеринку. Где все ее братья и сестры, собравшиеся на Рождество. Еще она весь день пела «С днем рождения меня».

– А что обо всем этом думали посетители? – спросил Фрост.

– Большинство поддерживало. Нина в тот день получала огромные чаевые. Мужчинам, конечно, нравилось. Нина всем демонстрировала значки с фотографиями, но под футболкой у нее было гораздо больше того, что можно было бы продемонстрировать, чем у меня.

– Никто не возмутился?

– Насколько я помню, нет.

Фрост покачал головой. Он десятки раз бывал в той кофейне. Зальчик там крохотный. Если сидишь за стойкой, бариста прямо перед тобой. У Каттера, пока он пил свой латте, была масса времени изучить Нину вблизи. И у девушки была масса времени прожужжать ему все уши со своим днем рождения. Те полчаса изменили жизнь обоих. А вот почему, этого Фрост не знал.

– Родители Нины все еще живут здесь? – спросил он. – Я хочу поговорить с ними.

– Да, живут в том же домике на Сильвер-авеню, они владеют им многие годы. Мои родители жили через квартал от них, но пару лет назад, когда вышли на пенсию, переехали в Орегон. Я уже давно не виделась с мистером и миссис Флорес. Не знаю, придут ли они на собрание группы в следующие выходные.

– Ясно.

– Прости, Фрост, я бы очень хотела помочь.

– Все в порядке, спасибо, Табби. И спасибо за кое-что другое.

– За что?

– За то, что стала примирителем между мной и Дуэйном. Иногда нам этого не хватает. Упрямые мальчишки Истон и все такое.

– Ага, я это уже поняла.

Они замолчали, стоя на холоде. Над головой шумела трасса сто один. У Табби порозовели щеки. Она обхватила себя руками и смотрела себе под ноги. Как ни странно, Фрост вдруг почувствовал себя неловко рядом с ней, но его спас сигнал телефона. Пришла эсэмэска от Джесс.

«Нужно срочно увидеться».

– Я должен идти, – сказал Фрост.

– Конечно. Понимаю. – Табби повернулась к фургончику, но вдруг оглянулась с веселой улыбкой и откинула свои рыжие волосы. – Можно тебя кое о чем спросить?

– Ради бога.

– Я понимаю, что своим вопросом ставлю тебя в трудное положение, но мне очень надо, чтобы ты сказал, не совершаю ли я ужасную ошибку. В смысле с Дуэйном.

– А почему у тебя возникли такие мысли? – удивился Фрост.

Табби закатила глаза.

– Твой брат отличный парень, но что касается отношений, то тут у него не очень-то надежная репутация.

– Ты права. Могу сказать тебе одно: с тобой он кажется совсем другим, чем с остальными девушками.

– Ну может быть. Он тоже так говорит. Он мне нравится, но я не хочу вступать в серьезные отношения с тем, кто не способен быть серьезным. Понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю.

– Когда я влюбляюсь, я влюбляюсь быстро и глубоко. Вот поэтому я очень осторожна и пытаюсь определить, во что мне ввязываться.

Фрост взвесил свои слова и сказал:

– Как бы то ни было, я думаю, что ты не совершаешь ошибку. Если учесть, что чувствует Дуэйн.

Табби долго смотрела на него, словно пытаясь решить, а не говорит ли он ей то, что ей хочется услышать. Затем она потянулась к нему и ласково поцеловала в щеку, а потом стерла след от губной помады, всячески отводя глаза.

– Спасибо, Фрост.

Неожиданно он ощутил влечение к ней, и это застало его врасплох. Он не искал никаких эмоций, он не хотел их, но влечение пришло само.

Глава 18

Истон позвонил, и Джесс, приоткрыв дверь, встретила его с ножом в руке. Он поднял руки, шутливо изображая капитуляцию. Убедившись, что он один, она открыла дверь шире и положила нож на тумбочку. Он прошел внутрь.

– Не хочешь рисковать? – спросил он.

– Да.

– Что ж, логично.

Джесс заперла дверь. Фрост и раньше бывал в ее квартире. Она не была уютной: хозяйка не тратила деньги или время на украшательство. Здесь она могла есть, спать, смотреть телевизор и работать на компьютере, но только и всего. Белые стены были почти пусты. Джесс жила в этой квартире около двух лет, с тех пор как развелась с капитаном Хайденом, однако она так и не стала ее домом. Дом был на работе. Фрост не знал, как она приспособится к новой жизни и смирится с мыслью, что она не коп.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Нет. Если Хайден и следил за тобой, он уже снял наблюдение. И СМИ быстро утомляются.

– М-да, я уже стала давней историей.

Не спрашивая, Джесс пошла на кухню за пивом для него. Фрост вышел на балкон второго этажа. Он был маленьким, и Салседа не украсила его папоротниками или цветами, как в других квартирах по соседству. На балконе стояло два неудобных стула, и Истон сел на один из них, а ноги положил на перила. С балкона был виден переулок, тянувшийся вдоль заднего фасада здания, и зеленый мыс, за которым шла Честнат-стрит.

Джесс присоединилась к нему и протянула пиво. Она оперлась сильными руками о перила и устремила взгляд в темноту.

– Ты говорила со своим адвокатом? – спросил Фрост.

– Ага.

– И что она сказала?

– Она сказала, что лжесвидетельство – это серьезное преступление.

– Неужели?

– Да. Она пытается заключить сделку о признании вины. Судья может дать мне четыре года, но адвокат считает, что нам удастся скостить срок до одного года. Все зависит от того, захочет ли прокуратура сделать из меня наглядный пример. «Мы не потерпим плохого поведения от копов». Что-то в этом роде. Вероятно, окружному придется поручить своим людям провести опрос.

– Никто не хочет, чтобы тебя строго наказывали. В управлении и за его пределами.

– Посмотрим.

Фрост поднялся и встал рядом с Джесс. Отпив немного из бутылки, он поставил ее на бетонный пол рядом.

– Я получил материалы от Иден Шей, – сказал он. – И уже занялся их изучением. Она переговорила с большим количеством народу. Надеюсь, в ее записях найдется что-то полезное.

– Хочешь, чтобы и я взглянула на них? Неофициально?

– Нет, я справлюсь.

– Ладно. Как угодно.

– Между прочим, Иден знает, что мы с тобой спали.

Джесс не выказала ни малейшего удивления.

– Мне плевать, что люди знают. А тебе?

– Теперь мне тоже плевать.

Салседа порылась в кармане джинсов и достала пачку сигарет. Она прикурила одну, затянулась и выдохнула дым, затем покосилась на Фроста из-под длинных прядей волос.

– Хочешь снова заняться этим?

– Мы с тобой? Я думал, мы решили, что это плохая идея.

– Я больше не босс.

Его тело напряглось при воспоминании о том, как они были вместе. Они не занимались любовью. С Джесс это всегда был чистый секс, быстрый и яростный. Он мог провести с ней в постели час, и между ними не было бы никаких ограничений, оба были бы довольны. Искушение было велико, но Фрост все равно считал это плохой идеей.

Джесс прочитала отказ по его лицу и, отведя взгляд, затянулась.

– Да, тяжелый выдался месяц.

– Ты написала, что нужно увидеться.

– Ты слышал об убийстве в Стоктоне?

– Старик в инвалидном кресле? Да. Я видел отчеты по нему, они приходили весь вечер.

– Что там говорится?

Фрост колебался, не понимая, зачем она спрашивает.

– Никаких указаний на преступника нет. Квартира чистая. Тело нашли потому, что соседка вернулась домой с работы и заметила пулевое отверстие в своей стене. Она вызвала полицию. Имя жертвы Джимми Киз.

– Его застрелили?

– Нет. Стреляли выше. Похоже, Киз в кого-то выстрелил и промахнулся. Тот, в кого он целился, сломал старику шею. Копы нашли в квартире детали от тазера, но самого тазера не нашли. Пушка тоже пропала. Джесс, а почему ты спрашиваешь?

– Мотив? – продолжала она, проигнорировав вопрос. Привычка руководить сидела в ней глубоко.

Фрост пожал плечами.

– Ограбление, вероятно. Пропал бумажник Киза.

Джесс посмотрела на него через клуб дыма.

– Это был Каттер.

– Что навело тебя на эту мысль? Способ убийства не Каттера.

– Я звонила одному знакомому компьютерщику, – сказала Джесс. – Он проверил адрес жертвы по местным сайтам, которыми пользуются продавцы оружия. Этот тип Киз пытался продать тазер.

– Ладно, тогда убийца, вероятно, покупатель, которому не захотелось расплачиваться наличными. Все равно Каттер никак не выходит.

– Это он, – настаивала Джесс. – Шестая жертва, Сю Тянь, была оглушена тазером, прежде чем он увез ее. Думаешь, это простое совпадение?

Фрост сделал долгий и медленный вздох. Он сомневался, что такого подозрения достаточно, чтобы не считать это случайным совпадением. Может, Салседа и в самом деле верит в это, а может, она ищет повод, чтобы вернуться в игру.

Но тут он вспомнил: «Тик-так».

– Послушай, я могу позвонить детективам, работающим по делу. Они собирают данные с камер наблюдения по всему району на месте преступления. Я могу сказать им, чтобы они приглядывали за Каттером.

– Таким образом они его не подловят. Этот тип – призрак.

– Джесс, ты же знаешь, что я больше всего на свете хотел бы повесить новое убийство на Каттера…

– Я говорю не об этом. Я думаю, нам никогда не удастся доказать, что убийство Киза – его рук дело. Он слишком умен. Я все равно считаю, что убил он, и это означает, что он разгуливает по городу с тазером и пушкой в руках. Мы оба знаем, что это, в свою очередь, означает.

Истон нахмурился.

– У него появилась новая цель.

– Верно. Я знаю, что ты сосредоточился на раскрытии старых убийств, но, боюсь, у нас нет времени. Фрост, нужно найти его. Быстро.

* * *

3:42 ночи. В тюрьме или вне ее, неважно, Руди просыпался.

Он вылез из кровати. Его одежда валялась на полу, но он не стал одеваться. Он уставился на брюнетку. Одеяло сползло и открыло ее обнаженное тело. Он не помнил ее имени. Квартирка в Кастро была крохотной. Он хорошо знал окрестности, а это означало, что он понимал, в какие бары нужно идти, если не хочешь провести ночь в одиночестве. Выпив с ним, она пригласила его к себе. После четырех лет воздержания секс получился незапоминающимся, однако девица была слишком пьяна, чтобы обращать на это внимание.

Руди провел пальцем по ее голой спине, однако она даже не дернулась. Ее глаза были закрыты, дыхание с присвистом вырывалось через нос. Он рассчитывал, что она придет в себя только через несколько часов.

Его снедало беспокойство, и он занялся йогой. Это был один из способов ладить с тюремным временем. Он почувствовал, как сердцебиение замедляется. Он почувствовал, как снижается кровяное давление. Он молча делал упражнения в течение часа, но когда закончил и оделся, за окном все еще было темно. На кухне он сварил себе кофе в маленькой кофемашине на одну чашку. Пока он пил, нашел ноутбук и включил его. Зашел в облачное хранилище[35], где держал материалы своих исследований. Никто не знал об этом хранилище, никто так и не нашел его. В последний раз он был тут четыре года назад, но еще до ареста выбрал долгосрочный тариф, чтобы быть уверенным, что его аккаунт не заблокируют.

Все документы были на месте. Имена, места работы, домашние адреса, номера телефонов, секретные фотографии, карты. Информация была четырехлетней давности, и многое из этого устарело, зато она давала отправную точку.

Каттер изучил имена в своем списке:

Нина Флорес

Рей Харт

Наташа Любин

Хейзел Диксон

Сю Тянь

Мелани Валу

Ниже было еще одно имя, но не перечеркнутое:

Мария Лопес

Он стал частью жизни Марии в последнюю неделю перед арестом. Он все еще мог представить ее лицо. Он знал, где она работает, где живет, где ест, где отоваривается. Он нацелился на нее до того, как Джесс Салседа нарушила его планы. Теперь нужно снова ее искать.

Руди напечатал имя в поисковой строке «Гугла»:

«Мария Лопес Сан-Франциско»

Собрался просмотреть результаты поиска, но вдруг подскочил от неожиданности – в спальне громко зазвучала песня группы «Фолл аут бой». Звонил телефон девицы. Руди быстро захлопнул ноутбук. В тишине квартиры песня оглушала. Он встал и направился к спальне. Девица не шевелилась. Она все еще была в отключке и даже не думала просыпаться. Однако Каттер не хотел рисковать; если до нее не дозвонятся, кто-то может нагрянуть в квартиру.

И он решил, что пора уходить.

Он подошел к мойке на маленькой кухне. Заткнул слив и наполнил раковину, затем в одном из шкафов нашел большую банку соли и высыпал ее в воду. Опустив руку в воду, размешал соль. Взял ноутбук и сунул его в раствор. Через несколько минут достал компьютер и тщательно вытер кухонным полотенцем, чтобы не осталось никаких признаков вмешательства. Нажал кнопку включения. Ничего не произошло. Ноутбук умер. Он убрал его туда же, где нашел, и позаботился о том, чтобы тот четко встал в чистый от пыли прямоугольник на книжной полке.

В окне квартиры было видно, как на город надвигается рассвет.

Руди стал тихо открывать ящики в спальне, где спала девица. Нашел мини-бинокль и бросил его в рюкзак. Проверил шкаф и нашел там мужскую шерстяную шапку, вероятно оставленную ее предыдущим клиентом. Взял ее. В одном из закрытых на молнию отделений ее сумки нашел три сотни долларов мелкими купюрами. Сунул их в карман.

Прошел на кухню. В ящике, где девица хранила столовые приборы, выбрал нож для стейка с зазубренным лезвием. Она не заметит пропажу. Каттер подержал его, проверяя, хорошо ли лежит в руке, повел пальцем по тупой стороне лезвия. Это действие вызвало в мозгу разные образы. Воспоминания. Он представил, каковы будут его ощущения после столь долгого перерыва.

Вернулся в спальню. Девица – как же ее зовут? Венди? – все еще спала. Она лежала на боку. Длинные волосы закрывали лицо. На длинной шее отчетливо проступали сухожилия и ребристая поверхность трахеи. Внутри, под кожей, кровь, пульсируя, по артериям текла к ее мозгу. Руди стоял над ней, держа нож в руке. Затем он прижал лезвие плоской стороной к этой изящной шейке. Достаточно одного движения руки. Искушение велико, но надо быть терпеливым. Ждать осталось недолго.

Девица во сне издала звук, похожий на стон. Руди убрал нож от ее шеи и спрятал его в рюкзак. Тут девица перекатилась на спину, и от вида ее голого тела он сразу возбудился. Ему очень хотелось разбудить ее и еще раз трахнуть, но он не мог потворствовать своим желаниями. Пока.

Вместо этого он тихо вышел из квартиры и по лестнице спустился на улицу.

Он считал часы. Сегодня вечером все начнется снова.

Глава 19

Когда Истону надо было кого-то найти в Сан-Франциско, он обращался к неофициальной сети бездомных и уличных актеров, известной как «Уличный твиттер». В эту сеть он заходил через своего близкого друга Херба, который был в курсе всего, что происходило в городе.

Где бы Херб ни оказывался, вокруг него всегда собиралась толпа. Обычно Фрост находил его на стоянке экскурсионных автобусов возле какой-нибудь городской достопримечательности, где он рисовал трехмерные иллюзии, превращавшие его самого в туристическую достопримечательность. В семьдесят лет он был мистером Сан-Франциско. Молодость он провел в пропитых, помешанных на «колесах» шестидесятых и с тех пор каждое десятилетие начинал новую жизнь. Он был микробиологом. Депутатом городского совета четыре срока. Сейчас он был знаменитым уличным художником. Для недавно прошедшего Суперкубка на стадионе «Ливайс» в Бэй-Эреа он нарисовал трехмерную картину с Дуайтом Кларком[36], берущим знаменитый пас на чемпионате Национальной лиги в 1981 году. На Хейт-стрит у Херба была своя галерея, и он вел постоянные курсы для подающих надежды художников.

Сегодня Херба, как обычно, окружала толпа, однако он не рисовал. Он просто сидел на высоком стуле во внутреннем дворе Дворца Почетного легиона и позировал перед роденовским «Мыслителем». Как и статуя, он был погружен в размышления и, как и статуя, был обнажен, если не считать набедренной повязки, видневшейся между его тощих ног. Его тело покрывал золотистый блеск, длинные волосы украшали разноцветные бусины. Вокруг него скакала фотограф, щелкая камерой.

– Перформанс, а, Херб? – спросил Фрост, поднимая голову.

Не меняя позы, тот ответил:

– Фотосессия для журнала.

– А.

Взгляд Херба устремился к темному небу, потом на фотографа.

– Мы закончили, милая барышня? Если пойдет дождь, блеск превратится в клейстер, и мне будет сложно сдирать его из неудобных мест. Плюс мне через час нужно вести класс в моей галерее.

– Да, у меня есть все, что нужно, – ответила девушка.

– Хвала небесам. Фрост, брось мне халат, а? Туристы все с камерами, а мне бы не хотелось, чтобы моя голая задница красовалась в «Снэпчате»[37].

Фрост хмыкнул и бросил черный атласный халат. Художник надел его и запахнул на худом теле, потом спустился на блестящие мраморные плиты двора. Херб хромал из-за растяжения мышц. Он взял свою холщовую сумку, достал оттуда старомодные темные очки и надел их. Еще в сумке был термос с кофе, и он налил себе чашку.

– Как я выгляжу? – спросил он.

– Как нечто среднее между росписью пирамид и Мадонной во время ее последнего турне.

– Именно этого я и добивался.

Толпа рассосалась, и они неспешно двинулись к белым колоннам, окружавшим внутренний двор. Хотя рядом никого не было, Фрост все равно заговорил приглушенным голосом.

– Руди Каттер пропал с радаров, – сказал он.

– Я слышал.

– Нужно срочно найти его. Джесс считает, что он уже нацелился на новую жертву. Можешь помочь?

– Естественно, сделаю что смогу. Между прочим, вчера по сети я объявил тревогу, потому что предполагал, что вы будете искать его. Однако Каттер, судя по всему, поднаторел в том, чтобы не быть найденным.

– Никаких наводок?

– Совсем никаких, что необычно.

– В общем, если что вылезет, дай мне сразу знать.

– Обязательно. – После паузы Херб добавил: – Сожалею насчет Джесс. Ее поступок, конечно, вопиющий, но мне все равно не нравится, когда рушится карьера умного, крутого копа.

– Как ты понимаешь, я не жаждал ее увольнения.

– Естественно. Ты говорил с ней?

– Да, мы виделись вчера вечером.

Херб знал все об отношениях Истона и Салседы.

– Ты, Фрост, пришел ко мне не за советом, но все же…

– Не переживай, между нами ничего нет, – ответил Фрост, предвидя вопрос.

– Вот и хорошо. Так лучше. Перефразируя слова, сказанные мне одним мудрым молодым человеком, она не твоя Джейн Доу[38], Фрост.

Фрост закатил глаза: этим мудрым молодым человеком был он сам – приятелю нравилось поддразнивать его. Эти слова вернули его на пятнадцать лет назад, в студенческие дни в Университете Сан-Франциско, когда они с Хербом познакомились. В те дни Фрост был индивидуалистом, пытавшимся понять мир и плохо преуспевавшим в этом. Единственным предметом гордости было то, что он учился без «хвостов», так что когда его не было в аудитории, он ездил по улицам города за рулем такси.

В один сентябрьский вечер, ближе к полуночи, он получил заказ забрать пассажира из мэрии. Подъехал к величественному, с куполом, зданию на Ван-Несс и обнаружил там мужчину за пятьдесят. Одетый в зеленовато-голубой костюм-тройку из семидесятых, тот развалился на ступеньках. Когда мужчина вскарабкался на заднее сиденье такси, салон наполнился таким мощным кумаром, что Фросту пришлось открыть все окна. Херб[39] было не именем, а прозвищем; он носил это прозвище большую часть жизни, причем вполне заслуженно.

Хербу некуда было ехать; он просто нуждался в компании. Следующие семь часов, до рассвета, они ездили по городу. Хотя Истон и родился в Сан-Франциско, Херб устроил ему совершенно необычную экскурсию. Когда они отъехали от мэрии, он рассказал, что двадцать седьмого ноября семьдесят восьмого года видел Дэна Уайта и слышал выстрелы, которыми был убит Харви Милк[40]. Фрост вез рассказчика по Хейт и слушал истории о власти цветов и о Лете любви от человека, который сам был участником всего этого. Херб рассказывал о Джонстауне[41]. О Джо Монтане[42]. О землетрясении восемьдесят девятого года. О СПИДе.

Уже глубокой ночью, когда кумар выветрился, Херб рассказал ему о женщине по имени Сильвия. Они познакомились в июле шестьдесят восьмого и занялись тем, чем в то лето занималась вся молодежь. Выходили на протесты. Ловили кайф от наркотиков. Трахались. То была эпоха без обещаний, однако Херб был убежден, что им с Сильвией удалось найти нечто, что превышает свободную любовь. А потом она исчезла. Однажды утром в августе он проснулся один и больше никогда не видел ее и не слышал о ней. С тех пор, рассказывал он Истону, он никого так не любил.

Именно тогда Фрост изложил Хербу свою философию любви, которая могла сложиться в голове только у двадцатилетнего студентика, не имевшего серьезных отношений. И которой он остался верен и сегодня.

«Похоже, Херб, она была твоей Джейн Доу. Знаешь, у всех где-то есть своя Джейн Доу. Девушка, которая изменит твою жизнь. Некоторые люди умирают, так и не узнав ее. Ты хотя бы нашел свою».

Херб, в зелено-голубой тройке, выслушал этот сомнительный перл мудрости и разразился диким хохотом. Потом расхохотался и Фрост. К утру, когда он подвез Херба к мэрии, они уже были близкими друзьями, и с тех пор эта дружба только крепла.

– Издевайся сколько хочешь, – сказал Фрост, – но Дуэйн, кажется, нашел свою Джейн Доу.

– Дуэйн? Наверное, у свиней выросли крылья.

– Это точно. Они встречаются уже полгода. А он рассказал мне о ней только недавно. Ее зовут Табби Блейн. Рыжая, красивая, тридцать лет.

– Лет на десять старше обычных подружек Дуэйна?

– Именно так.

– Твоя мама, наверное, в восторге.

– Не сомневаюсь. Они с отцом сегодня вечером прилетают из Аризоны, так что я с ними увижусь. Уверен, я услышу кучу восторгов по этому поводу.

– А ты познакомился с этой Табби?

Истон заколебался, и это не укрылось от внимания Херба.

– Да.

– И она тебе понравилась?

– Да. Очень.

Херб вглядывался в лицо Фроста, как будто пытался понять, что утаивает его друг. Временами казалось, что старик знает его лучше, чем он сам. Следующий вопрос Херба был каверзным:

– А ты? В твоей жизни не появилась некая неизвестная Джейн Доу?

– Сожалею. Мы с Шаком убежденные холостяки.

– Вообще никого? – с лукавой улыбкой человека, обладающего инсайдерской информацией, потребовал от него ответа Херб.

– Ты на кого намекаешь?

– О, я слышал, ты познакомился с одной привлекательной журналисткой. С Иден Шей.

– Откуда ты знаешь о ней, ты, старый лис?

– Она вчера брала у меня интервью.

– Об убийствах?

– Нет, о тебе. Она знала, что мы друзья.

– И что ты ей рассказал?

– Ничего. Я просто подтвердил то, что она уже знала, – что ты красив и не обременен обязательствами, что ты выдающийся философ, изучающий любовь и романтические чувства.

– Ха.

– Кажется, ты здорово заинтересовал ее, Фрост, причем не только в профессиональном плане.

– Не увлекайся. Иден нужна просто хорошая история, и она делает все возможное, чтобы оказаться внутри событий. Таков ее стиль, видишь ли. Ей нравится подбираться вплотную к людям, о которых она пишет.

– Она назвала тебя героем своей новой книги, – сказал Херб.

– Никакой я не герой. Просто приглашенная в конце звезда.

Херб хлопнул его по плечу.

– Зря ты так уверен. Ты уже давно являешься частью этой самой книги.

– Дольше, чем хотелось бы.

– Ну помнишь, что говорят? – хитро прищурившись, спросил Фрост. – Рано или поздно все писатели влюбляются в своих героев.

Глава 20

– Я рада, что вы позвонили, – сказала Иден.

Она села на пассажирское сиденье «Субурбана». Машина была припаркована на Сильвер-авеню напротив дома Гильды и Энтони Флоресов, родителей Нины.

– Мне нужна ваша помощь, – признался Фрост. – Гильда Флорес была среди тех родителей, что проклинали меня в зале суда. Она прогнала меня, когда я попросил разрешения поговорить с ней. Я рад, что вы смогли переубедить ее.

– Я же тоже жертва. Когда я начала работать над книгой, то первым делом взяла интервью у Гильды. Она доверяет мне. – Иден кокетливо накручивала на палец прядь волос, словно флиртуя с Фростом, но потом опустила руки на колени. – А вот вы мне не доверяете, верно?

– Я не знаю, где заканчивается писатель и начинается Иден Шей.

– Все просто. Мы одно и то же лицо.

– Вот поэтому я вам и не доверяю.

– Ой. Какая жалость. – Она снова флиртовала.

– Я слышал, что вы беседовали с моими друзьями.

– Писатели всегда так делают.

– Что вы узнали?

– Я узнала, что с Фростом Истоном надо быть такой, какая есть, – ответила Иден. – Вы не играете в игры и не притворяетесь таким, каким не являетесь.

– И все?

– А вы хотите больше? Ладно. Вы умны, но это данность. Вы интроверт, и вы плохо вписываетесь в систему полицейской круговой поруки. Большинство ваших друзей – за пределами силовых структур. Вы не стремитесь сближаться с женщинами, потому что считаете, что не умеете строить с ними отношения, а причинять боль кому-то не хотите. Любовь всей вашей жизни – это Сан-Франциско, но если бы у вас был выбор, вы, наверное, предпочли бы жить в более ранние времена истории города, а не сейчас. Возможно, в шестидесятых годах девятнадцатого века. Во времена Марка Твена. Вы и Шак на фронтире[43].

Фрост улыбнулся, однако точность оценки его встревожила.

– Нам пора идти.

– Как скажешь, напарник.

Они вылезли под моросящий дождь. Родовое гнездо Флоресов представляло собой двухэтажный особняк в испанском стиле с красными ставнями и недавно побеленными оштукатуренными стенами. На обложенной кирпичами клумбе у дорожки росли цветы. У крыльца стояла фуксия с подстриженной шариком кроной. Входную дверь защищала решетка. Было ясно, что семья прошла через большие трудности и не хочет рисковать.

На звонок ответила Гильда Флорес. Вид у нее был враждебный, но она ничего не сказала, когда отпирала замок на решетке. Фрост обратил внимание на то, что она обняла Иден как вдруг нашедшуюся давнюю подругу. День был пасмурный, и в доме было темно, но мебель сияла, вокруг не было ни пылинки. В воздухе витал аромат жареного перца.

– Спасибо, что согласились принять меня, – сказал Истон.

– Мисс Шей сказала, что мне нужно поговорить с вами, что это важно, вот я и говорю с вами.

– Ваш муж дома?

– Нет, он сомневался, что сможет держать себя в руках.

Фрост чувствовал подспудный гнев Гильды и не осуждал ее. Он искал какой-нибудь способ найти с ней общий язык.

– Недавно я встречался с ближайшей подругой Нины. С Табби Блейн. Она просила передать вам привет, когда я увижу вас.

Гильда просияла. Она была невысокой и пухленькой, но Фрост все равно заметил у нее сильное сходство с дочерью: у нее были такие же мягкие каштановые волосы и широко распахнутые глаза. Одета она была в желтое платье с пояском.

– Табби! Сто лет с ней не виделась. Эта девочка – просто лучик света. Они с Ниной были неразлучны. Как мы с ее матерью. Мы с ней забеременели одновременно, Нина и Табби были для нас первенцами, так что мы очень сблизились.

– Табби встречается с моим братом, – ляпнул Фрост и тут же пожалел об этом, так как увидел, что глаза Иден зажглись любопытством. Это был новый аспект для ее книги.

– Серьезно? – сказал Гильда. – Наверное, горе сближает людей. Я знаю, что вы с братом тоже потеряли близкого родственника. Если мое поведение в суде навело вас на мысль, что я забыла об этом, то знайте, вы ошибаетесь. Я все помню.

– Понимаю.

– Иден, вы знакомы с Табби? – спросила Гильда.

– Я несколько лет назад общалась с ней, – ответила Иден. – Я знаю, что она была очень близка с Ниной.

– О да, они были как сестры. После Нины у меня родилось еще трое детей, но все мальчики. Думаю, девочке нелегко жить только с братьями, без сестры.

Фрост, для которого Кейти была самым близким человеком на свете, не счел нужным поправить ее.

– Сожалею, миссис Флорес, что вынужден вновь будоражить старые раны, но ваша дочь – важная часть этого расследования. Чтобы снова упрятать Руди Каттера в тюрьму – и добиться того, чтобы он больше никому не причинил вреда, – нам нужно понять, что в действительности произошло между ними и Ниной.

По усталому выражению на лице Гильды было ясно, что она уже много раз проходила этой дорогой.

– Да, знаю. Она была первой.

– Именно так.

– Не представляю, что еще могу вам сказать. Ничего из того, что я рассказала тогда, особой пользы не принесло.

– Сейчас мы знаем об этом деле – и о Руди Каттере – гораздо больше, чем тогда, – сказал Фрост.

– Может быть, но к тому моменту, когда мы узнали о Каттере, прошли годы. А к настоящему моменту еще больше времени. Что конкретно вы хотите?

– Я пытаюсь найти общие черты между Ниной и другими жертвами, – ответил Фрост. – Я знаю, что все эти годы семьи не раз собирались вместе. Вы не обнаружили, случайно, какие-нибудь личные связи между ними? Не было ли в вашей жизни каких-нибудь совпадений? Причем любых, даже самых тривиальных?

– Нет, мы с Тони никогда не были знакомы с другими семьями. Мы ходили на первые собрания группы, но потом решили в них не участвовать. Было слишком больно вспоминать.

– Можете рассказать о Нине что-то такое, что помогло бы мне? – спросил Фрост.

Гильда оглянулась.

– Хотите взглянуть на ее комнату?

– Да, хочу. Спасибо.

Мать Нины повела Фроста и Иден на второй этаж. Было очевидно, что Гильду сильно беспокоит бедро: она очень тяжело поднималась по ступенькам. На лестничной площадке она указала на закрытую дверь в конце коридора. На двери в рамке висела фотография Нины – та, где она на выпускном.

– Вон ее комната, – сказала Гильда. – Можете зайти. Простите, но я сомневаюсь, что у меня хватит духу зайти вместе с вами.

Фрост кивнул. Иден с сочувствием обняла Гильду за плечи. Когда хозяйка дома спустилась вниз, они прошли по коридору и открыли дверь. Солнечная улыбка Нины словно приглашала их в комнату. Истон включил свет, подошел к окну и раздвинул шторы. Иден осталась у двери.

– Вы здесь бывали? – спросил инспектор.

– Да.

– Все выглядит так же?

– Застывшим во времени, – ответила Иден.

Это была комната скорее девочки-подростка, чем взрослой женщины. Когда Нину убили, ей исполнился двадцать один год, но комната выглядела так, будто здесь живет школьница. Фрост увидел жизнь, которая строилась вокруг религии, семьи и друзей. Над двуспальной кроватью, аккуратно застланной красным в цветочек покрывалом, висело распятие. На стене – коллаж из фотографий Нины, ее родных братьев и двоюродных братьев и сестер. На канцелярской кнопке на шнурке висела оловянная звездочка с выгравированной надписью «Верь». Истон обратил внимание на выполненный чернилами прекрасный рисунок Гильды в больнице с новорожденной малышкой на руках. Рисунок был подписан: «Гильда и Нина». А ниже стояла дата: первое апреля, день рождения Нины.

Значки со вставленными в них фотографиями были, как горошины, разбросаны на кровати, рядом с ними лежала корона с числом «21», выложенным стразами. Фрост вспомнил, что в день своего рождения в кофейне на Нине были эти значки и корона.

Руди Каттер наверняка видел значки на футболке Нины. Они наверняка напомнили ему о том, что в тот год Рен тоже исполнилось бы двадцать один. Если бы его дочь была жива.

Фрост брал значки по очереди. Всего их было пять. Один был сделан из той же фотографии, что висела на двери в комнату. На другом была свадебная фотография родителей. Еще два снимка были с путешествий на каникулах: Нина в купальнике у бассейна одной из гостиниц Лас-Вегаса, Нина с братьями у края Большого каньона.

Последняя фотография была сделана здесь, в этой комнате. На заднем фоне Фрост видел стены, фотографии, чернильный рисунок и оловянную звезду. На переднем плане, прижавшись друг к другу щеками, стояли две девочки; они счастливо улыбались и сияли, как стоваттные лампочки. Две лучшие подруги. Нина Флорес и Табби Блейн.

За девять лет Табби не сильно изменилась. Ее самоуверенный вид резко контрастировал с обликом Нины, с ее образом невинной маленькой девочки. «Смотри на меня, – как бы говорило ее лицо. – Вперед, если не трусишь». Дразнящий взгляд зеленых глаз был устремлен в камеру. Веснушки вокруг ее изящного носика собрались в созвездия. Фрост заметил золотистые отблески в ее рыжих волосах.

Он достал телефон и крупным планом сфотографировал все значки, чтобы всегда можно было рассмотреть их в деталях.

– Значит, ваш брат встречается с Табби Блейн, – проговорила Иден, подходя к нему.

– Как насчет того, чтобы оставить эту подробность за кадром?

– Сожалею, Фрост, не могу. Два убийства, давшие жизнь истории любви. Это идеальный эпизод для книги о настоящем преступлении.

– Дуэйн и Табби просто встречаются. Я ничего не говорил об истории любви.

– Разве? А ваше лицо говорит обратное. Между ними все серьезно?

– Если хотите знать больше, говорите с ними. А не со мной.

Она прищурилась.

– Что-то вы раздражены. Что, ревнуете? Табби вам тоже нравится? Насколько я помню, она довольно мила.

Фрост пропустил мимо ушей ее вопросы, потому что не хотел признавать, что она попала в точку.

– Вы тогда брали интервью у Табби?

– Брала.

– Что она вам сказала?

– Немного. Сомневаюсь, что я ей понравилась.

– Надо же, какая неожиданность.

Иден посмотрела на него с насмешливым удивлением.

– Зачем вы так говорите? Я очень нравлюсь людям. Вот и миссис Флорес я нравлюсь.

– Миссис Флорес замужем. Сколько у вас незамужних подруг?

– Их количество близится к нулю, – призналась она.

– А друзей мужского пола?

– Не сосчитать. Ладно, я поняла вашу точку зрения.

Губы Фроста раздвинулись в улыбке. Теперь тревожный вид был у Иден. Ей нравится анализировать других, но едва ли она приходит в восторг, размышлял Истон, когда анализирую ее.

Он разложил значки на кровати, причем на прежние же места. Для Гильды они предмет поклонения, подумал Фрост, поэтому она и хранит их все эти годы. Однако если они и содержат в себе какую-то тайну, выяснить, в чем она заключается, ему так и не удалось.

– Наверняка здесь есть ключ к загадке, но я его не вижу, – сказал Фрост, с раздражением оглядывая комнату. – Вы бывали здесь раньше. Что вы думаете?

– Я просто писатель. – В ее голосе слышалось нетерпение. Надежды, которые она возлагала на Фроста, не оправдывались.

– Вы писатель, который все подмечает.

– Ну я вижу то же, что и вы. Сожалею. Если бы мне было известно больше, я бы, Фрост, обязательно вам рассказала.

Иден тряхнула головой, повернулась и вышла из комнаты, Истон не смог оторвать взгляд от ее длинных ног.

Неожиданно ему в голову пришла странная мысль: он все больше и больше времени проводит с Иден, однако это не меняет его решения. Он все равно не доверяет ей.

Глава 21

– Еще налить? – спросил бармен.

Руди держал в руке низкий широкий стакан. Некоторое время он смотрел на таявший на дне лед, а потом прокрутил стакан.

– Обязательно. Почему бы нет?

– То же самое?

– Ага. Джин с тоником.

– Сию минуту.

Молодой бармен сделал ловкое движение, и пустой стакан исчез. Он был маленьким азиатом с женственными чертами лица и черными волосами, с помощью геля собранными в птичье гнездо. Может, он был трансгендером, может, нет. Руди слишком долго отсутствовал в Сан-Франциско, чтобы сказать наверняка.

В этом полупустом подвальном суши-ресторане в Джапантауне было темно почти как ночью. В свете бра, висевших над батареей бутылок, зеркальное стекло отливало красным. Руди сидел в дальнем конце стойки, подальше от лестницы, ведущей на улицу. На нем была мягкая фетровая шляпа с двумя желтыми плетеными лентами по краю, темные очки с маленькими, с почтовую марку, квадратными стеклами. Появляться в солнцезащитных очках в темном баре не считалось чем-то необычным. Напротив, это было круто. Перед сегодняшним вечером он побрился, а подходящую к образу одежду нашел в магазине секонд-хенда. Серую водолазку. Кожаную куртку. Черные джинсы и ботинки.

– Прошу, – сказал бармен, ставя перед ним джин-тоник. – Желаешь суши?

– Как насчет роллов «Вулкан»? – спросил Руди.

Парень – если это был парень – усмехнулся бледными губами.

– Без проблем.

Руди сделал глоток и почувствовал, как холодный джин остудил внутренности. У него для таких вечеров был свой ритуал, и джин являлся его частью. Он дышал медленно, и каждый его долгий вдох наполнял легкие воздухом. Поднял вверх правую руку и медленно поворачивал ее то туда, то сюда, то ладонью к себе, то ладонью от себя, восхищаясь четкостью движения, как произведением искусства. Сгибал и разгибал верхние фаланги пальцев, гибкие и подвижные. До сегодняшнего вечера он не раз задавался вопросом, будет ли он нервничать после такого длинного перерыва. Но нет, не нервничает. Он машина.

Руди посмотрел на часы. Уже середина вечера, время течет быстрее, чем ему хочется. Он оглядел посетителей, которые постепенно пьянели и становились громогласнее. Большинству до двадцати, но возраст не имеет значения. Всегда найдется кто-то с тягой к мужчине постарше, который к тому же и выглядит так, будто он при деньгах. Его взгляд скользил от лица к лицу, останавливаясь на женщинах. Некоторые отвечали на его взгляд, некоторые нет.

Бармен прямо перед Руди оперся локтями о стойку. В отсутствие наплыва посетителей ему стало скучно. Каттер подумал, что у него накрашены губы, а волосы на руках выщипаны. Бармен, прищурившись, разглядывал посетителя.

– Я тебя знаю? – спросил он.

– Понятия не имею, – ответил Руди, не снимая очки или шляпу. – Так знаешь?

– Лицо знакомое, но ты не из завсегдатаев.

– Наверное, внешность у меня такая, – сказал Руди. – Ты не против, если я задам вопрос?

– Вперед.

– Ты парень или девушка?

Судя по выражению на лице, бармен не обиделся.

– По обстоятельствам. У тебя к чему склонность?

– К девушкам.

– Я могу сойти, если тебе не помешают лишние части тела.

– Пас, – сказал Руди. – Извини.

– Все в порядке, тебе же хуже. – Бармен взял тряпку и принялся тереть стойку.

Каттер сделал еще глоток джина с тоником. Эта порция была крепкой. Он снова оглядел зал и решил, что пора действовать, иначе его план рухнет.

– Между прочим, я заливаю печаль, – обратился он к бармену.

– Да? А что так?

– Сегодня меня отшила моя девушка.

– Мои соболезнования. – Внимательный взгляд девичьих глаз бармена опять остановился на лице Руди. – А ведь ты вполне ничего. Грубоватый, но многим девчонкам такие нравятся. Да и баксы у тебя водятся, если ты заказываешь дорогой джин. Мое мнение – тебе надо забыть о ней и двигаться дальше.

Руди сунул руку в карман кожаной куртки, достал два билета на концерт и положил их на стойку.

– Да я не больно рыдаю, но у меня два билета на сегодня в Филлмор. Я не хочу идти один.

– Кто выступает?

– «Джапандроиды»[44]. Я мог бы продать билеты, но мне они нравятся.

– Не шутишь? Ты готов к таким децибелам? Ты вроде бы не из поклонников «Власти зла».

Руди вскинул голову.

– Что?

Бармен рассмеялся, как будто они с Руди говорили на разных языках.

– Эээ… Это же их песня?

– Ах, точно. – Руди тоже засмеялся, но мысленно отругал себя за оплошность. Вот что получается, когда нет времени проработать каждую деталь. – В общем, я ищу девушку, которая согласилась бы пойти со мной. Думаю, кому-то наверняка захочется бесплатно попасть на шоу, верно? Плюс это просто убьет мою подружку.

– Месть. Здорово.

Руди снова сунул руку в карман куртки и, достав банкноту в пятьдесят долларов, положил ее на стойку и подвинул вперед.

– Может, ты поможешь мне подцепить кого-нибудь? Всегда проще, если кто-то третий сломает лед. Ну ты понимаешь, о чем я?

Деньги мгновенно исчезли в кармане бармена.

– О ледоколе. Я спец по таким вещам. И какое общество мы имеем в виду? Если оплачиваемое, то мне надо сделать пару звонков.

– Не оплачиваемое, – ответил Руди. – Скажем, некто с широкими взглядами на то, что будет после концерта.

– Известно, что алкоголь расширяет самые закоснелые взгляды, – сказал бармен.

Руди протащил через стойку еще один полтинник.

– Ну, колдуй.

Бармен, вытянув губы, изобразил поцелуй и исчез. Руди ждал, предоставив ловкому юноше делать всю работу. Он мелкими глотками потягивал коктейль. Кто-то плохо пел под караоке, но Каттер не узнал мелодию. Вот плата за четыре года вдали от музыкальной сцены.

Принесли «Вулкан». Это была творческая смесь острого тунца, огурцов, авокадо и креветок в тесте. Соус был приятным. Руди попеременно отправлял в рот огненные суши и холодный коктейль. Он смотрел прямо перед собой, игнорируя других посетителей бара, однако все его органы чувств были настороже. До его ушей долетали разговоры, и он тут же выбрасывал их из головы. Каждые несколько минут он снова и снова проверял свою руку – рабочую руку, – как будто она принадлежала кому-то другому. Его пальцы все еще оставались прочными, словно скала.

Прошло полчаса.

Вдруг позади себя он услышал цокот женских каблуков. Его окутала волна духов, как будто открыли дверь кондитерской. Его уха коснулись губы, и прозвучал голос, у обладательницы которого, судя по всему, слегка заплетался язык.

– Ну и как нас зовут?

Он повернулся. На соседний табурет забиралась брюнетка за тридцать. На ней было черное платье до колен, в руке она держала наполовину полный фужер с мартини.

– Руди. А тебя?

– Магнолия, – ответила она, немного растягивая первый слог.

– Красивое имя.

– Это название дерева. Я дерево. Я дерево магнолия. – Она опять произнесла это слово тягуче: «Магнооооолия».

– Ну у магнолии красивые цветы, – сказал он.

– Ты говоришь такие милые вещи. Ты милый. – Она влажным языком провела по краю фужера, а затем отпила свой напиток, розовый со слоем белой пены.

– Ты часто здесь бываешь?

– Первый раз.

– Я тоже. Магнолия, а что тебя сюда привело?

– Я никогда не выхожу из квартиры. Я работаю все время, и меня тошнит от этого. Сегодня я пообещала себе, что пойду куда-нибудь и повеселюсь.

– Чем ты занимаешься?

– Кодирую. Я программист.

– Серьезно?

– Ага. Знаешь, у меня аж онемели пальцы, здорово онемели.

Магнолия кокетливо похлопала ресницами, но ей все никак не удавалось сфокусировать взгляд. Руди подозревал, что бармен намешал ей очень крепкий коктейль. У нее были огромные голубые глаза, а на веки были наложены тени в тон, правда, слишком толстым слоем. В алом свете бара она выглядела красивой, однако губы постоянно расползались в озадаченной улыбке. Она то и дело нервно откидывала волосы с лица.

– А что ты ешь, Руди?

У него осталось два ролла.

– Роллы «Вулкан». Хочешь?

– Давай.

Он взял один ролл, обмакнул его в соевый соус, смешанный с васаби, и сунул в ее открытый рот. Она улыбнулась и принялась жевать, тщетно пытаясь при этом выглядеть сексуально. Когда она проглотила еду, Руди взял салфетку и вытер каплю соевого соуса с ее губы.

– М-м-м. Остро.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Конечно. Остро – это хорошо.

Руди улыбнулся и наблюдал, как она допивает свой мартини, напряженно глядя на него. Неожиданно она прищурилась, как будто до нее дошло, что он похож на человека, которого она видела раньше. Это был тонкий момент, стоял вопрос, сможет ли она сложить два и два. Лицо во всех новостях. Лицо в баре, прячущееся за темными очками. Иногда люди узнают человека по фотографии, иногда – нет.

Она не смогла.

– Слышала, у тебя есть билеты на «Джапандроидов» в «Филлмор», – сказала Магнолия.

– Есть.

– Обожаю их.

– Ну, может, пойдешь со мной на концерт?

– Может, и пойду. – Она поерзала: ей было неудобно на высоком табурете. – Тебя бросили, да? Так бармен сказал.

– Ага.

– Отвратно, когда тебя бросают. Меня бросили месяц назад.

– Сожалею.

– Все в порядке. Мне он вообще-то не нравился. Пошли они оба куда подальше, а? Они нам не нужны.

– Точно, не нужны.

– Ты куришь? – спросила Магнолия.

– Нет.

– Хорошо. Не люблю курильщиков. От них воняет. Между прочим, курение убивает.

– Я слышал об этом, – сказал Руди.

– Когда концерт?

– Скоро.

– Наверное, пора идти, – сказала она.

– Наверное.

Руди слез с табурета и подставил Магнолии локоть. Она хихикнула, неловко сползла с табурета и повисла у него на руке. Ее покачивало, и, чтобы преодолеть лестницу наверх, она мертвой хваткой вцепилась в перила. Снаружи моросило, и Руди снял с себя шляпу и надел ее на спутницу.

Магнолия обеими руками взялась за мягкие фетровые поля и надвинула шляпу на лоб.

– Круто. Спорим, я в ней классно смотрюсь.

– Точно. – Руди похлопал по карманам куртки. – Ой, я кое-что забыл в баре. Подожди здесь, ладно? Тридцать секунд, не больше.

Магнолия привалилась к стеклянной двери, которая казалась зеленоватой из-за подсветки лестницы. Она закрыла глаза и поежилась.

– Только побыстрее.

Руди убедился, что она не упадет, и побежал вниз, в бар. Он помахал бармену, и тот, с усмешкой на изящных губах, подошел к нему.

– Ну как, у меня получилось? – спросил он. – Это то, что ты искал? Я позаботился о том, чтобы мартини хорошенько шарахнул ей в голову.

– Идеально. – Каттер достал из кармана еще одну купюру в пятьдесят долларов, вынул маленький блокнот и написал номер телефона, а потом передал деньги и записку бармену. – Сделаешь одолжение, ладно? Позвони по этому номеру. Скажи женщине, что возьмет трубку, что Руди передает привет.

– Без проблем. Это твоя бывшая? Хочешь утереть ей нос?

– Именно так, – ответил убийца. – И обязательно скажи ей, что я ушел с красивой девчонкой.

Глава 22

В старом районе, где раньше жил Фрост, ничего не изменилось.

Он припарковался на южном конце Сорок пятой улицы, где вплотную друг к другу стояли дома, похожие на разноцветные кубики «Лего». Он был в квартале от зоопарка и в двух кварталах от океана. Когда он вылез из «Субурбана» в вечерний сумрак, на него нахлынули воспоминания. Большая их часть была о нем и Кейти, как они в детстве играли здесь в пиратов.

Фрост совершил ошибку, машинально поднявшись на крыльцо их старого дома. Сила привычки. Родители продали дом год назад, когда переехали в Таксон, а вот их давние соседи, Холтцманы, все еще жили здесь. Дома Истонов и Холтцманов имели общую стену. Один дом был выкрашен в коричневый, другой – в аквамариновый. Оба сильно обветшали.

Истон исправил свою ошибку и постучал в дверь Холтцманов. Ему открыла мать, Дженис. Она улыбнулась, однако в последние годы все ее улыбки имели налет печали.

– Как я рада видеть тебя, Фрост, – сказала она. – Давно мы не виделись.

Родители обладали уникальной способностью самым невинным приветствием вызывать у него чувство вины. Фрост ни разу не навестил их в Аризоне и дал себе слово в ближайшее время съездить к ним.

Его мать была почти такой же высокой, как он. Она была наделена мягкой красотой, ее манеры отличались спокойствием и точностью. Никогда не спешила. Тратила много сил, чтобы ее каштановые волосы всегда были уложены в идеальную прическу. Сейчас на ней была блузка и юбка, не дорогие, но тщательно отобранные. Свое спокойствие она передала среднему ребенку. Они оба были интровертами.

Дженис заглянула ему за плечо, как будто надеялась, что он привел с собой девушку, а не приехал один. Она разочарованно вздохнула.

– Как ты? – спросил Фрост.

Этот вопрос не был данью вежливости. Между Фростом и его матерью никогда не было формальных вопросов. Многие годы между ними продолжалось противостояние из-за того жизненного пути, что выбрал для себя младший сын. Дженис хотела, чтобы он стал юристом, а не копом. Хотела, чтобы он женился, а не оставался холостяком. Когда же заходила речь о ее жизни, она обычно не открывала свои чувства.

– Ситуация непростая, – в своей сдержанной манере заявила Дженис. – Поэтому-то группа поддержки и решила снова собраться.

– Сожалею.

– Фрост, мы не виним тебя в том, что произошло. Дуэйн сказал, что ты переживаешь из-за этого. Не надо. Что бы ты ни сделал, я уверена, у тебя не было выбора.

– Многие семьи смотрят на это иначе, – сказал Фрост.

– Ну они переживут. Мы с ними поговорим. Надеюсь, в выходные ты присоединишься к нам.

Фрост колебался. Собрание группы, когда все семьи вместе, – это ценный источник информации, который, возможно, поможет ему найти то самое звено, что связывает жертвы Каттера. С другой стороны, его присутствие и его вопросы не доставят им радости. К тому же у него нет желания делить свою скорбь с совершенно чужими людьми.

– Для нас это было бы важно, – с нажимом добавила мать, не получив от него ответа. – Я бы очень хотела, чтобы ты пришел.

Оп-ля! Она, как мафиози, делает предложение, от которого нельзя отказаться. Фрост хотел сказать «нет», но вместо этого ответил:

– Я попробую.

Вслед за Дженис он прошел в гостиную, где сидели Холтцманы и отец. С тех пор как Фрост был ребенком, ни внутреннее убранство дома, ни темная мебель не изменились. Не изменились, кажется, и сами Холтцманы. Они всегда выглядели и действовали одинаково. У них не было детей, и они считали главной задачей своей жизни быть родителями всему свету. И это у них отлично получалось. Мистер Холтцман – у Фроста никогда не получалось звать его по имени, даже сейчас, – сразу же вскочил и поспешил на кухню за пивом. Миссис Холтцман сказала, что ей кое-что нужно сделать наверху, – это был тактичный способ дать семейству Истонов пообщаться без посторонних.

Отец, Нед, встал и сжал Фроста в объятиях. В отличие от холодной Дженис, он был радушен. Родители были хрестоматийным примером противоположностей, которые притягиваются друг к другу.

– Фрост, мы так скучали по тебе!

– Я тоже, папа.

– Как Шак? Ты принес его с собой? Нравится мне этот кот!

– Извини, нет. Он спал в корзине для белья и был доволен жизнью. Я не решился беспокоить его.

– В общем, я хочу увидеть его до отъезда, – сказал отец.

– Нед, это же всего лишь кот, – устало произнесла мать.

– Не обращай на нее внимания, – подмигивая, сказал сыну Нед.

Из кухни появился мистер Холтцман с двумя бутылками «Торпедо» для Фроста и для Неда – яблочко от яблони, – а потом пошел наверх, к жене, и оставил их троих одних.

Как обычно, мать не знала, что сказать, а отец – когда остановиться. Дженис прятала свою боль; Нед легкой болтовней показывал, будто его боль прошла. В эмоциональном плане Фрост больше походил на мать, но с годами он все сильнее сближался с отцом, несмотря на то что их разговоры ограничивались историей и спортом. Еще их объединяла любовь к Сан-Франциско. Большую часть жизни отец проработал организатором конференций в Конгресс-центре Москоне и, уйдя на пенсию, говорил о городе так, словно и не уезжал из него. Если бы все решал Нед, они бы до сих пор жили по соседству, но Джейн не могла оставаться в доме, где блуждал призрак Кейти.

Отцу, более коренастой версии Фроста, было под семьдесят, но его каштановые с сединой волосы не поредели, шевелюра оставалась такой же густой. Он носил аккуратно подстриженную бородку. Дети унаследовали от него голубые глаза.

– Как там Дуэйн, а? – спросил Нед, отпивая пиво. – Ты познакомился с Табби? Хороша, правда?

– Правда.

– Нравится мне она. Нам обоим нравится. Красивая, умная, она слишком хороша для него.

– Я тоже так подумал.

– Когда мы познакомились с ней, мы сразу решили, что она просто создана для Дуэйна, – продолжал отец. – Дженис с первой же минуты взяла быка за рога. Каждый раз, когда мы с ней виделись, она буквально толкала ее к телефону, настаивая, чтобы она позвонила Дуэйну.

– Потому что она тоже шеф-повар, – подчеркнула мать с другого конца комнаты. В ее голосе слышались виноватые нотки, она словно считала нужным объяснить, почему они стали устраивать личную жизнь Дуэйна, а не Фроста.

– Это я понял.

– Конечно, у них на это дело ушла целая вечность, – сказал Нед. – К тому же мы знаем, какая репутация тянется за Дуэйном. Твоя мать с самого начала сказала ему, что он будет встречаться с Табби только в том случае, если перестанет искать что-то еще. Думаю, он наконец-то угомонился.

– Надеюсь, что так, – сказал Фрост.

Он ожидал, что мать будет пилить его за холостяцкий образ жизни, однако ее молчание получилось красноречивее. Ей не понадобилось произнести ни слова, чтобы дать ему понять: он снова разочаровал ее.

Отец же, который не был склонен к многозначительному молчанию, сразу почувствовал напряжение между сыном и матерью.

– Эй, так и хочется размять ноги, – сказал он. – Я просто одеревенел за перелет. Фрост, как ты смотришь на то, чтобы прогуляться со мной по окрестностям?

Истон покосился на мать. Он ощутил скрытый мотив.

– Конечно, папа.

– Вот и отлично.

Отец на ходу подхватил свою куртку, надел ее, когда они вышли, и застегнул молнию. Фросту вечер казался не холодным, что же до Неда, то жизнь в жаркой Аризоне разжижила его кровь. Отец шел быстро, перебирая короткими ногами, однако длинноногому сыну не составляло труда идти с ним вровень. Он обратил внимание на то, что отец бросил тоскливый взгляд на их старый дом.

– Скучаешь по нему? – спросил он.

– Каждый день, черт побери, – ответил Нед. – Я скучаю по дому, по городу, по тебе и твоему брату. Но такова жизнь. Дженис нравится Таксон. Она говорит, что она там свободна.

– Как у вас отношения?

– Лучше. Не могу сказать, что все идеально, но лучше.

Когда родители сделали первые шаги к воссоединению после разрыва, Дженис дала ясно понять, что, если они собираются возобновить отношения, ей нужно начать все сначала в каком-нибудь другом месте. Это означало, что придется уехать из Сан-Франциско. Поэтому Нед вышел на пенсию. Они продали дом и уехали.

– Ты мог бы приезжать сюда почаще, – сказал Фрост. – Даже если мама не захочет ехать. Жил бы у меня с Шаком. В доме полно свободных комнат.

– Буду иметь это в виду, – сказал Нед, но сын знал, что этого никогда не случится. Родители всегда в очень корректной форме заявляли ему о своем нежелании что-либо делать, говоря, что будут иметь это в виду. Или что решат все на семейном совете. Или что занесут в список обязательных дел. И везде идеи умирали.

– Где на этот раз состоится собрание?

– У родителей Наташи Любин. У них дом недалеко от Стерн-Гроув. Я знаю, что для твоей матери очень важно, если ты присоединишься к нам.

– Она мне говорила.

– Послушай, ты же знаешь Дуэйна. У него никогда нет времени. Табби тоже не сможет, у нее смена в ресторане. И получается, что мы там будем одни, а это плохо для Дженис. Собрание будет большим. Приедут члены всех семей.

– Я уже сказал, что приду, если получится.

– Хорошо. Я благодарен тебе.

Все тем же быстрым шагом они дошли до конца улицы, до ворот зоопарка. Вокруг была тишина. Справа, в квартале от них, невидимый в темноте, был Тихий океан, но его солоноватый привкус чувствовался в сильном ветре. Влага из тумана оседала на их лицах. Отец полной грудью вдыхал морской воздух; казалось, ему нужно снова напитаться городом. Здесь Нед чувствовал себя дома.

– Помню, один раз вы с Кейти ночью пробрались в зоопарк. Сколько тебе было? Одиннадцать? До сих пор не знаю, как вам удалось притащить сюда лестницу из гаража. А потом вас схватила охрана, и нам позвонили копы. Господи, вы были еще той парочкой, сплошные проблемы.

– Самое ужасное, что идея принадлежала Кейти, – сказал Фрост. – А ей было всего семь.

– Меня это ни капли не удивляет. Эта девочка ничего не боялась. Она могла проговорить с незнакомым человеком всего две минуты и узнать историю всей его жизни.

– Да, точно.

Отец сунул руки в карманы брюк. Океанский бриз ворошил его волосы, на лицо падали тени.

– Послушай, Фрост, я хотел кое о чем поговорить с тобой. Поэтому-то и предложил прогуляться. Не хотел, чтобы мама все это слышала. У нее и так много всего на уме, не хочу добавлять туда еще что-то.

– О чем?

– О Кейти. Не знаю, важно это или нет, но при всем случившемся…

– Говори.

– Ладно. Помнишь, через три дня после того, как мы нашли ее – как ты нашел ее, – у нас была годовщина?

– Помню.

– Ты меня знаешь. Я никогда не умел делать подарки. А твоя мама не тот человек, кому легко что-то найти. Так что за неделю до годовщины я попросил Кейти помочь. Я дал ей сто баксов и сказал найти что-нибудь интересное. Между прочим, она, как всегда, придумала идеальный подарок. Очень красивый фонтанчик в виде тибетского Будды. Его доставили в годовщину. В любой другой день Дженис обрадовалась бы, но в тот день она, естественно, страшно расстроилась. Поэтому я уложил фонтан в коробку, убрал ее в гараж и больше не доставал оттуда.

– Папа, я не совсем понимаю тебя. К чему ты клонишь?

– В общем, эта коробка переехала с нами в Аризону. Мы не стали тратить время на разбор вещей. Дженис хотелось как можно быстрее уехать из города. И только в начале этого года я начал разбирать коробки, которые до этого стояли в арендованном складе – в доме у нас не было для них места, да и распаковывать их мы не спешили. И я нашел коробку с фонтаном.

Нед достал из внутреннего кармана куртки конверт.

– Внутри лежал чек из магазина. Я тогда так и не открыл конверт. Видишь ли, я дал Кейти деньги за неделю до праздника и предполагал, что она купила фонтан на следующий день. Она всегда была деятельна и расторопна. Однако, как выяснилось, она по какой-то причине выжидала – когда я увидел чек, я понял, что она покупала фонтан в день своей смерти.

Отец протянул конверт. Подняв клапан, Фрост вытащил листок. Чтобы разглядеть его, пришлось осветить телефоном. Это была упаковочная ведомость со сделанным от руки описанием тибетского фонтана. К ней степлером был приколот кассовый чек. Фрост быстро прочел текст и обратил особое внимание не на дату, отпечатанную кассовым аппаратом на чеке, а на время.

Десятое марта. Семь пятьдесят семь вечера.

– Пап, ты понимаешь, что она заезжала в этот магазин? – спросил Фрост. – Ведь это было после того, как Тодд Клэри сделал заказ. Наверное, она заехала туда по дороге к нему, когда доставляла заказ.

– Да, вот и мне так показалось.

– А почему ты мне раньше об этом не рассказал?

– Каттер был в тюрьме. Я думал, что это не так важно.

Фрост снова опустил взгляд на чек. На этот раз он смог прочитать название и адрес магазина, где Кейти покупала тибетский фонтан. И еще один кусочек мозаики встал на свое место.

– Ты знаешь этот магазин? – спросил Фрост у отца. – Знаешь, где он?

– Я знаю, что он на Хейт.

– Да, но он в четырех кварталах к востоку от пиццерии, где работала Кейти. Это рядом с галереей Херба.

– И что?

Отец плохо ориентировался в пространстве. Фрост унаследовал чувство направления, которое часто спасало его в те времена, когда он работал таксистом, от матери.

– Чтобы добраться до Тодда Клэри, который живет около Университета, Кейти нужно было ехать от ресторана на запад, – объяснил он. – А раз она заезжала в магазин подарков, значит, она ехала в противоположном направлении от того, куда ей нужно было доставить пиццу. Получается какая-то бессмыслица. Куда, черт побери, она ехала?

Глава 23

– Это ты мне звонил? – спросила Джесс у бармена с азиатской внешностью в подвальном баре в Джапантауне. У него были выщипанные брови, а густые и длинные ресницы могли посрамить ресницы любой модели с обложки «Вог». Она подумывала, не спросить ли у него, каким тоном помады он пользуется, – цвет был красивый, и ей хотелось такой же.

– Я вам звонил? – удивился он. – А вы кто?

– Ты сказал, что у парня по имени Руди есть для меня сообщение.

Парень окинул ее внимательным взглядом и улыбнулся.

– А, так ты та самая подружка. Да, конечно. В общем, сожалею, но твой бывший давно ушел и возвращаться не собирается. Он ушел с одной пылкой красоткой.

– Когда они ушли?

– Не знаю. Я не заметил время. Час назад? Я был занят, поэтому не позвонил сразу. Послушай, раз уж ты здесь, хочешь смыть тоску мартини? Или, например, я готовлю роскошный «Космо»[45].

Джесс достала из заднего кармана лист бумаги и развернула его на стойке.

– Этот?

Бармен взял распечатанное из дела фото Руди Каттера. И прищурил свои томные глаза.

– А в чем дело? Ты коп, да?

Джесс машинально потянулась за жетоном, но вспомнила, что отныне у нее его нет. Впервые за прошедшее время реальность шандарахнула ее со всей силы. Она больше не коп. Та часть ее жизни закончилась. Ей вообще здесь нечего делать. Она зря лезет в расследование, к которому не имеет никакого отношения.

– Я похожа на копа? – спросила она.

– Ага, похожа, – ответил парень. Судя по виду, до него уже стало доходить, что он совершил ошибку.

– Тогда ответь на вопрос. Это он?

– Ага, он, – ответил бармен.

– Он и сейчас так выглядит? – спросила Джесс, стуча пальцем по фотографии.

– Почти так же. Он был чисто выбрит. Никакой щетины. На нем была стильная шляпа с двойной желтой лентой. Еще темные очки. Маленькие прямоугольные очки и кожаная куртка.

– Его зовут Руди Каттер. Тебе это о чем-то говорит?

Бармен взял фотографию и уставился на нее. Он покрылся испариной, которая, казалось, вот-вот смоет с его лица всю пудру.

– О черт. Это тот парень? Это он?

– Это он.

– То-то он показался мне знакомым. Проклятье, я же чувствовал, что где-то его видел.

– Что он тебе сказал?

– Сказал, что его бортанула девушка и он хочет кого-нибудь подцепить.

– И подцепил?

– Да, я же сказал, что он ушел с девушкой.

– Еще ты мне сказал, что это ты подогнал ему девушку.

Бармен поморщился. Его глаза забегали.

– Послушайте, он попросил помочь найти девушку с правильным отношением, понимаете? Такую, с которой хотелось бы потусоваться. Он дал мне пятьдесят баксов за знакомство.

– И ты кого-то нашел для него? – спросила Джесс.

– Здесь? А что тут сложного?

– Ты ей что-нибудь подсыпал?

– Что, наркотики? Нет! Может, я и намешал коктейль чуть покрепче, но никто не жаловался.

– Кто она? – спросила Джесс.

– Не знаю. Я раньше ее не видел. Она не из постоянных.

– Она назвала себя?

– Кажется, Мэгги. Или что-то в этом роде. Без фамилии. Она заплатила наличкой за первые два коктейля, остальные ей купил тот парень. Платил не карточкой. Говорю вам, я не знаю, кто она такая.

– Опиши ее, – сказал Джесс. – Как я смогла бы выделить ее из толпы?

– Не смогли бы. Она похожа на сотни таких же девчонок. Длинные каштановые волосы, слишком много косметики, маленькое черное платье.

– Тебе удалось подслушать их разговор? – спросила Джесс. – Куда они пошли?

– На концерт в «Филлмор». У него был лишний билет на «Джапандроидов», и он искал, кто пойдет с ним.

– «Джапандроиды». Такая группа существует?

– Естественно. Классные рокеры.

– Ты сам видел эти билеты?

– Да, он их мне показал. Не фальшивка.

– Что еще ты помнишь? Что-нибудь, что помогло бы мне найти эту девушку или узнать, где она живет?

Бармен покачал головой.

– Послушайте, если бы я узнал этого парня, если бы я знал, что он псих, я не стал бы помогать ему.

Джесс очень хотелось этому верить, но она знала, насколько сильна власть денег. Купюра в пятьдесят долларов сносит большую часть нравственных препятствий. Она вышла из бара на Пост-стрит. В Джапантауне царило оживление: движение машин было плотным, тротуары были забиты толпами жаждавших саке и суши. На противоположной стороне улицы, на площади, подсвеченная зеленым Пагода мира напоминала гигантскую лазерную пушку из какого-нибудь фантастического фильма. Ночь была холодной, плащ Джесс блестел от осевшей на нем влаги.

Она вглядывалась в лица прохожих, хотя знала, что Каттера здесь давно нет и что он сюда не вернется. Возможно, он и в самом деле в «Филлморе», возможно, билеты были уловкой, чтобы заманить девушку.

Единственное, что она знала наверняка, так это то, что Каттер заплатил бармену за звонок именно ей. Он хотел, чтобы она бросилась за ним в погоню.

* * *

Фрост нашел Салседу у светофора. Она стояла на Гири-стрит, напротив желтого кирпичного здания, где располагался «Филлмор». Из ее рта, как обычно, торчала сигарета, на лице было вечно хмурое выражение. Ее волосы и кожа блестели от капель дождя. Почти не моргая, она не отрывала взгляд от входных дверей театра.

Для подающих надежды музыкальных групп «Филлмор» был пределом мечтаний. Это означало выступать на той же сцене, где в шестидесятые собиралась музыкальная знать. «Грейтфул Дэд». «Джефферсон Эрплейн». Сантана. Даже матерые рокеры благоговели перед этим концертным залом.

– Кто-нибудь запомнил Каттера? – спросил Фрост.

– Нет, я показывала фото билетерам, но никто не опознал его. Когда перед тобой сотни тел, рвущихся к сцене, отдельные лица не замечаешь.

– Думаешь, он и в самом деле там? Или это какой-то ловкий трюк?

– Не знаю. Я не понимаю, что за игру он ведет. Но он размахивал этими билетами не просто так. Он хотел, чтобы мы оказались здесь.

– Ты звонила Хайдену? – спросил Фрост.

Джесс издала звук, который мог быть смешком в той же степени, что и недовольным фырканьем.

– Ага, как же, он так и мечтает поговорить со мной. Меня вообще здесь не должно быть. Если Хайден поднимет копов по моему голословному заявлению, новое расследование будет тут же провалено. Может, на это Каттер и рассчитывает.

– Даже если он там, ты же знаешь, я не могу арестовать его, – сказал Фрост. – Он не совершил никого преступления, о котором бы нам стало известно. У нас нет никакой веской причины связывать его с убийством Джимми Киза.

– Да, но ты можешь напугать его до смерти. И девицу, что с ним, тоже.

– Ладно. Пойду проверю.

– Спасибо. Надеюсь, я не оторвала тебя от чего-то важного. Например, от свидания с Иден Шей.

Это была шутка, но шутки от Джесс всегда были со злым подтекстом. Он понимал, на что она намекает. Она отдавала ему себя, предлагая переспать, а он оттолкнул ее. Ей хотелось знать, поступил ли он так же с Иден. Да, как полицейский, Джесс была крутой и жесткой, однако при этом она оставалась женщиной, и он ранил ее чувства. К тому же сейчас в ее жизни была черная полоса, и она искала, на ком бы сорвать свою злость.

– Я был с родителями, – сказал Фрост.

– Да? И как они?

– Ну все очень хрупко.

– Прости, что оторвала тебя.

– Ничего, я рад, что ты вытащила меня. Я был не в настроении вести с ними серьезные разговоры. А почему бы тебе не вернуться домой? Тебе здесь больше нечего делать.

Джесс помотала головой.

– Я понаблюдаю, пока ты там. Хочу оказаться на месте на случай, если он сбежит.

– И что тогда? Ты же не сможешь задержать его.

Истон увидел, как омрачилось ее лицо. Опять забыла. Двадцать лет работы в полиции просто так не проходят.

– Я могу проследить за ним, – ответила Джесс. – Так, чтобы он меня не увидел. Мы хотя бы будем знать, куда он ходил и один ли он.

Фрост понимал, что спорить бессмысленно. Салседа упряма и будет делать что хочет.

– Ты что-нибудь выяснила о той девушке из бара? – спросил Фрост.

– Каштановые волосы, много косметики, черное платье.

– Здорово сужает поиски.

– На Каттере шляпа. Двойная желтая лента.

– Как у половины хипстеров в городе, – сказал Фрост.

– Кто бы говорил, Джастин Тимберлейк, – съязвила Джесс.

Фрост рассмеялся. Он не обиделся, хотя понимал, что Джесс пытается показать свою безжалостность. Он уже начинал терять с ней терпение. Из-за того, что ее жизнь перевернулась вверх тормашками, она переживала сильнее, чем можно было предположить, однако если ей хотелось жалеть себя, то тут он ничем не мог ей помочь, кроме как позволить барахтаться в своих страданиях. Она сама навлекла на себя все эти неприятности, и оба понимали это.

– Я пошел, – сдавленным голосом произнес Фрост. – Будь начеку.

Джесс не ответила. Она курила с напускным безразличием, словно ей на все было плевать. Ее глаза были холодными, как дождь.

Наклонив голову, Истон пошел через Филлмор-стрит к концертному залу. Изнутри доносилась музыка и вопли зрителей. На таких концертных площадках присутствовало некое звериное начало. Загнать толпы людей в помещение, включить звук погромче, выключить свет и оглушить диким шумом. Тут не разберешь, где охотник, а где дичь.

Эта мысль навела Фроста на еще одну: ведь можно приставить пистолет к груди Руди Каттера, нажать на спусковой крючок, и никто ничего не узнает.

Все это плохие фантазии.

Он вошел в концертный зал.

Глава 24

Музыка, громкая и дикая, бухала у него внутри, как второе сердце.

Сотни людей, вплотную прижатые друг к другу, вопили и махали руками над головой. Софиты, как сияющие глаза, пробивали клубившийся туман и отбрасывали оранжевые блики на толпу, которая раскачивалась в унисон, словно единый живой организм. Сверху свисали элегантные люстры, казавшиеся здесь неуместными. Создавалось впечатление, будто в королевский дворец ворвалась армия революционеров. Пол дрожал. Музыканты господствовали.

Руди не танцевал, как остальные. Он стоял на своем месте, неподвижный, как деревянная статуя, и лишь поворачивал голову, в двигающих лучах света изучая лица и контролируя выходы из зала. Прятался за маской из темных очков. Руки держал в карманах. У него с собой не было ничего, кроме мелочи; рюкзак он спрятал в переулке в двух кварталах отсюда. Когда ему понадобится то, что в рюкзаке, он без труда его заберет.

Рядом с ним Магнолия сунула два пальца в рот и засвистела, но ее свист потонул в диком грохоте. Она трясла головой в такт музыке, ее длинные волосы под шляпой мотались туда-сюда. Лоб испещрили капли пота. Она подпевала одними губами, но Каттер не мог разобрать слов.

Во время танца у нее с одного плеча сползла бретелька. Руди пришел в восторг от вида обнаженной кожи и изящного изгиба ее шеи. Она заметила, что он наблюдает за ней, и что-то прокричала, но он ничего не расслышал. Тогда она обхватила его за талию, прижалась к нему и стала его целовать, просовывая язык ему в рот. Он видел ее глаза, огромные и пьяные. И гадал, а не разжилась ли она таблетками у кого-нибудь из толпы.

Так это же замечательно. Будет только проще.

Губы Магнолии добрались до его уха.

– Ты прикольный! – прокричала она, и спутник едва расслышал ее.

Она точно пьяна. И точно под кайфом. Руди провел рукой по ее спине.

– Ты тоже, – одними губами произнес он. Он не знал, поняла ли она его, но в ее глазах вспыхнул огонь возбуждения.

– Мне так здесь классно. Музыка потрясная. – Она еще сильнее прижалась к нему и задышала ему в ухо. – Хочешь словить кайф?

Руди всего лишь усмехнулся, и она воодушевилась. Она снова стала целовать его, а ее рука опустилась вниз, туда, где вокруг них дергались бедра совершенно чужих людей, и проскользнула в карман его свободных брюк. Ее пальцы сжимались и разжимались. Ласкали и гладили. От того, что она делала с ним, у Каттера перехватило дыхание. Он понимал, что скоро кончит, но когда она, дразня его, подвела его к крайней черте, ее рука вдруг исчезла. Он попытался удержать ее за запястье, но она молча увернулась и похлопала его по щеке. Лукаво улыбнувшись, она покачала головой. Ее лицо было всего в дюйме от его, и он по губам прочитал:

– Прибереги на потом.

Она не знала, что никакого потом не будет.

Песня закончилась. После секунды полной тишины зал взорвался криками. У Руди звенело в ушах.

– Мне надо выпить, – сказала Магнолия.

– Я схожу.

– Мне надо сначала пописать, – сказала она.

– Ладно, выпьем, когда вернешься. Любишь шампанское?

– Обожаю.

– Какое?

– Самое дорогое.

Он улыбнулся.

– Естественно.

– А что, если я тебя потеряю?

– Не потеряешь.

Она порылась в своей сумочке, достала визитную карточку и сунул ее в карман его куртки.

– Мой адрес на карточке.

Магнолия, поворачиваясь, сделала шаг и натолкнулась на двоих мужчин. Если бы столкновение было сильнее, последовал бы эффект домино. Обернувшись, она помахала Руди и исчезла в толпе. Он следил за ней, наблюдая, как движется в толпе его шляпа, но все же потерял ее из виду.

«Джапандроиды» заиграли, и острый как лезвие свист зрителей потонул в музыке. Пульсирующий ритм гитар отдавался в голове Руди рыком чудовища. Он бросил взгляд на часы и еще раз медленно осмотрел зал. Выходы. Балконы. Охранников с настороженными взглядами. Если они и искали его, если и была объявлена тревога, они этого не показывали.

И все же шестое чувство не давало ему покоя. Именно оно спасало его в тюремном дворе. Кто-то наблюдает за ним.

Руди осторожничал, он не стал вычислять, кто это. Он сделал вид, будто погружен в музыку. Выбрасывая вверх сжатую в кулак руку, он кричал вместе с толпой. Никто его не слышал. С потолка, будто влажное облако, опустилась новая порция тумана и прикрыла его. Он медленно повернулся вокруг своей оси, оглядывая лица позади себя. Лица то появлялись из белой дымки, то исчезали в ней.

Вот она.

Незнакомка, менее чем в десяти футах. Буквально сверлит его взглядом.

У нее были светлые волосы, на вид ей было лет двадцать пять. Одета она была как для вечеринки: в коротенькое золотистое платье и туфли на высоченных шпильках.

Он увидел, как ее губы произносят два слова, как будто она разговаривает с самой собой. Руди Каттер.

В ее глазах он не видел страха, и знал почему. Она была с приятелем. Ростом не менее шести футов и пяти дюймов, крупный, широкоплечий, как защитник в бейсболе, он на целую голову возвышался над толпой. Она потянула его за руку, и он наклонился. Она заговорила, и его взгляд заскользил по толпе, пока не уперся в Руди и не замер на нем. Выражение на его лице стало жестким.

Сомнений не было. Гигант узнал его.

Каттер отвернулся от них. Он устремил взгляд на сцену, притворяясь, будто никуда не спешит. Рядом с ним танцевали две пары, и он протиснулся между ними, используя их как щит. Оглянувшись, он увидел голову гиганта. Тот уже двигался к нему. Руди устремился вперед в этом океане тел. Проходя мимо официантки с коктейлями, он намеренно задел поднос локтем. Стаканы посыпались на пол. Все вокруг всполошились, закричали и шарахнулись в сторону, образуя плотную стену, которая отрезала гиганта.

Каттер пробрался к красным портьерам, загораживавшим выход в фойе. В этой части зала было темно, так как весь свет был сосредоточен на сцене. Его бегство прикрывал туман, который плавал над толпой, как призрак. Музыка гремела; публика продолжала кричать, танцевать и пить. Никто не обращал на него внимания. Он осторожно оглянулся на людскую массу. Теперь он был невидим, одно лицо из сотен, гиганта тоже видно не было.

Входные двери были всего в двадцати футах. Он был почти свободен. Нужно было выбираться отсюда.

Именно в этот момент, подняв голову к балконам, Руди и увидел мужчину, внимательно оглядывавшего толпу внизу. Он узнал зачесанные назад каштановые волосы и бородку.

Фрост Истон.

Каттер шарахнулся к толпе. Но толпа и дым уже не могли спрятать его. Коп посмотрел вниз в то мгновение, когда Руди посмотрел вверх. Их взгляды встретились, как лучи двух фонарей.

* * *

– Это он, – сказал Фрост стоявшему рядом охраннику. – На три часа, серая водолазка, светлые волосы.

– Вижу, – ответил охранник.

– Он направляется к выходу. Скажите своим людям, чтобы задержали его, пока я не подойду. Его нельзя выпускать.

Продравшись через толпу на балконе, Фрост оказался в буфете. Вокруг столиков стояла горстка зрителей, по стенам были развешаны плакаты различных рок-групп. Помещение вибрировало от музыки в зале. Истон устремился к лестнице и побежал вниз. Внизу у входных дверей его уже ждали билетеры, но Руди Каттера нигде не было.

– Вы видели его? – спросил он.

Двое мужчин покачали головами.

– Он сюда не приходил.

Фрост ринулся в толпу. Вертя головой, он всматривался в лица и пробирался к красным портьерам, возле которых заметил Каттера. Однако убийца уже успел скрыться. Каттера нигде видно не было. Фрост обернулся, обнаружил, что охранник последовал за ним, и прокричал ему в ухо:

– Он направляется к одному из выходов. У вас там есть люди?

– При каждой двери всегда стоит человек.

– Предупредите их. Пусть будут вежливы, но непреклонны. Нельзя выпускать его.

Фрост снова осмотрел зал и увидел выход рядом со сценой. Он быстро набрал сообщение Джесс – «Каттер здесь, убегает» – и поспешил за кулисы. Охранник устремился за ним. Их продвижению мешала плотная масса тел. Они пробирались, словно через влажные джунгли. Фрост слышал грохот музыки, крики зрителей, и вдруг кто-то рядом, почти шепотом произнес имя:

– Каттер.

Он замер как вкопанный, а потом резко повернулся, но так и не понял, чей это был голос. Убийцы в толпе он тоже не нашел. Он оглядел людей рядом, проверяя, не смотрит ли кто-то на него, однако таких не было.

И тут это повторилось. Снова прозвучал голос:

– Руди Каттер.

И опять:

– Он здесь. Каттер здесь.

– Убийца?

– Каттер.

– Тот парень, убийца!

– Руди Каттер!

– Каттер!

Голоса доносились отовсюду, словно хор из-под земли. Имя Каттера катилось по залу, как весть о пожаре. Убийца здесь. Безумец в зале. Люди, один за другим, стали расступаться, толпа отхлынула. Зрители устремились к главному выходу; они спешили к задним дверям; они полноводными реками потекли ко всем выходам. Их подгонял страх, который передавался от знакомого к знакомому, от незнакомца к незнакомцу.

Не рисковать.

Побыстрее выбраться отсюда.

Руди Каттер.

Массовый исход преградил путь Фросту, людской поток, протекая с обеих сторон, зажал его, словно связал канатом. Он не мог сдвинуться с места. Он видел, как у сцены открываются и закрываются двери под красными табличками «Выход». Опять и опять. Снова и снова. Люди рвались из зала. То же самое творилось и у всех выходов из здания. Охранники ничего не могли поделать, они с беспомощным видом наблюдали, как поток взвинченных людей выплескивается на Гири и в переулок. Народу в зале было еще много, однако ущерб уже был нанесен.

Где-то в этом людском потоке затерялся и Руди.

Фрост знал, что упустил его. Каттеру удалось сбежать.

Глава 25

Улицы вокруг «Филлмора» заполонили сотни людей.

Фрост шел по узкому тротуару к бульвару Гири, наблюдая, как зрителей подбирают такси «Убера». Подъезжали и отъезжали автобусы. В кофейне за углом случился неожиданный для столь позднего часа наплыв посетителей. Фрост наблюдал, как мужчины и женщины, парами и по одному, исчезают в близлежащих улицах. Кто-то укрывался от дождя под разноцветными зонтами. Те, кому хотелось продолжить веселье, переходили на другую сторону бульвара к «Бум-Бум-Рум».

Была полночь. Фрост понимал, что зря тратит время. Каттера тут уже нет.

Он пошел к Джесс, которая сидела за рулем своего «Ауди» в квартале к северу от концертного зала. Промокший до нитки, он сел на пассажирское сиденье. Стекла машины запотели, и Салседе пришлось протереть свое окно локтем.

– Есть что? – спросил Фрост.

– Ничего. Извини. Если он все же был в этой толпе, я не смогла его заметить.

– Я насчитал около пятидесяти брюнеток в маленьком черном платье. Любая из них могла быть той девицей, что пошла с ним. Когда я его увидел, он был один, так что он вполне мог ее бросить, когда убегал.

Джесс пожала плечами.

– Ну хоть это хорошо. Заметив его, ты спутал его планы.

– Может быть.

– Что-то не слышу в твоем тоне уверенности.

– А я и не уверен. Он заманил нас сюда специально. Сегодня мы играли в его игру. Я чувствовал бы себя лучше, если бы понимал, ради чего все это.

– Не додумывай за Каттера, – сказала Джесс. – После освобождения его эго только выросло. Он думает, что может сообщать нам о том, чем он собирается заняться, и при этом оставаться безнаказанным.

Фрост нахмурился:

– Не могу утверждать, что он ошибается.

– Ну а я сегодняшний вечер считаю победой. Ты спугнул его.

– Может быть.

Джесс положила руку ему на плечо.

– Спасибо, Фрост, что согласился на все это. Ну что не позвонил Хайдену и позволил мне побыть рядом. Для меня это стало личным делом, когда Каттер заставил бармена позвонить мне. Ненавижу оставаться в стороне.

– Без проблем, Джесс.

Истон чувствовал тепло ее руки – Джесс так и не убрала ее. Говорить о чем-то надобности не было: призыв был написан на ее лице. Фрост мог бы наклониться к ней, и они бы поцеловались, а потом поехали бы к ней домой и переспали бы. Херб не раз говорил ему, что Салседа не его Джейн Доу – не его единственная в своем роде, – но Фрост сомневался, что где-то есть эта самая Джейн Доу, которая ждет его. Значение имел только данный момент.

Однако получилось так, что он, как всегда, выжидал слишком долго. Момент был упущен. Данный момент улетучился и возвращаться не собирался. Джесс убрала руку и достала из кармана ключи. Затем завела двигатель.

– Вот такие вот дела, – сказала она.

– Ага, такие вот дела.

– Позвони мне завтра, хорошо?

– Позвоню. Буду держать тебя в курсе.

Фрост вылез из машины на Филлмор-стрит и захлопнул дверцу. «Ауди» с пробуксовкой рванула вперед, разбрызгивая воду из луж. Джесс всегда отличалась скоростной манерой вождения, но сейчас, как думал Истон, ей хотелось оказаться как можно дальше от него, причем как можно быстрее.

«Субурбан» стоял в двух кварталах. Он двинулся к Гири мимо запоздалых зрителей, покидавших концертный зал. В темноте, под дождем, он повернул налево. Грязный асфальт блестел в свете фонарей. Он прошел мимо старого здания почты, замыкавшего квартал, за которым, рядом с обнесенным сетчатым забором футбольным полем, была припаркована его машина.

Фрост завел двигатель, тронулся с места и сразу развернулся. На перекрестке с Гири ему пришлось остановиться на красный свет, и он терпеливо ждал, когда парочка пьяных почитателей «Джапандроидов», держась за руки, перейдет улицу. Он устал, и ему хотелось домой. Когда зажегся зеленый, он стал поворачивать направо, в тоннель. Свет фар скользнул по тротуару на противоположной стороне Гири, и он заметил женщину, спускавшуюся с надземного пешеходного перехода. Он видел ее всего секунду, прежде чем она скрылась за бетонной опорой, однако что-то в ней заставило его сбросить скорость.

Она была еще одной брюнеткой в маленьком черном платье – но на ней была еще и шляпа. Лихо заломленная, низко надвинутая на глаза. Мужская шляпа.

Фрост остановился в туннеле, пропустил машины, развернулся, перевалив через низкий барьер, и поехал обратно. До пешеходного перехода он добрался очень быстро, но девушки там уже не было. Проехав под переходом, он припарковался рядом с рекреационным центром. Он вылез из машины и оглядел тротуар в обоих направлениях, однако девушку не увидел.

Но она не могла уйти далеко.

В рекреационном центре было темно. За центром находилась детская площадка, а за ней – теннисный корт за сетчатым забором. Он побежал к калитке в заборе – здесь был проход на другую сторону Хамильтон-сквер. Прислушавшись, он услышал стук каблуков по бетону и снова побежал. Проход вывел его на Пост-стрит.

И там он увидел ее. Она как раз прошла под уличным фонарем, и он смог за секунду четко разглядеть шляпу. Это точно была мужская шляпа. Девушка скрылась за углом, и Фрост поспешил за ней. В тишине громко звучал стук его шагов. Он дошел до угла, повернул, но девушки не увидел. Вдоль улицы стояли жилые здания, однако все парадные были слишком далеко от угла улицы, чтобы девушка могла так быстро исчезнуть.

Фрост прислушался, но услышал лишь дробный стук дождя.

Он прошел несколько шагов по улице. Когда он поравнялся с входом в подземный гараж, от утопленной в цоколь здания двери отделилась фигура, и девушка оказалась прямо перед ним. В руке у нее был маленький баллончик, направленный на него.

– Стоять! – завопила она. – Убирайся отсюда прочь, или я прысну тебе в рожу.

Фрост тут же остановился и поднял руки.

– Прошу прощения, мэм…

– Ты всю дорогу идешь за мной! Бежал бы ты отсюда побыстрее!

– Мэм, все в порядке. Я офицер полиции. – Инспектор отодвинул в сторону полу спортивной куртки, двумя пальцами достал из кармана удостоверение и в раскрытом виде положил его на землю. Затем отошел на несколько шагов. – Проверьте сами. Меня зовут Фрост Истон. Я инспектор отдела убийств.

– Убийств? – Девушка колебалась. Она шагнула вперед и присела на корточки, затем взяла удостоверение и внимательно прочитала его при свете уличного фонаря. Ее взгляд переместился на Фроста. – Что вам надо от меня?

Шляпа сидела набекрень. Из-под нее струились каштановые волосы. На шляпе было две желтых ленты. Как и описывала Джесс.

– Та шляпа, что у вас на голове, – сказал Фрост, – она ваша? Или кто-то ее вам сегодня дал?

– Да, парень, с которым я познакомилась.

– Вы познакомились с ним в подвальном баре в Джапантауне? – спросил Фрост.

– Откуда вы знаете?

– Это неважно. Вы были с ним в «Филлморе»?

– Да, но потом мы разделились. Я решила, что он кинул меня. Мужики часто так делают.

– Как его зовут? Он вам называл свое имя?

– Руди. Он сказал, что его зовут Руди.

У Фроста участилось дыхание. Он огляделся по сторонам – улица была пуста. И заставил себя улыбнуться, чтобы успокоить девушку. Ему нужно было, чтобы в следующие несколько минут она могла держать себя в руках.

– А вас как зовут?

– Магнолия.

– Магнолия, вы живете поблизости?

Ее взгляд метнулся к удостоверению в руке – она хотела полностью убедиться в том, что он именно тот, кем является. Она бросила удостоверение Фросту, и он поймал его. Баллончик убрала в сумочку.

– Да. У меня квартира в следующем квартале. А что? Из-за чего весь сыр-бор?

– Все это очень важно, – сказал Фрост. – Мужчина, с которым вы сегодня познакомились. Руди. Вы говорили ему, где живете?

* * *

Каттер приставил к глазам бинокль. Он осмотрел все балконы жилого здания, чтобы убедиться, что там никто не курит и не пьет – что там нет никого, кто мог бы увидеть его. Час был поздний, и в большинстве окон свет не горел, поэтому он оглядел те, в которых свет горел, – чтобы проверить, опущены ли шторы. Потом он оглядел все машины, припаркованные у домов. Там никого не было.

Он убрал бинокль в рюкзак, надетый на плечи. Выйдя из укрытия, он перешел на другую сторону улицы. Его руки были в перчатках. Окна первого этажа были забраны решеткой, и он, опираясь на перекрестья прутьев, поднялся до следующего этажа и, перекинув через перила сначала одну ногу, потом другую, забрался на балкон.

Дверь была заперта. Жалюзи были сдвинуты, но внутри света не было. Он предположил, что квартира пуста. Достал из рюкзака тот самый револьвер с черной рукояткой, что он забрал у Джимми Киза, и сунул его в карман куртки. Оружие было последним средством, однако ему хотелось, чтобы он был под рукой. На всякий случай.

Руди снова оглядел улицу. Вокруг была тишина.

Он вынул из рюкзака пружинный пробойник для стекла, такой компактный, что его можно было носить как брелок. Наклонившись, он взвел пружину, уперев пробойник в бетонный пол балкона. Затем он приставил наконечник пробойника к стеклу рядом с дверной ручкой. Пружина сработала, и наконечник с резким треском пробил в стекле отверстие в восемь дюймов. На пол квартиры посыпались осколки.

Каттер прислушался.

Никто не бежал. Никто не кричал. Руди просунул руку в отверстие и отпер дверь. Держа одну руку в кармане с револьвером, он раздвинул вертикальные жалюзи и прошел в квартиру. Полосы жалюзи колыхались, как бейсбольные открытки на велосипедной спице.

В комнате никого не было.

Руди быстро проверил спальню. Кровать была заправлена. Он вернулся в гостиную. В темноте видно было плохо, однако свет он включать не стал. Времени прохлаждаться не было: надо было все подготовить. Он оглядел руки, чтобы проверить, не порвались ли перчатки и не поранили ли осколки кожу. Затем надел на голову шапочку для душа, взял на кухне стул и принес его к двери.

Он поставил стул так, чтобы дверь закрывала его от всех, кто может войти. Так его увидят, когда будет уже поздно.

На кухне оказалось не так много всякой утвари, однако ему все же удалось отыскать нож в одном из ящиков. У него было шестидюймовое лезвие и тяжелая, удобная рукоятка. И он был острым. В рюкзаке у него лежал еще один нож, но тот был запасным, на случай, если в квартире не найдется подходящего. Нож же, что он держал в руке, подходил как нельзя лучше.

Руди сел на стул за дверью.

Достал из рюкзака тазер. Нож положил на колени, чтобы успеть быстро его схватить, если тазер не сработает.

Место действия не было идеальным. Так бывало всегда. В разбитое стекло со свистом врывался ветер и раскачивал ленты жалюзи, которые стукались друг о друга – шлеп, шлеп, шлеп. Если она прислушается, прежде чем войти, она наверняка услышит этот звук. Приходится рисковать, ничего не поделаешь.

В уме он представлял, как все будет. Мысленно проделывал все действия, снова и снова. Он был готов.

Руди вдохнул и выдохнул в темноту и приготовился ждать.

Глава 26

– Вот мой дом, – сказала Магнолия Фросту. – Я живу на втором этаже.

Стоя на Саттер, Фрост изучал трехэтажное викторианское здание. Первый этаж занимали магазины с витринами, выступавшими на тротуар. Двери магазинов были заперты, внутри было темно. К входу в дом с улицы вела лестница.

– А вы могли бы сегодня переночевать где-нибудь еще? – спросил Фрост.

– Нет. Я не только живу здесь, тут и мой офис. Я здесь работаю. Послушайте, я замерзла и устала, мне хочется лечь.

– Я должен убедиться, что вы в безопасности, – сказал Фрост.

– Я держу баллончик на прикроватной тумбочке.

– Каттер гораздо опаснее. Поверьте мне.

– Да, вы все время это повторяете. Он убийца. А вы уверены? Я думала, его подставил какой-то грязный коп.

– Офицер полиции совершил проступок, однако это не меняет сущности Каттера.

Магнолия пожала плечами, как будто не желала принимать тот факт, что всего несколько минут назад была на волосок от смерти.

– Ну плохим парнем он не выглядел.

– И все же он такой. Очень плохой парень.

– Ладно. Раз уж вы так говорите. Если хотите зайти и убедиться, что чудовища там нет, что ж, вперед, за дело.

– Я хочу сначала проверить улицу, – сказал Фрост. – Ждите здесь и не заходите в квартиру, пока я не вернусь.

Он пошел по Саттер мимо припаркованных машин, осматривая террасы и парадные других зданий. Все укромные местечки были пусты. В большинстве квартир свет не горел, жалюзи были опущены. Он дошел до конца квартала, так никого и не увидев, и двинулся в обратную сторону. Магнолия стояла, привалившись к витрине магазина. Ее ноги были скрещены, руки сложены на груди, шляпа сдвинута на затылок. Она ежилась от холода.

– Вы закончили?

– Я хотел бы еще осмотреть задний двор.

– Говорю вам, Руди здесь нет. Он, наверное, подцепил другую девчонку.

– Я быстро.

Оставив Магнолию у магазина, он прошел до угла и повернул направо. Перекресток был пуст. Он подошел к проулку, тянувшемуся вдоль заднего фасада здания. Узкий, не шире машины, проулок заканчивался тупиком и не соединялся с соседней улицей. Фрост шел вдоль дома, то и дело наступая в лужи. Свет уличных фонарей сюда не проникал, поэтому он достал из кармана фонарик. Его узкий луч напугал крысу у мусорного контейнера. Во влажном воздухе сильно пахло гниющими пищевыми отходами. В проулке под балконами и пожарными лестницами стояло несколько машин, и Фрост заглянул в каждую.

Ничего.

Может, они с Джесс ошибаются.

Истон вернулся на улицу, быстро дошел до Саттер и повернул за угол. Двадцать ярдов тротуара до входа в викторианский дом были пусты.

Магнолии на месте не было. Она наверняка одна прошла в квартиру.

Фрост поспешил к парадному, перепрыгивая через две ступеньки. Тяжелая входная дверь укрывалась под арочным портиком. Он нажал на ручку, и дверь открылась внутрь. Вестибюль был застлан вытертым ковром, желтая краска на стенах выцвела. На следующий этаж вела полукруглая лестница.

На этом этаже была только одна квартира. Только одна дверь.

И она была приоткрыта.

Фрост достал из кобуры пистолет. Сквозь щель было видно, что в квартире горит свет. Он осторожно двинулся к двери. Его шаги заглушал ковер. Подойдя к двери, толкнул ее мыском ботинка, и она распахнулась на всю ширину. В центре прихожей на полу валялась шляпа.

– Магнолия! – позвал Фрост.

Ответом была долгая тишина.

Но тут из-за двери на кухню появилось женское лицо.

– Привет.

Фрост облегченно выдохнул и убрал пистолет в кобуру.

– Я же сказал, чтобы вы ждали меня снаружи.

– Я замерзла.

Он не стал спорить.

– Я проверю квартиру, ладно?

– Ради бога, вперед.

Квартира была небольшой. Фрост быстро убедился, что в ней никого нет. Он проверил балкон и проулок внизу, затем задвинул дверь и запер ее. Прошел на кухню. Магнолия, в черном платье, сидела за крохотным столиком. Она была босиком. Уже успела налить себе бокал вина из наполовину полной бутылки.

– Выпить хотите?

– Нет, спасибо.

Она сделала большой глоток.

– Между прочим, Руди был прелесть.

– Магнолия, он убил семь женщин.

– Ага, я знаю, о чем говорят, но все равно не могу в это поверить. Он казался совсем другого типа.

– Нет никакого типа, – сказал Фрост. – По внешности нельзя определить убийцу.

– Вы действительно считаете, что он придет сюда?

– Не знаю, но осторожность не помешает. Жаль, что вы не можете переночевать в другом месте.

– Извините, но не могу. Мне и поспать-то осталось часа два, а потом надо садиться за работу. Вы точно не хотите выпить?

– Нет.

– Ладно. – Магнолия допила вино и встала. – Что-то еще?

– Обязательно заприте за мной дверь. И не оставляйте парадную дверь незапертой. – Фрост достал из бумажника визитную карточку и положил ее на стол. – Если Руди свяжется с вами, тут же звоните мне. И ни в коем случае не встречайтесь с ним. Если он объявится у вашей двери, не открывайте. Тут же звоните девять-один-один. Я не шучу.

Фрост покинул квартиру Магнолии, вышел из дома и еще раз оглядел улицу и проулок. Ничего не изменилось, однако тревога его не отпускала. Спрятавшись за откосом входной двери одного из зданий на перекрестке, откуда можно было наблюдать и за улицей, и за проулком, он приготовился ждать. Час был поздний, но Каттер всегда делал свою грязную работу по ночам. Надежда на то, что он появится здесь, оставалась.

Истон отправил Джесс сообщение: «Нашел девицу, с которой был Каттер. Она в порядке».

Затем, через минуту, он отправил еще одно: «Он пока не появлялся, я в засаде поблизости».

Фрост убрал телефон в карман.

Он пытался понять, что за план у Каттера. Джесс сказала, что у Каттера всегда есть план; он действует по четкой схеме. Сначала он подцепляет в баре незнакомку, затем хвастается этим перед Джесс и оставляет след шириной в милю. Он чуть ли не умоляет ее броситься за ним вдогонку. Потом Фрост отлавливает его в «Филлморе», и он исчезает.

Фрост подозревал, что все это сильно смахивает на отвлекающий маневр. На ложный замах. Пока он прохлаждается у дома это девицы, Каттер орудует где-то в другом месте.

Где?

Фрост достал телефон и набрал сообщение: «Думаю, он дурачит нас».

И тут он обратил внимание на то, что предыдущие сообщения были доставлены, но остались непрочитанными. То есть Джесс не проверила сообщения на своем телефоне, который был фактически продолжением ее руки и находился при ней денно и нощно. По спине прокатился тревожный холодок.

Он написал: «Джесс?»

Потом еще: «Джесс? Ты где?»

Он нажал кнопку быстрого набора, на которой был установлен ее номер. На другом конце после долгой череды гудков включилась голосовая почта. Он услышал фразу, начитанную голосом Салседы, – за годы фраза не изменилась. Он вслушивался в так хорошо ему знакомые нетерпеливые интонации. Говорила женщина, с которой он расстался всего час назад, женщина, чье лицо он мог бы узнать из тысячи.

– Джесс? Ты там? Перезвони, как только прослушаешь сообщение. – После короткого мгновения тишины он добавил: – Ты в своей квартире? Если нет, то не ходи туда. Езжай ко мне. Встретимся у меня.

Фрост вышел из темноты дверного портала. Он понял, что с самого начала был прав. Вся эта суматоха с концертом была уловкой, придуманной Каттером. А Магнолия была отвлекающим маневром. Целью же негодяя было нечто другое. Фроста окатило волной, только не воды, потому что дождь уже закончился. То была волна ужаса. Интуиция, внутренний голос, все в нем кричало: «Беги!»

И он побежал.

С бешено бьющимся сердцем он со всех ног несся к своей машине.

Однако он уже знал, что в его комнате ужасов, комнатке, где он хранит воспоминания о Кейти, поселилось новое чудовище. И еще он уже знал, что опоздал.

* * *

У дома Джесс его встретили двое полицейских, мужчина и женщина. Он вызвал подкрепление, как только завел двигатель своего «Субурбана».

– Ее квартира не отвечает, инспектор, – сказала женщина.

– Вы проверили окрестности? – спросил Фрост.

– Нет, мы только что прибыли.

– Проверьте фасад здания, – сказал он, обращаясь к женщине. – Будьте осторожны. Это Руди Каттер, он наверняка вооружен и опасен.

– Да, сэр.

Фрост подозвал к себе мужчину:

– Давайте проверим дом сзади.

Они прошли за здание. Здесь улица заканчивалась тупиком, а вниз спускался лесистый склон холма. Под холмом тек ручеек. Квартира Джесс находилась на втором этаже. Фрост остановился под ее балконом, а потом попятился к противоположной стороне тупика, чтобы получше разглядеть то, что привлекло его внимание. Это было видно даже в темноте.

Разбитое окно. Открытая дверь.

Фрост ухватился за оконную решетку под квартирой Джесс и забрался на перила балкона второго этажа. Он крикнул полицейскому, ожидавшему его:

– Идите к фасаду, я вас впущу. Немедленно вызовите сюда подкрепление! И «Скорую»!

Перекинув ноги через перила, он спрыгнул на балкон. Вертикальные жалюзи в дверном проеме мотались в разные стороны, толкаемые ветром. На полу поблескивало стекло. Фрост вытащил пистолет и ворвался в квартиру.

– Джесс!

Его громкий голос разнесся по помещениям, но ответа не последовало. В квартире пахло Джесс, то есть сигаретным дымом. Темнота мешала разглядеть детали. Фрост знал расположение выключателей и включил ближайшую лампу. Прищурившись от яркого света, он окинул взглядом гостиную.

У него перестало биться сердце.

Она была там. У входной двери. Лежала на спине, раскинув руки и ноги. Повсюду была кровь.

– Джесс.

Фрост не знал, произнес он ее имя вслух или оно прозвучало в его сердце. Он подошел к ней и опустился на колени. Проверил пульс, хотя надобности в этом уже не было. Кожа на ее лице уже приобрела сероватый оттенок. Глаза были закрыты. Хотя тело еще хранило тепло, жизнь из него уже ушла. На ковре валялись детали того самого тазера, что обездвижил ее. Рядом с ней лежал нож, что вскрыл ей горло, лишил ее возможности дышать и позволил истечь кровью.

Истон увидел стул на ковре. Раньше этот стул стоял в другом месте. Значит, на этом стуле сидел Каттер и ждал, когда Джесс вернется домой. Он выманил ее из квартиры, отправил ее по ложному следу в «Филлмор» на поиски девицы, которая ничего не значила в его схеме, а сам тем времени через весь город добирался до своей истинной цели.

Салседа стала восьмой жертвой.

За долю секунды в голове Фроста промелькнули все «если бы», которые могли бы изменить настоящий момент. Он мог бы сделать тысячи разных вещей, и тогда Джесс была бы жива.

Если бы он остановил Каттера в «Филлморе».

Если бы он сегодня поехал к Джесс, а не оставил ее одну.

Если бы он выбросил часы Мелани Валу в залив и не способствовал освобождению Каттера.

Однако уже ничто не могло изменить тот факт, что он подвел ее. Каттер победил. Джесс мертва.

Фрост взял ее за руку и сжал ее, но она не сжала его руку в ответ. И только тогда он заметил изящные золотые часики на запястье. Джесс никогда не носила часы. Стекло на часах было разбито, но стрелки указывали на время, замерев в этом положении навсегда.

3:42.

Глава 27

Ночь для Фроста прошла в тумане усталости и горя.

Он так и не вернулся домой. Много часов провел в маленькой допросной, расположенной в управлении полиции района Мишин-Бэй. Обычно в этом помещении он беседовал со свидетелями и допрашивал подозреваемых, но на этот раз он сам стал свидетелем. Детективы, расследующие дело, подробно расспрашивали его о событиях прошедшей ночи. Они снова и снова задавали одни и те же вопросы, пытаясь вытащить из его памяти новые факты. Однако ему, по сути, нечего было сказать им.

Ведь его не было на месте, когда произошло преступление. Он ничего не видел.

Все знали, что Руди Каттер виновен, только это не означало, что они могут доказать его вину.

В управлении стояла мертвая тишина. Смерть коллеги всегда нависала над полицейскими мрачной тучей, но на этот раз погибла Джесс. Она была копом из копов, третьим поколением династии, служившей в полиции Сан-Франциско, ярым борцом за порядок. Только все это было в прошлом. Она утратила свой жетон. Ее выгнали с позором, и ей грозила тюрьма. Убийство стало трагедией, но город не будет хоронить ее, в ее честь не будет парада, руководство полиции и мэр не выступят с речами.

Еще не рассвело, когда они закончили в допросной.

Фрост подошел к своему столу, чувствуя на себе взгляды коллег. Никто ничего не сказал. Он имел репутацию одинокого волка, причем вполне заслуженно. Он не проводил время в облюбованных полицейскими барах, не тусовался и не пил с другими копами. За пять лет он так и остался чужим для коллег. Единственным его другом и союзником была Джесс, и вот теперь ее не стало.

Фрост чувствовал себя страшно измотанным, но знал, что не заснет. Он направился к лифту, когда его остановил оклик, нарушивший царящую тишину:

– Истон.

Он обернулся. Это был капитан Хайден.

– Давай поговорим. – Голос, как всегда, звучал так, будто он только что пришел от зубного.

Фрост проследовал за Хайденом в его кабинет. Окна кабинета выходили на стадион «Джаентс». Он был уютным, но Хайден положил глаз на кабинет наверху. Тридцать лет назад он начинал патрульным и сейчас, после того как он поднялся по карьерной лестнице, преодолевая одну грязную ступеньку за другой, до самого верха ему оставался один шаг. И он не мог допустить, чтобы что-то оказалось у него на пути. Даже убийство бывшей жены.

– Значит, это ты нашел ее, – глухо произнес он.

– Да, сэр.

– Она мучилась?

– Не знаю, сэр. Думаю, убийство было зверским, но умерла она быстро.

– Трудно поверить, чтобы кто-то смог одолеть Джесс.

– Каттер все тщательно спланировал. Он ждал ее там, где она не могла его заметить. Сначала тазер, потом нож. У нее не было шансов.

Хайден кашлянул, потом вытер глаза.

– Каттер, – пробормотал он.

– Да, сэр.

Капитан обошел письменный стол и сел с глубокое кожаное кресло. Фрост в жизни не видел более крупной человеческой особи, чем Прюитт Хайден. Ростом в шесть футов и четыре дюйма[46], он весил три сотни фунтов[47] и в жиме лежа мог поднять свой вес. Его черная кожа была в пятнах и рытвинах, коротко подстриженные волосы на голове напоминали щетину. Он всегда носил форму с идеально отглаженными стрелками.

– Сядь, Истон.

Фрост сел в кресло для посетителей. Он заметил, что на столе у Хайдена все еще стоит рамочка с фотографией Джесс. Снимок был сделан десять лет назад, когда они, сыграв свадьбу, поехали на медовый месяц на Гавайи. Это была одна из редких фотографий, на которых Салседа улыбалась. Развод не изменил того факта, что в их отношениях были лучшие дни, однако оба обладали взрывными темпераментами и не умели жить чем-то другим, кроме работы. Столкновение между амбициями Хайдена и стремлением Джесс нарушать правила было неизбежно.

– Знаешь, я в бешенстве, – сказал Хайден, хотя его лицо напоминало маску, на которой не отражалось ни единой эмоции. – Я злился бы, если бы это случилось с любым из наших, но ее смерть – это личное. Я любил ее. А то, что было между нами в прошлом, не имеет значения.

– Я тоже в бешенстве.

– Управление ради нее добьется справедливости. Я добьюсь, – добавил он с нажимом на «я», словно давая понять Фросту, что тот в состав его группы не входит. Что в расследовании он не участвует.

– Надеюсь на это.

– Только все это не меняет того факта, что Джесс, подкинув улику, совершила непростительную глупость.

– Знаю.

– Ты правильно сделал, что принес часы мне и окружному прокурору. Даже не сомневайся.

Фрост ничего не сказал. Он всю ночь мучился сомнениями из-за этого.

– Что у нас есть на Каттера, сэр?

– В настоящий момент? Ничего.

– Это его рук дело.

Лицо Хайдена омрачилось.

– Естественно, его! Думаешь, я не знаю? Если бы все зависело от меня, я бы сам забил этого недоноска до смерти. И так поступил бы любой коп в этом здании. Он издевается над нами, показывая, что мы ничего не можем сделать, и он заплатит за это.

Фрост выждал, когда пройдет эта вспышка, и вернул разговор к реальности.

– У нас против него ничего нет, ведь так?

Хайден откинулся на спинку, и кресло жалобно застонало.

– Пока нет.

– Нам известно, где он?

– Нет, мы так его и не засекли. Мне звонил его брат. Фил Каттер. Такой услужливый кусок дерьма. Сказал, что слышал об убийстве. Он боится, что мы можем прийти к неверному выводу, поэтому хочет известить меня о том, что после полуночи Руди всю ночь был с ним.

– Он лжет.

– Да, но проблема в том, что мы не можем доказать, лжет он или нет, без вещественных улик, связывающих Руди Каттера с квартирой Джесс или с местом преступления. И в настоящий момент таких улик у нас нет. Криминалисты все еще там, но порадовать нас им нечем. Каттер очень осторожен, он не оставляет свою ДНК или отпечатки.

– Он знает, что делает. Все это относится и к остальным убийствам. Что насчет старика в Стоктоне? Джимми Киза?

– Тазер, которым оглушили Джесс, принадлежит Кизу. Серийный номер совпадает. Но это тоже не дает нам возможности связать Каттера с убийством Киза.

– Так что мы делаем? – спросил Фрост.

Хайден ответил не сразу. Он взял со стола фотографию Джесс. Его взгляд не затуманился, а стал пустым, как будто груз ее гибели стал для него неподъемным. За его злостью, за самомнением скрывалась искренняя боль от утраты. И он не собирался делить ее с Фростом.

– Вы, инспектор Истон, не делаете ничего, – заявил Хайден.

– Со всем моим уважением, сэр, я не могу удовлетвориться таким ответом.

Фрост ожидал, что капитан опять взорвется, однако Хайден просто улыбнулся.

– Не неси чушь. Ценю. Я знаю, что ты, Истон, всегда нравился Джесс. Причем настольно, что это здорово бесило кое-кого. Причем очень многих, список получился бы длиннющим.

Фрост подозревал, что этот список включал и Хайдена.

– Мне Джесс тоже нравилась, – сказал он. – Что бы вы или кто-то другой ни думали, она никогда не давала мне поблажки.

– О, это я знаю. Если бы давала, я бы задал ей трепку. Ты молодец. Никто иного и не говорит.

– Спасибо, сэр.

– Еще я знаю, какие ходили слухи, – сказал Хайден.

Фрост промолчал. Он не собирался объяснять, какие отношения были между ним и Джесс, потому что не знал, как охарактеризовать их самому себе. Он просто сидел и ждал, что последует дальше. У сидевшего напротив Хайдена глаза напоминали черные угольки; его дыхание с шумом вырывалось через нос. Спустя какое-то время капитан махнул рукой, показывая, что уже не важно, что было между Истоном и Салседой.

– Имей в виду, я не спрашиваю, правда эти слухи или нет. Мне плевать. Я не собираюсь сетовать на то, что предпочитала делать Джесс до или после развода. Я сам не святой. Мы оба подошли к разводу с большим багажом.

– Я не совсем понимаю, сэр, зачем мы об этом говорим, – сказал Фрост.

– Мы говорим об этом, потому что перед нами стоит одна и та же цель. Мы хотим упрятать Руди Каттера обратно в тюрьму. Полагаю, у тебя для этого не меньше поводов, чем у меня.

– Да, именно так.

– Тогда пусть остальные делают нашу работу. Джесс уже напортачила в этом деле. В результате Каттер освободился, а она заплатила своей жизнью. Я не допущу, чтобы ты изгадил новую попытку закрыть его.

– У меня нет таких намерений.

– Нет? Думаешь, у меня нет агентов, а, Истон? Я точно знаю, чем ты занимался в свой отпуск. Ты снова тряс старых свидетелей. Разговаривал с родственниками жертв. Задавал вопросы. Я слышал, ты еще и работаешь с писательницей, которая пишет книгу об этом деле. Я прав?

Фрост даже не пытался ничего отрицать.

– Да, вы правы.

Хайден на выдохе присвистнул через щелочку между передними зубами.

– С судьей Элджином мы уже ходим по тонкому льду. Он же забраковал все расследование, Истон. Пять лет работы! Если он унюхает хотя бы намек на какие-то нарушения, он просто закроет дело, и нам уже не удастся схватить Каттера. А никто из нас этого не хочет.

– Да, сэр, никто не хочет.

– Хорошо. А теперь о том, что мне от тебя надо. Иди домой. Горюй по Джесс. Горюй по своей сестре. Возьми еще одну неделю отпуска и преврати ее в настоящий отпуск, понял? Слетай на какой-нибудь прибрежный курорт, поброди по горам или просто посиди дома. Дай своей голове прочиститься. Главное, чтобы ты держался подальше от этого дела, чем бы ты ни занимался. Я ясно выразился?

– Да, – ответил Фрост.

– Это все, Истон.

– Да, сэр.

Подчиненный встал и пошел к двери, но Хайден окликнул его голосом чуть тише вздоха:

– Фрост.

Тот, удивившись, обернулся. Капитан уже встал и вышел из-за стола.

– Полагаю, однажды Джесс прочитала тебе лекцию о линии, – сказал он.

– Несколько раз.

Наступило молчание. Фрост ожидал чего-то, но Хайден лишь прошептал:

– Вот и хорошо, вот и хорошо.

И все. Аудиенция закончилась.

Фрост не понимал, что только что произошло. Но уже в лифте, когда он покидал здание, до него дошло. Линия. Та самая линия, которую иногда вынужден пересекать коп, даже несмотря на то, что его могут уволить и никто его не защитит.

Хайден дал Фросту прямой приказ оставить расследования против Руди Каттера. А потом добавил не для протокола:

– Продолжай.

Глава 28

Солнце освещало холмы Ист-Бэй и отбрасывало золотистые блики на гладь воды, на которую падала тень Оклендского моста. Руди с бумажным стаканчиком черного кофе в руке стоял в нескольких шагах от Паромного терминала и наблюдал за рассветом. Он недавно побрился и принял душ; поддон душевой кабинки был промыт с хлоркой. Его нижнее белье, рубашка и джинсы были чистыми и новыми. В полумиле от вокзала, на дне мусорного контейнера, лежал запаянный пластмассовый пакет с окровавленной одеждой, той, в которой он был ночью.

«Вот мы и поквитались, Джесс».

Ее вмешательство здорово затормозило его. Он хотел разделаться с ней в первую же ночь после освобождения, но тогда она ждала его, и ему пришлось придумывать новый план. Он испытывал удовлетворение от того, что все прошло так, как он и задумывал, однако по какой-то причине в душе чувствовалась какая-то пустота. Он ожидал всплеска адреналина. Ожидал радости от возвращения в игру. А вместо этого не получил ничего. Он видел, как она осознала, что он выиграл; он наблюдал, как меркнет ее взгляд, только победа получилась выхолощенной.

С Марией Лопес будет по-другому.

С Марией Лопес к нему придет Хоуп, как она приходила с другими. Будет кричать, чтобы он остановился.

Руди отпил кофе. Он купил его в той же кофейне в Паромном терминале, где познакомился с Ниной Флорес. С тех пор он зашел сюда впервые. Ему стало любопытно, узнает ли его кто-нибудь, но никто не узнал. Он сделал заказ, получил кофе и ушел. И не случилось ничего знаменательного, ничего судьбоносного, как это было с Ниной.

Стоя в тени здания, он наблюдал за женщиной, сидевшей на скамейке неподалеку. Сейчас вся Эмбаркадеро была почти в их полном распоряжении. Женщина не подозревала о его присутствии, хотя он полчаса шел за ней. У нее, как и у него, был кофе из той же кофейни; в очереди он стоял через четыре человека за ней. Как странно, думал он, она зашла именно в это кафе, пройдя мимо всех остальных на своем пути от квартиры.

Руди двинулся в сторону женщины. Она была слишком глубоко погружена в свои мысли, чтобы заметить его. Она сидела на скамейке лицом к воде, он же сел прямо позади нее, на скамью лицом к городу. Все остальные скамейки были пустыми. Он почувствовал, как она насторожилась, встревоженная тем, что приходится делить утро с незнакомцем.

– Привет, Иден, – сказал он.

Его голос подействовал на нее как прикосновение оголенного провода – она тут же вскочила и резко повернулась. Кофе выплеснулся на бетон. Не оборачиваясь, Руди смотрел на пальмы Эмбаркадеро.

– Руди, что ты здесь делаешь? – недовольно спросила она.

– Скучаю по нашим разговорам.

– Убирайся прочь!

– Нельзя так разговаривать с давними друзьями, – ласково произнес он. – Ты же сама хотела слушать внутренний голос, забыла? Как ты его услышишь, если мы не разговариваем?

– Как ты меня нашел?

– Я, как и ты, провожу исследования. Кстати, мне нравится твое новое жилье. Шикарная квартирка на высоком этаже. Охраняемое здание. Маловероятно, что кто-нибудь заберется и застигнет тебя врасплох, верно?

Он сомневался, что она убежит. Уж точно не от него. Заметил, как она оглядела улицу, удостоверяясь в том, что они одни. Затем она обошла скамейки и села рядом с ним. Без косметики она выглядела осунувшейся и уставшей.

– Плохо спишь? – спросил он. – Все кошмары мучают?

– Я не нуждаюсь в твоем сочувствии.

– Ну я знаю, каково это. Закрываешь глаза – и оказываешься в прошлом. Вот так работает психологическая травма. Я бы рад сказать, что потом становится лучше, да не могу – не становится. Приходится жить с этим до смерти.

– Заткнись, Руди.

Он увидел, как она коснулась шрама, украшавшего ее шею, будто ожерелье. Он много раз видел этот жест. Тот вошел у нее в привычку, она словно постоянно напоминала себе, кто она такая. Что она выжила именно благодаря своей стойкости, которая с годами обрастала новыми слоями и укреплялась. Руди не знал, кто победил бы, если бы сейчас дело дошло до столкновения между ними.

– Видела новости? – спросил он.

Ее пальцы непроизвольно стиснули стаканчик.

– Да. Ты убил Джесс Салседу. Зачем? Она никогда не была частью твоей схемы.

Он ничего не ответил. Он был очень осторожен, даже с Иден.

– Думаешь, я записываю наш разговор? – спросила она.

– Нет, но у тебя появились новые друзья. А у твоей книги – новый герой.

– Надеюсь, ты не думаешь, что когда-либо был героем моей книги.

– Может, и не был, но твоя привязанность разделилась. И это тревожит меня. Иден, у нас был договор. Если ты нарушаешь правила, не удивляйся, когда то же самое делает другая сторона. Джесс тяжело дался этот урок.

– Не угрожай мне, Руди. Это неумно.

– Я могу сказать то же самое, – заявил он.

Иден пожала плечами. Ее лицо было непроницаемой маской.

– Если ты останешься здесь, если ты продолжить творить все эти вещи, они схватят тебя. Или убьют.

– Ну тогда у твоей книги будет захватывающий конец.

– Ты прав. Будет.

– Кстати, как идет работа над книгой? Ты закончила?

– Вот ты мне и скажи, – ответила она.

Он не смог удержаться от слабой улыбки.

– Ты уже заключила договор с издателем? – спросил Каттер. – Представляю, сколько денег тебе принесет этот проект. Огромный аванс. Книжный тур. Может, еще один фильм. Интересно, кого выберут на роль меня?

– Дело не в деньгах, – сказала Шей.

– Верно, дело в том, чтобы показать себя как писателя. Дело в том, чтобы забраться мне в голову. Или тебе в голову, а, Иден? Если честно, я не раз задавал себе этот вопрос. Книга обо мне или ты просто пытаешься понять, что ты собой представляешь? Через столько времени ты все еще не можешь заставить себя преодолеть последствия того, что случилось с тобой в подвале.

– Руди, не надо подвергать меня психоанализу. Специалисты уже пробовали, но у них ничего не получилось. – Она смяла пустой стаканчик. – Хватит об играх. Ты зачем пришел? Зачем ты нашел меня?

– Мне нужна твоя помощь.

– Забудь об этом, – отрезала она. – Я сыта по горло. С этим покончено.

– Нет, так не пойдет. И ты это прекрасно знаешь.

Иден вскочила.

– Не пойдет? Я ухожу, а ты держись от меня подальше. Ясно? Немедленно куплю оружие, и если ты еще раз приблизишься ко мне, я засажу тебе пулю между глаз. Думаешь, кто-нибудь расстроится, если я убью тебя? Думаешь, меня осудят? Нет, мне скорее дадут медаль. И вот тогда у книги действительно получится захватывающий конец.

– Замечательно. Иди. Я тебя не держу.

Иден, тяжело дыша, пристально смотрела на него. Буквально сверлила его взглядом. Шли секунды, и день становился ярче. Мимо них к Верфи со звоном проехал трамвай.

– Никуда ты не уйдешь, Иден, – продолжил Руди. – Мы оба это знаем. Факт в том, что для сохранения твоей тайны тебе нужен я.

Иден ничего не сказала. Руди наблюдал за ней. Она застыла, будто ее ноги приросли к тротуару. Наконец она произнесла, выплевывая слова:

– Что, черт побери, тебе надо?

Руди спокойно отпил кофе. Он никуда не спешил.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о Фросте Истоне.

Глава 29

Всю ночь Фрост мечтал поскорее добраться до дома, но, когда его мечта сбылась, царившая в особняке тишина подействовала на него гнетуще. Он слишком устал, чтобы спать, а когда закрывал глаза, его начинали преследовать воспоминания о Джесс. Вскоре он стал бродить по дому: в компании Шака поднимался и спускался по лестницам, заходил в нежилые комнаты. Он ничего не искал; он просто мучился от душевной боли и не мог сидеть на одном месте.

Внизу, в отделанном зеркалами баре, он нашел бутылку «Траго репосадо», которую держал специально для Джесс. Треть она уже выпила, но остальную текилу ей допить не суждено. Фрост отвинтил крышку и вдохнул аромат, который тут же напомнил ему запах ее дыхания. Затем он подошел к раковине, перевернул бутылку вверх дном и наблюдал, как текила с бульканьем выливается из горлышка.

Больше он в доме оставаться не мог.

– Ну что, прокатимся? – обратился он к Шаку.

Кот передними лапами оперся на ногу хозяина, прося взять его на руки. Фрост подхватил его и усадил к себе на плечо. Шак устроился поудобнее, цепляясь когтями, и они, выйдя из дома, пошли к «Субурбану».

Как и многие жители Сан-Франциско, Фрост избегал такой притягательной для туристов достопримечательности, как Рыбачья Верфь, но ранним утром там обычно не было толп народу. Он припарковался у красного бордюра возле «Алиото» и вылез из машины. Шак, который отлично знал, что означает приезд сюда, занял наблюдательный пост на приборной панели. Фрост поприветствовал старых знакомых у лотка с морепродуктами и заказал коктейль из дардженесского краба. Здесь его все знали. Копа с котом. Если Шак что-то и обожал, так это краба.

Истон сел в «Субурбан», и Шак спрыгнул на пассажирское сиденье. Фросту было трудно вести машину, одной рукой крутя руль, а другой закрывая нос Шака, чтобы тот не съел всего краба до того, как они прибудут к месту назначения. В конечном итоге он сдался и стал выдавать Шаку кусочки лакомства, а пока тот жевал, лакомился крабом и сам.

Из района Верфи он поехал к Марина-дистрикт. Там, в квартале от яхтовой гавани, находилась однокомнатная квартира Дуэйна. Если учесть цену этой квартиры, то ее покупка была нелепым потворством своим слабостям, потому что брат редко бывал здесь. Однако брат всю жизнь мечтал о жилье на берегу и решил потратить на свою мечту все деньги от продажи своего первого ресторана одной инвестиционной группе.

Утро было раннее, но солнце поднялось высоко. Фрост припарковался напротив трехэтажного здания и оглядел окна верхнего этажа. Шторы были опущены. В полуквартале виднелись мачты дорогущих, за миллион долларов, яхт, чьи хозяева могли себе позволить оплачивать стоянку в заливе. Истон опустил стекло и вдохнул пахнущий морем воздух. Они с Шаком доели краба, и кот вылизывал пустой контейнер, пока тот не свалился на пол.

Еще раз посмотрев на здание, Фрост заметил девушку, спускавшуюся на ступенькам на тротуар. У девушки были ярко-рыжие волосы. На ней были темные очки и алое платье, на плече на длинном ремне висела подходящая по цвету сумочка. Судя по целеустремленному виду девушки, она куда-то спешила.

Это была Табби.

Истон окликнул ее, и она остановилась возле красного «Сааба». С удивлением оглядевшись по сторонам, она заметила окликавшего и перешла улицу. Шак при виде нее запрыгнул на приборную панель и ткнулся розовым носом в стекло.

– Только посмотрите, кого заманил этот кот, – сказала она, снимая очки и позволяя ему утонуть в ее зеленых глазах. – В буквальном смысле.

– Ага, я знаю, кого из нас все рады видеть, – сказал Фрост, когда Табби погладила кота по голове.

Ему казалось, что горе не отражается у него на лице, но Табби хватило одного взгляда, чтобы узнать все, что было у него на душе.

– В чем дело, Фрост? – спросила она. – Что с тобой?

И он ей рассказал.

Улыбка Табби улетучилась. Лицо стало печальным. Она положила руку ему на затылок и, наклонившись, прижалась лбом к его лбу. От этого простого, полного сочувствия жеста у него участилось дыхание.

– Ох, Фрост, мне ужасно жаль.

– Спасибо. До сих пор все это кажется нереальным.

Табби открыла водительскую дверцу и взяла Истона за руку.

– Вылезай, давай прогуляемся.

– Нет, ты же куда-то спешила. Все в порядке.

– Мне нужно купить на пирсе свежей рыбы. Не переживай, они знают, что я приду. Даже если я на пару минут опоздаю, они все равно отложат мне лучшие тушки.

Фрост позволил ей вытащить себя из «Субурбана». Табби, несмотря на аллергию, вытащила из машины и Шака. Кот ласково ткнулся ей в шею и устроился на сгибе ее руки. Другую руку она положила на локоть Истона. Они неспешно прошли квартал, пересекли Марина-бульвар и оказались на просторной лужайке, где, найдя свободную скамейку, сели лицом к покачивающимся на волнах катерам и яхтам. Впереди, через залив, поднимались вверх холмы Энджел-Айленда и Тибурона. Табби выпустила кота на скамью, и тот, усевшись между ними, щурил глаза от теплого солнца и подставлял мордочку морскому бризу.

– Расскажи мне о Джесс, – попросила Табби. – Только не думай, что я спрашиваю из любопытства.

– Я и не думаю. – Фрост колебался, но не потому, что не хотел рассказывать, а потому, что не знал как. – Джесс была сложной мелодией.

– В каком смысле?

– Не из тех, что постоянно звучат по радио. Не из тех, что въедаются так, что потом от нее не отвяжешься. Нужно было прослушать ее несколько раз, чтобы оценить по достоинству, а потом наслаждаться ею.

– Какой благородный способ описать человека, – сказала Табби. – Очень мне нравится. Мне бы тоже хотелось стать для кого-то серьезной мелодией, но, боюсь, я всегда буду «Заткнись и танцуй»[48]. Ну ты понимаешь, о чем я.

Фрост подумал, что она на удивление несправедлива по отношению к себе.

– Я знаю, что Джесс была твоим начальником, – продолжала Табби, – но у меня такое ощущение, что между вами было нечто личное. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Между нами с Джесс никогда не было великой любви, но все равно нас связывали близкие отношения. Сомневаюсь, что кто-то из нас смог бы дать им четкое определение.

– Иногда так бывает, если люди очень важны друг для друга. Если, конечно, эти двое не доводят друг друга до бешенства.

Фрост рассмеялся.

– Да, это как раз про нас с Джесс.

Табби погладила Шака по спине. Ее глаза покраснели, в них стояли слезы, однако разговор она продолжила:

– Тебе что-то понадобилось в квартире Дуэйна? У него в холодильнике много всяких вкусностей, так что угощайся.

– Нет, я просто хотел поговорить.

– С Дуэйном? Тебе не повезло. Он обычно встает и уходит около четырех. Я кажусь себе лодырем, потому что сплю до шести.

– Да, в этом весь Дуэйн. Ранняя пташка.

Табби устремила на Фроста странный взгляд.

– Ты хотел поговорить со мной?

– Вообще-то да, – признался Фрост и быстро продолжил, так как почувствовал, что нужно объясниться: – Ведь ты прошла через это. Ты знаешь, каково это – терять близкого друга. Особенно так.

Еще не договорив, Фрост понял, что лжет. Все было гораздо глубже. Он смог открыть Табби душу в связи с гибелью Джесс, и этот факт говорит о том, что между ними существует определенная связь. Его тянет к ней, и это должно послужить для него красным предупредительным сигналом. Потому что он не имеет права на такие чувства. Табби отгорожена от него забором из колючей проволоки. Она с Дуэйном.

– Ого, а я… я рада, что ты подумал обо мне. – После паузы она добавила: – Послушай, мы с Дуэйном сегодня ужинаем с твоими родителями в «Бульваре». Ты должен пойти с нами.

– Не хочу мешать. Это твой шанс получше узнать Неда и Дженис. Ну вне встреч группы.

Табби взяла его за руку. Это жест показался Фросту абсолютно естественным.

– Честное слово, Фрост, я бы очень хотела, чтобы ты пошел.

Самым безопасным было бы ответить «нет», но Фрост услышал собственные слова:

– Конечно, договорились.

– Вот здорово. В семь. – Потом она добавила: – Что до группы поддержки, семьи жертв встречаются в субботу днем. Я буду на работе, но надеюсь, что смогу вырваться.

– Да мне по долгу службы надо быть там, – сказал Фрост. – Уверен, все они будут рады видеть меня.

– Поверь мне, получится не так уж плохо. Обещаю.

– Посмотрим. – Фрост достал из кармана телефон. – Кстати, я встречался с Гильдой Флорес. Я побывал в комнате Нины и видел фото, где вы вдвоем. Я подумал, что тебе захочется еще раз увидеть его.

Он показал ей снимок, сделанный с того значка, что был на Нине в день ее рождения, – тот самый, где девушки стоят в комнате Нины, прижавшись друг к другу щеками, а позади них на стене висят памятные безделушки. На фотографии были две неразлучные подруги, и у их ног лежал весь мир, а перед ними открывалась целая жизнь.

Но все это осуществилось только для одной из них.

Табби увеличила снимок, чтобы разглядеть лица.

– Какие же мы юные.

– Так вы действительно юные.

– Понимаешь, это всего девять лет назад. А кажется, что целую вечность. Просто не верится, что ее так давно нет. На этом снимке мы за неделю до ее двадцать первого дня рождения. Мы ни о чем не подозревали. Я в том смысле, что представь, что можно провернуть колесо и узнать точную дату, когда ты умрешь. Что, если бы мы провернули его в тот день и Нина обнаружила бы, что через две недели ее не будет на этом свете?

– Я рад, что такого колеса не существует.

– Ты бы не хотел знать?

– Нет.

– Наверное, ты прав. Наверное, это должно оставаться тайной. – Табби отдала ему телефон – ей, кажется, больше не хотелось возвращаться в прошлое. – Пойду-ка я за рыбой.

– Да, иди.

– Может, хочешь, чтобы я еще побыла с тобой? Я могу. Ты как, справишься?

– Со мной все отлично, – ответил Фрост.

– Какой у тебя номер? – спросила Табби. Фрост продиктовал, и она стала что-то набивать на клавиатуре телефона. – Я только что отправила тебе свой. Звони, когда хочешь, ладно? Я серьезно.

– Спасибо.

Табби встала, сделала шаг, но вдруг бросила телефон обратно в сумочку и села. Шак головой поддел ее руку, требуя ласки.

– Меня все время интересовал один вопрос.

– Какой?

– Почему, по-твоему, Каттер выбрал ее? – спросила Табби. – Почему он выбрал Нину, а не меня? Ведь мы обе были в кофейне. Он наверняка говорил с нами обеими. Мы были так похожи, что нас считали сестрами. Я в том смысле, а что, если бы все пошло по-другому? И сейчас она была бы здесь, а меня бы не было.

– Нельзя так думать.

– Но я думаю. Постоянно. Меня грызет совесть.

– Единственный, кто должен чувствовать вину, – это Руди Каттер, – сказал Фрост. – И, может, я.

– Ты? Ты не совершил ничего плохого. Ты просто исполнил свой долг.

– И это убило Джесс.

Фрост увидел, как Табби открыла рот, словно собираясь произнести: «Нет, это не так». Но не произнесла. Не смогла. Она устремила на него сочувствующий взгляд зеленых глаз, однако слов утешения у нее не нашлось. Истон почувствовал, что ей хочется прикоснуться к нему. Ее рука поднялась, как будто она собиралась погладить его по плечу или по щеке. Она даже наклонилась, чуть-чуть, но достаточно, чтобы побудить его к такому же движению. Она слегка закинул голову – в этом жесте безошибочно узнавалось приглашение к поцелую, – и в этот момент Фрост понял, что и она испытывает к нему сильное влечение. Между ними происходило нечто притягательное и опасное.

Неожиданно Табби изменилась в лице, осознав ситуацию. В глазах на мгновение промелькнул ужас.

Она в смущении отодвинулась от Фроста.

– Сожалею.

Он ничего не сказал.

– Я насчет Джесс, – добавила она.

– Я понял.

Табби обхватила себя руками, как будто замерзла, и устремила взгляд на залив. Она кусала нижнюю губу и выглядела расстроенной.

– Я все еще скучаю по Нине.

– Знаю. А я по Кейти.

– Иногда мне так не хватает подруги, с которой я могла бы поговорить по душам.

– Не сомневаюсь.

Табби поежилась.

– Каттер где-то рыскает в поисках новой девушки, да?

– Именно это я и пытаюсь выяснить.

– Эта девушка, как Нина, – продолжала Табби, – живет и ни о чем не подозревает. Мне от этого до жути противно.

– Мне тоже.

Она покачала головой.

– Наверное, ты прав, лучше не знать свое будущее. Раз нельзя его изменить. Я в том смысле, что вдруг это буду я, а не какая-то незнакомка.

– Ты не будешь.

Табби снова встала, и Фрост заметил, что она избегает его взгляда.

– Ты уверен? Если бы я крутанула колесо вот сейчас, сколько бы дней мне осталось?

* * *

На смотровой площадке у моста Золотые Ворота на стороне Саусалито Руди вместе с группой туристов спустился с верхней палубы экскурсионного автобуса. Его щеки горели от холодного ветра. Куртка была застегнула до самой шеи. На нем были темные очки и бейсболка с эмблемой «Чикаго Кабз»[49], купленная на Верфи.

С моста вниз, к воде, огромными кусками сахарной ваты сползал белый утренний туман. Казалось, что город на противоположном берегу залива плывет на облаке. Позади зеленые холмы купались в лучах солнца. Туристы телефонами и фотоаппаратами снимали виды.

Руди старался не попадать в объективы. Он не хотел, чтобы где-то остались свидетельства того, что он был здесь.

Гид, рассказывавший историю города, пока автобус ехал от одной экскурсионной остановки к другой, большими пальцами набирал сообщение на своем телефоне. У него был небольшой перерыв, он ждал, когда автобус поедет дальше по маршруту. Ему было за тридцать, в обеих ноздрях у него поблескивали «гвоздики», окрашенные в цвета радуги волосы закрывал берет. Его кожаная куртка была украшена цепями.

– Какой вид, – сказал Руди.

– На убийство, – ответил гид, не отрываясь от телефона.

Каттер опешил. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что гид просто обыгрывает название фильма о Джеймсе Бонде[50], и тогда он засмеялся. Он стоял к гиду в профиль, чтобы тот не мог полностью разглядеть его лицо.

– Я просто хотел сказать, что у вас здорово получается с рассказами.

– Спасибо.

– В каком бы городе я ни бывал, я всегда езжу на автобусную экскурсию, – сказал Руди, – но некоторые гиды не умеют рассказывать истории. У них экскурсия больше напоминает «взгляните на этот дом, взгляните на тот». А здесь, во Фриско[51], город оживает в ваших, ребята, рассказах.

Руди заметил, как гид дернулся при слове «Фриско», однако поправлять его не стал. И вместо этого указал на голубую бейсболку Руди.

– Так вы из Чикаго?

– Ага. С пригорода.

– И чем вы занимаетесь?

Для ответа у Руди уже была заготовлена ложь.

– У меня оптовая торговля запчастями для отопительных котлов. Ничего особо интересного.

Гид пожал плечами.

– Ну нам всем приходится чем-то заниматься.

– Ага. А вы давно водите такие экскурсии?

– Три года, – ответил мужчина. – Они дают кое-какую дополнительную денежку.

– Ну, ребята, я уже сказал, что вы молодцы. В прошлый раз, когда я был здесь, я тоже поехал на автобусную экскурсию. Гидом была женщина. Так вот она, будто актриса, устраивала самые настоящие представления на остановках, пела, рассказывала анекдоты. Вот был класс. Вы ее знаете?

– Длинные темные волосы? – спросил гид.

– Кажется, да.

– Наверное, Мария. Мария Лопес. Вы правы, она действительно мастер своего дела. У нее потрясающие экскурсии. Мы все завидуем.

– А она все еще работает у вас? Я бы с радостью поехал на ее экскурсию.

– Нет, она уволилась пару лет назад.

– Ой, жаль, – сказал Руди. Выждав мгновение, он спросил, стараясь говорить как можно более небрежно: – И где она сейчас?

Гид покачал головой.

– Не знаю. Кажется, работает в какой-то конторе недалеко от Общественного центра. Я слышал, она вышла замуж. За какого-то богатого компьютерщика.

Руди сумел скрыть разочарование.

– Ну ей повезло.

– Ага, кто бы спорил. – Гид посмотрел на часы. – Пойду созывать в автобус цыплят. Пора ехать.

Руди больше ничего не сказал. Он поднялся в автобус, не дожидаясь остальных из группы, взобрался на вторую палубу и занял место в первом ряду. Здесь, в Ист-Бэй, дул холодный ветер, но на другом берегу, в городе, будет тепло. Он поднял воротник куртки.

Мария Лопес уже не работает на старой работе.

То, что она не живет на старой квартире, он уже проверил. Это препятствие, но препятствие вполне ожидаемое – ведь прошло четыре года. В городе-то она осталась. Пусть она и сбежала, но спрятаться она не сможет.

Он найдет ее.

Глава 30

Фрост разыскал дом Фила Каттера на южной окраине города, в районе Крокер-Амазон, у границы с Дейли-сити. Двухэтажное здание было бельмом на улице, где все дома были хоть и маленькими, но ухоженными. Желтый сайдинг не красили много лет. Окна были завешаны горизонтальными жалюзи с разошедшимися ламелями. Жалкое деревце с плотной и аккуратной кроной настоятельно нуждалось в поливе. Другой живой растительностью в этом саду размером с почтовую марку были высокие сорняки, полностью забившие траву.

Дверь гаража при доме была открыта. Гараж был до такой степени забит коробками и ржавой рухлядью, что для машины места не оставалось. Грязный черный «Кадиллак» из девяностых был припаркован на улице и блокировал подъезд к гаражу. Фрост заглянул в машину. В салоне валялись старые газеты и мятая упаковка от фастфуда. С зеркала заднего вида свисал освежитель воздуха в виде елочки.

Истон поднялся по ступенькам и кулаком заколотил в дверь. Открыл Фил Каттер. В руке у него была бутылка бренди. На его высокой и тощей фигуре висела не только одежда, но и сероватая кожа. Ему было немного за пятьдесят, а выглядел он на все семьдесят.

– Истон, верно? – спросил он скрипучим голосом и закашлялся. Он пригладил длинные жидкие волосы.

– Ты меня знаешь?

– Естественно, я предполагал, что ты рано или поздно придешь. Пару часов назад к дому уже подъезжали другие копы. Вы что, ребята, совсем не общаетесь?

– Это неофициальный визит. Я просто хочу поговорить.

– Просто поговорить, да? Ладно, входи.

Фрост прошел вслед за ним. В доме стоял запах давно не мытого тела, приправленный сигаретной вонью. У Фила была энергичная, пружинящая походка – по его внешнему виду трудно было предположить, что он находится в хорошей спортивной форме. В гостиной, окна которой выходили на улицу, он плюхнулся в кресло, и у него тут же задергалось колено, как при тике. Ему на лицо падали тени от жалюзи. Грязная мебель не вызвала желания сесть, поэтому он остался стоять.

– Истон, у тебя усталый вид, – сказал Фил. – Не высыпаешься? Будильники не дают спать или причина в другом?

На мятом лице Фила появился призрак улыбки.

Фрост понял намек. А еще он узнал запах: сигаретный дым в доме имел ту знакомую горчинку.

– Так это был ты? Это ты вломился в мой дом. Ты отправил меня на поиски тех часов.

Фил взял тлеющую сигарету из служившей пепельницей консервной банки.

– Не понимаю, о чем ты.

– А кто на самом деле нашел те часы? – спросил Фрост.

Фил, судя по всему, из тех, кто хорошо выполняет указания, а вот представить, что он способен сопоставить факты и вычислить уличного бандита, ограбившего Мелани Валу, очень трудно. Наверняка это расследование для Руди провел кто-то еще.

– Я уже говорил, – сказал Фил, выдыхая клуб дыма и прикладываясь к бутылке, – я не понимаю, о чем ты.

Истон внимательно оглядел маленькую комнатку. Обои, темные и унылые, кое-где отошли от стены. На полу спал старый доберман, такой же тощий, как хозяин. Он не залаял, когда в дом вошел чужой. На стенах висели фотографии, и среди тех, кто был на них, Фрост узнал более молодые версии Руди и Фила.

Он снова повернулся к Филу.

– Где твой брат?

– Без понятия.

– Вчера ночью он убил моего близкого друга.

– Ту копшу? Я слышал об этом. Но тебе не удастся повесить это на Руди. Когда тетку убили, он был со мной. Он приехал сюда сразу после «Филлмора».

– Вот оно как? На улице дежурил наш наряд. Офицер ничего не видел. Никто не входил в дом и не выходил из него.

Фил пожал плечами.

– Руди вошел через заднюю дверь.

– Лез через все заборы? Крался по чужим дворам? С чего бы это?

– Он делает так еще с тех пор, как был мальчишкой. Он ловко научился уходить и возвращаться так, чтобы родители не узнали. И я тоже. Из нас получилась отличная команда.

Фрост пристально взглянул на мужчину в кресле. Мешки под глазами, двухдневная щетина. Залысины, лоб избороздили глубокие морщины. Вид потерянный, как у человека, который отстал от мира еще в юности и так и не сумел его догнать.

– Зачем ты его покрываешь? – спросил Фрост. – Ты же знаешь, что он сделал.

Фил промолчал. Его челюсти двигались, словно он выковыривал остатки еды, застрявшие между зубами. Затем он сказал:

– У тебя есть брат?

– Да.

– Тогда ты должен понимать.

– Я не стал бы защищать брата, если бы он кого-то убил, – сказал Фрост. – Я бы не стал лгать ради него, если бы на нем висело преступление.

– Легко говорить, если никогда с этим не сталкивался.

– Все эти годы ты знал, чем занимается Руди, и никому не сказал ни слова. Не знаю, Фил, как ты можешь с этим жить.

– А я знаю, что Руди – это все, что у меня есть и всегда было. Тридцать лет нас было только двое, он и я. Даже дольше, если взять то время, когда мы были детьми.

Фрост не давил на него. Он хотел посеять семя вины, и все. Он указал на фотографию на стене – двое мальчишек с родителями. На заднем плане шел какой-то матч «Джаентс», и Фрост догадался, что снимали в старом парке Кендлстик.

– Это вы с Руди и с родителями? – спросил он.

– Ага.

– Они еще живы?

– Ты же знаешь, что нет, – ответил Фил. – Они умерли, когда мы с Руди были подростками. Автомобильная авария. На двести восьмидесятой трассе грузовик потерял управление и подмял их под себя. Этот дом принадлежал им.

– Ты работаешь? – спросил Фрост. – Я в том смысле, занимаешься ли чем-нибудь полезным, кроме взлома и проникновения? Мне известны материалы дела.

– Я работал электриком в BART[52]. Лет десять назад я получил производственную травму.

– И как же ты проводишь время?

– А на что это похоже? – спросил Фил, помахивая бутылкой.

Это походило на медленное самоубийство.

Фрост перевел взгляд на фотографию и прикинул, что на момент съемки Руди было лет двенадцать. Он, как многие дети, гримасничал в камеру. Ничто в его лице не указывало на то чудовище, в которое он со временем превратится. Потребовались десятилетия, чтобы зло в нем окрепло и вылезло наружу.

– Фил, помоги мне понять твоего брата.

– С какой стати?

– В глубине души ты знаешь, что он болен и что его надо остановить.

– Ты хочешь остановить его? Тогда найди часы и спрячь их на потолке, как сделала твоя подружка. Между прочим, это было вот здесь, на лестнице. Она сунула их за датчик дыма.

– Я не оправдываю Джесс, – сказал Фрост, – но то, что сделал с ней Руди, было гораздо хуже.

– Я уже говорил. Руди был со мной.

Фрост помотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя всю эту ложь.

– Не хочешь рассказывать мне о Руди, тогда расскажи о Хоуп. Я знаю, что она сделала с дочерью. Могу представить, как это подействовало на Руди.

– Хоуп, – процедил Фил. – Вот уродина.

На одной из фотографий был снят Руди с младенцем на руках. Половина фотографии была оторвана, и в рамке оставалось пустое место. Фрост предположил, что раньше на снимке была и Хоуп и что Фил вычеркнул свою невестку из памяти.

– Ты ее не любил?

– От нее были сплошные проблемы. Она была как доктор Джекилл и мистер Хайд[53]. От нее всего можно было ожидать. Она могла быть веселой, носиться по дому с такой энергией, что хотелось выключить ее, а в следующую минуту забиться в темный угол, да так, что клещами ее оттуда не вытащишь. И когда она становилась такой, она превращалась в ведьму. Ну в том смысле, что она орала на Руди. Обзывала, бросала ему в лицо всякие гадости. А еще била. Один раз она полоснула его ножом, прямо по груди. У него до сих пор шрам.

– Ножом, – произнес Фрост. – Что-то у них слишком много ножей.

Фил остался спокоен, не отреагировал на ехидное замечание. Его слезящиеся глаза не моргали. Он продолжал курить.

– Не знаю, почему Руди подцепил ее, – продолжил он после долгого молчания. – Он был привлекательным парнем. Да и сейчас такой. Мог бы найти себе кого-нибудь получше Хоуп. Если хочешь знать мое мнение, она манипулировала им. Она знала, за какие веревочки надо дернуть. Если он заговаривал о разводе, она становилась чокнутой, плакала и кричала, что жить без него не может. Говоришь, жестокое обращение – это все мужья? В этом случае мужа мучила жена. Ну и тварь она была. Психопатка.

– А Рен?

Глаза Фила наполнились слезами. Он был дядюшкой, который все еще скучал по своей племяннице.

– Ну Рен была ангелом. Ее личико светилось, как лучик солнца. Мне плевать, что ты думаешь о моем брате и о том, что он сделал. Он любил эту девочку. Если бы ей понадобилась кровь, он бы взрезал себе вены, чтобы спасти ее.

– Так что случилось на самом деле? – спросил Фрост.

Выражение на лице Фила стало жестким, взгляд – отсутствующим.

– Врачи сказали, что у Хоуп была тяжелая форма постродовой депрессии. А еще биполярное расстройство. Они наговорили кучу умных слов, но я считаю, что она просто была злой. И завидовала Рен. Завидовала этой нежной, красивой девчушке, которой еще и года-то не было. Ведь она завладела всем вниманием Руди. И Хоуп хотелось отобрать ее у него. Вот и все. Она не могла вынести, что Руди счастлив. Поэтому придушила собственную дочь, а потом трусливо покончила с собой.

Собака на полу вынырнула из дремы и рыкнула. Фил щелкнул пальцами, успокаивая ее.

– В три сорок две ночи, – проговорил Фрост.

– Ну, скажем, глубокой ночью.

– А что было с Руди потом? – спросил Фрост.

– С Руди? Он остановился.

Фрост было озадачен.

– В каком смысле?

– В тот день для Руди остановилась жизнь. Время. Все остановилось. Он как будто оцепенел, понимаешь? Уволился с работы. Он был оценщиком, и у него это хорошо получалось – он здорово умен, – но потом его стало воротить от работы. От всех, кто знал, что произошло, от сочувственных взглядов. Для него это было слишком. Он нашел непыльную работенку оператора по вводу данных в «Бэнк оф Америка», где никто ничего о нем не знал. И переехал сюда, ко мне. Он просто… остановился. И больше не включался. Много лет. Пока…

Фрост встрепенулся.

– Пока что?

Фил молчал, как будто осознал, что и так сказал слишком много. Но это уже не имело значения. Фрост точно знал, когда Руди Каттер вернулся к жизни.

– Пока не встретил Нину Флорес, – сказал он.

Глава 31

Когда Фрост подъехал к своему дому на Рашн-Хилл, на ступеньках его ждала Иден Шей. Она сидела, положив стиснутые руки на колени. Сегодня она была без косметики, Ее волосы, обычно такие пышные, выглядели поникшими. Фрост взял с приборной панели «Субурбана» спящего Шака и сел на ступеньку рядом с Иден. Она на дюйм отодвинулась от него.

– Слышали о Джесс? – спросил он.

Она кивнула, не глядя на него.

– Мои соболезнования. Я знаю, что она много значила для вас.

Фрост промолчал. Он заметил, как она отодвинулась, и понял, что она намеренно сохраняет между ними дистанцию. Она была полной противоположностью Табби. Она не взяла его за руку, не обняла за плечи.

– Хотите пройти в дом? – спросил он.

– Конечно.

Фрост поднялся по лестнице. В доме он спустил кота на пол, и тот быстро исчез. Обычно, когда приходили гости, кот держался рядом, словно стремился участвовать в беседе, сегодня же он повел себя иначе. Истон услышал, как он, цокая когтями, взбежал по лестнице и устремился в свое любимое убежище, в гардеробную.

Иден прошла в эркер. Она была подавленной. Он открыла дверь, вышла на патио и остановилась у перил, откуда открывался вид на склон холма, город и залив.

Фрост вышел вслед за ней.

– В чем дело?

– Думаю, вам следует остановиться. Не преследовать Каттера. Пусть этим занимаются другие детективы.

– Почему?

– Потому что это опасно, – ответила она. – Разве то, что случилось с Джесс, не достаточное доказательство?

Фрост считал, что все это не имеет никакого отношения к Салседе.

– Иден, что происходит?

– Меня нашел Каттер.

Фрост потянулся, собираясь взять ее за плечи, но она отстранилась. Создавалось впечатление, будто она снова в подвале, шарахается от любого прикосновения, подозревает всех и каждого.

– Вы в порядке?

– Нет, не в порядке.

– Он угрожал вам?

– В этом не было надобности. Он знал, как меня найти. Он знал, где я живу. Он не смог бы яснее донести до меня свою мысль. Если бы я не помогла ему, я стала бы следующей.

– Что он хотел от вас?

Иден повернула голову и на этот раз посмотрела Фросту в глаза.

– Он хочет знать о вас все.

– Обо мне? А что именно?

– Все. То, что я о вас узнала. То, что вам известно о нем и о деле. Он хочет знать, насколько близко вы подобрались.

– Никуда я не подобрался.

– Ну вполне возможно, что вы ближе, чем думаете. Дело в том, что вы стоите у него на пути, а ему это не нравится. Джесс тоже встала у него на пути, и вы видите, что он с ней сделал. Вот поэтому вам и нужно остановиться.

– Я не остановлюсь.

Она пожала плечами.

– Да, я так и думала.

– Что вы рассказали обо мне Каттеру?

– Я послала его к черту, – ответила она.

А правда ли это, спросил себя Фрост. С Иден все сложно. В этом деле она построила отношения с мужчинами, стоящими по разные стороны. С ним и с Руди Каттером. Трудно понять, кому отдана ее лояльность – кроме нее самой. У нее на первом месте книга. Истон понял, что нужно держать ее поближе, чтобы всегда знать, что она затевает.

– Думаете, он снова будет преследовать вас? – спросил он.

– Я живу в охраняемом здании. Ему ко мне не подобраться.

– Один раз он уже подобрался, – сказал Фрост и, решившись пойти на рискованный шаг, спросил: – Хотите несколько дней пожить у меня?

В ее глазах вспыхнуло любопытство.

– Вы серьезно?

– Да.

– Зачем вам это?

– Ну, во-первых, чтобы вас уберечь. Во-вторых, получить от вас помощь. Если Каттер думает, что мы близки к истине, тогда, может, нам удастся вдвоем постичь ее.

Он не добавил: «И в-третьих, чтобы присматривать за тобой».

– Очень мило с вашей стороны предложить мне такое, – сказала Иден.

Фрост не сомневался: она подозревает, что у него есть еще и скрытые мотивы.

– Так что оставайтесь. Ваши записи уже здесь. Можете работать где хотите. У меня много места. Я не пользуюсь главной спальней, так что располагайтесь там.

Она посмотрела на него, и по ее взгляду стало ясно, что она что-то просчитывает.

– Если я останусь, я все равно не перестану быть писателем. С писателями всегда так.

– Я понял.

– Все, что происходит, – законная добыча для книги. В том числе и то, что происходит между нами.

– Я все же рискну.

– Тогда ладно, – сказала Иден. – У вас с Шаком появится соседка. А свои вещи я привезу позже.

– Хорошо.

Интересно, спросил себя Фрост, как скоро он пожалеет о своем приглашении. Ждать ему пришлось недолго. Только он повернулся, намереваясь пройти в дом, как Иден схватила его за руку и приблизилась к нему почти вплотную.

– Фрост, пождите. Есть еще одна вещь.

– И что же?

– Я кое-что утаила от вас, – проговорила она. – Каттер пытался шантажировать меня этим. Я должна была сказать вам раньше, но не знала, как вы на это отреагируете.

– Рассказывайте сейчас.

– Это я нашла те часы.

Фрост стиснул челюсти. Он сразу понял, что это значит.

– Ну конечно же. Как я сразу не сообразил. Я же знал, что это не Фил.

– В тюрьме Каттер сказал мне, что его подставили. Я подумала, что это чушь, но он разложил передо мной всю схему, как такое могло произойти. Он отказывался давать мне интервью, если я не помогу ему найти часы. Я и помогла. Я не рассчитывала что-либо найти, но Каттер говорил правду. Я собрала информацию по ограблениям в Мишн-дистрикт. Ламар Родес. Его сестра. Я сама видела на ней часы. На то, чтобы вычислить, что сделала Джесс, много времени не понадобилось.

Фрост покачал головой.

– И вы все рассказали Каттеру.

– Да.

– Думаю, вам тоже пришлось слушать внутренний голос. Не только мне.

– Вы правы, пришлось, – согласилась Иден. – И я поступила так же, как и вы, Фрост. Я не смогла это скрывать.

– А что насчет Фила и тех фокусов, что он вытворял? Вломился в мой дом? Подбил меня на охоту за сокровищами?

– Это все Каттер. Я не знала, что он будет делать. Я думала, что он просто позвонит своему адвокату, но он никогда не идет простым путем.

Фросту хотелось бы обрушиться на нее с упреками. Ему хотелось бы разгневаться. Ведь именно Иден запустила в действие весь план. Из-за нее Каттер вышел на свободу, а Джесс погибла. Только все неправда. Она поступила правильно. Они оба увидели одни и те же факты, и они оба приняли одинаковое решение. Он не мог осуждать ее за это.

Иден наблюдала, как на его лице отражаются эмоции.

– Ну что, забираете свое приглашение?

– Нет.

– Мне не надо бы жить у вас. Я пойму, если вы скажете, что я предала вас.

– Это ничего не меняет, – сказал Фрост, не в силах скрыть холодность, прозвучавшую в его тоне. – Я пригласил вас потому, что считал, что со мной вам будет безопаснее. А теперь давайте начнем.

На лице Иден отразилось облегчение.

– Что начнем?

– Прикидывать, каким будет следующий шаг Каттера.

Фрост прошел в дом, Иден последовала за ним. Он приказал себе забыть о часах. Подойдя к коробкам, стоявшим в прихожей, он взял верхнюю, принес ее в гостиную и поставил на журнальный столик перед диваном.

– Сегодня, когда я разговаривал с Филом, – сказал он, – он навел меня на одну мысль. Изначально Джесс сосредоточилась на том, чтобы найти связь между жертвами и дочерью Каттера. Нине исполнился двадцать один год в тот же год, когда Ред должно было бы исполниться двадцать один. Ну и так далее.

– Вполне логично, – сказала Иден.

– Да, но если бы жертвы напоминали ему о Рен, вряд ли он смог бы убить их. Может, все было как раз наоборот? Может, жертвы каким-то образом напоминали ему Хоуп? Ведь это она лишила его всего, что у него было.

Шей села на диван.

– Не знаю, Фрост. Я не нашла ничего общего между Ниной и Хоуп. Они были абсолютно разными. Я продолжаю думать, что Джесс была права. Нина, должно быть, напомнила ему о Рен. И остальные тоже каким-то образом.

– Да, но Каттер любил Рен. А Хоуп он до сих пор ненавидит так, будто все случилось вчера.

– Верно. Так что вы хотите?

Фрост указал на коробку.

– Там есть что-нибудь о Хоуп?

– Довольно много.

– Отлично. Расскажите мне о ней. Помогите влезть ей в мозги.

– Если бы я могла, – вздохнула Иден. – Она для меня еще большая загадка, чем Руди. В том смысле, что как мать могла убить своего ребенка? Врачи говорили о постродовой депрессии, но это медицинское объяснение, а не эмоциональное. Многие, с кем я говорила, называли ее чудовищем.

– И вы в это не верите.

– Да, вы правы. Когда говорят, что кто-то испорчен до мозга костей, этот человек получает карт-бланш, он освобождает себя от ответственности. Хоуп не была порочной. И поэтому трудно понять, как она могла совершить такую ужасную вещь. К тому же не все ее поступки были плохими, были и хорошие. Она работала медсестрой в отделении «Скорой помощи», а тяжелее работа вряд ли бывает. Никто не вспоминает об этом, потому что это не вписывается в схему.

– Руди жестоко с ней обращался?

Иден покачала головой.

– Как раз наоборот. Он мирился со многим.

– Что насчет ее детства?

– Нормальная семья среднего класса. Хотя, оглядываясь назад, можно сказать, что Хоуп была проблемным ребенком. Я разговаривала с ее матерью, с Джозефин. Она чувствует себя виноватой. Любой бы так себя чувствовал, если бы узнал, что за все прошедшие годы вырастил женщину, убившую собственную дочь.

– Должно быть что-то еще. Вы говорили, что Хоуп была проблемной? В каком смысле?

– Депрессия. Резкая смена настроения. В этом проявлялась ее биполярность. Если вы ищете связь с Ниной, то ее тут нет. Нина была счастливым ребенком. Без каких-либо признаков психического заболевания.

Истон нахмурился. Он не видел никакой связи. Пусть так, но он верил, что идет по правильному пути. Если хочешь поймать убийцу, найти источник его гнева. А у Каттера весь гнев был направлен на Хоуп.

– Много лет Руди был словно мертвый внутри, – сказал Фрост. – И тут мне кое-что непонятно. Что разбудило его?

– В каком смысле?

– Фил сказал, что после смерти Рен для Руди все остановилось. Он не говорил, что тот злился. По его словам получалось, что Каттер оцепенел.

Иден кивнула.

– То же самое говорили и некоторые из коллег Каттера. Утрата Рен словно лишила его всех эмоций.

– Но потом, когда он познакомился с Ниной, его гнев вырвался наружу, – сказал Фрост. – И я хочу знать почему. Наверняка в Нине было нечто, что напомнило ему о Хоуп и о том, что она сотворила. Вы говорили, что брали интервью у матери Хоуп. Она из местных? Где она живет?

– В том же доме в Стоунстауне, где выросла Хоуп.

– Поехали поговорим с ней, – сказал Фрост.

Глава 32

Привалившись к флагштоку, Руди стоял на площади перед зданием городского Общественного центра. Сильный ветер, который увлеченно хлопал флагами, компенсировался теплым солнцем на безоблачном небе. Каттер держал руки в карманах толстовки, его голову закрывал черный капюшон. Рядом на детской площадке играли дети, на газоне спали бездомные.

На тротуаре вдоль Ларкин Руди заметил двух полицейских в форме, они шли к мэрии. Копы всегда начеку. Они все подмечают даже тогда, когда не подмечают. Каттер присел на корточки, опустил голову и принялся завязывать шнурки. Он выпрямился только тогда, когда копы прошли мимо, и не оглянулся. Оглядываясь, ты тем самым выдаешь свое желание, чтобы тебя не увидели.

Он слышал их удаляющиеся шаги. Они его не заметили.

Руди сосредоточил внимание на шестиэтажном здании библиотеки на противоположной стороне площади. На конечной точке своего маршрута. Пойдя по тротуару, он, прячась за темными очками, внимательно разглядывал лица. Бомжей, спавших на газоне. Гуляющих с детьми мамочек на скамейках. Инспекторов парковочной полиции, выписывающих штрафы.

На перекрестке он с группой пешеходов перешел улицу. Построенное из серого камня здание библиотеки напоминало тюрьму. Ряды маленьких квадратных окошек с Х-образными переплетами наводили на мысль о том, что архитектор играл в «крестики-нолики». Через дверь входили и выходили люди. Руди прошел внутрь и оказался в круглом холле, поднимавшемся вверх через все этажи и заканчивавшемся стеклянным куполом, который напоминал паутину. В помещении стоял тихий гул голосов.

Руди знал, куда идти. Он и раньше бывал здесь. Войдя в лифт, он нажал кнопку пятого этажа, где находился компьютерный центр. Капюшон и темные очки он не снял. Он смотрел прямо перед собой.

Двери начали закрываться, но вдруг снова открылись, когда в кабину влетел невысокий, тощий чернокожий мужчина за тридцать. На мужчине была джинсовая куртка с заплатками из эмблем Сан-Франциско и бейсболка с надписью «Алькатрас». Он выглядел и пах как бездомный, который пытается найти себе какое-нибудь убежище, а пока лифт ехал вверх, он раскачивался, словно слушал мелодию, слышную ему одному.

– Прекрасный сегодня день, правда? – обратился мужчина к Руди. – Вы были на улице? Сегодня Господь ниспослал нам замечательный день.

Руди кивнул, не глядя на него.

– Да.

– Вы пришли за книгами? Большинство приходит за книгами. Здесь много-много книг. Вот я – я люблю журналы. В основном про мотоциклы. Когда я был маленьким, у папы был мотоцикл, и он позволял мне ездить сзади. Вот так я получил свое прозвище. Меня зовут Байком.

Каттер ничего не сказал.

– Вы когда-нибудь ездили на мотоцикле? – спросил мужчина.

– Нет.

– Папа очень любил его. Нет ничего лучше езды по пустой дороге, говорил он. Ветер хлещет в лицо, мошкара бьется в зубы. – Мужчина разразился хохотом. – Папа часто так шутил. Мошкара в зубы.

Руди выдавил из себя улыбку, но мысленно он был далеко. Лифт остановился на пятом этаже, и это спасло его от продолжения разговора. Он вышел и сразу повернул направо, к компьютерному центру. Мужчина в джинсовой куртке вышел вслед за ним и направился к залу журналов в другой части библиотеки.

Компьютеры стояли на длинных белых столах, сотрудники зала располагались в стеклянных кабинках. От коридора зал отделяла стеклянная стена. Посетителей было много, и большая часть компьютеров была занята. Руди заметил один свободный компьютер где-то в середине ряда и быстро прошел к нему, стараясь не встречаться взглядами с сотрудниками.

Сев, он оглядел людей по обе стороны от себя. Слева девочка-подросток с косой выбритой полосой в оранжевых волосах со скоростью молнии печатала на клавиатуре. Она, кажется, писала что-то из научной фантастики – Каттер разглядел, что в ее тексте упоминаются чудовища из других миров, проходящие через временной портал. Справа от него мужчина за шестьдесят в поношенном деловом костюме работал над своим резюме. Никто не обращал внимания на Руди. Прежде чем прикасаться к клавиатуре, он незаметно натянул на руки латексные перчатки и снял очки, чтобы лучше видеть.

Запустив поисковик, он набрал имя Марии Лопес. И получил миллион результатов. Он уже собрался сузить поиск, как кто-то громко постучал в стеклянную стену перед ним. Это оказался тот чернокожий из лифта. У него в руке был мотоциклетный журнал; он указывал на него, а потом выставлял большой палец. Руди ответил быстрой улыбкой и опустил взгляд на клавиатуру, надеясь, что мужчина уйдет, но тот все стоял по другую сторону стены и повторял:

– Эй!

Люди в зале уже начали поглядывать в их сторону.

– Эй!

Руди поднял голову и вопросительно взглянул на мужчину. Он не скрывал своего нетерпения.

– Мошкара в зубы, ха? – крикнул тот, смеясь. – Верно?

Руди заставил себя посмеяться над шуткой, и мужчина с журналом наконец-то ушел. Однако Руди чувствовал направленные на него взгляды и понимал, что нужно побыстрее сделать свое дело и уйти. Он напечатал новый поисковый запрос:

«Мария Лопес Сан-Франциско».

И опять получил неисчислимое количество результатов.

Однако на этот раз поисковик выдал ряд крохотных фотографий. Он нажал на «Картинки» и обнаружил сотни фотографий различных женщин. Очевидно, их всех звали Мария Лопес и все они жили в Сан-Франциско. Одни были старыми, другие молодыми. Одни были в ковбойских шляпах, другие в бикини. Среди них были и брюнетки, и блондинки. Фотографии перемежались иконами, куклами в виде испанских танцовщиц и видами моста Золотые Ворота.

Руди прокрутил страницу вниз.

И нашел.

Он сразу узнал ее. Ведь он видел это лицо изо дня в день в течение нескольких недель; он сидел через два ряда от нее в двухэтажном автобусе; он через бинокль подсматривал за ней в спальне ее старой квартиры. Марии Лопес – его Марии Лопес – было тридцать два. День рождения приходился на девятнадцатое февраля. У нее были длинные, прямые темно-каштановые волосы, но в последние четыре года она стала высветлять пряди. Порочно изогнутые брови. Веснушки на лбу. Она улыбалась одними губами, но улыбалась задорно, сексуально.

На этой фотографии Мария была одета по-деловому, в серую юбку и блузку с глубоким круглым вырезом; ее шею украшала тонкая золотая цепочка. Информации о том, кто эта женщина и где она находится, не было, но фотография все равно была необычной: Мария стояла рядом с высокой женщиной в шелковом кимоно, в черном парике со сложной прической и с золотой бабочкой, украшавшей волосы. Женщины позировали на фоне ярких разноцветных вымпелов.

Руди озадаченно уставился на снимок.

Потом сообразил: «Оперный театр».

Он собрался кликнуть на фотографию, чтобы собрать побольше информации, но вдруг обнаружил, что позади него кто-то стоит.

– Эй, приятель, – раздался мужской голос, низкий и недовольный.

Руди поднял голову. Сбоку от него к столу протискивался парень с бритой головой и в свободных джинсах.

– Это мой компьютер. Я здесь сидел.

– Прости, но тут никого не было, – проговорил Руди, стараясь не привлекать внимание. – Место было пусто.

– Я пошел отлить. Я сидел тут почти час. Я зарезервировал его, так что вали отсюда. – Парень говорил довольно громко и помахал одному из сотрудников, сидевших в кабинках. – Что за дела?

Каттер быстро надел очки и накинул на голову капюшон. На лицо он нацепил улыбку.

– Никаких проблем, это просто недоразумение. Я не понял, что компьютер зарезервирован. Давай, садись, я уже закончил.

Он повел курсором в верхнюю часть экрана и закрыл поисковик. Затем снял перчатки и сунул их в карман.

К нему обратился сотрудник:

– Если вам нужно зарезервировать машину, сэр…

– Нет, все в порядке, – поспешно ответил Руди. – Спасибо.

– Эй, ты, вали с моего места! – не унимался парень.

Руди встал.

– Забирай.

Он сильно ткнул парня плечом и едва не сбил его с ног, а затем пошел прочь, низко опустив голову. Он чувствовал, что все в зале наблюдают за ним. Он прислушивался, не раздастся ли голос, произносящий его имя. Шепот. Предупреждение. И тогда все уставятся на него.

«Это Руди Каттер».

Но никто не узнал его. Он был в безопасности.

Он прошел к лифтам и стал ждать, делая вид, будто разглядывает картину на стене. Мелодичный звон возвестил о прибытии одного из лифтов, и пока из кабины выходили люди, Руди изучал свои ботинки и прятал лицо, то и дело вытирая его рукой. Когда кабина опустела, он вошел в нее, но напоследок оглядел холл пятого этажа.

Недалеко от лифтов в низком кресле сидел тот самый чернокожий мужчина в залатанной джинсовой куртке и бейсболке «Алькатрас» и смотрел прямо на Руди поверх журнала про мотоциклы.

Глава 33

– Зачем вы здесь останавливаетесь? – спросила Иден, когда Фрост сбавил скорость и вырулил к тротуару на Хейт перед тибетским магазинчиком с азиатскими фонариками и медными украшениями с бирюзой в витрине. Фасад магазинчика был выкрашен в яркий цвет подсолнуха. Как практически везде на Хейт, соседнее помещение занимал тату-салон.

– Надо кое-куда зайти, – ответил Истон.

Они направлялись к матери Хоуп Каттер, которая жила недалеко от торгового центра Стоунстауна, но Фрост решил по дороге завернуть сюда. Этот был тот самый магазин, где Кейти купила керамический фонтан в подарок на годовщину родителей. Очевидно, это было последнее место, где ее видели живой. И находился магазин в противоположной стороне от дома Тодда Клэри, которому Кейти должна была доставить пиццу.

Фрост пересказал Иден все то, что узнал от отца. Она, слегка нахмурясь, изучала витрину магазина.

– А ведь в этом нет ничего странного, правда? – сказала она. – Мы же всего в квартале от Масоник, а туда можно добраться через Панхандл. Так что, думаю, после магазина она могла развернуться и поехать на север.

Фрост покачал головой.

– Развернуться? На Хейт? Удачи отважным. Вы же знаете, какое тут движение. Даже поздним вечером объезд квартала занимает десять минут. Следующая улица, что проходит через Панхандл, – это Бейкер, а оттуда дорога до дома Тодда Клэри у нее заняла бы час. Пусть Кейти и была рассеянной, но она все же местная, как и я. Она бы не сделала такой ошибки.

Иден указала на витрину магазина.

– Магазин закрывается в восемь. Вы сказали, что чек пробили почти в восемь, верно? Может, по дороге на доставку она вспомнила, что ей нужно найти подарок для ваших родителей, и помчалась сюда, чтобы успеть до закрытия.

– Может, и так, но зачем ехать специально? До годовщины было еще два дня. Она могла заехать в магазин в пятницу или субботу. Нет, она могла бы остановиться здесь по одной причине: если бы магазин был по пути. Но он не был.

– Тогда что произошло? – спросила Иден. – Какие у вас идеи?

Фрост пытался поставить себя на место сестры и предположить, что она делал в свой последний вечер. О чем думала. Куда ехала. Он представлял, как она едет в машине и подпевает радио. Запах пиццы, лежащей на пассажирском сиденье, заставил бы ее открыть окна. У него были все факты по тому вечеру, но они не помогали. Уехав из пиццерии, Кейти никуда не звонила, и ей никто не звонил и не присылал сообщения. Она была полностью предоставлена сама себе.

– Кейти не вписывается в схему, – сказал он. – Был март, а не ноябрь. Она единственная жертва, кроме Нины Флорес, убитая не в ноябре.

– Но полиция исключила подражателя, верно?

– Да, это точно был Каттер. На Кейти, когда ее нашли, были часы Хейзел Диксон. А потом, в ноябре, часы Кейти появились на Сю Тянь, так что мы знаем, кто их забрал. Это был Каттер, но почему-то убийство Кейти отличается от других его преступлений. И я хочу понять почему.

Он вылез из «Субурбана» и прошел на тротуар. Иден тоже выбралась из машины. На улице были толпы народу. Туристы разглядывали витрины. Позади них проехал двухэтажный экскурсионный автобус. Сейчас Хейт напоминала музей, артефакт того, какими были шестидесятые. Все выглядело реальным, но реальным не было. Когда-то хиппи уступили место технологическим яппи, которым было по средствам жить в центре. Клиенты, делавшие татуировки, зарабатывали по сто пятьдесят тысяч в год плюс опционы.

Фрост улыбнулся, увидев на тротуаре недалеко от магазинчика одну из трехмерных картин Херба. Такие работы были разбросаны по всему району Хейт-Эшбери, указывая туристам путь к его галерее. На этой был изображен Джерри Гарсия[54], играющий на гитаре. Картина была настолько реалистичной – казалось, он вот-вот поднимется с тротуара, – что туристы обходили ее, боясь натолкнуться.

– Я все эти годы искал не на тех улицах, – сказал Фрост, оглядываясь по сторонам. – Десятки раз проехал по всем маршрутам от пиццерии до дома Клэри, и каждый раз это был неверный путь. Предполагал, что Кейти поехала на запад – ей следовало бы так поехать. Но она не поехала. Я ни разу не проверял улицы в этой части.

– Что вы ищете? – спросила Иден.

– Место, где Кейти и Каттер могли пересечься. Я изучал его жизнь. Я изучал его кредитки и чеки. То же самое я делал с Сю Тянь, потому что считал, что он заранее нацелился на нее. Но не нашел ничего, что могло бы привести их в один и тот же район.

Иден покачала головой.

– Восток, запад, ведь это не важно, верно? Если бы вы нашли связь с этим местом, она бы сразу бросилась в глаза. Несколько кварталов ничего не изменили бы.

– В этом вы правы.

Он перевел взгляд на дверь магазина. Ему легко было представить, как Кейти влетает в магазин перед самым закрытием, оставив пиццу в машине. Она наверняка сразу замечает фонтан; возможно, она уже видела его в витрине. Это идеальный подарок для матери. Она торгуется, но не очень рьяно. Она не из тех, кто умеет торговаться, да и времени нет. Корявым почерком пишет для доставки адрес родителей, потом, наверное, переписывает, чтобы его можно было прочитать, потом вылетает из магазина, прыгает в свою машину и едет в противоположном от дома Тодда Клэри направлении.

Бессмыслица какая-то.

– Я всегда предполагал, что Кейти столкнулась с Каттером на пути доставки, – сказал Фрост. – Что она увидела что-то, чего видеть не должна была.

– В этом есть смысл, – сказала Иден. – Возможно, в тот вечер в азиатском бутике была Сю Тянь, и Каттер следил за ней. Если Кейти увидела его рядом с Сю, это многое объясняет.

Фрост кивнул.

– Я думал об этом. И вы правы, вероятно, все было именно так, но это объясняет не все.

– В каком смысле?

– Это не объясняет главного: почему Кейти в тот вечер оказалась в этом магазине, – ответил Фрост. – Вот этого я не могу понять. Ее вообще здесь не должно было быть.

* * *

Хозяева тибетского магазина никого не узнали на фотографиях, которые им показал Фрост. Кейти Истон, Руди Каттер и Сю Тянь были им абсолютно незнакомы. Они не вспомнили, что шесть лет назад кто-то покупал у них керамический фонтан, и тем более не вспомнили, что фонтан был оформлен на доставку. Тупик.

Истон решил на время оставить все это и поехал в Стоунстаун.

Матери Хоуп, Джозефине Стиллман, было около восьмидесяти пяти. Она жила все в том же маленьком белом домике на Юкалиптус-драйв, который они с мужем купили в шестидесятых. Она была одной из тысяч пожилых жителей Калифорнии, которые платили пониженный налог на имущество, так как никогда не продавали свои дома. Год за годом они с мужем жили в своем домике, наблюдая, как растет его цена на бумаге. Сейчас принадлежавший Джозефин спичечный коробок на три спальни стоил, наверное, миллиона два.

Для своего возраста она была очень бойкой. Встречая Фроста и Иден, она была одета для пиклбола: в белую юбку и хлопчатобумажный топ. Ее волосы были покрашены в элегантный золотисто-каштановый. Ее кожа была подтянута, как у всех, кто решается на пластику. Она не сделала вид, будто рада их появлению или что ее привлекает идея поговорить о дочери. Ее отношение к их визиту проявилось в деловитости и нетерпении.

– У меня совсем нет времени на это, – заявила Джозефин, взмахом руки приглашая их в дом. – Не вижу, чем могу вам помочь. Хоуп нет уже тридцать лет. Если честно, то я пытаюсь выбросить все эти неприятности из головы. Я больше об этом не думаю.

Фрост знал, что это ложь.

На самом деле Хоуп смотрела на мать каждый день. Ее акварельный портрет висел над камином в гостиной. По какой-то причине Фрост увидел в нем нечто странное и пугающе знакомое. Он узнал Хоуп по фотографиям, хотя портрет был, вероятно, написан, когда она была подростком. Даже зная, что Хоуп совершит через несколько лет, легко было разглядеть в ней несчастного ребенка. Отчаянный взгляд с портрета смотрел куда-то вдаль. Акварельные краски размывали черты, поэтому девушка выглядела так, будто в ней совсем нет самобытности и над ней нависает опасность раствориться в холсте.

– Хоуп сама нарисовала эту картину, – проговорила Джозефин, когда заметила, что Фрост смотрит на портрет. – Это единственный автопортрет, что у меня остался.

– Она была очень талантлива.

И в самом деле. Мастерство производило впечатление, особенно если вспомнить, что художница написала этот портрет в ранней юности. Однако девушку, писавшую автопортрет, глядя на себя в зеркало, очевидно, что-то очень сильно мучило.

– Что вам надо? – спросила Джозефин. И заговорила сама, словно торопясь ответить на вопросы гостей до того, как они их зададут: – В те времена, знаете ли, люди не говорили о психических заболеваниях. Это было позорным клеймом. И никто не понимал, что постродовая депрессия может сотворить с матерью. В Хоуп все видели только уродца. Чудовище. Но она была не такой. Она была больна, и никто не мог ей помочь. Даже ее муж. Даже я.

Фрост услышал, как задрожал ее голос.

– Она очень хотела этого малыша, понимаете? – продолжала она. – Очень. Она любила Рен. Люди не верили этому после случившегося, но это так. Постоянно говорила, что хочет ребенка. Была готова. В больнице, когда у нее выдавалась свободная минутка, она ходила в педиатрическое отделение и болтала с мамочками. Она была на седьмом небе, когда забеременела. Не могла дождаться, когда у нее родится собственный ребенок. Просто она не могла знать, как его рождение подействует на ее психику.

– Мы понимаем, – заверила ее Иден. – Мы знаем, что Хоуп болела.

Джозефин достала платок и высморкалась.

– Ну вы не знаете, через что мы прошли. Люди говорили жуткие вещи. Джим не мог смириться с этим. Это его и убило. Я сама многие годы прожила с чувством вины, а потом решила, что нужно забыть об этом. Что сделано, то сделано.

Она не села и не предложила им сесть. Она не хотела задерживаться на прошлом.

– Вы поддерживали связь с Руди Каттером? – спросил Фрост.

Джозефин покачала головой.

– Нет, нет, нет. После похорон мы с Руди больше не разговаривали. Имейте в виду, это был его выбор. Мы тянулись к нему, но он не желал иметь с нами ничего общего.

– Вы знаете, что его выпустили?

– Да.

– Он пытался связаться с вами?

– Естественно, нет. Представить не могу, зачем ему. Я действительно много лет его не видела.

Фрост снова посмотрел на портрет. Ему казалось, что Хоуп следит за разговором. Его не покидало странное ощущение, будто он раньше где-то ее видел. Он не понимал, откуда это. Ведь он не знал о ней ничего, кроме лица на картине, однако чувствовал, что она где-то была с ним рядом. Он не мог определить где, но это точно было недавно.

– Мы считаем, что через серию убийств Руди каким-то образом выражает свою ненависть к Хоуп, – сказал Фрост.

– Не вините мою дочь в том, что совершил он! – возмутилась Джозефин. – То, что совершила Хоуп, ужасно, но она была больна. Не контролировала свое сознание. Руди же – самый настоящий монстр. Ему нет оправдания. Никакого. Кроме того, я не знаю, почему вы думаете, что здесь есть связь. Он начал убивать через много лет.

– Ярость может очень долго тлеть в человеке, – сказал Фрост.

– Не желаю слышать такие вещи!

Иден решила вмешаться, чтобы успокоить ее:

– Джозефин, прошу вас, не надо. Мы не виним Хоуп. Все это дело рук Руди и никого другого.

– Это верно, – сказал Фрост. – Мы пытаемся понять, как он выбирал женщин. Если мы найдем то, что объединяет жертвы, это поможет нам собрать улики, необходимые, чтобы засадить его обратно в тюрьму. И мы хотели выяснить, не связано ли это как-то с Хоуп.

– Я ничего об этом не знаю.

– Уверен, вы читали об убийствах. Вы наверняка следили за судом над Руди. Не было ли в жертвах чего-то такого, что наводило вас на мысли о Хоуп? Вы были знакомы с кем-нибудь из женщин или с их семьями? Может, есть какое-то внешнее сходство? В поведении? Это наверняка какая-то мелочь.

Джозефин, даже не задумавшись ни на секунду, уверенно помотала головой.

– Вообще ничего. Мы закончили? Мне пора идти.

– Еще одно. Я хотел бы, чтобы вы взглянули на фотографии.

Фрост достала из кармана телефон и нашел снимки значков, которые были на Нине Флорес в день ее рождения. Он протянул телефон Джозефин, и та с явной неохотой взяла его в руки.

– Девушка на фотографиях – Нина Флорес, – сказал он. – Она была первой жертвой Руди. На снимках еще есть ее семья. Эти значки были на Нине в тот день, когда с ней познакомился Руди. Он видел их. Я хочу знать, есть ли в этих фотографиях нечто такое, что могло бы пробудить в нем гнев на Хоуп.

Джозефин внимательно просматривала фотографии одну за другой, но не произносила ни слова. Выражение на ее лице было скептическим. Фрост понял, что она собирается вернуть ему телефон, потому что они зря тратят время. Но вдруг она замерла. Ее палец завис над экраном и едва заметно дрогнул. Глаза сузились. Что-то в одной из фотографий притянуло ее, как магнит.

– Миссис Стиллман, вы что-то увидели? – спросил Фрост.

Женщина недовольно сморщилась. И продолжала молчать.

– Джозефин? – окликнула ее Иден.

Она решительным жестом сунула телефон Фросту. Она больше не желала ни на что смотреть.

– Я не знаю никого из этих людей.

Но почему-то ее лицо было мертвенно-бледным.

– Пусть они вам совершенно не знакомы, но если вы приглядитесь… – начал Фрост.

– Не могу. Я же сказала. Я опаздываю, и вам придется уйти.

Джозефин взяла сумочку. Было ясно, что разговор окончен. Она хочет, чтобы они ушли. Фрост посмотрел на фотографию, которая привлекла ее внимание.

На ней были Нина и Табби.

Они находились в спальне Нины. Две юные девушки. Нина, темноволосая, с круглым смеющимся лицом, на пороге своего двадцатиоднолетия. Табби, рыжеволосая и уже уверенная в себе. Они одеты для вечеринки, готовы веселиться и танцевать.

Он ничего не видел в фотографии, которая могла быть мотивом для убийства, а вот мать Хоуп точно что-то увидела. Он заметил странный ужас в ее глазах. За пять секунд она заметила в Нине Флорес то, что они с Джесс не замечали много лет. Нечто, что связывало Нину и Хоуп.

Но рассказывать, что это такое, она не собиралась.

Глава 34

Когда они уже сидели в машине, позвонил Херб и сообщил, что один из его контактов по «Уличному твиттеру» видел Руди. Фрост завел двигатель «Субурбана» и поехал к двести восьмидесятому шоссе, по которому пролегал самый быстрый путь к центру города. К сожалению, в это время дня добраться куда-либо быстро было просто невозможно. Все улицы превратились в парковки.

– Куда едем? – спросила Иден.

– В библиотеку у Общественного центра. Каттер был там.

А не совершает ли он ошибку, размышлял Фрост, рассказывая ей все детали расследования. Да, он решил, что безопаснее держать ее поблизости, а не отталкивать от себя, однако их интересы рано или поздно разойдутся в разные стороны. Он пожертвует ее книгой и будет держать ее в стороне, если это потребуется для того, чтобы взять Каттера. Она пожертвует практически всем, если это потребуется для того, чтобы книга стала лучше.

Выражение на лице Иден, ее настороженная улыбка говорили о многом. Кажется, она прочитала его мысли и поняла, что он сомневается в ней.

– Фрост, мы оба хотим одного и того же, – заверила его Иден.

– Разве? Я думал, вы хотите получить бестселлер.

– Я хочу, чтобы Каттер оказался за решеткой. Или чтобы его убили, если до этого дойдет. Вот так и должна бы закончиться книга. Справедливостью.

– Тогда вы правы. Мы хотим одного и того же.

Однако ей не удалось убедить Истона, и она это знала.

– Вы не против, если я задам вам неудобный вопрос? – спросила она.

– Кажется, это ваша профессия.

– Почему у нас нет секса? Я же ясно давала понять, что меня это интересует, ведь так?

– Да, давали.

– Ну? Большинство мужчин, с которыми я имела дело, не строили из себя недотрог.

– Думаю, вы неправильно поняли мое предложение пожить у меня в доме, – сказал Фрост.

– Сомневаюсь. Как я говорила, мы хотим одного и того же.

Фрост продолжал вести машину и не отрывал взгляда от дороги.

– Вы всегда так прямолинейны?

– Австралийки никогда не робеют, если хотят чего-то добиться. И мы обычно этого добиваемся.

– А потом вы пишете об этом в своей книге? – спросил Фрост.

– Может быть, но пусть это вас не пугает. Я не устраиваю обзоры результативности. – Она улыбнулась ему. – Если только вы не окажетесь Железным человеком[55].

– Иден, вы публичная фигура. А я нет. И мне нравится такое положение вещей.

– Тогда позвольте мне хотя бы устроить для нас романтический ужин, – предложила она. – Вино. Свечи. Никаких разговоров о книге. Это будет мой способ сказать вам спасибо за то, что приютили меня и взяли под свою защиту. А потом посмотрим, как будут развиваться события.

– Извините, но на сегодняшний вечер у меня запланирован семейный ужин, – сказал Фрост. – С родителями, Дуэйном и его девушкой.

– Вы имеете в виду Табби Блейн? – пристально глядя на него, уточнила Иден.

– Все верно.

Она некоторое время молчала. Потом сказала:

– Ну, может, я дождусь вас.

Остальную часть пути они не разговаривали.

Фрост наконец-то выехал с трассы и по лабиринту улиц добрался до Общественного центра. Он припарковался у библиотеки, и они с Иден прошли в здание. Херб ждал их у лифтов. Рядом с ним стоял тощий чернокожий мужчина в джинсовой куртке, покрытой заплатками. Херб держал в руке чемоданчик, в котором обычно носил свои художнические принадлежности.

– Спасибо, что позвонил, – поблагодарил Фрост. – Думаю, ты знаком с Иден Шей.

Херб усмехнулся.

– О да. Приветствую вас, мисс Шей. Познакомьтесь, это мой друг Байк. Именно он видел Руди Каттера в компьютерном зале на пятом этаже.

Было очевидно, что общение с копом очень сильно нервирует мужчину в джинсовой куртке. Он вертел в руках поношенную кепку с эмблемой Алькатраса.

– Сначала я ехал с ним в лифте. Я рассказывал ему о своих мотоциклетных журналах, но он почти не отвечал. А потом, да, как Херб и говорит, я опять его увидел, и он сидел за одним из компьютеров.

– Когда это было? – спросил Фрост.

Байк бросил взгляд на настенные часы.

– Думаю, часа два назад.

– Можешь показать, где именно?

– Да, естественно.

Вмешался Херб:

– Я взял на себя смелость обратиться к сотрудникам компьютерного зала и попросил выключить ту машину, на которой работал Каттер. Я не хотел, чтобы кто-то случайно очистил кэш.

– Отличная идея, – согласился Фрост и обратился к Байку: – Ты сразу узнал этого человека?

– Нет, его лицо показалось мне знакомым, но я сообразил, что к чему, только когда он уже уходил. В компьютерном зале была какая-то ссора, и Черный капюшон буквально вылетел оттуда.

Иден улыбнулась.

– Черный капюшон?

– Ага, он был так одет. В черную толстовку с капюшоном, джинсы и темные очки.

– Но ты все равно рассмотрел его, – сказал Фрост. – Ты уверен, что это он.

– О да, этот тот самый тип, что вам нужен.

– Как долго он просидел за компьютером? – спросил Фрост.

– Не очень долго. Думаю, не больше пяти минут. Как я сказал, там вышла какая-то ссора. Компьютер зарезервировал другой парень, и он практически вышвырнул вашего типа. Капюшон даже не возмутился. Встал и ушел. Видок у него был странный, будто ему хочется побыстрее убраться оттуда.

– Он понял, что ты узнал его?

– Трудно сказать. Как я уже говорил, я понял, что это он, когда он уже уходил. Потом я вспомнил, что Херб рассылал по «Уличному твиттеру» насчет этого парня.

– Нужно поспешить, – сказал Истон. – Каттер может вернуться, а я не хочу, чтобы он узнал, что мы у него на хвосте.

Херб выставил перед собой чемоданчик.

– У меня была та же мысль. Я подумал, что сейчас самое время перенести мое тротуарное искусство к библиотеке. Как тебе такое? Мне давно хотелось нарисовать трехмерный пейзаж с водопадом Анхель в Венесуэле. Некоторое время назад я там занимался бейсджампингом[56]. Такие прыжки не для слабонервных.

– Херб, а есть что-нибудь, чем ты не занимался? – спросил Фрост.

– У меня длиннющий список того, что надо успеть перед смертью, – пожав плечами, ответил художник. – В общем, я буду рисовать у входа. Если замечу Каттера, я дам вам знать.

– Спасибо.

Фрост, Иден и Байк поднялись на лифте на пятый этаж. У стеклянной стены, отгораживавшей компьютерный зал, Байк указал на рабочее место, где сидел Каттер. Компьютер был выключен, и на мониторе висело рукописное объявление: «Не работает».

Истон отблагодарил Байка двадцатидолларовой купюрой, а потом вместе с Иден обратился к ближайшему сотруднику библиотеки, которого, если судить по табличке, звали Уолли. Уолли мог бы быть источником вдохновения для своего тезки из мультфильма «Дилберт»: невысокий, пухленький, лысый, в очках. Фрост показал ему свой жетон и заговорил тихо, чтобы окружающие не услышали их.

– Спасибо, что никого не подпускали к машине, – сказал он.

– Конечно. Херб сказал, что это важно.

Фрост мысленно улыбнулся. В Сан-Франциско Херба знают все.

– Вы помните человека, который сидел там? – спросил он и нашел фотографию Руди Каттера на своем телефоне. – Это он?

– Я бы рад подтвердить, да не могу, – ответил мужчина. – Там вышла какая-то размолвка из-за того, что компьютер был зарезервирован, однако лица человека, который ушел, я не видел. На нем было что-то вроде толстовки с капюшоном.

– А кто-нибудь пользовался машиной после него? – спросил Фрост.

– Ну тот посетитель сидел недолго. Минут десять или вроде этого. Возможно, за компьютером сидел еще один или два человека до того, как Херб попросил нас отключить машину.

– Ясно. Спасибо. Если этот человек вернется, не подходите к нему и не показывайте, что узнали его. Но обязательно сразу пришлите мне сообщение. – Он протянул библиотекарю свою визитную карточку.

– Хорошо.

Фрост и Иден сели перед компьютером. Фрост снял объявление и проверил историю в надежде, что Каттер не успел ничего стереть до того, как сбежал из библиотеки. Ему повезло. История сохранилась. Фрост увидел длинный список всех запросов в «Гугле», сделанных за день.

– Когда, по словам Байка, он видел Каттера? – спросил он.

– Примерно два часа назад, – ответила Иден.

Фрост посмотрел на часы, прокрутил историю на те поисковые запросы, что были сделаны два часа назад, и стал внимательно просматривать их. Большинство было несущественными, но тут Фрост заметил имя:

«Мария Лопес».

А ниже еще один запрос:

«Мария Лопес Сан-Франциско».

Фрост замер, глядя на экран. Иден не отрываясь смотрела туда же.

– Думаете, это запрос Каттера? – спросила она.

– Время совпадает, – ответил Фрост. – Для вас это имя что-то значит? Вы не помните, Каттер не упоминал имени Марии Лопес?

Она покачала головой.

– Нет.

– Запросы до и после из совершенно других областей. Не похоже, чтобы он открывал какой-нибудь из результатов. Либо он не нашел то, что искал, либо ему помешали, прежде чем он успел продолжить.

– Или он сразу узнал все, что нужно, – предположила Иден.

Фрост кивнул.

– Верно.

– Так кто такая Мария Лопес? – спросила она.

– Если интуиция меня не обманывает, Каттер ищет новую жертву. Он знает, кто она, во всяком случае, он знает ее имя, но, очевидно, больше ничего ему не известно. Это очень интересно.

Фрост встал и прошел к Уолли.

– Я собираюсь вызвать сюда специалиста по компьютерам. И еще нам нужно, чтобы криминалисты изучили оборудование. Поэтому до их прибытия нужно выключить машину и проследить, чтобы ею никто не пользовался. Я не хочу, чтобы кто-то к ней прикасался. Ясно?

Библиотекарь кивнул.

– Да, конечно. Всегда готов помочь.

Фрост вернулся к Иден. Он выключил компьютер и указал на соседний, за которым никто не работал.

– Давайте поработаем на другой машине. Я хочу посмотреть, что получится, если мы начнем искать Марию Лопес из Сан-Франциско.

Они пересели, Истон открыл тот же самый браузер и вбил в поисковую строку тот же самый запрос, что и Каттер. Количество результатов привело его в смятение, но не удивило. Как выяснилось, в городе было бесчисленное количество женщин с таким именем.

Иден ладонью накрыла ту руку Фроста, что лежала на мышке.

– Давайте посмотрим картинки. Если он кликал на снимки, в истории это не отобразилось бы как самостоятельный поиск. Но вдруг у нас что-то вылезет.

Фрост ощутил тепло ее пальцев. Не убирая руку с его руки, Иден принялась прокручивать страницы с фотографиями.

– Видите кого-нибудь знакомого? – спросил Истон.

– Нет. А вы?

Фрост покачал головой.

– Нет.

Иден убрала руку и откинулась на спинку стула.

– Так что будем делать? Мы не знаем, какую из этих женщин он ищет.

– Мне нужно поговорить во всеми Мариями Лопес в Сан-Франциско. Во всяком случае, с теми, кто помоложе. Одна из них в опасности.

– Фрост, Каттер будет действовать быстро. На этот раз он не станет ждать неделями. Он знает, что вы близко.

Инспектор понимал, что она права. Время поджимало. Но он все равно надеялся, что ему удастся хоть на один шаг опередить Руди Каттера.

– Пусть он думает, что мы близко, но он не знает насколько, – сказал он. – В этом наше преимущество. Мы знаем, каким будет его следующий шаг. Когда он найдет Марию Лопес – кто бы она ни была, – мы будем его ждать.

Глава 35

Руди вслушивался в эхо шагов, разносившееся по роскошному, с мраморным полом, фойе Оперного театра Сан-Франциско. Ряды дорических колонн, люстры из бронзы и хрусталя, украшенные позолотой потолки – все это превращало театр в подобие дворца. По фойе прогуливались зрители, одетые в основном по-деловому, и в воздухе витал гул их голосов. Сегодня давали «Риголетто», и это означало, что будет аншлаг.

Он уже бывал здесь. Несколько десятилетий назад, сразу после того, как они с Хоуп поженились. Кто-то дал им билеты на «Норму» Беллини. Он уже и не помнит кто. Они были одеты слишком скромно для такого случая – денег на вечерние туалеты у них не было. Он хорошо помнил, как ощущал себя чужим среди публики, как весь спектакль испытывал страшный дискомфорт под натиском визгливых голосов. Он тогда думал, что Хоуп чувствует то же самое, но, взглянув на нее, обнаружил, что у нее по лицу текут слезы.

Он так и не спросил, что на нее так сильно подействовало. Они не обсуждали такие вещи.

Воспоминание было не из приятных.

Каттер нашел то, что искал, возле входа в зрительный зал. Программку. Он сунул ее в карман и сразу вышел из театра на каменную лестницу, спускавшуюся к Ван-Несс. На легком ветерке колыхались яркие вымпелы. Солнце уже село, начало холодать. Он дошел до угла, перешел проезжую часть и, сев на тротуар, привалился спиной к постаменту какой-то скульптуры, стоявшей перед Симфонический залом. С этого места хорошо был виден главный вход в Оперный театр и подъездная аллея для автомобилей и служебный вход с другой стороны здания.

Из-за плотного движения на перекрестке была постоянная пробка. Жители пригородов ехали домой.

Он достал из кармана программку и, перелистав, открыл на той странице, где перечислялся руководящий состав. Там оказалось больше людей, чем он ожидал. Бухгалтеры, системные администраторы, сотрудники нотной библиотеки, координаторы школьных программ, менеджеры по связи с общественностью, маркетологи и еще десятки других специалистов, работавших за сценой. Каттер внимательно вчитывался в каждое имя и наконец-то нашел ее.

Марию Лопес. Она была помощником директора по пожертвованиям. Руководила фондом, постоянно выпрашивая деньги.

Он не ошибся, что пришел сюда.

Сегодня пятница. Мария, вероятно, на работе. День близится к концу, а это означает, что она скоро выйдет.

Руди подтянул к груди колени и оперся на них локтями, чтобы выглядеть как обычный городской бездомный, которому некуда идти. Спрятав глаза за темными очками, он наблюдал за всеми, кто выходил из театра. Задача оказалась нелегкой. Из театра одновременно выходили десятки людей и расходились в разные стороны. Очень мешали грузовики и автобусы. Со своего места он мог следить за обеими сторонами театра, но расстояние было слишком велико, чтобы различать лица. Шло время, начало темнеть.

Мария все не появлялась.

Вокруг зажглись фонари. Теперь его слепили фары проезжающих машин. Выбранное им место лишилось своего преимущества. Большинство тех, кто выглядел как руководящий состав, покидали театр через служебные двери на Гроув-стрит, поэтому он решил, что и Мария выйдет оттуда. Он встал, перешел улицу и занял новую позицию у стены театра. Время перевалило за шесть. У него было всего несколько мгновений, чтобы вглядываться в лица, прежде чем люди, выходившие через стеклянную дверь, пересекали круг света и растворялись в темноте.

Наступила половина седьмого, и время потекло дальше.

В семь вечера он уже стал думать, что ничего не получится. Либо он пропустил Марию, либо она не на работе. И вдруг за ближайшей к себе дверью он заметил профиль, в котором были знакомые черты. Он все еще сомневался – ведь прошло четыре года, да и волосы у женщины были значительно короче, чем он помнил. Выйдя на улицу, она пошла в противоположную от него сторону и вскоре исчезла. Пора было делать выбор. Оставаться или идти.

Руди пошел за ней.

Он держался в полуквартале от нее, не выпуская из виду в плотной толпе. Рост был тот же. Походка та же. Вполне возможно, что это Мария, но он не хотел рисковать и приближаться к ней, чтобы проверить. Она была одета в кожаное пальто до щиколоток, средней, до плеч, длины волосы были убраны под алый берет. Она уверенно шла к Маркет-стрит, и он догадался, что она направляется к станции BART. Он оказался прав.

На переполненном эскалаторе их разделяло человек десять. Опасное место. Везде были понатыканы камеры. Ему пришлось купить билет в кассе, и когда он отстоял очередь, женщины уже нигде не было. Он влился в толпу и в море голов заметил алый берет. Распихивая всех локтями, он стал протискиваться вперед и увидел ее уже на платформе линии Милбро, откуда поезда шли на юг.

Чтобы взглянуть на табло и узнать, сколько ждать следующего поезда, женщина на мгновение повернулась в его сторону. Он поспешил спрятать лицо, пока она его не увидела, но все же узнал ее.

Мария Лопес.

За четыре года она сильно изменилась. Он увидел человека, ставшего старше, серьезнее и мудрее. Дух свободы, что отличал ее в те времена, когда она водила экскурсии, зачах под грузом ответственности. Но все это было ожидаемо. Рен стала бы такой же через такое же количество лет.

Рядом с туннелем было холодно. Руди ждал, наблюдая, как растет толпа, и не спускал глаза с Марии. Прошло пять минут, и на станцию с громким рокотом, предваряемым резким порывом ветра, ворвался поезд. Вагоны были переполнены. Мария вместе с толпой втиснулась внутрь. Каттеру удалось встать позади нее. Их разделяло всего три человека. Если бы она оглянулась, он бы смог увидеть ее лицо, но она не оглядывалась. В уши были воткнуты наушники. Она, наклонив голову, что-то читала в телефоне. Отгородилась от мира.

Поезд отъехал от станции. Вагон качало, и Руди держался за петлю. В центре в поезд входило больше людей, чем выходило, и толпа уплотнялась. Вскоре Мария оказалась так близко, что Руди мог бы дотронуться до нее. Если бы он сильно выдохнул, то она затылком ощутила бы тепло его дыхания. Даже четыре года назад, когда он преследовал ее, он никогда не бывал так близко от нее. Однако она все еще оставалась в неведении.

Они вместе выехали из города. Теперь Мария жила за пределами Сан-Франциско. Следуя на юг, поезд останавливался на «Дейли-Сити». На «Колме». Потом на «Сан-Франциско Южной». Когда толпа поредела, Руди переместился в дальний конец вагона. Он нашел свободное место; Мария тоже села. До конечной оставалось всего две остановки: «Сан-Бруно» и «Милбро».

На подъезде к «Сан-Бруно» Мария вытащила из ушей наушники и вместе с телефоном убрала в сумочку. Поезд остановился. Она вышла и, не оглядываясь, пошла к выходу с платформы, к длинным эскалаторам. Руди шел за ней, все время увеличивая расстояние между ними. Ей просто больше некуда было идти.

Наверху стояла глубокая ночь. С залива, который был меньше чем в миле от станции, дул холодный ветер. На западе маячили черные холмы. Мария быстрым шагом шла к многоуровневой парковке – ее движения и поведение говорили о том, что это ее каждодневный маршрут. Кожа пальто поскрипывала, каблуки стучали по бетону. Она сняла берет.

Прямо рядом с парковкой Руди увидел отделение полиции, но копов снаружи не было. Отпустив Марию вперед, он зашел на парковку, выискивая входы и выходы. Мария вызвала лифт и вошла в кабину, и когда двери закрылись, Руди по лестнице побежал на следующий этаж. Он оказался на этаже одновременно с лифтом и спрятался за выступ. Мария пошла по центральному проходу, и он проследил, как она села в седан «Шевроле». Задним ходом выехав с парковочного места, она двинулась к пандусу на спуск.

И уехала.

Руди повернулся и стал спускаться по лестнице.

По дороге на станцию он размышлял, какие у него есть варианты. Парковка вполне подходит. Если он схватит ее там, то в его распоряжении будет машина, на которой можно уехать в какое-нибудь укромное местечко. Но на парковке полно камер, да и пассажиры BART снуют туда-сюда по всем этажам. Не исключена угроза со стороны копов из того отделения. Рискованно. К тому же завтра выходные, так что Мария не появится здесь до понедельника. А для него два дня – это целая жизнь.

Надо выяснить, где она живет, причем действовать надо быстро.

Вместе с горсткой пассажиров ожидая на холодной платформе поезда, следовавшего на север, Руди услышал звонок своего телефона. Этот номер был только у Фила. Он прошел в конец платформы и только тогда нажал кнопку приема.

– В чем дело?

– Привет, – сказал брат. Фил прекрасно понимал, что нельзя называть имена: правительственные структуры всегда начеку. – Ты просил меня приглядеть за одним человечком? Так я этим сейчас и занимаюсь.

– Где?

– В ресторане рядом с Паромным терминалом.

– Один?

– Нет. Похоже на семейный ужин. Что мне делать?

– Просто наблюдай. И держи меня в курсе.

Глава 36

Фрост очень быстро пожалел о том, что пришел на семейный ужин.

– Тост! – сказал отец, поднимая бутылку пива в сторону Дуэйна и Табби. Он говорил громко, но в вечер пятницы в «Бульваре» все говорили громко. – За моего старшего сына и за девушку, которой наконец-то удалось хотя бы на десять минут вытащить его из фургончика. Если честно, Табби, я не думал, что такое возможно. Дуэйн, наверняка он где-то неподалеку.

Табби, сидевшая между Дуэйном и Фростом, локтем пихнула Дуэйна в бок.

– И ведь совсем без усилий, а? Я же не давила на тебя?

Дуэйн хмыкнул. Он, как и Нед, заговорил громко:

– Так, к сведению: вытащить Табби из кухни сюда, за стол, так же тяжело, как меня – из моей кухни.

– Или как меня загнать на мою кухню, – ни к кому не обращаясь, сказал Фрост.

Все выпили. Фрост, Нед и Табби пили пиво, а Дуэйн – свой обычный морковный сок. Мама заказала бокал «шардоне».

Табби зарезервировала для них такой столик, откуда они могли бы видеть открытую кухню с ее сумасшедшим ритмом и наблюдать за работой поваров. Внутреннее убранство «Бульвара» было сделано в стиле французского бистро двадцатых годов – светильники «ар-деко»[57], бронзовые скульптуры полуобнаженных женщин, открытый гриль и кирпичный потолок над головами. Даже вывеска ресторана вызывала ассоциацию с парижской станцией метро.

Фрост поймал на себе взгляд матери, сидевшей напротив. Он приготовился к словесному уколу, произнесенному тихим голосом, и не ошибся.

– Теперь, когда Дуэйн наконец-то встретил достойную девушку, – из-за бокала с вином проговорила Дженис, – возможно, наступит день, когда мы сможем то же самое сказать о младшем.

Табби прикрыла рот, и Фрост понял, что она смеется, причем так, что у нее на глазах выступили слезы. Она положила руку ему на плечи и прошептала в самое ухо:

– Семьи – это здорово, правда?

– Если б я знал, – ответил он. – У меня только моя.

Дуэйн наклонился вперед. Сегодня длинные черные волосы брата свободно ниспадали ему на плечи, и он даже надел галстук, наверное, впервые лет за десять. Галстук – для родителей, а ниже, скрытые скатертью, на нем были шорты с кучей карманов.

– Кстати, братишка, ты не хочешь поделиться с нами одним секретом? – спросил он с хитрой улыбкой.

Вопрос озадачил Фроста.

– Гм, нет.

– Тогда пробалтываться придется мне. По дороге сюда мы с Табби заехали к Фросту, чтобы закинуть ему гумпомощь на выходные. Его дома не было, так что я открыл своим ключом. И представляете, что мы обнаружили в этом Дворце Шака? Девушку!

– Между прочим, очень красивую девушку, – добавила Табби.

– С дорожной сумкой в руке, – продолжал Дуэйн.

Выражение на лице матери были скептическим.

– Фрост, это правда?

– Вы все неправильно поняли, – сказал Фрост, разрушая иллюзии. – Это по работе, ничего личного. Иден – писатель, работающий над книгой. Она помогает мне, а я помогаю ей. У меня были основания считать, что ей опасно жить в ее квартире, поэтому я предложил ей перебраться ко мне на пару дней. Вот и все.

– То есть ты отрицаешь, что Иден Шей красива? – тоном грозного следователя спросила Табби.

Фрост посмотрел на нее с наигранным раздражением.

– А что тебе от этого?

– Ничего, – подмигнув, ответила она.

– Да, Иден красива. И нет, между нами ничего нет.

Мать вздохнула, тихо, но так, чтобы младший сын обязательно услышал. Перед ней стояла закуска из морского гребешка. Она наколола один кусок, положила его в рот и жевала, глядя куда угодно, только не на своего сына.

К счастью, внимание окружающих быстро переключилось на другое. Родители, поняв, что в его жизни нет ничего нового, опять сосредоточились на Дуэйне и Табби. Дуэйн рассказал о своем фургончике и о премии, присужденной журналом «Сан-Франциско» в номинации «Лучший в Заливе». К столику подошли главный повар и владелец ресторана. Они выслушали похвалы Табби и поспорили с Дуэйном насчет премий Джеймса Бирда. Нед и Дженис рассказали о Таксоне и о вольере с колибри в Музее пустыни Аризона-Сонора. Все это время Фрост по большей части молчал и слушал. Еда была вкусной, но два часа тянулись мучительно медленно.

На семейных ужинах в семействе Истонов десерт был обязательным, поэтому Фрост выбрал пирожное из темного шоколада со взбитыми сливками, как ему порекомендовала Табби. Они вместе с ней его и разделили. Когда все съели десерт, Фрост уже подумал, что вечер подошел к концу, но тут Дуэйн и мать заказали эспрессо, а отец – двойную порцию хереса. Все упорно хотели продолжить.

Фрост извинился и встал из-за стола. Пройдя по длинному и узкому залу, он нашел туалет в коридоре за баром. Ему хотелось хоть на пару минут остаться одному и в тишине. В туалете было пусто. У раковины он умылся и посмотрел на свое отражение. Его встретил жесткий взгляд голубых глаз. Золотисто-каштановые волосы были зачесаны назад. Он провел рукой по аккуратной бородке. На лбу собрались недовольные морщины. Да, ему было приятно снова увидеть родителей; было приятно видеть Дуэйна влюбленным. Но он все равно чувствовал себя словно в глубокой, пустой пещере. Он будто был окружен рвом без единого моста.

Фрост вышел из туалета. В полумраке кто-то стоял и ждал его.

– Привет, – сказала Табби.

Ее рыжие волосы сияли даже в отсутствие света. В простом белом платье она ухитрялась выглядеть так, будто явилась на вручение «Оскара».

– Привет.

– Тебя долго не было. Я начала беспокоиться.

– Беспокоиться не о чем.

– Я подумала, что, может, ты расстроен… в смысле, из-за Джесс…

– Она тут ни при чем. – Фрост встал рядом с ней у стены. Их плечи соприкасались. – Я с трудом выдерживаю такие семейные сборища. Нед и Дуэйн – дикие экстраверты. Они чаще бывают снаружи, чем я. А Дженис… ну мы с ней скроены по одной мерке, и это не всегда хорошо.

– Фрост, и это все, что тревожит тебя?

Интересно, спросил себя он, что на самом деле Табби хочет узнать?

«Что еще занимает твои мысли?

Я?»

– Все, – солгал он.

Нет, это было не все. Фрост в замешательстве уставился в пол. Его туфли были не чищены – они совсем не блестели. А вот черные лодочки Табби сияли. В ней все сияло.

– Значит, ты и Иден Шей, – сказала Табби.

– Нет никакого меня с Иден Шей.

– Я слышала, что ты сказал, но я знаю, о чем говорило ее лицо. Ей очень хочется, чтобы между вами что-то было.

Фрост промолчал. Ему не хотелось говорить об Иден. Тем более с Табби.

– Она не обязательно твоя Джейн Доу, – с лукавой улыбкой добавила Табби.

– Дуэйн слишком много болтает.

– О, он желает тебе добра. Хочет, чтобы у тебя кто-то появился. Мы все хотим.

Ее «мы» навело его на мысль о том, что она толкает его прочь от себя, в объятия Иден. Ему стало интересно, вспоминает она о том моменте в гавани или уже все забыла.

– Я в порядке, – сказал он.

– Конечно, но разве «в порядке» означает одиночество? Не каждая девушка должна быть той самой. Может, Иден – просто мисс Ноябрь. Какие у тебя сомнения? Она такая же сложная мелодия, как Джесс?

– Если честно, я совсем не знаю, что такое Иден, – ответил Фрост.

– Но ведь она не «Заткнись и танцуй», как я? – спросила Табби, снова улыбаясь.

– Ты совсем не такая, – выпалил Фрост.

– Спасибо. – На ее лице появился легкий румянец смущения. Она сменила тему: – Между прочим, я познакомилась с Иден несколько лет назад.

– Знаю. Она говорила.

– Признаюсь, она мне не понравилась.

– Она и об этом говорила.

– Думаю, дело было не в ней. А во мне. Она отловила меня в очень мрачный период. Спрашивала о Нине, а мне претило, что кто-то вмешивается в наши жизни.

– Понимаю.

Табби почувствовала его нежелание продолжать разговор.

– Извини, Фрост. Иногда я слишком быстро начинаю лезть людям в душу. Я не хотела лезть в то, что не имеет ко мне отношения.

– Ты не лезла, – сказал Фрост.

– Ну я поставила тебя в неловкое положение. А я меньше всего этого хотела.

Было видно, что Табби сильно расстроилась. Она отодвинулась и разгладила платье. Они в напряженном молчании посмотрели друга на друга. Ни один не знал, что сказать. Когда молчание затянулось, Фрост пошел в зал. Табби последовала за ним. Не глядя на него, она заняла свое место. Он же не стал садиться за стол. Решил, что пора уходить. Попрощался со всеми и попытался заплатить за себя, но отец, как он и предполагал, не позволил. Он поцеловал мать, и та одарила его тем материнским взглядом, который никогда не меняется, какого бы возраста ни достиг ребенок.

– Ведь мы увидимся с тобой завтра, да? – спросила она. – У Любинов, на встрече группы?

– Да, я приду.

Фрост подозревал, что Дженис поверит в это, только когда он на самом деле придет.

Пробравшись между столиками, он вышел на Эмбаркадеро. Та часть Оклендского моста, что соединяла центр города с островом Йебра-Буэна, была ярко освещена. Широкую проезжую часть улицы разделяли два ряда пальм с пышными кронами. Фрост все еще ощущал какое-то внутреннее беспокойство и грусть, но все же радовался тому, что выбрался из душного ресторана на свежий воздух. Он повернулся, собираясь по Мишн-стрит дойти до парковки, где его ждал «Субурбан».

И в этот момент ветер донес до него запах сигаретного дыма, своеобразный и резкий. Ему уже доводилось нюхать этот запах. В своем доме.

Фрост резко повернулся.

На противоположной стороне Эмбаркадеро в свете уличных фонарей он увидел старый седан, «Кадиллак». Фары машины были погашены, но двигатель работал с довольно громким звуком, напоминавшим предсмертный хрип. Разглядеть, кто в салоне, через опущенное водительское стекло было невозможно, отчетливо был виден только огонек сигареты. Как только Фрост перешел улицу, стекло в водительском окне «Кадиллака» поползло вверх, машина поехала вперед, в разрешенном месте развернулась через трамвайные пути и умчалась прочь.

Фрост не успел запомнить номер, однако он и так знал, кто это. Он видел этот «Кадиллак» перед обшарпанным домишком в районе Крокер-Амазон.

За ним следил Фил Каттер.

* * *

Вернувшись домой, Фрост первым делом проверил все замки на окнах и дверях. Иден, не задавая вопросов, с любопытством наблюдала за ним. Он обошел все комнаты, но признаков взлома или проникновения не нашел. Все было в порядке.

Закончив, он вернулся в гостиную. Иден в позе лотоса сидела на полу, и на ее коленках балансировал ноутбук. Очки для чтения съехали с переносицы почти до кончика ее носа. На ковре рядом с ней стоял наполовину полный бокал с вином. Фрост не узнал музыку, которая звучала из музыкального центра Echo, но в ней слышалась безмятежность, присущая стилю «нью-эйдж»[58]. Свет люстры был приглушен. Иден разожгла огонь в настоящем камине, и там сейчас потрескивало полено.

Фрост сел на пол рядом с ней. От камина веяло жаром.

– Все в порядке? – спросила она.

– За мной следит Фил Каттер. Я хотел убедиться, что Руди не пытался добраться до вас, пока меня не было дома.

– Я ему не нужна. Ему нужна Мария Лопес. Кем бы она ни была.

– Я тоже так думал до того, как убили Джесс, – сказал Фрост. – Не хочу еще раз ошибиться.

– Ну мне приятно, когда обо мне беспокоятся.

Не отрывая от него взгляда, Иден допила вино. Огонь в камине бросал блики на ее лицо. Лоб закрывали похожие на скрученные пружинки пряди волос. Выражение ее глаз был красноречивее любых слов. Она уже призналась, что хочет его. Фростом тоже владело желание, но это была пустая физическая потребность, которой он не хотел поддаваться. Однако он знал, что поддастся. Сегодня, когда мозг затуманен алкоголем и Табби, ему было на все плевать.

– Даже не знал, что камин работает, – сказал он, ложась на спину.

– Вы раньше не разжигали его? Кстати, предлагаю перейти на «ты».

– Принято. Нет, никогда не разжигал.

– В гараже есть дрова, – сказала она.

– Лежат там, наверное, целую вечность.

Иден откинулась назад и оперлась на руки.

– Я привезла свои вещи. Немного, на пару дней. Положила их в спальне. Ты говорил, что не пользуешься ею.

– Да, – подтвердил Фрост.

– Позор. Там мягчайшая кровать. Очень уютная.

– Вот и хорошо.

Танец продолжался. Оба знали, куда этот танец приведет.

– Шак прячется от меня в гардеробной, – сказала Иден. – Я ему не нравлюсь?

– Это у него такая привычка. Он уходит туда, когда ему становится невмоготу.

– У твоего кота есть проблемы? – спросила Иден.

– Он очень сложная личность. И у него гипертрофированная потребность защищать. Когда старушку, прежнюю владелицу этого дома, убили, Шак отказывался отходить от нее. И отгонял всех, кто приближался к ней. Но я убедил его в том, что все будет хорошо.

– Какая прелесть, – сказала Иден.

Больше они ни о чем не говорили. В этом не было надобности. Он окинул ее всю долгим взглядом – и гладкое лицо, и грудь в незастегнутом вороте серой шелковой блузки, и медового цвета бедра, слегка прикрытые короткими шортами. Она ждала, когда он начнет. Он ладонью охватил ее затылок и притянул ее к себе. Их губы, мягкие и влажные, соединились. Ее изящные пальцы принялись расстегивать пуговицы на его рубашке.

Истон опустил ее на ковер и лег на нее, а потом, приподнявшись на руках, стал снова целовать. Помогая друг другу, они стали избавляться от одежды. Когда все пуговицы блузки были расстегнуты, он непроизвольно устремил взгляд на шрам на ее шее.

Она заметила его взгляд и сказала:

– Дотронься. Пожалуйста.

Он большим пальцем провел по уже сгладившемуся рубцу.

– Поцелуй его.

Он наклонился. Его губы и язык нашли шрам.

– О господи, – выдохнула она.

На этом нежность закончилась. Она уступила место жесткости, как будто каждый хотел что-то доказать. Наверх они не пошли, им не нужна была мягкая кровать. Их вполне устраивал ковер перед камином, жар которого смешивался с жаром их тел.

Глава 37

Фрост проснулся среди ночи. Он был один. Дрова в камине догорели и превратились в серый пепел, в трубе резвился ветер, наполняя комнату холодом. Он встал. Среди валявшейся повсюду одежды он нашел свои боксеры и надел их.

– Иден?

Ответа не было.

Истон обошел погруженный в полумрак – уличный свет падал через стеклянную дверь патио – первый этаж. Шак уже давно перебрался на свое любимое место на диване, где обычно спал Фрост. Кот не удосужился открыть глаза. Все в доме было на своих местах. Коробки с материалами для книги Иден так и стояли в прихожей.

Фрост бесшумно поднялся наверх. Дверь главной спальни была открыта. С порога он разглядел Иден. Он вошел и подошел к кровати. Она лежала на животе поверх покрывала. Черные волосы закрывали ее лицо. В памяти возникли картины соития. Выражение на ее лице. Ее учащенное дыхание и сладостные стоны. Тепло ее пальцев. Ее ноги, сцепленные у него на спине. Он смотрел на нее, и вспоминал все это, и спрашивал себя, что он чувствует.

Ответы ему не нравились.

Фрост пошел прочь от кровати, но, прежде чем он дошел до двери, услышал оклик.

– Я не сплю, – тихо проговорила Иден.

Он вернулся и сел. Иден перекатилась на спину. Ее глаза были открыты. В полумраке очертания ее соблазнительного тела были нечеткими, словно тень. Иден выставила его на обозрение, позволяя Фросту любоваться им, как скульптурой. Они смотрели друг на друга, и прошло немало времени, прежде чем Шей решила нарушить молчание:

– Наверное, я получила, что хотела.

– А почему это было так важно? – спросил Фрост.

Она села. Она перебралась ему за спину и сильными пальцами принялась массировать плечи. Обнаженные ноги она вытянула по обе стороны от него.

– Я эгоистична. Я не могу писать о тебе, пока не узнаю тебя изнутри и снаружи. – Она легонько куснула его в шею. – Но это не значит, что мне не понравилось.

– И что же ты обнаружила? – спросил Фрост, движимый нездоровым любопытством.

– Что ты желаешь того, чего не можешь получить.

Он развернулся лицом к ней.

– В каком смысле, черт побери?

– У меня было достаточно мужчин, чтобы я научилась определять, когда человек не удовлетворен тем, что переспал со мной. Все в порядке. Не извиняйся, если использовал меня только потому, что я оказалась под рукой. Я тоже использовала тебя.

– Тогда, думаю, мы оба получили что хотели, – сказал Фрост.

Он злился и на нее, и на себя, потому что она была права. Права абсолютно во всем. Он использовал ее. Недавно он познакомился с двумя привлекательными, желанными женщинами, однако та, которую он подлинно желал, была для него недоступна. И тогда он переспал с другой. Просто потому, что она была доступна.

Иден заглянула ему в глаза и улыбнулась, словно прочитала его мысли. Фрост обнаружил, что его начинает воротить от ее улыбки.

– Хочешь еще раз, да? – спросила она, прижимая его к себе и целуя в шею.

И насчет этого она тоже была права.

* * *

Была суббота, и Фрост ехал на юг от города. Он уже переговорил с шестью различными женщинами по имени Мария Лопес. Он всех расспросил об их прошлом в надежде найти в их личной жизни деталь, которая объяснит, почему Мария Лопес оказалась в списке Каттера. Однако ни один рассказ не приблизил его к ответу.

Сейчас он ехал к номеру семь. Она жила за пределами города, высоко в горах Сан-Бруно. Поездка не была ему в тягость. Обычно в машине он слушал аудиокниги и сейчас заканчивал книгу Барбары Такман о средневековой Европе. Его всегда привлекали эпохи, которые уже умерли и канули в Лету.

День был пасмурным, как и его настроение. К ночи обещали дождь и сильный ветер; черные тучи уже заползли на побережье с океана. Подальше от берега было влажно и тепло, примерно около шестидесяти пяти градусов[59], но у воды, как всегда, было холоднее. Дорога постепенно поднималась вверх, к изумрудно-зеленым холмам.

Следующая Мария Лопес жила возле Суини-Ридж. Он не раз пешком поднимался на этот исчерченный пешеходными тропами кряж, откуда открывался панорамный вид на Тихий океан и залив. Дом, хоть не большой и не роскошный, находился в красивейшем районе зоны Залива – правда, когда туман не заволакивал холмы, а заволакивал он их почти каждый вечер. Он бывал таким густым, что временами трудно было разглядеть вытянутую руку.

Фрост вылез из «Субурбана» и, пройдя через садик, в котором росли пустынные суккуленты, поднялся на крыльцо. Когда он позвонил, Мария Лопес практически сразу открыла дверь.

– Мисс Лопес? Я инспектор Истон. Я сегодня звонил вам. – Он показал ей свое удостоверение. На ее лице явственно читалась тревога.

– Проходите, – пригласила она его в дом.

К его визиту она надела темный деловой костюм, в котором, вероятно, ходила на работу. Ей было чуть за тридцать. Привлекательная, вся в веснушках, с каштановыми волосами, ниспадающими на плечи, она держалась строго, однако Фрост заметил кое-какие признаки того, что в прошлом она была необузданным ребенком. Татуировки овивали ее шею, как змеи. В обеих ноздрях поблескивали крохотные золотые колечки. Стены гостиной были увешаны афишами Оперного театра Сан-Франциско, где она работала, и постерами металлических групп вроде «Мастодон» и «Уинтерсан». В углу Фрост заметил пианино, а рядом к стене была прислонена электрогитара.

Мария провела его на заднюю веранду и пригласила сесть на плетеный диван. Из окон открывался вид на темные тучи и прибрежные холмы. Сама Мария села в качалку, древнюю, судя по всему.

– Должна признаться, инспектор, ваш звонок заставил меня понервничать, – сказала Мария.

– Понимаю. Сожалею. Вам известно, кто такой Руди Каттер?

– Конечно. Вы хотите сказать, что, возможно, это чудовище преследует меня?

– Я еще не знаю наверняка. Нам известно, что он искал вас в интернете, но оказалось, что в Сан-Франциско женщин с именем Мария Лопес очень много. Нам неизвестно, какую из них он ищет. Вполне возможно, что к вам это не имеет никакого отношения, но мы проявляем осторожность.

– Я же больше не живу в Сан-Франциско, – заметила Мария.

– Но вы работаете там, не так ли?

– Да, я езжу на BART каждый день. А что, серийные убийцы тоже ездят на общественном транспорте туда-обратно? – Она издала короткий смешок, чтобы скрыть напряжение.

– Как я сказал, мы не хотим рисковать. Мы не знаем, как он выбирает женщин, которых преследует. В соответствии с данными автотранспортной инспекции, вы раньше жили в городе, не так ли?

– Да, я родилась в больнице Святой Марии недалеко от парка. И всю жизнь прожила в шести кварталах от нее. А два года назад переехала. Никогда не думала, что буду жить в пригороде.

– Что случилось? – спросил Фрост. – Почему вы уехали из города?

Мария выставила вперед руку. Фрост заметил кольцо с крупным бриллиантом.

– Случилась любовь. Когда мы с Мэттом поженились, мы оба решили как можно быстрее родить ребенка, а в Сан-Франциско, если честно, мало детей. И тогда мы переехали сюда. Мы оба помешаны на фитнесе, и нам нравятся пробежки среди холмов.

– Лучше места просто не найти, – сказал Фрост.

– Это верно. Я думала, что буду скучать по городу, но сердце ни разу не защемило. И я не выпала из бурной городской жизни благодаря работе в театре.

– У вас есть дети?

– Да, сын. Джереми. Ему два. Он с Ранией, нашей няней. – Мария закатила глаза. – Странно говорить такое. Вы, наверное, догадались, что я повзрослевшее «дитя цветов». В те времена считалось, что деньги – это корень зла. И вот я здесь, замужем за человеком, который работает в крупной корпорации, живу в престижном пригороде, имею няню и работаю в некоммерческой организации, добывая деньги у элиты Сан-Франциско. Жизнь быстро меняет человека.

Фрост улыбнулся. Мария ему нравилась. Она воспринимала себя без особой серьезности.

– Ваш муж дома? – спросил он.

– Нет, он странствующий рыцарь, продает «Плейстейшн». Раза два за месяц он ездит в командировку за океан. Сейчас он где-то в Юго-Восточной Азии.

Фрост достал из кармана телефон и нашел самую четкую фотографию Руди Каттера, а затем передал телефон Марии.

– Лицо Каттера не кажется вам знакомым? Возможно ли, что вы недавно где-то видели его?

– Вы пугаете меня.

– Сожалею, но его схема включает наблюдение за женщиной, на которую он нацелился.

Она изучила лицо на фотографии и покачала головой.

– Нет, вряд ли, – сказала она.

– Вы уверены? Я услышал в вашем голосе сомнение.

– Ну, в его лице есть что-то смутно знакомое. Возможно, это потому, что я часто видела его в новостях. Если я с ним и встречалась, то давно. Несколько лет назад. Но я могу ошибаться. Внешность заурядная.

Это было правдой. Глядя на это типичное лицо, легко можно было решить, что где-то уже его видел. Однако Мария оказалась первой из всех опрошенных Фростом женщин, кто хотя бы заметил что-то знакомое в чертах Каттера. Для остальных Марий Лопес он был совершенно чужим человеком.

– Вы могли бы взглянуть на другие фотографии? – спросил Фрост. Он взял свой телефон и нашел папку с фотографиями жертв Каттера. – Просмотрите этот альбом, там несколько женщин. Я хочу знать, помните ли вы кого-нибудь из них.

– Кто они?

– Эти женщины – жертвы Каттера, – ответил Фрост.

Мария нахмурилась и стала медленно пролистывать снимки.

– Я помню, как видела эти фотографии по телевизору, еще тогда. Я внимательно следила за «Убийствами у Золотых Ворот». Как и все в городе. Но лично я с этими женщинами не знакома.

– А что насчет их имен? – Он знал эти имена наизусть, потому что они навсегда запечатлелись в памяти, поэтому без запинки назвал их. В том числе и Кейти. – Вспомните, не могли ли эти имена принадлежать людям, которых вы знали, или с которыми работали, или с которыми росли?

– Сожалею, нет. – Она обратила внимание на имя Кейти. – Истон? Она вам кем-нибудь приходится?

– Сестрой.

– О боже, простите.

– Все в порядке. – Фрост отодвинул в сторону тень Кейти и продолжил: – Я не пытаюсь напугать вас, мисс Лопес, но я хочу, чтобы вы были настороже. У вас в доме есть охранная сигнализация? Она обычно включена?

– Всегда.

Он протянул ей визитную карточку.

– Здесь мои контакты на тот случай, если вам по какой-то причине понадобится связаться со мной. Если увидите Руди Каттера где-нибудь поблизости, не подходите к нему. Не заговаривайте с ним. Не показывайте, что вы заметили или узнали его. Просто позвоните девять-один-один.

– Ого. – Мария выглядела потрясенной.

– Знаю. Все это тяжело принять.

– Вы действительно думаете, что он выбирает женщин по какой-то причине? Не произвольно?

– Вчера он был в библиотеке и искал кого-то с вашим именем. Тут нет ничего произвольного.

Мария встала, держа в руке визитную карточку. Фрост заметил, что у нее дрожат пальцы.

– Что заставляет человека совершать такие вещи? Какая болезнь должна была поразить душу, чтобы человек вдруг стал целенаправленно отнимать жизнь у совершенно посторонних людей? Не понимаю я этого.

Истон тоже встал.

– После убийства Кейти моя мама сказала, что некоторые зеркала слишком темны, чтобы в них смотреться.

– Как это правильно.

Мария проводила его к выходу. Где-то в глубине дома раздались веселые детские крики, и на лице Марии сразу появилась улыбка. Она была счастливой женщиной и вела обычную жизнь. Трудно было представить, чтобы она могла перейти дорогу такому типу, как Руди Каттер. Однако это произошло.

– Помните: если вы увидите что-то важное, звоните мне, – сказал Фрост. – Если я выясню детали, которые вам следует знать, я свяжусь с вами.

– Спасибо, инспектор.

Фрост вышел из дома, и Мария закрыла за ним дверь. Он услышал, как щелкнул замок. Она не хочет рисковать, и это хорошо. Он спустился вниз, но, прежде чем сесть в «Субурбан», прошел по дороге чуть дальше дома Марии, туда, где начинались тропы, ведущие к вершине кряжа. Из-за плохой погоды большинство любителей пеших прогулок сидели дома. Узкая V-образная долина, по дну которой шла дорога, напоминали распахнутую пасть. Склоны по обе стороны от нее заросли плотным кустарником.

Фрост увидел, как над головой кружит ястреб. Кружит и кружит под низкими тучами. Высматривает добычу.

Ястреб напомнил ему, что, возможно, Руди Каттер где-то поблизости и занимается тем же самым.

Глава 38

Руди в бинокль наблюдал за Фростом Истоном. Коп крутил головой, оглядывая холмы и вершину кряжа. Каттер был слишком далеко, чтобы его можно было заметить, – крошечная точка на склоне. К тому же из-за пасмурной погоды он не опасался, что линзы бинокля будут отбрасывать солнечные блики. И все же он то и дело задавался вопросом, подсказала ли копу интуиция, что за ним наблюдают. Он по своим жертвам знал, что такое бывает. Они вдруг оборачивались – без всякой причины, словно к этому их побуждал инстинкт самосохранения.

Прошло пять минут. Они смотрели друг на друга, разделенные огромным расстоянием. Наконец Истон вернулся к своей машине и уехал.

Руди нахмурился. Раз Истон здесь, значит, полиция знает о Марии Лопес.

Интересно, спросил он себя, как они узнали. И глубоко ли копнули? Истон знает почему? Знает ли он о Хоуп и других жертвах? Если да, то игра закончена и они скоро придут за ним. Однако он не намерен возвращаться в Сан-Квентин. Ноги его там больше не будет. Он не желает оказаться запертым в камере с призраком Хоуп. Он не желает просыпаться в три сорок две каждую ночь. Этот путь для него закрыт.

Холодный воздух с океана поднимался вверх и задерживался у пика. Руди стал мерзнуть под флисовым пледом защитной расцветки. Он устроил свое логово на восточном склоне кряжа, ниже тропы, там, где его не смогли бы заметить туристы. Он одолжил у Фила «Кадиллак», и сейчас машина стояла в полумиле отсюда, на парковке у колледжа Скайлайн. Оттуда он пешком поднялся на кряж, чтобы наблюдать за домом Марии с высоты птичьего полета.

Найти ее новое местожительство оказалось легко. Утром он заехал в библиотеку Сан-Бруно и, сделав несколько поисковых запросов через «Гугл», нашел сайт с именем, адресом и номером телефона Марии. Сайт принадлежал местной любительской театральной группе, и на нем была размещена информация обо всех членах правления. Среди них оказалась и Лопес с адресом на Снит-Лейн.

И вот сейчас, затаившись в холмах, Руди мог следить за ее домом. Она несколько раз появлялась в окнах. Пила кофе на задней веранде, выполняла упражнения йоги в спальне. Скоро она приступит к тому, чем занималась всегда, если допустить, что за четыре года ее привычки не сильно изменились. Выйдет на пробежку. Раньше она бегала каждый день, будь то солнце или дождь. И сейчас оставалась такой же гибкой, жилистой, как все бегуны. И живет она здесь, на окраине заповедника, где беговые дорожки начинаются практически от порога дома.

Холод – не помеха. Туман – не помеха. Кого-кого, а настоящего бегуна это не остановит. Мария обязательно выйдет, и он будет ждать ее.

«Хоуп, я разделаюсь еще с одной. Смотри. Ты же ничего не можешь поделать».

Только вот вопрос: сколько времени у него есть. Рано или поздно полиция найдет его. Через часы, а может, через дни. Они с Фростом Истоном бегут наперегонки, и есть только один способ выяснить, насколько Истон близок к финишу. Руди порылся в рюкзаке, достал одноразовый телефон и набрал номер.

На звонок ответили после первого гудка:

– Инспектор Истон.

Руди набрал в грудь побольше воздуха.

– Привет, инспектор.

На том конце воцарилось долгое молчание. Руди слышал шум уличного движения. Коп уже ехал по магистрали. Наконец Истон сказал:

– Каттер. Ты где?

– Наблюдаю кое за кем. Знаешь, за кем?

Истон не ответил. Руди прислушался, не изменится ли режим работы двигателя. Если коп обо всем догадался, он наверняка развернется. Поедет обратно к Марии Лопес и обыщет весь кряж. Звук двигателя не изменился. Значит, Истон едет дальше. Он знает имя Марии Лопес, но это все, что ему известно. Пока.

Руди подумал: «Библиотека».

Тот тип с мотоциклетным журналом видел его в городской библиотеке, и они нашли историю его запросов.

– Что тебе надо? – спросил Истон.

– Я подумал, что нам надо поговорить, – ответил Руди. – Судя по тому, как идут дела, другой возможности нам может не представиться. Наша следующая встреча, вероятно, состоится при совершенно других обстоятельствах. Так что давай сейчас, когда у нас обоих есть время.

– У тебя меньше времени, чем ты думаешь, – сказал коп.

– Серьезно? Думаю, ты блефуешь. Сомневаюсь, что ты обо мне хоть что-то знаешь.

– Я знаю, что все жертвы связаны с Хоуп. Я знаю, что в этой жизни тебя держит только одно: желание наказать Хоуп за то, что она сделала с твоей дочерью.

Руди довольно долго выжидал, прежде чем ответить. Если Истон и стрелял наугад, то попал он очень близко к цели.

– Ты, инспектор, не в состоянии понять мои отношения с Хоуп, – сказал Руди. – Я любил ее. Я и сейчас ее люблю, несмотря ни на что. Можно любить и одновременно ненавидеть. Хоуп была сложной и проблемной. Я никогда не мог понять всей глубины ее страданий.

– Думаю, ты и не пытался. Это же видно на автопортрете, который она написала, будучи подростком.

– Конечно, задним умом все крепки. Всегда проще что-то распознать, когда оглядываешься назад. Но ты прав. Мне жаль, что я не увидел. Я часто смотрел на эту картину на стене и не понимал, что она – крик о помощи. Как я понимаю, раз ты видел портрет, значит, ты виделся с матерью Хоуп? С Джозефин?

– Да. Я показал ей фото Нины Флорес. Она сразу заметила связь с Хоуп.

Руди снова ощутил сокрушительный удар. Неужели такое возможно? Неужели он знает? На всем свете есть только один человек, который с первого взгляда понял бы, почему он выбрал этих женщина, и этот человек – мать Хоуп.

– И что тебе сказала Джозефин? – спросил он.

В этот момент ветер позади него взвыл, как ведьма. Руди прикинул, услышал ли инспектор этот вой и сумел ли сложить два и два. Ветер. Кряж. Мария Лопес и ее дом на холме. Но Истон промолчал, не ответил на вопрос. Инспектор выводил его на разговор. Подбивал рассказать больше. И Руди уже не мог остановиться.

– Хоуп всегда боялась причинить вред Рен, – продолжал он. – Думаю, это дико пугало ее еще до того, как она забеременела. Она видела лица других мамочек. В них было удовлетворение. Радость. Любовь. Они были счастливы, обнимая своих детей, и она знала, что ей-то испытать все это не доведется. Мне понадобилось много времени, чтобы понять это. Слишком много.

Руди закрыл глаза. Он представил все лица. И эту жуткую, приводящую в ярость радость.

– Конечно, понимание мотивов Хоуп не делает ее поступок меньшим злом, – продолжал он. Сейчас в его голосе снова зазвучало напряжение, острое, как лезвие ножа. – Она не заслуживает пощады. Никакой.

– Ты тоже, – без обиняков заявил Истон.

Руди услышал в этих словах еле сдерживаемую ярость.

– Я не прошу о пощаде. Я знаю, что от тебя мне ее не видать. Эй, инспектор, ты намекаешь на то, что хочешь убить меня? Такой у тебя план? Давай начистоту. Если бы я сейчас дал тебе шанс, ты бы всадил пулю в голову тому, кто перерезал глотку твоей сестре?

Он прислушался к дыханию копа. Медленному. Вдох-выдох. Тот пытался совладать со своими эмоциями.

– Каттер, я хочу остановить тебя, – сказал Истон. – Мне не нужна твоя смерть. Я предпочел бы упрятать тебя обратно в камеру, где бы ты мучился следующие тридцать лет.

– Ой, инспектор, для мучений камера не обязательна. Свободные люди тоже страдают. Иногда для сумасшествия достаточно воспоминания, обжигающего взгляд. У меня такое есть.

– И у меня тоже, – напомнил ему Истон. Его голос звучал глухо и был полон горечи.

– Думаешь, ты все повидал, но это не так. Есть еще много других демонов. Ужас всегда может стать еще страшнее. Поэтому не превращай это дело в личное, инспектор.

– Поздно.

На линии установилась мертвая тишина. Коп неожиданно отключился; разговор был окончен. Руди отключил телефон и вынул из него аккумулятор. Он взял бинокль и приготовился ждать.

Скоро наступит вечер. Мария выйдет на пробежку.

До этой минуты он еще обдумывал свой план в отношении Истона, но теперь знал, что делать. Никакой пощады. Если Истон хочет превратить это дело в личное, Руди не в силах ему отказать. Только он еще не представляет, насколько личным станет это дело.

Глава 39

Фрост отшвырнул телефон на соседнее сиденье. Громко выругался и стиснул руль. Он солгал самому себе и Руди Каттеру, когда сказал, что хочет упрятать негодяя обратно за решетку. Если бы сейчас ему дали шанс, он делал бы то, о чем говорил Каттер. Всадил бы пулю ему в лоб.

Фрост пытался успокоиться. Он опаздывал, а ехать оставалось еще несколько кварталов, причем ехать туда, куда ему совсем не хотелось. Он свернул с Девятнадцатой улицы и обнаружил, что вся обочина под эвкалиптами Стерн-Гроува забита машинами. Это родственники жертв Каттера съехались на собрание группы в дом родителей Наташи Любин. Окна дома выходили на парк, и инспектор увидел, что гости уже собрались.

Он вылез из машины. Стерн-Гроув напоминал густой лес в центре города, и кроны деревьев с переплетенными ветвями нависали над головой, как гиганты. Сунув руки в карманы, он перешел проезжую часть с масляными пятнами на асфальте и поднялся на крыльцо. За дверью слышались голоса. Собравшись с духом, он приготовился предстать перед членами семей.

Что он может им сказать?

Что Руди Каттер все еще на свободе. Что он все еще убивает. И что собирается убить еще одного человека.

Дверь ему открыла стройная женщина в темно-зеленом платье. Фрост уже встречался с ней. Доминика Любин была матерью Наташи. По ее поджатым губам сразу стало ясно, что она узнала его.

– Мистер Истон, – сказала она. – Дженис и Нед говорили, что вы будете. Проходите.

Фрост ступил в логово льва. Гостиная и столовая с трудом вмещали всех гостей, которые разговаривали приглушенными голосами. Однако разговоры тут же прекратились, едва родственники жертв заметили его, и он ощутил, как его окатила волна враждебности. Никто ничего не сказал, но в этом и не было надобности, потому что и так все было ясно.

Нед встал и поприветствовал сына обычным теплым объятием.

– Спасибо, что пришел, – проговорил он ему на ухо. – Это очень важно для твоей матери.

– Поэтому-то я и пришел, – сказал Фрост.

– Отличный вчера был ужин, правда? Мы с мамой в восторге от Дуэйна и Табби. Она замечательная, правда?

– Да.

– В следующий раз приводи с собой эту Иден, – сказал Фрост.

– Папа, между нами ничего нет. Честное слово.

– Ну все равно приводи. Дженис будет счастлива, что ты хоть с кем-то.

Обнимая Фроста за плечи, Нед повел его к остальным гостям. Его встретили вежливыми, но холодными улыбками. Дженис сидела в обществе Гильды Флорес и китайской пары лет тридцати-сорока, вероятно, родственников шестой жертвы, Сю Тянь. Дженис притянула к себе сына и поцеловала его.

– Может, тебе здесь неуютно, но я все равно рада, что ты пришел, – прошептала она.

Фрост увидел, что диваны и кресла сдвинуты в круг с золотистым ковром в середине. Сидячих мест для всех не хватало. Истон прикинул, что гостей не меньше тридцати человек. Родственники из разных семей держались за руки и прижимались друг к другу. Обнимались. Плакали. Изредка слышался смех. Кто-то показывал снимки из телефонов. На всех стенах комнаты были развешаны фотографии привлекательной девушки. Фрост знал, что это Наташа Любин.

Возможно, большинству этих людей подобные встречи облегчали боль, но на Истона они действовали удушающе. Обычно он плохо чувствовал себя в толпе.

– Давайте перейдем к описаниям! – объявила Доминика Любин через двадцать минут, которые показались Фросту вечностью.

Он вопросительно посмотрел на мать.

– Это шанс для всех поделиться воспоминаниями, – пояснила Дженис.

Все родители расселись по стульям и диванам. Фрост остался за пределами круга в числе тех, кому не хватило места, братьев, сестер и детей. На одном из стульев он заметил Камилль Валу. Выглядела она вполне благополучной, но выражение на лице было страдальческим. Их взгляды встретились, и у нее даже приоткрылся рот в немом изумлении. Фрост вспомнил их разговор и ее полную скорби реакцию, когда она изучала надпись на крышке настоящих часов. La rêveuse.

Камилль привстала со стула – казалось, ею движет непреодолимое желание пересечь комнату и влепить ему пощечину. Однако она все же села и отвела взгляд, кусая губу.

Начались истории.

Доминика Любин рассказывала первой. Ее муж – высокий мужчина на несколько лет старше нее – сидел с ней рядом. Она вспоминала, каким пустым был дом после того, как Наташа уехала в колледж, и какими долгими были те четыре года, что дочь училась в университете. А потом Наташа вернулась домой и поступила на работу в департамент благоустройства парков. Она работала в Стерн-Гроув, поэтому ей достаточно было перейти дорогу, чтобы оказаться на рабочем месте. У матери, отца и дочери появилась возможность каждый день устраивать совместные завтраки.

До появления Руди Каттера.

После этого дом опять стал пустым, как будто Наташа уехала учиться; только на этот раз Доминика знала, что дочь никогда не вернется домой.

Следующим заговорил отец Рей Харт.

Потом Гильда Флорес. Потом Камилль Валу. Потом муж Хейзел Диксон, державший на коленях маленького сына. Все плакали. У Фроста даже закружилась голова от постоянного звучания имен жертв. Он видел лица девушек, но до настоящего момента практически не знал их. Они, словно призраки, собрались в комнате и преследовали тех, кто остался на земле. Вокруг него звучали голоса, но он слышал только голос Руди Каттера в телефоне и чувствовал себя абсолютно бессильным, а в его душе поднималась ярость, которой он не испытывал никогда в жизни.

Поглощенный собственными мыслями, он не заметил, как к нему обратилась мать, сидевшая на другом конце комнаты:

– Фрост! Ты не мог бы рассказать нам что-нибудь о Кейти?

Все посмотрели на него. На лицах появилось выжидательное выражение. Тишина стала напряженной, как тиканье часов. Тик-так. Фрост лихорадочно искал, что бы такое рассказать, но ничего не находил. Его сердце бухало где-то в горле. Во рту пересохло. Он провел рукой по каштановым волосам и сказал:

– Мне нужно на воздух.

Не медля ни секунды, он вылетел из дома и захлопнул за собой дверь. Перешел проезжую часть и привалился к толстому стволу эвкалипта. Ему было трудно дышать. Под плотной сенью крон день казался вечером.

Неожиданно он услышал рядом голос:

– Вы из группы?

Фрост огляделся по сторонам и увидел на отделанной плитняком скамейке мужчину примерно одного с ним возраста. Мужчина, черноволосый, в красных очках, сидел, вытянув длинные ноги. В руке у него была дымящаяся сигара. Он был одет в ржавого цвета свитер и джинсы.

– Прошу прощения?

– Я видел, вы вышли из дома. И решил, что вы, должно быть, кто-то из родственников.

– Да. Меня зовут Фрост Истон.

Мужчина встал со скамьи и протянул руку. Инспектор пожал ее.

– Робби Любин. Таш – Наташа – была моей сестрой.

– А моей была Кейти.

Робби сунул руку в карман джинсов и достал сигару.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Таш всегда донимала меня за сигары. Говорила, что они воняют. Поэтому я курил их в ее присутствии, когда мог.

Фрост улыбнулся.

– Правильно делал.

Робби махнул рукой в сторону дома.

– Эти сборища с обнимашками не по мне. Я предпочитаю скорбеть по-своему.

– Я тоже. – Фрост попытался вспомнить, что ему известно о брате Наташи. – Кто-то говорил мне, что ты из Миннесоты. Это так? Или я тебя с кем-то путаю?

– Нет, это я, – ответил Робби. – Я живу в пригороде Миннеаполиса, в городе под названием Мейпл-Гроув. Работаю в «Медтронике». Родители не могут понять, что я там делаю. Думают, что в Миннесоте тундра с дикими холодами.

– Миннесота мне не совсем чужда.

– Да?

– Ну если верить моей маме, когда она была беременной мною, они отправились путешествовать по стране и спорили насчет моего имени. В общем, когда они ехали по южной Миннесоте, они увидели на шоссе указатель. В одну сторону был город Истон, а в другую – Фрост. «Фрост Истон». Мама восприняла это как откровение свыше.

– Здорово. – Робби затянулся и выдохнул клуб дыма.

– Наташа была старше или младше тебя?

– Таш была на четыре года младше меня.

– И Кейти тоже.

– Вы с ней были близки? – спросил Робби.

– Лучшие друзья с самого детства. Всегда были вместе. А вы?

– В детстве – не очень, – ответил он. – Я был помешан на компьютерах. А Таш с головой ушла в спорт. Играла в баскетбол. Она была очень высокой, как наш отец. Тогда каждый из нас жил своей жизнью, но все изменилось, когда она уехала в колледж. Я стажировался в «Медтронике», а Таш – вот удача! – взяли в баскетбольную команду Университета Миннесоты. Поэтому она переехала ко мне. Мы жили вместе все четыре года, пока она училась. И вот тогда мы здорово сблизились.

– Но ведь после этого она вернулась в Калифорнию? – спросил Фрост.

– Верно. Зимы там не для нее. Она их люто ненавидела. Думаю, она переживала, что родители далеко. Я рад, что у мамы с папой было два года, пока она снова жила дома. Ну до всего этого.

– Да.

Робби пристально посмотрел на него через свои ярко-красные очки.

– Ведь ты коп, да? Тот, который нашел часы?

Фрост кивнул.

– Мои родители не в восторге от тебя, – сказал Робби. – Они считают, что тебе следовало бы держать рот на замке. Уж я пытался убедить их в том, что они ошибаются. Я работаю в том бизнесе, где можно идти только напрямик, и я не одобряю тех, кто ходит кружными путями, даже если они делают это во благо.

– Я признателен.

– Представляю, как ты мучился, когда делал выбор. Ведь ты не сторонний наблюдатель.

– Да.

– У тебя есть фото Кейти?

– Конечно.

Фрост достал из кармана телефон и показало фото, которое он использовал в качестве скринсейвера, то самое, где они вместе в солнечный летний день за год до убийства были сняты в Алькатрасе. Кейти стояла, привалившись к его плечу; на ее лице была широченная улыбка; в светлых волосах словно запутались лучики солнца. Фросту нравилось помнить ее такой.

Робби долго смотрел на фотографию, а потом вернул телефон Фросту.

– Вы с ней очень похожи.

– Все так говорят, – согласился Фрост и добавил: – А у тебя есть фото Наташи?

– Конечно.

За все эти годы Фрост повидал много фотографий Наташи Любин – в том числе и с места преступления, – но он знал, что Робби хочется похвастаться сестрой. Вполне естественное желание для братьев или сестер. Робби достал телефон, прокрутил множество фотографий и нашел ту, которую искал.

– Это мы в моей квартире в Миннеаполисе, – сказал он. – Таш тогда была на последнем курсе.

Фрост перевернул телефон, чтобы фотография была во весь экран. Снимок получился очень радостным. Наташа, в желтой спортивной форме, с длинными темными волосами, забранными в хвост, на целых шесть дюймов возвышалась над старшим братом. У Робби, более молодого и худого, с более длинными, чем сейчас, черными волосами, были те же красные очки. Оба строили рожицы в камеру и шалили, вырывая друг у друга баскетбольный мяч. Было ясно, что они в Наташиной спальне: Фрост разглядел баскетбольные награды, выставленные на полке позади них.

– Ты прав, она и в самом деле была очень высокой, – сказал он.

– Шесть футов четыре дюйма, – сказал Робби. – И она напоминала мне об этом каждый раз, когда мы виделись.

– Естественно, как же иначе, – улыбнулся Фрост.

Он уже собирался вернуть телефон Робби Любину.

И тут увидел это.

Он даже прищурился, чтобы лучше разглядеть детали. Сначала он не понял, что видит, а когда сообразил, похолодел. Большим и указательным пальцами он увеличил снимок и передвинул его так, чтобы видна была книжная полка позади Наташи и Робби. Там, на полке, он увидел вставленный в рамку маленький, пять на семь дюймов, рисунок.

Увеличенное изображение было нечетким, но это не имело значения. Фрост знал, что ошибки нет. В рамке был тот самый кусочек мозаики, который все годы ускользал от Джесс. В рамке был ответ. Связь. Мотив. Причина, по которой погибли все женщины. За стеклом было доказательство, которое вернет Руди Каттера за решетку до конца его дней.

– Что это? – выпалил Истон, указывая пальцем на экран. – Откуда это?

Робби наклонился, чтобы увидеть то, на что смотрел Фрост.

– А, рисунок? Мама подарила его Таш, когда ей исполнилось восемнадцать. Это портрет мамы с Таш на руках в больнице. Таш он очень нравился. Он до сих пор висит на стене у меня в Миннесоте. Хоть маленькое, но напоминание о ней.

Инспектор продолжал смотреть на рисунок в рамке.

На рисунке была мать с младенцем на руках. Рисунок был сделан на скорую руку, но очень талантливым художником. Он даже узнал Доминику Любин, более молодую, сияющую торжеством и уставшую. Ее глаза лучились счастьем, когда она смотрела на своего ребенка, на малышку, которой она дала жизнь. Глаза малышки были закрыты; вступив в новый мир, она спала спокойным сном. Рисунок, должно быть, сделали через несколько часов после рождения Наташи.

Фрост увидел подпись под портретом: «Доминика и Наташа». Ниже стояла дата рождения Наташи.

– Ты знаешь, кто это нарисовал? – спросил он.

Робби пожал плечами.

– Извини, нет. Если честно, то я даже не знаю, откуда он у мамы. А что?

Фрост не ответил. Он и так знал, кто художник. Знал, потому что видел почти идентичный портрет в спальне Нины Флорес, нарисованный той же рукой. И не только в спальне. Этот рисунок был четко виден на заднем фоне той фотографии, на которой были сняты Нина и Табби и из которой был сделан значок, надетый Ниной на ее двадцать первый день рождения.

Любой, кто взглянул бы на фотографию, любой, кто знал, откуда этот рисунок, сразу узнал бы его, даже в миниатюре. Рисунок был сделан в той же технике, что и автопортрет над камином в доме Джозефин Стиллман. Вероятно, поэтому так работа показалась ему смутно знакомой. Не из-за своего содержания. А из-за техники.

Руди Каттер тоже наверняка узнал его.

Он наверняка сразу заметил его, когда Нина Флорес похвасталась ему своими значками.

Он наверняка увидел рисунок и понял, что его нарисовала его жена.

Глава 40

Вернувшись в дом Любинов, Фрост поделился с семьями тем, что ему удалось обнаружить, и все тут же начали вспоминать. Выяснилось, что у всех были одинаковые рисунки матери и дочери.

Камилль Валу подарила рисунок, на котором она была в больнице с новорожденной Мелани, родственникам мужа, когда навещала их в Швейцарии. Она предполагала, что он все еще висит в их шале в Венгене.

Родители Рей Харт хранили такой же рисунок в коробке вместе с другими памятными вещами на чердаке. Они давно не заглядывали туда.

Мать Сю Тянь отправила рисунок бабушке Сю в Китай.

Отец Хейзел Диксон вспомнил рисунок, правда, он вместе с другими вещами из детства Хейзел сгорел во время пожара несколько лет назад.

Ни у кого, кроме Гильды Флорес, этот рисунок не висел на стене. У нее же он висел только потому, что она решила оставить комнату Нины такой, какой она была при жизни дочери. Рисунок с Наташей все еще стоял на полке в доме Робби Любина, но этот дом находился за две тысячи миль отсюда, в Мейпл-Гроуве, Миннесота. Никто из семей не подозревал, что существуют такие одинаковые рисунки. Не подозревала и Джесс.

Фрост не мог осуждать ее за то, что она не заметила рисунок.

Даже если бы Джесс и выяснила, где родились все жертвы, она все равно не распознала бы схему. Матери жертв рожали в трех разных больницах в различных частях города, и Фрост предположил, что Хоуп Каттер надолго не задерживалась ни на одной работе. К тому же Хоуп была медсестрой отделения экстренной помощи, а не акушерского. У нее не было поводов оказаться в послеродовой палате. «В больнице, когда у нее выдавалась свободная минутка, она ходила в педиатрическое отделение и болтала с мамочками».

Однако оставалась Кейти.

Как и в остальных аспектах убийства, она не вписывалась в схему. Она вообще родилась не в Сан-Франциско; она оказалась сюрпризом даже для Дженис, когда та поехали навестить тетку Фроста в Сан-Луис-Обиспо. И у родителей не было такого рисунка. Все это подкрепляло предположение Фроста о том, что Кейти случайно наткнулась на Руди Каттера. Она увидела его где-то, когда он занимался тем, что никто не должен был видеть.

С новой уликой была одна проблема.

Все родители помнили рисунок, но никто не вспомнил Хоуп Каттер. Рисунки не были подписаны. Не было ничего, что могло бы связать ее с ними.

– Мне запомнилось еще кое-что, – сказала Камилль Валу. – Рисунок оказался для меня приятной неожиданностью. Я не знала, откуда он взялся. Когда женщину выписывают из роддома, сестры собирают все ее личные вещи. Выписка – это, конечно, радостное событие, но ты чувствуешь себя усталой и полна тревоги. Прошло несколько дней, прежде чем я открыла конверт из манильской бумаги, лежавший с вещами. Внутри был рисунок. Без пояснений. Без записки. Без подписи. Просто картинка. Мне он, естественно, понравился, но я не представляла, кто его нарисовал.

Гильда Флорес рассказала то же самое.

И другие матери тоже.

– Я даже позвонила в больницу, – вспоминала мать Рей Харт. – Хотела узнать, чей это рисунок, чтобы поблагодарить художника. Я думала, что это сувенир от больницы, который дарят всем мамочкам. Но они ничего не знали о рисунке.

– Моя жена тоже звонила, – сказал Стивен Диксон. – В больнице никто не знал, откуда взялся рисунок. Помню, они сказали, что она не первая, кто нашел рисунок в своих вещах. По этому же поводу звонили и другие мамаши. Очевидно, художник действовал тайно, потому что они так ничего и не выяснили.

Никто не знал Хоуп.

Никто не помнил Хоуп.

Однако Фрост знал, что все эти рисунки сделала Хоуп Каттер. Именно она. Теперь ясно, что дало толчок ярости Руди много лет спустя. Рисунок. Звено, связывающее Нину Флорес и жену Руди.

Звено, по которому можно найти одну из женщин с именем Мария Лопес.

Теперь остается доказать эту связь. И выяснить, кто следующая.

Фрост знал, кто ему поможет.

* * *

Фрост припарковался у дома Джозефин Стиллман в Стоунстауне.

Дверь открыла мать Хоуп, и она совсем не удивилась при виде него. Она держалась с неприкрытым вызовом. Пригладив золотисто-каштановые волосы, она сложила руки на груди.

– Я предполагала, что вы вернетесь, – заявила она.

– И вы знаете почему, не так ли? – спросил Фрост.

Джозефин открыла дверь шире и позволила ему войти в дом. Он прошел в маленькую гостиную, где со стены на него смотрел полный отчаяния автопортрет Хоуп. Все годы Хоуп хранила свою тайну у всех на виду.

Фрост показал Джозефин ту же фотографию, что и в прошлый раз.

– Рисунок на заднем плане, – сказал он. – Именно его вы увидели, когда рассматривали снимок. И поэтому так отреагировали. Ведь это Хоуп нарисовала, верно?

Джозефин даже не надо было снова разглядывать фотографию.

– Да, она.

– Вы должны были сразу сказать мне.

– Почему это так важно? Ведь столько лет прошло.

– Это важно, потому что у всех жертв был такой же рисунок, сделанный еще в больнице. Это та самая деталь, что связывает их вместе. Вам известно, что в больницах, где Хоуп работала, она рисовала мамочек с новорожденными? Вы видели рисунки?

Джозефин перевела взгляд на портрет дочери.

– Естественно.

– Расскажите мне о них.

Джозефин прошла к старомодному высокому столику на одной ножке из красного дерева. Она выдвинула ящичек и достала пачку писем и фотографий. Порывшись в пачке, она нашла то, что искала – пожелтевший лист бумаги, вырванный из блокнота на пружинке, – и протянула Фросту. Это был рисунок матери и младенца, сделанный шариковой ручкой; он был практически идентичен другим рисункам. На этом стояла подпись художника: «Хоуп Стиллман». Даже почерк совпадал с почерком в надписях на остальных рисунках.

– У меня была фотография, на которой я с Хоуп на руках в день ее рождения, – сказала Джозефин. – Я показала ее дочери, когда ей было десять. На следующий день она принесла мне рисунок. Нарисовала его по памяти. Вы же видите, что у нее был дар художника. Я гордилась и одновременно переживала.

– Переживали? – удивился Фрост.

– А вы взгляните на ее лицо на рисунке.

Фрост пригляделся. Личико малышки было таким же, как на автопортрете над камином. Несчастным. Страдальческим. Уже в десять лет Хоуп вела борьбу с демонами.

– Это единственное изменение, что она сделала, – продолжала Джозефин. – На фотографии она улыбается. Как любой невинный младенец. А вот на рисунке нет.

– А что насчет рисунков в больницах? – спросил Фрост.

– Я говорила вам, Хоуп нравилось общаться с мамочками. Думаю, она что-то искала, нечто, что ускользало от нее. Ей хотелось верить, что ребенок дополнит ее. Она видела радость на лицах мамочек, и это была та самая радость, которую ей так и не удалось найти. После разговоров с ними и делала эти рисунки. Все по памяти. Потом она убеждалась, что рисунок попал к мамочке, а копии сохраняла. И делала копии для меня. Однако она рисовала только девочек. Для себя она не хотела ничего, кроме дочери. Она создала десятки портретов.

Десятки.

Хоуп навестила каждую мать. Возможно, даже держала на руках каждую малышку. И все они в списке убийцы. Каттер далек от завершения, и его надо остановить. Сейчас у них хотя бы есть веская улика, которая поможет связать его с каждым убийством. Они смогут арестовать его. Если найдут.

– У вас сохранились копии рисунков? – спросил Фрост.

Джозефин кивнула.

– Да, я храню их в альбоме.

– Мне очень нужно забрать у вас этот альбом, – сказал он.

На лице Стиллман отразилась тоска.

– Знаю. Я уже принесла его с чердака. Он в другой комнате. Сейчас принесу. Я собиралась сегодня звонить вам, чтобы все рассказать. Я не смогла бы жить с этой тайной. Тогда, поверьте мне, я не догадывалась, что эти рисунки важны. Даже в голову такая мысль не приходила. Если бы я поняла, что затеял Руди, я бы обязательно кому-нибудь рассказала.

Фрост усомнился в том, что это так, но сейчас это не имело значения.

Значение имели лица, имена и даты рождения на рисунках.

Джозефин вышла из комнаты. Фрост ждал возле камина с Хоуп. Он чувствовал, что она наблюдает за ним. Она каким-то странным образом оживала на этом портрете. Но уже без своего безумия; оно ухитрилось перебраться в сознание Руди Каттера.

Вернулась Джозефин с маленьким альбомом для фотографий, который она держала обеими руками. Она протянула его Фросту, и тот осторожно взял его. От альбома пахло плесенью, на корешке была пыль. Бережно открыв его, он обнаружил только черные страницы с грубыми, необработанными краями. Не было ни уголков, ни прозрачной пленки. Рисунки Хоуп были аккуратно приклеены клейкой лентой к каждой странице. Они были одинаковыми и в то же время разными. Бумага и лента высохли и крошились; чернила поблекли.

Фрост переворачивал одну страницу за другой. Он видел лица и имена. Матерей и детей. Многие были незнакомы, но были также и те, кого он узнал. Дочери, ставшие жертвами.

«Камилль и Мелани».

«Гильда и Нина».

«Келли и Хейзел».

«Вен и Сю».

Этот альбом, покрывавшийся пылью на чердаке, уже давно мог бы все изменить. Каттер до сих пор сидел бы в тюрьме. И кто-то из жертв остался бы жив. Возможно, Кейти осталась бы жива. И Джесс.

Он перевернул следующую страницу и увидел под рисунком два имени:

«Соня и Мария».

Мария довольно распространенное имя, однако он сразу понял, что нашел Марию Лопес, просто взглянув на лицо матери. Женщина, с которой он виделся в холмах Сан-Бруно, была ее точной копией. Он нашел в телефоне данные автомобильной инспекции по различным женщинам с именем Мария Лопес, проживавшим в зоне Залива, и, уточнив дату рождения Марии Лопес из Сан-Бруно, понял, что она совпадает с датой на выцветшем рисунке.

Она была той, кого он искал.

Фрост представил дом Марии и тропы, ведущие к вершинам Суини-Ридж.

Он вспомнил телефонный звонок Руди Каттера и яростный вой ветра на заднем фоне.

Теперь ясно, где был Каттер. Фрост тут же связался с полицией и приказал начать поиски.

Глава 41

Близились сумерки.

Туман наступал на кряж, как огромная армия; похолодало. В домах, разбросанных по долине, зажглись огни. Руди, неподвижный и замерзший, ждал в своем логове на склоне, откуда он уже несколько часов следил за Марией Лопес.

Ему не было одиноко. С ним была Хоуп. Она всегда была с ним, как ангел. Каждый раз, пронзая жертву ножом, он убивал ее, но каждый раз она возвращалась к жизни, и ему приходилось повторять все снова и снова. Одну за другой, одну за другой, он стирал даже проблески той, кем она была. Все следы, что она оставила на земле.

И все равно она сидела рядом с ним.

Он проделал долгий и ужасный пусть с первого апреля девять лет назад. Он никогда не искал своей судьбы; судьба сама нашла его в тот день, словно повеселилась в День дураков. Тот день должен был стать последним днем в его жизни. Он наконец-то созрел для того, чтобы покончить с собой, и плотно захлопнул дверь своего пустого мира. Он уже предпринимал попытки, но все они провалились. Травился таблетками. Вешался. Душил себя выхлопными газами в «Кадиллаке» Фила. И каждый раз шел на попятный до того, как смерть забирала его к себе.

В тот раз он решил пойти до конца.

У него все было спланировало. Первое апреля. Он собирался сходить с Филом на последнюю игру «Джаенстс». Съесть бургер и выпить пива. А потом, когда наступит полночь, приехать на мост Золотые Ворота и последовать примеру «прыгунов». Достаточно сигануть с перил, и пути назад нет. Невозможно передумать, когда летишь вниз.

Но вместо этого жизнь и рок изменили весь его план до того, как он приехал на мост. Он часто размышлял над теми невероятными случайностями, что произошли в тот день и направили его по другому пути.

Если бы Фил не опоздал и вовремя подхватил его, чтобы ехать на игру, Руди уже лежал бы на дне залива.

Если бы он выбрал другую кофейню в Паромном терминале, он уже лежал бы на дне залива.

Если бы он выбрал другой день, не первое апреля, он уже лежал бы на дне залива.

Но вместо это он зашел именно в ту кофейню, чтобы дождаться Фила, и встретил Нину Флорес, праздновавшую двадцать первый день рождения.

Руди помнил, как сидел на табурете у стойки и его латте со льдом согревался и становился водянистым, потому что он потерял интерес к напитку и даже не удосужился сделать глоток. В тот момент его жизнь была начисто лишена цели. Соседний табурет был не занят, но Хоуп все равно была рядом, как всегда, бессмертная и неукротимая. Он чувствовал себя оцепенелым. Ему хотелось только умереть, если таким образом можно было прогнать ее прочь.

А Нина Флорес все трещала.

Он впервые сталкивался с тем, чтобы человек так много болтал. И не представлял, как она ухитряется дышать – ведь каждая секунда была наполнена трескотней. Она говорила. Она пела. Она смеялась. Она танцевала. Она окликала людей, входивших в терминал:

«Эй, подходите и поздравьте меня с днем рождения!»

Руди изо всех сил пытался игнорировать ее. Когда ты готовишься броситься вниз с моста, тебя совсем не радует трескотня веселого баристы, рассказывающего, как прекрасна жизнь. К тому же он против воли делал подсчеты. Этой девчонке двадцать один год. Рен, если бы она осталась жива, в ноябре было бы двадцать один.

Но Хоуп отняла у нее жизнь. В три сорок две ночи.

Он вдруг поймал себя на том, что таращится на Нину и представляет, как выглядела бы Рен в этом возрасте. Он пытался представить ее лицо, взрослой. Он представлял, чем бы они вместе занимались, отец и дочь. Он думал обо всем, чего оказался лишен. Сегодня матч «Джаентс»? Он бы пошел с Рен.

Чем дольше он сидел в кофейне, тем тягостнее становилось у него на душе. Хотелось встать и уйти, но что-то удерживало его на месте и заставляло слушать болтовню этой девицы. И ведь опять вмешалась судьба. Если бы он ушел, если бы он встал и пошел прочь, ничего бы не изменилось. Он поднялся бы на мост. Он до конца исполнил бы свой план.

Однако вместе этого он остался.

Чем меньше внимания он обращал на Нину Флорес, тем интенсивнее она пыталась привлечь его. Это словно стало целью ее жизни. И для достижения этой цели через полчаса она перегнулась через стойку и указала на значки на своей футболке.

«А на этом фото я на выпускном. Нет, ну разве можно поверить, что это я? Прическа совсем не та. Да и толще я была. На целых двадцать фунтов. А сейчас никаких углеводов, ни-ни! Ну хотя бы не так много. Естественно, каждый должен съесть кусочек именинного торта, поэтому на сегодня я сделала исключение. Плюс придется пить. Как вы думаете, чего мне выпить? Пива? Я думаю, чего-нибудь покрепче. Может, несколько порций текилы.

А вот на этом фото все мои братья! Три брата и ни одной сестры. Табби, вот она мне как сестра. У вас есть сестра? Можно постоянно ссориться братьям и сестрам, но я старшая, так что они знают, что у меня не забалуешь. Я люблю их, но не говорите им, что я вам об этом рассказала.

А это мы с Табби! Прикольно, да? Это мы с ней примерно неделю назад. Мы собирались на тусовку, классные девчонки, правда? Взгляните на наши улыбки. Видите – как сестры! Люди говорят «лучшие друзья навсегда», но на самом деле не понимают, что это такое. А вот для меня она точно лучшая подруга навсегда. Правда, Табби?»

Руди не услышал, что ей ответила другая девушка за стойкой.

Он обнаружил, что не отрываясь смотрит на огромный значок, приколотый у выреза на футболке Нины. Даже подался вперед, чтобы лучше видеть. Сначала он подумал, что бредит. Что это видение, навеянное его планами; что это так шутит с ним призрак Хоуп.

Но он ошибся. Все было на самом деле.

На фотографии, в комнате, на стене позади этих двух девиц был рисунок матери и младенца. Он знал эти рисунки. Десятки таких рисунков лежали в коробке у него в гараже. Хоуп рисовала молодых мамочек и новорожденных малышей с тех пор, как стала работать в отделении экстренной помощи.

Руди словно обухом по голове огрели – настолько жуткой оказалась реальность. Хоуп побывала в больничной палате у этой девицы, когда та родилась. Хоуп разговаривала с ее матерью. Смеялась с ней. Возможно, даже держала этого ребенка на руках. Она сделала рисунок и навсегда запечатлела ее лицо. Хоуп разглядела красоту этой девицы и любовь ее матери к ней. Эта девица выросла в нормальной семье с родителями и братьями.

Эта девица жива. А Рен мертва.

И нет никакой случайности, что Руди встретился с ней. Именно в этот день.

Мысль о том, что Нина и Хоуп когда-то пересекались, пробудила в Каттере ярость, которая заполнила те уголки его души, где раньше была лишь выхолощенная скорбь. Девица была прямой связью с Хоуп. Хоуп продолжала жить в Нине Флорес. Она была многолетником, который ежегодно возвращается к жизни, – цветком, который нужно выдернуть из земли и уничтожить раз и навсегда. Может, если у него это получится, он станет свободным.

Руди вышел из кофейни другим человеком.

Он все равно пошел с Филом на матч «Джаентс». Он все равно съел бургер и выпил пива. Но потом он не пошел на мост Золотые Ворота, чтобы прыгнуть вниз и удариться о жесткую поверхность воды. Вместо этого он всю ночь провел в гараже с коробкой из прошлого, которую не открывали двадцать один год. В коробке лежали памятные вещи из его жизни с Хоуп. Он два десятилетия пытался уничтожить эти воспоминания, но теперь понимал, что это было ошибкой. Ему хотелось все вспомнить. Ему хотелось нанести ответный удар. Ему хотелось, чтобы Хоуп почувствовала то же, что чувствовал он, чтобы она узнала, что он тоже способен убивать. Что он, как и она, способен забрать у кого-то будущее, мечты.

Он нашел копии рисунков. Все. Десятки.

Просматривая их, он нашел ту, что искал. «Гильда и Нина». Пока он глядел на рисунок, у него в голове сложился план. Четыре года он не находил способа отомстить Хоуп за ее поступок. Но сейчас он его нашел.

«Гильда и Нина».

Через две недели, когда все уже свершилось, он вернулся домой, взял спички и поджег рисунок. В ту ночь он спокойно проспал до самого рассвета, не просыпаясь в три сорок две.

И понял: на этом его дело не закончено.

На следующий год он забрал у Хоуп Рей Харт. Еще через год – Наташу Любин. Он сжигал рисунки и смотрел, как они превращаются в пепел. И ему казалось, что, пока они горят, Хоуп испытывает боль от того, что он сделал. Что она стоит по ту сторону окна и беззвучно кричит ему. Этой битве не было конца. Во всяком случает, пока он жив.

Руди поежился.

Узкое щупальце тумана скользнуло по его шее и возникло перед глазами, замутняя зрение, как катаракта. У него мало времени. Приближается вечер. До темноты всего час, к тому же туман крадет дневной свет. Он поднял бинокль и осмотрел дом под холмом. В окнах горел свет, и ему отлично была видна спальня Марии. Она читала книгу, лежа на кровати, однако ее лицо было мрачным и напряженным. Судя по всему, выходить из дома она не собиралась.

Почему же она не идет на пробежку?

Она же всегда бегает. Каждый день. И тут он понял: Фрост Истон предупредил ее. Напугал. Она осталась дома, изменив обычный распорядок, из-за него.

Руди сомневался, что с Марией ему выпадет еще один шанс. Завтра все будет по-другому. Сейчас или никогда. Надо что-то делать. Он достал из рюкзака телефон и включил его, потом набрал номер. В бинокль он увидел, как она встала, чтобы ответить на звонок. В динамике прозвучал ее мелодичный голос:

– Алло?

– Мисс Лопес? Это инспектор Уолфф из полиции Сан-Франциско. Я работаю с инспектором Истоном. – Руди говорил официальным тоном, но вполне дружелюбно.

– О, есть новости? – спросила Мария.

– Да, есть. Мы смогли определить ту женщину, на которую нацелился Руди Каттер, и хорошая новость в том, что это не вы. Мы обзваниваем всех, с кем беседовали, чтобы сообщить, что они в безопасности и что им не о чем беспокоиться.

– Господи, какое облегчение.

– Вы правы. Инспектор Истон приносит свои извинения за то, что потревожил вас, но мы, как вы понимаете, должны были принять меры предосторожности.

– Конечно.

– Приятного дня, – сказал Руди.

И отключился.

Он наблюдал за Марией и ждал. Она ходила взад-вперед по спальне. Подошла к окну и устремила взгляд на темные холмы. На ее лице появилась нервная, но лишенная страха улыбка. Сейчас она даже выглядела ликующей. А потом, как он и надеялся, она начала переодеваться. Надела облегающую, с длинными рукавами футболку с широкими полосами. Затем черные шорты. Наклонившись, принялась завязывать шнурки на красных высоких кроссовках.

Лопес собиралась на пробежку.

Руди достал из рюкзака нож.

«Смотри, Хоуп».

Глава 42

Мария знала холмы так же хорошо, как можно знать тело возлюбленного. Она бегала здесь каждый день. Когда она вышла из дома, ее окатило волной холодного воздуха с океана. Она ощутила влагу на лице; собирался дождь. Выбежав на улицу, она сделала несколько упражнений по растяжке.

Предупреждение инспектора Истона насчет Руди Каттера все время казалось ей надуманным, но только после звонка его коллеги, сообщившего, что ей ничего не грозит, она поняла, как сильно разнервничалась. Сейчас ее переполняла энергия, не давая сидеть на месте. Конечно, время для пробежки было поздним – скоро стемнеет, – но она знала: она не уснет, если не пробежится. После целого дня дикого страха ей нужно заняться чем-то нормальным.

Закончив растяжку, Мария оглядела холмы. Ярко-зеленые, они вершинами утыкались в сумрак; редкие деревья возвышались над плотным кустарником, напоминая одиноких солдат. Огромный клок тумана уже взобрался на вершину кряжа и норовил сползти в долину. Марии хотелось измотать себя физической нагрузкой, пробежать по дороге, которая резко поднималась вверх, к вершине, и вела к противоположному склону, уходящему к Пасифике и океану. Только таким образом она смогла бы выжечь свою тревогу. Мария сунула в уши наушники и открыла плей-лист. В последнее время она была одержима Элли Голдинг[60]. Включив «Моя кровь», она побежала к заповеднику. Музыка, звучавшая в ушах, отсекала все звуки.

Пробежки были для Марии терапией. Многие бегуны во время бега очищают мозги, думая только о темпе и дыхании, но Лопес брала с собой всю свою жизнь. Сейчас она думала о Джереми. Она жена, певица, актриса и сотрудник благотворительного фонда, но превыше всего – мать Джереми. Он для нее все. Мысль о том, что она может оказаться в списке Руди Каттера, испугала ее не из-за того, что что-то может случиться с ней. Ею овладел дикий страх выпасть из жизни сына. Не видеть, как Джереми взрослеет. Не видеть, как он учится в школе, занимается спортом, танцует и ухаживает за девочками. Не узнать, чем он станет заниматься и где будет жить. Его будущее для нее важнее, чем ее.

Мария увеличила темп, убегая от ужаса, что владел ею весь день, и чуть не плача от облегчения. Щупальца тумана вились вокруг ее рук и ног, как лианы в джунглях. Она ощутила, как в заднем кармане шортов завибрировал телефон, но решила не сбиваться с ритма. Стоит остановиться на подъеме вверх, и темп бега уже не восстановится. Наверху тот склон кряжа, что спускался к океану, был затянут туманом. Она бежала вверх в ничто, и о том, что вершина достигнута, она узнала по тому, что земля под ногами наконец-то стала ровной.

Наверху туман, серебристый и непроницаемый, клубился, будто живое существо, постоянно меняя форму. Лопес побежала на запад, к океану. На этом участке тропа шла по ровной поверхности, но асфальта на ней уже не было, и Мария сбавила темп, чтобы не подвернуть ногу на каком-нибудь выступающем из земли валуне. По обе стороны от тропы рос плотный кустарник, а туман, как всегда, создавал ощущение затерянности и одиночества. Однако это не пугало ее. Она много раз бегала по этой тропе.

Мария думала о наступающем вечере. Няня уйдет, и в доме останутся только она и Джереми. Она достанет свою гитару и попоет для сына. Это крохотный кусочек прошлого, от которого она не отказалась отчасти для себя, а отчасти для него. Интересно, гадала она, пройдут годы, но сожмется ли у Джереми сердце, когда он услышит по ретрорадио какую-нибудь песню Элли Голдин? Попытается ли он вспомнить, где он ее слышал раньше и почему она напоминает ему о маме?

В кармане завибрировал телефон и переключился на голосовую почту. Наверное, это Мэтт звонит из Малайзии, или из Сингапура, или из какого-то другого места. Ничего, он поймет. Пробежка – это свято, нельзя прерывать бег.

Когда тропа пошла под уклон, Мария наконец-то остановилась. Если бы она побежала дальше, тропа привела бы ее к шоссе номер один недалеко от Пасифики. Пора было возвращаться домой. Мария двинулась в обратный путь, погруженная в мир, который простирался всего на несколько футов вокруг нее. На перекрестке тропа расширилась, и Мария поняла, что бежит по тому участку, что тянется вдоль вершины кряжа. Джереми всего в миле от нее, у подножия холма.

Местность здесь была открытой. Недалеко стоял монумент, отмечавший место, откуда испанские первопроходцы впервые увидели залив Сан-Франциско. Мария решила ненадолго перейти на шаг. Она вынула из ушей наушники. Туман вдруг стал выделывать трюки с ее зрением. Она видела странные вещи и не знала, насколько они реальны. То ей казалось, будто ее окружает огромный рой оранжевых бабочек-монархов. А то – будто она стоит на краю пропасти, которой тут не могло быть. Так Лопес, застыв, словно громом пораженная, простояла несколько минут, прежде чем ей удалось убедить себя в том, что все это иллюзия.

Неожиданно из тумана появилось лицо.

На тропе, футах в десяти, стоял мужчина в джинсах и черной толстовке с капюшоном. Его рук видно не было. Он смотрел на нее неподвижным, мертвым взглядом. И вдруг исчез так же быстро, как появился. Лицо растворилось в налетевшем облаке тумана. Однако Марии хватило этого короткого мгновения, чтобы узнать его.

Лицо, появившееся и исчезнувшее, принадлежало Руди Каттер.

Он здесь.

Марию пробрал озноб, но не от холода, а от страха. Она инстинктивно сделала шаг назад и ступила в чахлую поросль у тропы. Под кроссовкой треснула ветка. Мария говорила себе, что это еще одна иллюзия, созданная туманом. Каттер нацелился не на нее; он охотится за другой женщиной. Так сказала полиция.

Мария прислушалась, но ничего не услышала. Она была одна.

А одна ли?

Она решила, что позади нее что-то есть, и резко повернулась. Но там ничего не было. И тут Лопес почувствовала, что к ней кто-то приближается, однако с другой стороны. Она опять повернулась.

Ничего. Никого.

Ей хотелось закричать, но она плотно сжала губы. И не шевелилась. Не издавала ни звука. Она поняла, что даже перестала дышать. «Если я не вижу его, значит, и он не может меня увидеть».

Но реально ли все это?

Мария вспомнила, как вибрировал телефон. Она достала его из кармана и увидела, что у нее два пропущенных вызова. Оба от Фроста Истона. Зная, что ее ждет голосовое сообщение, она плотно прижала телефон к уху. Она надеялась, что инспектор сейчас скажет, что все в порядке. Однако его слова снова ввергли ее в ужас:

«Мария, не выходите из дома. Я высылаю полицию. Руди Каттер может быть поблизости».

Мария попыталась выключить телефон, но вместо этого дрожащими пальцами случайно нажала на кнопку громкой связи, и сообщение зазвучало в туман. Ей не сразу удалось остановить его. Тишина показалась угрожающей, как будто она всему миру указала, где находится. Охваченная паникой, она замерла в ожидании.

Туман стремительно густел.

Теперь Мария ни в чем не сомневалась. Каттер точно здесь. Она чувствует его. И она побежала, вслепую, не глядя под ноги.

* * *

Сотрудники полиции Сан-Бруно встретили Фроста у дома Марии. Они уже ждали его, когда он подъехал. Трое офицеров в форме стояли возле двух полицейских машин. Увидев, что дверь в дом открыта, Истон понял, что еще один офицер внутри. Он представился полицейским у машин.

– Какова обстановка? – спросил он.

– Хозяйки дома нет, – ответил один из полицейских, молодой, лет двадцати с хвостиком, дородный филиппинец. – Дверь открыла няня. Сказала, что мисс Лопес ушла на пробежку примерно сорок пять минут назад.

Фрост покачал головой.

– Неужели она на пробежке? Так поздно? Просто не верится, что она решилась пойти на такой риск после нашего разговора.

– Ну няня сказала, что ей позвонили из полиции Сан-Франциско и сказали, что все чисто, – сказал филиппинец.

– Что?!

– Ну да, какой-то детектив позвонил и сказал, что ей нечего беспокоиться, что охотятся не за ней.

Фрост понял, кто звонил. Руди Каттер. Паук заманил ее в свою сеть. У них не остается времени.

– Где она бегает? – спросил он.

– По тропам заповедника. Больше няня ничего не знает. Говорит, что мисс Лопес нравится менять маршруты.

Истон понимал: они слишком далеко, чтобы услышать крик с кряжа. Любой крик там, наверху, прозвучит как шепот. Он знал одно: Каттер преследует Марию. И Мария не отвечает на телефонные звонки. Она думает, что ей ничего не грозит, хотя на самом деле Каттер просто выманил ее из дома.

Фрост устремил взгляд на кряж. Сверху спускался туман, тяжелый и густой. Он уже перевалил через вершину и, как грабитель, крался в долину. Разглядеть снизу, что происходит на склонах, было невозможно. Дневной свет почти угас, и надвигающиеся сумерки добавляли туману черных красок.

Там, наверху, Мария. И они должны добраться до нее.

– Оставьте одного офицера в доме на тот случай, если она вернется, – сказал Фрост. – Остальные за мной.

Глава 43

Истон повел всех в долину. Единственным звуком был стук их башмаков. Ветра практически не было. Через сто ярдов они подошли к развилке: одна тропа спускалась к озеру, другая круто взбиралась вверх, к вершине. Одного офицера он отправил вниз, а сам вместе с другим пошел вверх.

Фрост старался полностью распрямлять ноги при каждом шаге вверх. Туман густел. Редкие деревья превратились в силуэты на фоне серой стены. От долины до вершины идти было примерно с милю. Когда они взобрались наверх, тропа перевалила через вершину и стала спускаться вниз, в следующую долину, а потом опять подниматься вверх. Крутые повороты тропы напоминали подкову. Инспектор то и дело останавливался в надежде услышать шаги Марии, но они оставались тремя одинокими призраками на склоне.

Далеко внизу громко выли сирены – это из города спешило подкрепление. Фрост позвонил капитану Хайдену и попросил его скоординировать работу с полицией Сан-Бруно и Пасифики и расставить людей на выходах с троп. Однако он знал, что лучше всего брать Каттера на кряже. Территория холмов была обширной, их склоны спускались и на запад, и на восток. В тумане и сгущающихся сумерках Каттер вполне мог ускользнуть.

Фрост снова набрал номер Марии. Как и раньше, она не ответила.

Он закричал:

– Мария!

Голос прозвучал громко, но понять, насколько далеко он разнесся, было трудно. Из кустов, растревоженная криком, с насмешливым карканьем взлетела ворона. Они выждали несколько мгновений в надежде, что Мария откликнется, но над тропой висела тишина. Им ничего не оставалось, как продолжить путь вверх.

Когда они поднялись на вершину более высокого холма, вдруг ожил ветер и хлестнул их по лицам, словно мокрой рукой. В плотной стене тумана появились чистые прогалы. То под ногами не видно было тропы, то в следующую секунду перед ними открывалась местность с низкой растительностью. Вдоль вершины кряжа торчало множество столбов с телефонными проводами. Там, где мощеная тропа поворачивала к северу, Фрост заметил, что от нее идет ответвление на юг. На перекрестке стоял маленький каменный туалет со скошенной крышей.

Истон достал из кармана фонарик, резко открыл дверь туалета и посветил внутрь. Ему в нос ударила страшная вонь. Внутри никого не было.

– Что дальше? – спросил один из полицейских.

Тропы проходили по всем вершинам кряжа. Фрост посветил фонариком в обе стороны, но путь лучику преграждал туман. На земле никаких следов не было. Он сложил ладони рупором и снова позвал Марию. Она не ответила.

– Вы двое идите на юг, – сказал он офицерам. – После монумента будет развилка, и вы там разделитесь. А я пойду на север. Если что-нибудь обнаружите, кричите.

Полицейские пошли по тропе, и Фрост наблюдал, как их окутывает туман. Он же вернулся на мощеную тропу, которая под небольшим уклоном поднималась вверх, и пошел вперед через молочно-белую пелену. На холодном и влажном воздухе он продрог до костей.

Инспектор светил себе под ноги фонариком. Недалеко от следующего пика он заметил что-то яркое на сером асфальте. Подойдя поближе, он обнаружил одинокую красную кроссовку. Кроссовка была дорогой, из серии «Найк-Флайнит», и почти новой. Едва ли ее бросили здесь по доброй воле. Наклонившись, он сунул руку в кроссовку. Внутри она была теплой и влажной.

Фрост посветил фонариком, поворачиваясь вокруг своей оси. Чуть впереди от тропы отходила тупиковая тропинка, ведущая к старой метеостанции. Поглядывая себе под ноги в надежде найти еще какие-нибудь указатели, оставленные Марией, он побежал туда. Сильно похолодало. Ветер ревел и подыгрывал себе на металлических деталях измерительной вышки. У Истона возникло впечатление, будто он оказался на вершине мира.

На площадке доминировала огромная накопительная емкость. Земля вокруг была в отпечатках автомобильных шин, однако отпечатки были старыми. Фрост обошел станцию, но ничего не нашел. Это была самая высокая точка кряжа, и здесь вершина пика была плоской. Туман немного рассеялся, но уже стемнело. Инспектор снова позвал Марию, но едва расслышал свой голос.

Он вернулся на тропу напрямик, шагая по низкому кустарнику, и двинулся дальше на север. Футов через двести ему показалось, что в луче фонарика промелькнуло что-то яркое. То была другая кроссовка, такая же, как первая. Мария словно отмечала свой путь крошками хлеба. Значит, ее притащили сюда. Она наверняка где-то близко.

Еще через четверть мили на вершине кряжа располагались развалины старого ракетного комплекса, построенного в пятидесятые годы для защиты зоны залива от воздушного нападения Советского Союза, которого так и не случилось. Здания стояли заброшенными уже несколько десятилетий, но все пешие туристы, оказывавшиеся на Суини-Ридж, знали о них. Фрост побежал. Здания комплекса – раньше отсюда, с этой командной высоты над Тихим океаном, военные контролировали небо страны – появлялись из тумана и обретали очертания. Сложенные из пеноблоков стены были раскрашены уродливыми граффити. Дверей и окон давно не было, и в голые остовах гнездились птицы и укрывались животные. Это был город-призрак холодной войны.

– Мария!

На этот раз он что-то услышал. Какой-то приглушенный звук. Недалеко. Кричала женщина. Крик перешел в визг и оборвался. Шум ветра мешал определить направление крика.

Фрост взял пистолет на изготовку и подкрался к зданиям комплекса. Сорняки, проломившие асфальт, покачивались на ветру. Бетонные платформы, как и здания, были разрисованы граффити. Истон увидел головы инопланетян. Знаки мира. Битника с черными пустыми глазами. Давным-давно кто-то заглавными буквами написал на асфальте:

«Нам всем суждено встретить свой момент истины».

Именно так себя сейчас и чувствовал Фрост.

По треснутым ступеням он поднялся в первое здания. Крыша провалилась, внутри было темно, и когда он обвел вокруг себя фонариком, то увидел вывалившиеся кирпичи стенной кладки и мусор, оставшийся от тех, кто приходил в руины повеселиться. Разбитые бутылки. Шприцы. Остатки еды, надклеванные птицами.

Людей там не было.

Фрост вышел наружу. До полной темноты оставалось совсем немного.

– Каттер! – закричал он, и его крик унес ветер. – Прекращай! Я знаю, что ты здесь. Я знаю про Хоуп и рисунки. Я знаю все. Хватит. Все кончилось. Не делай хуже.

Фрост медленно повернулся вокруг свой оси, вглядываясь в туман. Не было никакого движения, кроме колыхания сорняков. На лицо осела влага. Он пересек тропу и поднялся на круглую бетонную платформу. Трудно сказать, для чего предназначалась эта платформа, сейчас на ней ничего не было. Кроме граффити. И камней. Кусты здесь были более высокими и закрывали вид на другое здание ракетного комплекса, располагавшееся в пятидесяти футах. В просветах между ветками и в прогалах между клочьями тумана ему удалось разглядеть вентиляционные решетки в верхней части стены из пеноблоков и красно-оранжевые буквы граффити, складывающиеся в слово «БУНТ».

Еще он разглядел проем вентиляционной двери.

И там стоял Руди Каттер. Один.

Марии Лопес нигде видно не было. В течение одного долгого мгновения Фрост, словно завороженный, смотрел на Каттера, а тот, тоже застывший, – на него. Лицо этого человека напоминало маску, не выражающую ни радости, ни печали. Инспектор опустил взгляд чуть ниже и заметил в его руке еще кое-что.

Нож.

С лезвия на землю капала кровь.

Фрост бросился вперед. Высокие кусты, перевитые лианами, мешали бежать. Но он бежал, хотя ничего не видел перед собой. Растения были ростом с него. Пробравшись через заросли, он выбежал на треснутый асфальт перед зданием. Каттера у двери уже не было. Он растворился в темноте. Истон осветил фонариком стены и холм позади ракетного комплекса, но там никого не было.

Он в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от здания, и вбежал внутрь. Луч фонаря высветил кровавую дорожку на заваленном мусором полу. Дорожка вела его к огромной открытой оконной раме с облупившейся зеленой краской. В соседнем помещении Фрост увидел грязный пластмассовый манекен с оторванной головой и поднятой к прогнившему потолку рукой.

Фрост подбежал к оконному проему и перебрался через него.

У ног манекена лежала Мария Лопес.

При виде ее у Фроста замерло сердце. Пол вокруг нее был залит кровью. Натекло целое озеро. Руди Каттер безжалостно перерезал ей горло, рана была глубокой. Фрост опустился рядом с ней на колени и приподнял ее голову. Каждый ее вздох был долгим и трудным. Он позвонил девять-один-один; он оповестил «Скорую» и полицию; однако он знал, что опоздал. Отсюда вниз далеко. Времени не остается. Он оторвал рукав от куртки и обмотал им ее шею, пытаясь зажать рану и остановить кровь, хотя понимал, что с каждым ударом сердца жизнь Марии улетает в холодный воздух.

Эта женщина, эта милая женщина была жива, когда он познакомился с ней всего несколько часов назад. Мать. Жена. Как и у других, ее путь пересекся с путем Каттера, и он украл у нее жизнь жены и матери.

Фросту хотелось кричать. Ему хотелось плакать. Он опоздал с Кейти. Опоздал с Джесс. А сейчас опоздал и с Марией. Каттер снова победил. Он всегда побеждает.

Пока они ждали во мраке руин, Фрост шептал Марии на ухо ложь. «Все в порядке, держись, помощь близко, с тобой все будет хорошо». Но с ней ничего не будет хорошо. Она так и не открыла глаза. Промежутки между судорожными вздохами становились все длиннее и длиннее, а через несколько минут вздохи прекратились. Дыхание остановилось. В этой жуткой тишине она и умерла у него на руках.

Глава 44

Один из детективов в управлении полиции дал Фросту новую рубашку. Он переоделся в туалете. Его рубашка пропиталась кровью Марии, а когда он снял ее, то обнаружил, что кровью испачканы его грудь и плечи. Ополоснулся над раковиной, но ему не удалось полностью смыть кровь. Поглядев на себя в зеркало, он увидел, что кровью испачканы даже волосы.

Время перевалило за полночь. Охота продолжалась. Полиция обыскала ракетный комплекс на Суини-Ридж, но Каттера там не нашли. Он растворился в бескрайних холмах. Над головой висели вертолеты, прожекторами освещая тропы, но он либо спрятался в лесу, либо вернулся в город. Теперь его искали все копы зоны залива.

Фрост ждал Прюита Хайдена в кабинете капитана. Ждал уже давно. Он не понимал, до какой степени измотан, пока не сел. В кабинете было тепло, и его стало клонить в сон. Его глаза сами по себе закрылись, и он, не осознавая этого, погрузился в сон. Во сне он увидел десять длинных, украшенных драгоценными камнями ножей. Ножи свисали с потолка его гостиной и были привязаны серебряными нитями, с каждого лезвия капала кровь. На обеих своих руках он обнаружил совершенно одинаковые платиновые часы, пять на левой и пять на правой, и все они показывали время три сорок два ночи.

Под каждым ножом стояла женщина. Все жертвы. Нина, Рей, Наташа, Хейзел, Сю и Мелани. Теперь к ним прибавилась Мария… и Джесс… и Кейти. Казалось, они не подозревают о нависающей над ними смертельной опасности. Фрост закричал, чтобы предупредить их, но ножи медленно, один за другим, начали падать, пронзать им черепа и исчезать. Одна за другой женщины спокойно ложились на пол гостиной. С каждым падением ножа часы с руки Истона пропадали и появлялись на руке одной из женщин. Во всем жутком действе не было никакой спешки. Все происходило неторопливо и в полнейшей тишине. Нож падал. Жертва умирала. Его часы передавались ей.

Одна, две, три, четыре и так далее. Он был не в силах остановить это.

Приближалась очередь Марии. Марии в красных кроссовках. Фрост закричал, но не издал ни звука. Нож упал, и она умерла. Потом Джесс. Его сложная мелодия. Она смотрела на него в своей обычной манере, угрюмо и напряженно, и ничего не говорила. Нож воткнулся ей в голову, как и всем остальным. Она рухнула на колени, закачалась из стороны в сторону, легла и замерла.

У него на руке осталось двое часов, но из жертв в комнате была только одна. Кейти.

Сестра улыбнулась ему. Она держала на руке коробку с пиццей и широко открытыми голубыми глазами оглядывала его дом на Рашн-Хилл. Она окликнула его знакомым голосом Кейти, которого он не слышал уже много лет.

«Эй, это ты заказал пиццу? А я думала, что ошиблась».

Фрост попытался ответить. Он попытался крикнуть ей: «Уходи, уходи, уходи, уходи». Но опоздал. Он все время опаздывал. Он опаздывали с ними всеми; и они все погибали, они мертвы. Нить оборвалась, и нож упал. Его красавица-сестра, его солнышко осторожно опустила пиццу на пол и легла рядом с ней, свернулась клубочком, как малыш в тихий час.

На руке остались одни часы. С потолка свисал один нож. Но жертв больше не было. В комнате больше никого не осталось. Можно было подумать, что все закончилось, но Фрост знал, что это не так. Рядом раздался шепот. Он был наедине с жертвами, а голос Руди Каттера звучал у него в голове: «Думаешь, ты все повидал, но ужас всегда может стать еще страшнее».

Фроста разбудил скрежет дверной ручки. Он посмотрел на часы на стене. Прошло почти два часа. Прюит, такой же огромный и грозный, как медведь гризли, влетел в кабинет. Капитан тяжело опустился в свое кресло и оперся локтями на стол.

– Прости, что заставил так долго ждать. Я только что вернулся. Ты как, Истон?

– Замечательно, сэр. – Это было неправдой. Сон растревожил его и все не выходил из головы. – Вы нашли Каттера?

– Нет, но он не сможет долго прятаться. Кто-нибудь да заметит его.

Фрост не разделял оптимизм Хайдена. Каттер хитер, и он уже доказал, что может подолгу оставаться незамеченным. Если он захочет исчезнуть, у него получится. Если он захочет нанести новый удар, у него получится.

Хайден заметил скептическое выражение на лице подчиненного.

– Пусть пока Каттер и не за решеткой, но скоро он там окажется. Благодаря тебе.

– Для Марии Лопес уже поздно.

– Знаю. Я знаю, что ты будешь долго переживать из-за этого, но твоей вины тут нет. И с Джесс твоей вины нет.

– Плевать, есть моя вина или нет. Если я не в силах остановить такое, что тогда я тут делаю, черт побери?

Капитан вздохнул. Он поднялся и подошел к окну. На его покрытом оспинами лице заиграли блики уличных огней.

– Ты не поверишь, но Джесс говорила мне то же самое с появлением каждой новой жертвы Каттера, – сказал он. – Он всегда опережал ее на шаг и в конечном итоге разделался с ней. Она была хорошим копом, но стала плохим, чтобы засадить его за решетку. Ты же играл по правилам. Именно так мы и должны поступать, даже если из-за этого теряем своих людей.

– Я буду чувствовать себя лучше, когда Каттер сядет.

– Ну тогда пусть наши люди делают свою работу и ищут его. Иди домой.

– Да, сэр.

Фрост вышел из кабинета и направился прямиком к лифтам. В управлении делать больше было нечего. Он вышел на холодный, назойливый дождь. Он не сделал ни малейшей попытки чем-нибудь прикрыться, поэтому его волосы и одежда сразу намокли. Сунув руки в карманы, он прошел два квартала до своего «Субурбана». Других машин на улице практически не было. Когда он открыл водительскую дверь, то увидел, что сиденье испачкано кровью Марии. Несколько минут он стоял и смотрел на пятна, а дождь хлестал внутрь салона.

Наконец он сел в машину и закрыл дверцу. Порывы ветра были настолько сильными, что тяжелую машину покачивало. Он прислушался к дробному стуку по крыше. Картины из приснившегося кошмара все еще стояли у него перед глазами, и он даже бросил взгляд на руку, чтобы проверить, остались ли на ней последние платиновые часы. Но часов не было. Мир вокруг был реальным. И в этом реальном мире жертвы не укладывались спокойно на пол и не засыпали, как в его сне. Они умирали у него на руках медленно, задыхаясь, жадно хватая воздух, под его панический шепот.

Теперь он знал, как умерла Джесс.

Теперь он знал, как умерла Кейти.

Казалось, Руди Каттер преподает ему урок. Ты уже видел смерть. Теперь тебе надо взглянуть, как умирают.

Фрост перегнулся через спинку и взял с заднего сиденья альбом с рисунками Хоуп. В суматохе, связанной с убийством Марии, он забыл принести его в управление и приобщить к уликам. Он хотел было сделать это сейчас, но понял, что никакая сила не заставит его вылезти на дождь. Все это может подождать до утра.

Истон стал перелистывать страницы. Он знал, что ищет. Рисунок с новорожденной Марией на руках у матери был третьим по счету. Он вгляделся в невинные глаза малышки. То был ее первый день жизни. Она радостно вступала в мир. А тридцать два года спустя она истекла кровью в заброшенных развалинах ракетной станции. Хорошо, что тогда она не знала свою судьбу, потому что судьба поступила подло. Судьба оказалась мерзавкой.

«Иди домой».

Но Фрост, несмотря на усталость, еще не был готов возвращаться. Там, наверное, Иден. Ждет его. Спит в его кровати. Она любовница, но она еще и писательница, а у него пока нет желания беседовать с писателем. У него нет желания делиться своими мыслями и видеть, как их записывают, а потом прочитать их в книге. Он всячески избегал той части рукописи Иден, что имела отношение к Кейти, – у него не было желания видеть реальность этого убийства, изложенную черным по белому. У него не было желания узнать, как Шей все это выяснила, как описала и как характеризовала его самого. Брата, нашедшего тело. Брата, ставшего копом. Брата, позволившего убийце выйти на свободу и начавшему новую охоту за ним. Никакой он не герой.

Фрост поехал вперед. У него не было никакой цели, он просто колесил по городу. Словно должен был обыскать каждую улицу, каждый угол в поисках Руди Каттера, словно должен был объехать весь Сан-Франциско. В конечном итоге он понял, насколько все это бессмысленно. Его руки поворачивали руль на перекрестках и сами, без подсказок сознания, выбирали направление. Так инспектор оказался на двести восьмидесятом шоссе в сторону юга под проливным дождем и в час, когда проезжая часть пуста. Остановившись возле Бальбоа-Парка, он по лабиринту улиц дошел до района, где жил Фил Каттер.

В доме было темно, но он сомневался, что Фил спит.

Неподалеку стояла полицейская машина на тот случай, если здесь появится Руди. Фрост показал полицейскому свой жетон и только в этот момент сообразил, насколько чудовищно он выглядит. Чужая рубашка еле сходится на груди. На спине пятна крови с сиденья. Мокрые волосы облепили лицо. Однако полицейский в машине не задал ни одного вопроса. Вероятно, решил, что детектив собирается вышибить из Фила ответы на вопросы о братце.

Фил, очевидно, тоже так подумал. Когда Истон позвонил, он приоткрыл дверь на цепочке и в дом его не пригласил.

– Сейчас глубокая ночь! Какого черта тебе надо? Я уже сказал копам, что не знаю, где Руди. Я его не видел. Думаешь, он идиот, чтобы прийти сюда? Да он сунется сюда в последнюю очередь.

– Фил, ты знаешь, что произошло этой ночью? – спокойно спросил Фрост.

– Мне плевать. Ко мне это не имеет никакого отношения.

– Твой брат убил еще одну женщину, – резко произнес Фрост. – Ты можешь жить с этим?

Истон не мог не вспомнить, как все началось. Фил тогда оставил ему анонимную записку. «Ты сможешь жить с ложью?»

– Хватит доставать меня. То, что делает Руди, не имеет ко мне отношения.

– Если ты помогал ему, мы упрячем в тюрьму и тебя.

– Ничего я ему не помогал.

– Тогда зачем ты за мной следил?

– Я не следил за тобой.

– Я видел твой «Кадиллак», Фил. Вчера вечером ты стоял напротив ресторана на Эмбаркадеро. А когда я пошел к тебе, ты сорвался с места.

– И что? – спросил Фил. – Это преступление? Вы арестуете меня за разворот в запрещенном месте?

– Что Руди хотел узнать обо мне? Что ты ему рассказал?

– Ничего.

Фрост покачал головой.

– Где ты был сегодня вечером?

– Дома. Один.

– Руди звонил тебе? Ты помог ему сбежать?

– Я был здесь, – хриплым голосом произнес Фил. – Я же сказал. Я никуда не ездил.

Из его горла вырвался булькающий кашель. На землистом лице выделялись запавшие глаза. Он напоминал скелет, одетый в черные шорты и черную майку. От него сильно несло перегаром и пахло тем самым горьковатым сигаретным дымом, что Фрост ощущал каждый раз, когда Фил оказывался поблизости. По всей видимости, Фил говорил правду. Этим вечером он никуда не ездил. Он сидел дома. Курил. И напивался до ступора.

Фрост оглядел пустую улицу, перевел взгляд на гараж. В последний раз, когда он был здесь, дверь гаража была открыта, а само помещение было завалено каким-то хламом и поломанной техникой. Места для машины там не было.

– Фил, где твой «Кадиллак»?

Тот пожал плечами.

– В сервисе.

– Да? В каком?

– Где-то на Мишн.

Фрост наклонился к щели между дверью и косяком. Его лицо оказалось в нескольких дюйма от лица Фила.

– Его ведь взял Руди, да? Ты с ним где-то встретился и отдал свою машину. Вот так он добрался до Сан-Бруно.

Фил не сказал ни слова, но страх, промелькнувший в его взгляде, убедил Фроста в том, что он прав. У Руди есть «Кадиллак». Схватив телефон и поспешив сообщить в штаб поисков новую информацию, он стал спускаться с крыльца. Здесь ему больше делать нечего. Он по горло сыт пьянчугой, который закрывает глаза на чудовищные поступки братца.

Однако едва Истон повернулся спиной к двери, как раздалось ошеломленное бормотание:

– Бог мой.

Фрост обернулся.

– В чем дело?

– Ни в чем, – быстро ответил Фил, но при этом судорожно сглотнул и уставился на трещины в бетонном полу крыльца.

Фрост вспомнил, что на спине белая рубашка пропитана кровью Марии. И понял, что этого зрелища Фил вынести не смог. Одно дело знать, что твой брат убийца. И другое – увидеть кровь жертвы, умершей всего несколько часов назад.

– Да, это его рук дело, – тихо сказал Фрост. – Он перерезает им горло. Ты не представляешь, сколько вытекает крови.

У Фила задергался левый глаз. И он шумно задышал через нос.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

Фил открыл рот и тут же захлопнул его. Фрост ждал, гадая, сломается ли тот, но Фил хранил молчание. В конечном итоге Истон раздраженно хмыкнул и пошел дальше. Он уже открыл дверь «Субурбана», когда сквозь шум дождя услышал возглас Фила:

– Эй!

Он повернулся. Фил вышел из дома на крыльцо. Он стоял, уперев руки в бока. Ветер трепал майку на его тощем теле.

– Эй, я не лгал тебе! – крикнул он. – Я не следил за тобой.

Прежде чем Фрост успел задать хоть один вопрос, Фил повернулся, влетел в дом и захлопнул дверь. Истон сел в машину и некоторое время сидел, вслушиваясь в стук дождя по лобовому стеклу. Он прокручивал в голове слова Фила и наконец услышал, как тот голосом выделил последние слова:

«Я не следил ЗА ТОБОЙ».

Фросту стало плохо – в последний раз он чувствовал себя так в тот день на Оушн-Бич. Навалился удушающий страх. И дикое отчаяние.

Он понял. Все понял.

И из памяти зазвучал другой голос. Голос Гильды Флорес, матери Нины:

«Они с Ниной были неразлучны. Как мы с ее матерью. Мы с ней забеременели одновременно, Нина и Табби были для нас первенцами, так что мы очень сблизились».

Фрост схватил альбом с рисунками Хоуп. Ему очень хотелось ошибиться. Не может быть, чтобы Руди Каттер узнал правду. Не может быть, чтобы тот понял, что у Истона есть уязвимое место, – ведь оно запрятано так глубоко, что он сам боится признаться себе в этом. Ему хотелось верить, что это невозможно. Но он напомнил себе, что судьба умеет делать подлости. Что судьба мерзавка.

«Не превращай это дело в личное, инспектор».

«Поздно».

Фрост переворачивал хрупкие страницы альбома. Он читал имена, написанные под каждым рисунком. Десятки имен, даты, растянувшиеся на несколько лет. Матери и младенцы. Матери и дочери. Матери и жертвы.

И нашел.

«Кэтрин и Табита».

Каттер охотится за Табби.

Глава 45

Руди сидел в старом «Кадиллаке» в двух кварталах от гавани. Он сидел здесь уже несколько часов и сквозь темноту и пелену дождя смотрел на жилое здание на противоположной стороне улицы. Близился рассвет воскресенья, но день обещал быть пасмурным, без восхода, только с унылыми черными тучами. Вести наблюдение помогал только свет уличных фонарей. Скрытые темнотой, яхты оставались невидимыми.

Одежда так и не высохла. Она была покрыта грязью и кровью. Ему с большим трудом удалось сбежать с кряжа. Копы спускались по склонам, как рой саранчи, и даже в тумане он едва смог проскользнуть мимо них на пути к парковке у колледжа Скайлайн. Луч прожектора с вертолета осветил «Кадиллак» всего через пару секунд после того, как он забрался внутрь.

Он же не дурак. Понимает, что у него осталось мало времени. Его же все ищут.

Улица вокруг была пуста. В окне третьего этажа зажегся свет, и за шторами появился силуэт. Руди поднял бинокль, но ничего не увидел. Еще ночью, часа два назад, брат Истона вышел из дома, а после этого окна оставались темными. До настоящего момента. Значит, она встала. В ресторанном деле выходных не бывает. Скоро она пойдет на работу.

Руди взял с заднего сиденья пальто и достал из рюкзака все, что ему могло понадобиться. Тазер. Нож. Скотч. И часы Марии, уже разбитые, со стрелками, застывшими на три сорок две. Их он положил в правый карман пальто. Итак, он готов. Руди устремил взгляд на лестницу, ведущую от парадного на тротуар, и стал ждать.

Странно. Он больше не чувствует себя живым. Оцепенение, которое определяло всю его жизнь в течение многих лет, вернулось. Когда он полоснул ножом по шее Нины Флорес, он ощутил такой же кайф, как от чистого героина. Хоуп была Ниной; Нина была Хоуп. Он наконец-то смог покарать свою жену за то, что она сделала с их дочерью. Потом, после каждого убийства, он жил предвкушением идеального момента насилия. Это стало наркотической зависимостью.

Но сейчас он чувствует пустоту. Кайф прошел.

С Джесс Салседой он думал, что кайфа нет только потому, что она не является элементом игры. Что она аутсайдер, случайно оказавшийся там, где находиться не надо было. Он предполагал, что с Марией будет по-другому, но не стало. Не было прилива адреналина, он не испытал подъема, возвышенного удовлетворения от достижения цели. Убийство не дало ему ничего.

Только вот остановиться он не может. Сейчас, когда кайфа нет, он нуждается в нем еще сильнее. Он готов на все, чтобы еще раз испытать этот непередаваемый восторг, пусть и в последний раз и на одно короткое мгновение.

На третьем этаже выключили свет. Квартира погрузилась во мрак.

Руди напрягся, сосредоточившись на лестнице. Потоки дождя, подгоняемые ревущим ветром, накатывали волнами. Он посмотрел в зеркала и убедился, что на улице он один. На то, чтобы запереть квартиру, спуститься вниз на три пролета, пересечь внутренний дворик и выйти на тротуар, у нее уйдет меньше минуты.

И тут зазвонил резервный телефон.

Каттер хотел было проигнорировать звонок, но вовремя сообразил, что это Фил. И этот звонок Фила означал проблемы.

– Очень не вовремя, – сказал он, принимая вызов.

– Ты где?

– Ты сам знаешь, где я.

– Надо бы убраться оттуда, старик, – сказал Фил. – Немедленно.

Руди на мгновение прикрыл глаза. Фил всегда был слабым звеном, существовала опасность, что он рано или поздно сломается.

– Что ты им сказал?

– Достаточно, чтобы они сумели тебя найти, – ответил Фил. – Тебе бы лучше убраться, пока есть время. Прости.

Фил отсоединился.

В этот момент Руди увидел, как на другой стороне улицы из парадного вышла Табби Блейн. Ее рыжие волосы горели огнем даже в предрассветном сумраке. Алый дождевик до щиколоток был подвязан поясом. Легко шагая на высоких каблуках, она пошла в противоположную сторону от залива, к своей машине. Сейчас или никогда.

Руди схватил пальто. Он вылез из «Кадиллака» и надел пальто, затем перешел улицу и пошел вслед за Табби. Ветер гонял по тротуару сорванные с деревьев листья. Его шаги растворялись в шуме дождя. Если бы она оглянулась, она бы заметила его, но она не оглядывалась.

Ускоряя шаг, он медленно сокращал расстояние между ними.

В конце квартала она перешла улицу. Он тоже поспешно ступил на проезжую часть. Он знал, какая из машин ее. Красный «Сааб». Машина стояла на коротком участке между двумя подъездными аллеями и была видна издалека, за полквартала. Руди сунул руку в карман и обхватил пальцами рукоятку тазера.

Ветер бил в лицо. Руди приходилось щуриться и протирать глаза, чтобы лучше видеть. Сейчас он был уже близко от нее, настолько близко, что можно было вытянуть руку и схватить ее. На подходе к машине Табби достала из кармана брелок, и он услышал, как сработал центральный замок, отпирая дверцы.

Все произошло в одно мгновение.

У Табби зазвонил телефон. Он услышал, как заиграла «Заткнись и танцуй», поставленная на рингтон. Он шел прямо за ней, но она остановилась, чтобы ответить на звонок. Он тоже остановился. Они стояли у «Сааба», но Табби еще не подозревала о его присутствии.

– Привет, Фрост, – сказала она в телефон. – Что-то ты рано.

В этот же момент на улице раздались другие звуки. Вой сирен. Руди инстинктивно оглянулся; у гавани, там, где улица пересекалась с Марина-бульвар, он увидел, как из-за угла появилась полицейская машина. Потом еще одна. И еще одна. Они остановились у жилого здания, и из них высыпали полицейские с оружием на изготовку.

Они сразу заметили «Кадиллак», припаркованный напротив. И мгновенно окружили его.

Каттер повернулся к ним спиной. Полицейские все равно не увидят его за два квартала. Табби разговаривала по телефону. Она тоже услышала вой сирен и, обернувшись, увидела его прямо позади себя. В зеленых глазах отразилась тревога. Она отлично поняла, кто он такой и что тут делает. Открыла рот, собираясь что-то сказать в трубку – закричать, позвать на помощь, – но прежде чем она успела произнести хоть слово, он выстрелил из тазера ей в шею.

Тело дернулось. Подогнулись колени, и она начала падать, но Руди подхватил ее. Телефон упал на тротуар, и он ногой отшвырнул его, потом забрал у нее ключи. За несколько секунд он распахнул переднюю дверцу «Сааба» и затолкал Табби внутрь. Затем, склонившись над ней, завел ее руки за спину и обмотал их клейкой лентой. Она уже пришла в себя и задергалась. Он захлопнул дверцу и обошел машину.

Каттер сел на водительское место, заблокировал двери, завел двигатель и включил передачу. Его взгляд был прикован к зеркалу. В двух кварталах позади полицейские заполонили улицу, но его самого пока не заметили. Их внимание было сосредоточено на жилом доме, куда они и устремились. Улицу огласили новые сирены, подъехало еще несколько машин.

Энергично извиваясь, Табби попыталась подняться, но он, с силой надавив ей на затылок, заставил ее пригнуться. Когда она закричала, он быстро заклеил ей рот и приставил нож к шее под ухом.

– Не шевелись и молчи! – рявкнул он. – Если заговоришь, если закричишь, тебе конец.

Угроза вынудила ее утихомириться.

Он подумал: «Так или иначе, настал конец всему».

Руди вывернул руль, «Сааб» выехал с парковочного места и умчался прочь.

* * *

– Табби! – закричал Фрост в телефон.

Та начала говорить, но ее голос оборвался, и он услышал, как шумит дождь, как хлопнула дверца машины, как в отдалении взвыли сирены. Он все звал и звал ее, но она не отвечала. Тогда он бросил телефон на пассажирское сиденье и прибавил скорости. За всю свою жизнь он никогда не гнал так быстро.

«Субурбан» несся на север вниз по склону длинного холма к гавани. Проезжая часть была сужена из-за припаркованных машин. С включенной сиреной Фрост проскакивал все перекрестки, хотя в этот час движения почти не было. Дождь заливал лобовое стекло. «Дворники» мотались взад-вперед в тщетной попытке очистить стекло, и он даже подался вперед, чтобы лучше видеть дорогу. Несмотря на наступивший рассвет, разглядеть залив за пеленой дождя было невозможно. До квартиры Дуэйна оставалось полмили.

Впереди, на встречной полосе, Фрост увидел машину с включенными фарами. Она стремительно неслась вверх по холму. Их разделяло всего два квартала, когда машина резко повернула налево, игнорируя сигнал светофора. В свете своих фар Истон разглядел красный кузов, и у него перед глазами мгновенно возник образ Табби, садящейся в красный «Сааб». Он ударил по тормозам и, повернув направо, проехал один квартал на юг по параллельной улице. Вжимая в пол педаль газа, он с визгом покрышек повернул налево и оказался на перекрестке на Ломбард одновременно с преследуемой машиной. Это был красный «Сааб». Сквозь дождь ему удалось разглядеть лицо водителя.

Руди Каттер.

За короткое мгновение Фрост успел увидеть на пассажирском сиденье женщину, прежде чем Руди ударил ее, заставляя пригнуться. У женщины были ярко-рыжие волосы. Это была Табби, живая.

Вильнув в сторону и повернув настолько стремительно, что его правая сторона приподнялась над проезжей частью, а потом тяжело опустилась на асфальт, «Сааб» помчался на север, к заливу. Он летел по лужам, высекая фонтаны воды. Фрост повис у него на хвосте. Эта улица была пошире, и им приходилось объезжать первые утренние автобусы. По обе стороны стояли жилые здание.

Фрост по рации вызвал подкрепление.

Спустя секунду обе машины вылетели на пересечение с Марина-бульвар. От воды их отделяла ровная и просторная лужайка, с которой хорошо были видны мост Золотые Ворота и холмы на востоке залива, накрытые низкими облаками. Каттер повернул направо, и Фрост быстро догнал его и поехал рядом. Так, бок о бок, они неслись к тому участку, где улица поворачивала к востоку. Встречные и попутные машины прижимались к тротуару, торопясь освободить им дорогу.

Слева показались пирсы Форт-Мейсона. На подъезде к перекрестку с Бьюкенен с юга и с востока появились еще две полицейские машины и вынудили Каттера завернуть на пустую парковку у старого форта. Истон чуть замешкался, так как тяжелый «Субурбан» не очень ловко вошел в поворот. Слева, на воде, яростно раскачивались и бились друг о друга причаленные лодки.

Каттер, имевший фору ярдов в сто, стремительно влетел в ворота форта. Здесь был тупик, так как за казармами и пирсами дорога обрывалась в залив. Вместе с полицейскими машинами въехав на территорию форта, Фрост заметил, что «Сааб» свернул в проезд между последним корпусом и пологим холмом с кипарисами вдоль вершины, и устремился вслед за ним.

За последним белым строением форта дорога обрывалась. Проезжую часть пересекала старая железнодорожная колея. Справа поднималась вверх высокая подпорная стена. Впереди длинный пирс уходил в залив. Там, где бетонные столы обозначали конец дороги, Фрост увидел красный «Сааб». Двигатель продолжал работать, передние дверцы были распахнуты.

В машине никого не было. Каттер исчез. Исчезла и Табби.

Глава 46

Дождь будто обрушил шквальный огонь на залив.

Фрост с пистолетом в руке вылез из «Субурбана», и ветер едва не сбил его с ног. Сзади остановились полицейские машины. Над водой поднимались стены длинного, заново покрашенного и отремонтированного пакхауза с контейнерными воротами. Справа стояла старая пожарная часть форта.

Истон жестом велел одному из полицейских обследовать пирс, а сам вместе с другим офицером пошел за пожарную часть. Вдали, в полутора милях от берега, были видны остров и тюрьма Алькатрас. На ржавом ограждении форта сидели чайки, изредка поднимаясь вверх и паря в мощных потоках воздуха. За пожарной частью территорию форта ограничивал пологий лесистый склон, спускавшийся к воде и к огромным валунам.

Истон не увидел ни Каттера, ни Табби, но откуда-то из-за деревьев раздался женский голос.

Произнес одно слово. Его имя.

– Фрост!

Он бросился вперед. Другой полицейский был лет на десять старше его, поэтому детектив легко оторвался от него. Пробежав через дырку в ограде, он оказался среди деревьев. Влажную землю покрывал слой опавшей хвои. Отсюда идти можно было только вверх по склону, к тому же голоса раздавались сверху. Фрост убрал пистолет в кобуру и стал взбираться. Оскальзываясь и падая, он преодолел тридцать футов, пока не оказался на ровной и широкой асфальтированной велодорожке. Отсюда залив с Золотыми Воротами на дальнем плане был виден как на ладони.

Путь указали два ряда грязных следов на асфальте. Следы вели в противоположную от форта сторону. Фрост побежал. Велодорожка спускалась вниз, и после поворота перед ним открылся вид вдаль.

Там он их и увидел. Они были в конце велодорожки, которая упиралась в просторную площадь под Фишерманз-Уорф. От площади в залив уходил полукруг пирса. Табби оглянулась и заметила Фроста. Она позвала его, но Каттер обхватил ее за шею и потащил за собой. В руке у него был нож.

Фрост бежал изо всех сил. Он слышал приближающийся вой сирен со стороны Ван-Несс и Верфи. Каттер загнан в ловушку, ему некуда деться, но загнанному зверю нечего терять. Фрост достал из кобуры пистолет. То и дело оборачиваясь, Каттер тащил Табби к полукруглому пирсу.

Это был путь в один конец, обрывавшийся в воде. Возврата не было. И оба это знали.

Истон добежал до входа на пирс. Каттер и Табби боролись на середине широкой бетонной полосы в пятидесяти ярдах впереди. А позади светили фары полицейских машин. Фрост бежал за Каттером. Ветер подгонял его вперед, а в лицо хлестал дождь. Пирс тянулся на четверть мили, но Руди мешала бежать Табби, поэтому Фрост быстро сокращал расстояние между ними.

Они были уже у конца пирса, когда Каттер вдруг остановился и повернулся к Фросту лицом. Волны залива разбивались о пирс и осыпали его веером брызг. Вокруг них были вода и холмы, на фоне пасмурного утреннего неба виднелись нечеткие очертания города. С одной стороны над водой тянулся мост Золотые Ворота, с другой – Оклендский. На всем пирсе они были втроем. Больше никого. Истон поднял руку, жестом останавливая бежавших вслед за ним полицейских. Он не хотел еще сильнее нервировать Каттера.

– Отпусти ее, Руди.

Ему пришлось кричать, чтобы его услышали. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Его пистолет был нацелен в голову, но стрелять он не мог. Каттер выставил перед собой Табби. Стрелять невозможно было еще и потому, что он все время терял цель из-за толкавших его сильных порывов ветра. Он напоминал самому себе лодку, ставшую игрушкой волн.

– Не приближайся, Истон, – сказал Каттер. – Стой.

Фрост остановился, но пистолет не опустил.

– Все кончено, Руди. Ты сам это знаешь. Выхода отсюда нет.

Табби билась в руках Каттера, как пчела в стеклянной банке, но ей все не удавалось вырваться. Левой рукой он держал ее за талию, а правой сдавливал ей шею, прижимая нож к сонной артерии. Ему было достаточно одного движения, чтобы перерезать ей горло. И чем больше Табби боролось, тем сложнее было Фросту взять на мушку Каттера.

– Ну, Истон, и что собираешься делать? Будешь стрелять? А ветер-то сильный. Можно промахнуться. Что, если ты своей рукой убьешь ее? Сможешь потом жить с этим?

У Фроста шумело в голове. И это не был шум ветра. Это были гнев и отчаяние, бушевавшие в нем.

– Отпусти ее. Зачем тебе это? Убив ее, ты ничего не изменишь.

– Для себя – нет, зато для тебя – все, ведь так?

Фрост понял: Каттер хочет, чтобы он все увидел. Да, Фрост нашел тела Кейти и Джесс, да, у него на руках истекла кровью Мария Лопес. Однако он не видел, как лезвие скользит по шее, не видел, как фонтаном бьет кровь, не слышал крик боли. Каттер собирается убить Табби у него на глазах. Теперь Фрост в этом не сомневался. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, убийца не изменит своего намерения.

– Руди, чего ты хочешь?

Он продолжал обращаться к Каттеру по имени, пытаясь установить с ним связь, хотя знал, что никакой связи быть не может.

– Я ничего не хочу, – ответил Каттер. – И ты это знаешь.

Фрост спешил всадить ему пулю между глаз, но сделать точный выстрел мешала Табби. Он мог попасть в нее, если бы нажал на спусковой крючок. А если бы он выстрелил Каттеру в руку, то пуля прошила бы грудь Табби. Выстрелить и не попасть в женщину можно было бы только в том случае, если бы ему удалось прицелиться в голову убийцы, однако такой возможности не было.

Тем временем Табби продолжала вырываться, яростно и ожесточенно. Каттер держал ее крепко. Фрост пытался прицелиться, но ветер толкал его руки. Да и дождь заливал глаза. Вокруг них в заливе властвовала стихия.

– Брось нож! – закричал Истон, словно мог одной силой голоса проникнуть в мозг Руди и заставить его передумать; словно хотел изменить будущее. Словно мог переписать прошлое.

Но ничего из этого он не мог.

Неожиданно лицо Каттера изменилось. Оно стало таким же жутким, как белесые, закрытые пленкой глаза акулы перед нападением. На пирсе его уже не было. Он находился в крохотной спальне, стоял над тельцем своего ребенка в луже крови рядом с женой, убившей себя. Время было три сорок две ночи. Мышцы его руки непроизвольно напряглись. Под действием ярости и глубочайшей скорби его губы сложились в жесткую линию. Наступил ключевой момент; надвигался ужас.

Инспектор будто увидел ближайшие десять секунд своей жизни. Быстрое движение лезвия. Крик. Еще одна женщина у его ног, еще одна женщина, которую он не спас. Кейти. Джесс. Мария. И теперь Табби. Умирающая у него на руках.

Все это случится. Прямо сейчас.

– Фрост.

Голос заставил обоих вздрогнуть. Истон замер. Замер и Каттер. Голос принадлежал Табби, она звала его. Она больше не вырывалась. Она не двигалась, была абсолютно спокойна, стояла, расставив ноги на ширину плеч. В ее зеленых глазах не было ни капли страха. Только мокрые рыжие пряди, поднимаемые ветром, напоминали всполохи лесного пожара. Каттер позади нее тоже не двигался, и прицелиться ему в голову было невозможно, его невозможно было убить. У Фроста оставалась одна цель, и это была рука Каттера, которой он удерживал Табби за шею и в которой поблескивал нож.

Табби сказала ему всего три слова. Большего от нее и не требовалось.

– Заткнись и танцуй, – произнесла она.

Фрост не колебался ни секунды. Он выстрелил. Выстрел получился идеальным. Пуля преодолела разделявшее их расстояние быстрее, чем Каттер успел полоснуть по шее ножом, быстрее, чем его ушей достиг звук выстрела. Пуля попала именно туда, куда была нацелена; круша кость, мышцы и нервы предплечья, она парализовала запястье Каттера, и нож, став уже безвредным, со звоном упал на бетон.

Табби закричала. Пуля задела ее. Она прошла через руку Каттера и застряла чуть ниже ее левого плеча. Несмотря на боль, на льющуюся кровь, Табби вырвалась и побежала к Фросту. Руки были связаны за спиной, она спотыкалась, но старалась сохранять равновесие. Каттер ошеломленно попятился, его правая рука безвольно висела вдоль тела.

Истон оглянулся и крикнул собравшимся на пирсе полицейским:

– Несите аптечку и вызовите «Скорую»! Быстрее, быстрее, быстрее!

Левой рукой обнял Табби, и она, привалившись к нему, положила голову на плечо, а лбом уперлась ему в щеку. Он почувствовал, что она дрожит от холода и шока. В правой руке Истон держал пистолет и продолжал целиться в убийцу.

– Каттер, на колени, – велел он.

Тот быстро заморгал. Из его раны текла кровь и капала на бетон, но ее тут же смывал дождь. Он обернулся, но бежать было некуда. Позади него был только залив. Его заливал дождь, ветер набрасывался на него, словно пытался столкнуть в воду. Каттер сделал неуверенный шаг вперед, к Фросту и Табби. Теперь их разделяло не более десяти футов.

– На колени! – повторил Фрост.

Руди медленно и неуклюже опустился на колени. Нож лежал на бетоне прямо перед ним. Он наклонился и взял его здоровой рукой, пальцы крепко обхватили рукоятку. Неспешно поднял нож вверх. Взгляд был прикован к Фросту.

– Прекрати. – Фрост прицелился Каттеру в грудь. – Брось его.

На пирсе слышался топот ног по пирсу, но полицейские были еще далеко.

– Брось его, – повторил Фрост.

Каттера шатало, но он попытался подняться. Выпрямившись, он с трудом устоял на ногах – так сильно его качало.

– Еще шаг, и я стреляю.

Убийца остался на месте. Он поднес нож к лицу и стал крутить его то в одну сторону, то в другую, словно изучая странный, непонятный предмет. Затем он прижал острое лезвие к шее. Он отлично знал, где надо делать разрез.

Фрост покачал головой.

– Не надо этого делать, Руди, – с угрозой в голосе произнес он.

Каттер его не слушал. Он посмотрел вверх, на небо, на тучи, которые изливали из себя дождь. Слизнул воду с губ и проглотил ее. Его рот слегка приоткрылся, и он сделал глубокий и долгий вздох. На его лице появилась странная улыбка, и он закрыл глаза, отгораживаясь от мира.

– Интересно все-таки, каково это, – сказал он.

И резанул себя по шее.

Глава 47

Был поздний вечер, когда Фрост, проехав через весь город, наконец-то добрался до больницы недалеко от парка «Золотые Ворота». В палате, где лежала Табби, уже собралось все семейство. Дуэйн сидел у кровати и держал ее за руку. Родители стояли у двери. У Табби было забинтовано плечо, руку поддерживал бандаж. Она была подключена к морфиновой капельнице. Однако, несмотря на это, Табби была бодра.

Увидев Фроста, Дуэйн вскочил на ноги.

– А вот и он! А вот и наш герой!

Дуэйн, бывший на несколько дюймов ниже Фроста, сграбастал брата в объятия и даже приподнял над полом. Младший брат держался натянуто. Весь день он был центром внимания коллег-полицейских и представителей СМИ, и это ему совсем не нравилось.

Дуэйн зашептал ему на ухо. Из них двоих он был более эмоциональной натурой, и Фрост различил ликование в его голосе.

– Ты не представляешь, что это для меня значит, братишка. Ты спас ее. Даже не представляю, что бы я делал, если бы с этой девочкой что-нибудь случилось.

– Знаю, – с полуулыбкой ответил ему Фрост.

Дуэйн повернул его к Табби и потряс за плечи так, что у инспектора едва не отвалилась голова.

– Ну разве этот парень не чудо? – А затем Дуэйн произнес совсем не с той громкостью, которая допустима в больнице: – Чудо!

Табби устремила на него взгляд своих зеленых глаз.

– Да, он чудо.

Она все еще была бледна после перенесенной операции. Рыжие волосы спутанными прядями разметались по подушке. Когда она двигалась, Фрост видел, как она морщится от боли. Ему было мучительно видеть ее такой и осознавать, что он сам вверг ее в это состояние. Пусть даже если у него и не было выбора.

– Каттер? – тихо спросила у него Табби.

– Умер в «Скорой», – ответил Фрост.

Она заморгала. Кажется, она не знала, как реагировать на эту весть. Ее лицо не выражало ни радости, ни удовлетворения от того, что ужас наконец-то закончился. Фрост догадывался, что она чувствует, потому что сам чувствовал то же самое весь день. Смерть другого человека не могла обрадовать его. Столько людей лишилось жизни, и обратно их не вернуть. Смерть Каттера не исправит содеянное им.

Мать Фроста не разделяла их нежелание осуждать.

– Слава богу, мы от него избавились. Надеюсь, он горит в аду.

– Дженис, ты же говоришь о человеке, – проговорил Нед Истон. Именно гуманистические склонности отца, его стремление даровать прощение за совершенное злодеяние и стали одной из причин разрыва родителей. Они так и не сошлись во мнениях в этом вопросе.

– Едва ли, – отрезала мать. – Я не собираюсь извиняться. Этот кусок дерьма убил мою дочь. Если бы не Фрост, он убил бы и Табби. Я рада, что он сдох.

Фрост предоставил родителям обсуждать их противоречащие друг другу эмоции и перевел взгляд на Табби, а та с заметным смущением посмотрела на него. Ее отношение озадачивало его. Он понимал, что именно его пуля застряла в ее плече. Если бы он чуть-чуть промахнулся, она уже была бы мертва. Ему нужно было о многом сказать ей, но время сейчас было неподходящее.

Дуэйн взял у стены стул и придвинул его к кровати. Сегодня волосы у брата были распущены.

– Давай, братишка, садись, побудь с нами немного.

– О нет, спасибо, не могу. Мне нужно домой. Не хочу, чтобы Шак взбесился от того, что я долго отсутствовал. Я просто хотел убедиться, что с Табби все в порядке.

– Фрост, со мной все будет в порядке, – сказала Табби. – Не волнуйся за меня.

– Хорошо.

Дуэйн подмигнул ей.

– Мне рассказать ему новость? Или ты сама?

Фрост переводил взгляд с одного на другого.

– Новость?

– Давай не сейчас, Дуэйн, – попросила Табби. – Пожалуйста. Фрост сказал, что ему нужно идти. День был тяжелый для всех.

– Нет-нет, сейчас самое время! Мама и папа здесь. Вся семья в сборе! Хорошая новость только отвлечет нас от всего, что случилось.

– Хватит тянуть, – сказал Фрост.

Дуэйн снова схватил Табби за руку. Брат впервые видел его таким ликующим.

– Мы женимся!

Фрост онемел. Его охватил ужас от мысли, что он не найдет подходящих моменту слов. Щеки Табби слегка порозовели, Дуэйн наклонился и поцеловал ее в лоб. Фрост с трудом выдавил из себя:

– Ну и ну.

Очень оригинально.

– Когда я представил, как был близок к тому, чтобы потерять ее, – продолжал Дуэйн, – я решил расставить точки над «i». Я люблю эту девушку. И когда приехали мама и папа, я опустился на одно колено. Я хотел, чтобы они тоже все увидели. Знаю, они думали, что никогда не дождутся этого дня, но ведь мы познакомились благодаря им. Нас свела судьба. Раньше я никогда не верил в судьбу, а вот теперь верю.

Судьба.

Да, у Фроста сложилось четкое отношение к судьбе.

– Разве это не прекрасно, а, Фрост? – обратилась к нему мать.

– Прекрасно, – ответил он всем. – Это здорово. Честное слово.

– Ищи смокинг, шафер, – сказал Дуэйн. – Кстати, и для Шака не забудь.

– А Шак и так в смокинге, – напомнил ему Фрост.

Дуэйн задумался, а потом, сообразив, засмеялся.

– А ведь точно! Забавно-то как. Вот видишь? Судьба.

Фрост пытался хоть что-то понять по лицу Табби, но она отвернулась и смотрела в окно.

– Жаль, что нужно бежать, – сказал он, – но мне действительно надо домой.

– Конечно. Мы завтра тебя увидим? – спросил Дуэйн.

– Естественно.

Старший снова крепко стиснул его в объятиях.

– Спасибо, братишка. Ты лучший.

Фрост сжал плечо брата и ничего не сказал. Ему хотелось побыстрее уйти из палаты. Он обнял мать, которая ответила ему в своей обычной сдержанной манере, и пошел к двери. Отец вышел вместе с ним. Нед обнял его за плечи, провожая к лифту.

– Завтра мы с Дженис возвращаемся в Аризону, – сказал он.

– Я рад, папа, что повидался с вами. Несмотря на обстоятельства.

– Знаю, что для тебя мука – уезжать из Сан-Франциско, но было бы здорово, если бы ты навестил нас.

– Я приеду.

– Приезжай на Рождество, – предложил Нед. – Мы уже поговорили с Дуэйном и Табби о том, чтобы они приехали к нам на праздники. У нас хватит места. Было бы здорово, если бы вся семья собралась вместе.

– Я буду иметь это в виду, – ответил Фрост в типичной для Истонов форме: не давая никаких обещаний.

Дверь лифта открылась, но отец задержал Фроста. Дверь закрылась, и они остались стоять в холле. Отец еще с минуту собирался с духом.

– Я хотел спросить, ты узнал что-нибудь еще о Кейти? – наконец проговорил он. – Ну до того, как Каттер умер?

Сын ожидал этого вопроса. И жалел, что у него нет на него ответа. Если он чего-то и хотел от Каттера, так это правды о Кейти, но Каттер так и не пришел в сознание. Тайна умерла вместе с ним. Как будто украли возможность заглянуть этому человек в глаза и задать вопрос «почему».

– Прости, нет, не узнал. Он уже не мог мне ничего рассказать.

– Ведь с ней все было не так, как с другими, верно? – спросил отец.

– Да, не так.

Нед озадаченно покачал головой.

– Думаю, нам остается только жить с этим, но все равно для меня это загадка. И меня это бесит.

– Знаю, папа. Меня тоже. Но не все загадки отгадываются.

* * *

Из больницы Фрост поехал на Оушн-Бич и провел там два часа в полной тишине, наблюдая за волнами. Телефон был выключен. Он не хотел ни с кем говорить. Дождь закончился, но ветер не стих и гнал высокие, в белых бурунах волны на берег. Фроста не покидало ощущение чего-то незаконченного, однако океан не давал ему ответы на вопросы.

В конце концов он поехал домой.

Время было за полночь, когда он вошел в свой дом на Рашн-Хилл. Коробки с записями и рукописью Иден все еще стояли в прихожей. Он знал, что она ждет его возвращения, потому что она с ним еще не закончила. Потому что ей надо взять у него последнее интервью. И завершить свою книгу.

Шак пришел в прихожую, чтобы поприветствовать его, и тут же стал, как Кинг-Конг, взбираться по его ноге.

– Эй, не царапайся, дружище. – Но кот не обратил внимания на его слова. Он занял свое место на плече Фроста и вместе с ним двинулся сначала в темную гостиную, а потом на патио, откуда было приятно смотреть на город и на звезды. Шторм закончился; ночь была ясной и холодной.

Истон включил телефон и обнаружил несколько голосовых сообщений. Какие-то были от представителей СМИ, их он пропустил. Первое личное сообщение было от Херба.

«Фрост, дружище. Ты во всех новостях. Я благодарен, что все хорошо закончилось, хотя уверен, что тебе нелегко после всего, через что пришлось пройти. Утром я веду занятия в своей галерее, но нам обязательно нужно вместе выпить пивка. Если тебе надо поговорить до встречи, звони в любое время».

Следующее сообщение было от Иден, Фрост услышал ее хрипловатый голос:

«Уже поздно. Не знаю, когда ты вернешься, но надеюсь, что с тобой все в порядке. Иду наверх спать. Разбуди меня, когда придешь домой».

Последнее сообщение было от Табби. Оно пришло всего пять минут назад.

«Привет. Это я. Все только что ушли. Меня напичкали обезболивающими, так что, наверное, я немного не в себе. Я хотела сказать… между прочим, я не представляю, что хочу тебе сказать. «Спасибо»? «Мне жаль»? Как же тяжело. У меня такое чувство, будто нам надо… не знаю… я чувствую, что есть вещи…»

Наступила пауза, да такая долгая, что Истон решил: Табби заснула. Но она продолжила:

«Я несу какую-то бессмыслицу, я… наверное, за меня говорит морфин. Лучше мне отключиться, чтобы не ляпнуть глупость. Остановимся до завтра, ладно? Я хотела бы видеть тебя. Спокойной ночи, Фрост».

Он запустил сообщение еще раз. И еще. Потом прошел в дом. Хотел было что-нибудь выпить, но решил, что идея плохая. Шак спрыгнул с его плеча на диван, а Фрост поднялся в одну из свободных спален и принял там душ. Горячая вода придала ему сил. После душа, вместо того чтобы идти вниз, к дивану, где он обычно спал, он прошел в главную спальню.

Иден была там. Она спала в широкой кровати, лежа на животе. Фрост сел с мягкое кресло на другом конце комнаты и наблюдал за ней. Он вспомнил, как прикасался к ней, как чувствовал под рукой ее гладкую кожу и плавные изгибы тела. Было бы легко забраться в кровать и лечь рядом с ней. Разбудить ее. Заняться любовью. Она именно этого и хотела, хотела этого и какая-то часть его самого.

Однако он продолжал сидеть в кресле, пока его глаза не закрылись сами собой и он не заснул.

Проснувшись, Истон бросил взгляд на часы на прикроватной тумбочке и встрепенулся. Они показывали три сорок две. Сейчас, когда Руди Каттер мертв, это уже не должно было иметь значения, но он понял, что разбудило его то же самое, что и несколько недель назад.

Он услышал какой-то шум в доме внизу. И безошибочно ощутил специфический запах сигарет Фила Каттера.

Фрост зашел в гардеробную, где на верхней полке стоял маленький сейф. Из-за выстрела табельное оружие он был вынужден сдать, но дома он хранил запасной пистолет. Он достал его и, бесшумно ступая босыми ногами по лестнице, спустился вниз. Здесь запах дыма был сильнее. Шак нашел убежище на книжном шкафу из красного дерева и сидел там, ощетинившись и выгнув спину, хотя злоумышленник уже ушел.

Истон увидел, что на этот раз в доме полный порядок. Ни хэллоуиновских рожиц. Ни будильников. Единственное, что ему оставили, был тонкий конверт из оберточной бумаги на полу.

Фрост взял его за краешек и пошел в столовую. Там он сначала положил на стол пистолет и включил свет и только после этого оглядел конверт, поворачивая его в руке. На нем было написано:

«Руди хотел, чтобы это было у тебя».

Конверт был легким, словно внутри ничего не было. Фрост поднял клапан. Почти на самом дне он увидел маленький листок бумаги. Он перевернул конверт, и листок выпал на стол. Размером шесть на четыре дюйма и весь покрыт какими-то пятнами, похожими на масляные. С помощью колпачка от шариковой ручки Фрост перевернул его и увидел, что это зеленая разлинованная квитанция, на каких обычно записывают заказ в кафе.

И в пиццериях.

Фрост узнал почерк на квитанции. Писала Кейти. Над адресом доставки он увидел имя. Тодд Клэри. Клэри заказал пиццу с маслинами, рукколой и сливочно-чесночным соусом. Доставить ее нужно было по адресу Паркер, дом четыреста пятнадцать. Это был последний заказ, принятый Кейти. Именно по этой квитанции она отправилась на доставку, которая закончилась ее смертью. Правда, Фрост пока не видел никакой логики.

Он снова заглянул в конверт. Там больше ничего не было. Очевидно, Руди Каттер считал, что этот листок бумаги даст все ответы в связи со смертью Кейти, однако Фрост не понимал его значения. Он внимательно изучил его, надеясь найти скрытые подсказки, но видел только то, что Кейти записала под диктовку Клэри:

«Тодд Клэри

Доставка на Паркер 415

Большая маслины/руккола сливочный соус

$24,35».

У него защемило сердце: ощущение было такое, будто квитанция возродила Кейти. Он словно увидел, как она записывает заказ; он словно услышал ее голос. Двадцать минут спустя она с пиццей в руках вышла на Хейт и села в свой «Шевроле Малибу».

И поехала в другую сторону.

Почему?

Фрост все смотрел на квитанцию. Он знал Кейти лучше, чем кто-либо другой; он всегда заранее знал, что она ему скажет. В конечном итоге он пришел к выводу, что именно его близость с сестрой и составляет главную проблему. Надо перестать смотреть на квитанцию с точки зрения брата, выросшего вместе с сестрой.

Теперь он взглянул на листок как совершенно посторонний человек.

И все понял. Он увидел, как Кейти записывает заказ, и понял, что она сделала. Ответ сам бросался в глаза. Он понял, почему Кейти повернула от пиццерии на восток, а не на запад, к дому Тодда Клэри. Он понял, куда она поехала с той пиццей.

Для него не составило труда додумать и остальное. Теперь у него было все, чтобы решить загадку. Кусочки встали на свои места в четкую последовательность, сцепились выступами так же прочно, как зубчатая передача в сложном механизме. Полчаса спустя он знал, почему Кейти была убита в тот вечер и чья тайна раскрылась бы, если бы она осталась жива.

Когда истина утряслась у него в голове, он понял, что все это время Каттер был прав. Ужас действительно может стать еще страшнее.

Глава 48

Фрост, освещенный первыми лучами восходящего солнца, сидел на диване, когда Иден Шей спустилась из спальни вниз. На ней были атласные пижамные брюки и обтягивающий топ на тоненьких бретельках. Черные вьющиеся локоны были растрепаны. Увидев Фроста, она удивленно вскинула голову.

– О, вот ты где. Герой вернулся. И когда ты пришел?

– Поздно.

– Я надеялась, что ты присоединишься ко мне в постели.

– Я смотрел, как ты спишь.

– Серьезно? В этом есть нечто чувственное. Мне нравится.

Истон не ответил. Он был по горло сыт флиртом. И тем, что его против воли втянули в игру.

– Значит, Каттер мертв, – сказала Иден. – Об этом говорят во всех новостях.

– Да, мертв. Ты должна испытывать облегчение.

Иден устремила на него странный взгляд.

– Облегчение?

– Ты сможешь закончить свою книгу.

– О. Конечно. – Она повернулась к кухне, что была позади нее. – Я могу приготовить завтрак?

– Я не голоден.

– Это тебе так кажется, потому что ты не пробовал мой острый омлет.

Босая, она прошла на кухню. Фрост наблюдал за ней, не в силах пошевелиться. Она достала из холодильника яйца, нахмурилась, когда увидела дату годности, но все же стала разбивать их в миску. Затем, открывая и закрывая полки и ящики, она нашла перец чили – старый, оставшийся, вероятно, еще от прежней хозяйки Шака, – и открыла баночку. Нашла сковородку и налила на нее немного масла.

– Хочешь поговорить о вчерашнем? – предложила она. – Я пойму, если ты не готов. Тебе нужно время.

Когда Фрост не ответил, Иден обернулась к нему.

– Все в порядке? – спросила она.

Фрост встал с дивана и, пройдя на кухню, остановился на пороге.

– Помнишь Робби Любина?

Заинтересовавшись, Иден вопросительно изогнула брови.

– Конечно. Он брат Наташи.

– Насколько я помню, ты рассказывала, что ездила к нему в Миннесоту, когда начала свое исследование для создания книги.

– Правильно, – сказала Иден. В ее голосе промелькнула легкая тревога. – Я же говорила тебе, что всегда хорошо делаю домашнюю работу. А что?

– И во время того же исследования, когда ты приезжала к Гильде Флорес, она показывала тебе спальню Нины, верно?

– Конечно. Ты сам это знаешь. А в чем дело?

Фрост старался не обращать внимания на гул в голове. Ему хотелось, чтобы внутри у него все умерло; им владело дикое желание ничего не чувствовать. Но это было невозможно. Женщина пришла к нему, и он впустил ее в свою жизнь. Он дал ей все, что она просила. И увлекся ею. Даже переспал. А она все это время манипулировала им. Все это время скрывала правду.

С самого начала интуиция подсказывала ему, что ей нельзя доверять. Надо было прислушаться к внутреннему голосу.

– В том, что ты раскрыла «Убийства у Золотых Ворот» еще семь лет назад, – сказал Фрост. – Ты знала, что убийца Руди Каттер, еще до того, как об этом узнали все остальные.

Заинтересованность, игривость, простодушие – все это исчезло с ее лица, и оно превратилось в маску ледяного спокойствия. Но, несмотря на маску, Фрост знал, о чем она думает. В одно мгновение она осознала, что он все понял. И она прикидывала, насколько много он знает и сможет ли все это доказать.

– Ты о чем, Фрост? – спросила Иден, решив не раскрывать себя.

– О рисунках Хоуп. С мамами и дочками. Это то самое звено, что объединяет все жертвы. Ну за исключением Кейти, но ты и так это знаешь, верно? Джесс так и не разобралась в схеме Каттера, потому что видела только один рисунок Хоуп. Я думал, что их вообще никто не видел, но это оказалось неправдой. Их видела ты. Ты увидела один на стене в спальне Нины, потом еще один, когда приезжала к Робби в Миннесоту.

Иден пожала плечами.

– Ну даже если и видела, то, совершенно очевидно, не обратила на них внимания. Или не придала им значения.

– Ты? Нет, ты бы не упустила такой детали. Ни за что. Представляю, какой всплеск адреналина ты ощутила. И как, трудно было утаить правду? Не выдать своего ликования, чтобы Робби ничего не заподозрил? Ты увидела тот рисунок и поняла, что у тебя есть улика, которая в одно мгновение поможет раскрыть все дело.

Иден выключила плиту. Она вымыла руки, повернулась спиной к прилавку и привалилась к столешнице. Ее лицо ничего не выражало. Никаких угрызений совести.

– Фрост, ты повредился рассудком?

– Я все понял. Не знаю, смогу ли я доказать это. Может, не смогу. Но я уверен, что даже ты, такая умная и хитрая, все равно оставила след. Сначала я не мог взять в толк, почему ты со всем этим не пришла к Джесс. Такой поступок был бы правильным, но на нем особой истории не сделаешь, правильно? Для писателя настоящей историей было бы самостоятельно найти убийцу. Именно это ты и сделала. Думаю, ты говорила с людьми в больнице, чтобы до конца изучить Хоуп. Ты лгала и говорила, что у тебя есть такой же рисунок? Или что у тебя недавно умерла мама и для тебя очень важно узнать, кто нарисовал этот маленький портрет? Наверное, установить связь было легко. Ты говорила с медсестрами, ушедшими на пенсию? Или подкупила кого-нибудь в отделе кадров, чтобы они для тебя собрали материал? Наверняка кто-то вспомнит, как ты задавала вопросы, Иден. Очень на это рассчитываю. Еще у нас будет твоя электронная почта и список вызовов. Не знаю точно, как ты сделала свое открытие, но рано или поздно ты выяснила фамилию Хоуп. А потом, проведя маленькое исследование по Хоуп, ты, естественно, подошла к Руди Каттеру. В тот период он уже нацелился на Хейзел Диксон. Ну а ты нацелилась на него.

Сейчас Иден уже не могла скрывать свою враждебность. Она была загнана в угол, и ей это совсем не нравилось.

– Если бы я выяснила имя Руди Каттера, я бы сообщила его полиции, – сказала она.

Фрост покачал головой.

– Нет. Только не ты. Для тебя как для писателя это был исключительный шанс. У тебя появился шанс встрять в жизнь серийного убийцы. Залезть ему в голову, пока он совершает свои преступления. Даже твой брат никогда не опускался до такого.

– Зря ты не стал писателем, – отрезала Иден. – Из тебя получился бы великолепный сказочник.

– Мне вот интересно, как ты все это устроила? – продолжал Фрост, игнорируя ее. – Пришла к Руди и сказала, что все знаешь? Заключила с ним сделку? Что будешь все держать в тайне, если он позволит тебе идти рядом с ним? Ведь ты как-никак заключила именно такую сделку со мной. Иден, до каких пределов ты дошла? Как далеко? Ты вместе с ним преследовала Хейзел Диксон? И была там, когда он перерезал ей горло? И он позволил тебе смотреть на это?

Фрост заглянул ей в глаза и понял, что он во всем прав. Она точно была там. И участвовала в убийстве. И после этого дороги назад у нее уже не было. Она превратилась в соучастницу.

– Думаю, мне стоит уйти, – сказала Иден.

– Никуда ты не пойдешь. Во всяком случае, пока не расскажешь мне о Кейти.

– Прости, Фрост. Я понимаю, что в последнее время на тебя многое навалилось, но ты несешь полный бред.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал о почерке Кейти?

– То есть?

– У нее был ужасный почерк. Жуткий. Она сама не могла прочитать то, что написала.

– И что?

Фрост подошел к обеденному столу и вернулся с квитанцией из «Вкусной Пиццы», уже уложенной в прозрачный пакет для улик.

– Узнаешь?

Шей узнала. Шок был настолько сильным, что у нее даже расширились глаза, правда, всего на долю секунды, потому что она быстро овладела собой.

– Что это? Где ты это взял?

– Сегодня ночью нам нанес визит Фил Каттер. Очевидно, какое-то время назад Руди решил, что если его возьмут, то он прихватит с собой и тебя. Так что Фил подбросил мне эту квитанцию. Ту самую квитанцию, на которой Кейти записала заказ Тодда Клэри с доставкой на Паркер, четыреста пятнадцать. Проблема в том, что, когда пицца уже была готова, адрес она успела забыть, а свой почерк прочитать не смогла. Видишь название улицы? Из пиццерии она поехала не на запад, не на Паркер, четыреста пятнадцать. Она поехала на восток, на Бейкер, четыреста пятнадцать.

Иден ничего не сказала. Совсем ничего.

– Отгадай, кто тогда жил по этому адресу? – продолжал Фрост. – Ты.

Наклонившись, он взял с прилавка из-за Иден экземпляр ее мемуаров, который он специально принес из гардеробной. Он поднял книгу и показал ей фотографию на переплете, которую она так хорошо знала.

– Иден, это твой дом на Бейкер. Вот здесь ты жила. Если приглядишься, ты увидишь номер дома. Четыреста пятнадцать. Так почему же ты не хочешь рассказать мне, как все случилось? Руди был с тобой в доме, когда заявилась Кейти со своей пиццей? Она увидела вас вместе? Она наверняка узнала тебя. В тот период тебя знали в каждой семье. Ты участвовала во всех ток-шоу. Кейти прочитала твою книгу. Она бы потом долго всем с восторгом рассказывала, как встретилась с тобой. Она спрашивала тебя, над чем ты работаешь? Она просила, чтобы ты познакомила ее с Руди? Ты, наверное, запаниковала. Ты же не могла допустить, чтобы она просто ушла, правда? Она бы всем раззвонила, что видела тебя.

Иден выдавила из себя фальшивую улыбку.

– Предполагается, что в этом месте я должна разрыдаться и признаться во всем?

– Можешь делать что хочешь. Я уже знаю правду. Я хочу узнать только одно. Кто конкретно убил Кейти? Кто конкретно полоснул ножом? Руди? Или ты?

Шей сделала глубокий вздох. Фрост видел, что она взвешивает варианты. Прикидывает, как выбраться из лабиринта.

– Ну а теперь послушай, что хочу знать я, – сказала она. – Думаешь, я полная дура? Я могу определить, когда блефуют. Квитанции из пиццерии? Совпадение адреса доставки? Да черт с ними. У тебя нет никаких доказательств.

– Между прочим, Иден, ты сама все уже доказала.

– Интересно, и как же?

– В своей новой книге.

Фрост увидел, что она колеблется.

– В каком смысле?

– Я знаю, что ты за писатель. И я знаю, против какой подробности ты не смогла устоять.

– И какой же?

– Девушка из Сан-Франциско с цветами в волосах, – ответил Истон.

На этот раз скрыть беспокойство у нее не получилось. Она поняла, что совершила ошибку. Только не знала, в чем именно.

– Я прочитал ту главу, где ты пишешь о Кейти, чтобы проверить, упоминаешь ли ты цветочную диадему, что была на ней в день убийства. Как выяснилось, упоминаешь.

– А что это меняет? Я видела фотографии с места преступления.

– Тебе бы надо было повнимательнее рассматривать их. На фотографиях диадемы нет. Я снял ее с головы Кейти, когда нашел ее тело. И она лежит у меня. Это моя тайна. Никто не знал, что она была на Кейти. Никто, кроме меня и тех двоих, что убили ее. Руди Каттера и тебя.

Шей расхохоталась.

Это был жестокий, горький хохот. Хохот отвращения к себе. Хохот полной капитуляции. Фросту следовало бы быть готовым к тому, что она сделала в следующий момент, но его захлестывали эмоции. Он был слишком сильно поглощен собственной яростью и горем, чтобы остановить ее. Шей действовала быстро, а он опоздал. Она схватила баночку с перцем чили, приготовленную для омлета, и швырнула в него. Он даже не успел моргнуть. Его глаза словно пронзили тысячи ножей. Боль была адская. Фрост тут же ослеп и машинально закрыл ладонями лицо. Ничего не видя, он попятился, а Иден схватила с плиты сковороду и со всей силы ударила его по голове. Удар диким взрывом отозвался в черепе. Иден шагнула вперед и обеими руками толкнула его в грудь. Он повалился на пол.

Попытался подняться, но голова так сильно кружилась, что его начало мутить. Опаленные глаза воспринимали склонившуюся над ним Иден как размытое пятно. Она вращалась вместе с комнатой, и он никак не мог остановить ее и сфокусировать взгляд. Шей обоими коленями встала ему на грудь. Он выбросил вперед кулак, но промахнулся. Она наклонилась вперед. В руке был кухонный нож, и она прижала лезвие к его шее. Прижала настолько сильно, что он почувствовал, как лопается кожа и течет теплая кровь.

– Раз тебе, Фрост, так интересно, то это я, – сказала она.

Истон пытался собраться с мыслями и прояснить взгляд. Ему нужно было всего лишь несколько секунд.

– Руди говорил, что я никогда не пойму, каково это – убивать человека, пока сама не полосну ножом. И он был прав. Если я собиралась писать об этом, я не могла оставаться сторонним наблюдателем. Я была вынуждена сама сделать это. И знаешь что? Это дико возбуждает. Когда ты держишь в руке жизнь и смерть. Чувство было настолько мощным, что я даже испугалась. Поэтому-то я и сбежала в Австралию. Мне нужно было отгородиться от того, что я совершила.

Фрост продолжал моргать, и слезы, стекая по лицу, вымывали из глаз огонь. Вращение мира замедлялось. Голова раскалывалась, зато видеть он стал более-менее четко. По обе стороны от лица склонившейся над ним Иден тугими пружинками торчали ее черные волосы; шрам на шее извивался, когда она говорила. Одной рукой она опиралась на пол, а другой держала нож у его горла.

– Плохо, что я не смогу все это описать, – заявила она. – Это был бы потрясающий конец.

Фрост заметил, как ее пальцы еще сильнее сжались на рукоятке. Их взгляды встретились – взгляды любовников, взгляды убийцы и жертвы. Эта женщина и в самом деле собиралась перерезать ему глотку, а потом смотреть, как он умирает.

И в это мгновение произошло неожиданное.

Истон услышал звук, не похожий ни на какие другие звуки. Это был утробный рык дикого, первобытного зверя. От такого рыка у любого человека по коже бежали мурашки. Такой рык мог бы издать леопард, охотящийся в ночи. Иден тоже услышала рык и замерла в замешательстве. Фрост услышал стук по полу. Потом увидел, как промелькнула черно-белая молния.

То был Шак.

Кот пролетел через всю комнату и вцепился Шей в голову. Его передние лапы оказались на ее скулах. Полностью выпущенными почти на дюйм когтями он проделал восемь глубоких ран на ее лице и рассек глазные яблоки. Иден издала горловой вопль и изогнулась. Брызнула кровь. Женщина, не выпуская нож, замахала руками. Резким движением головы она сбросила с себя Шака, но Фрост в тут же секунду кулаком сбил ее на пол. Теперь он был свободен.

Он попробовал встать, но комната опять закружилась, и он упал. Иден замахнулась на него ножом и полоснула по голой икре, торчавшей из задравшейся брючины. Фрост не мог дотянуться до нее рукой, поэтому пустил в ход ноги и ударом пятки в челюсть отшвырнул Шей от себя. Она отлетела в консоль у стены, и когда на нее свалилась стоявшая на консоли лампа, она выронила нож.

Фрост, отчасти ползком, отчасти на четвереньках, устремился к обеденному столу. До него было всего несколько футов. На столе лежал его пистолет.

Но Иден уже снова вскочила на ноги.

И уже замахнулась ножом.

Истон приподнялся и стал шарить по столу. На пол посыпались бумаги. Вслед за ними слетел и ноутбук. И тут он нащупал ее. Металлическую рукоятку. Он схватил пистолет, и рукоятка легко легла ему в руку. Фрост взвел оружие, а потом рухнул на пол, быстро перекатился на спину и прицелился.

– Стоять!

Иден занесла нож над головой. Ее лицо было исполосовано когтями Шака, глаза из-за скопившейся в них крови стали красными и напоминали глаза дьявола. Фрост выстрелил в потолок, и на него посыпалась штукатурка.

– Стоять, Иден! – снова закричал он.

Но она наступала.

Он услышал голос Руди Каттера.

«Если бы я сейчас дал тебе шанс, ты бы всадил пулю в голову тому, кто перерезал глотку твоей сестре?»

Иден прыгнула. Ее рука резко опустилась; нож устремился в грудь Фроста. Тот увернулся от лезвия, но прежде успел дважды выстрелить в падающее на него тело, выстрелить практически в упор.

Одна пуля прошла через шею. Другая попала точно в лоб.

Она была уже мертва, когда упала.

Глава 49

Прошло две недели, прежде чем жизнь Фроста стала более-менее похожа на нормальную. Он побывал в больнице. На телевидении. В допросной управления, где его с пристрастием допрашивала специальная комиссия, занимающаяся случаями стрельбы с участием офицера полиции. Истон уже не знал, хочет ли он возврата своей прежней жизни, но в конечном итоге капитан Хайден дал ему «зеленый свет» и объявил его свободным человеком.

Это произошло в пятницу вечером.

Фрост приехал на Рашн-Хилл и обнаружил, что на ступеньках его ждет Херб. Друг был одет в белый балахон, которые так любят художники. И балахон, и комбинезон были заляпаны свежей краской. Длинные седые волосы, украшенные новыми бусинами, были заплетены в косы. Они не виделись с того дня, когда погибла Иден.

Когда Фрост заехал в гараж, Херб встал, с трудом распрямляя больную ногу. Сорвав с себя балахон, он обнял Фроста. Его улыбающаяся физиономия выражала явное облегчение.

– Ну, ты – зрелище для больных глаз, – сказал Херб.

– Ты тоже.

– Как дела?

– Замечательно, – ответил Фрост. – Я в порядке.

– Все в доме. Изобрази удивление.

Истон улыбнулся.

– Изображу.

– Я приготовил тебе маленький подарок, – сказал Херб. Запаху краски все же удалось перебить вечный запах травки, шедший от его одежды. – Он не очень оригинальный, но думаю, что тебе понравится.

Фрост вслед за другом стал подниматься по ступеням. Над верхней ступенькой Херб повесил самодельный занавес и сейчас театральным жестом откинул его. На площадке была нарисована одна из его трехмерных иллюзий. Казалось, она поднимается навстречу, чтобы охранять дверь. Это была сцена из «Короля-льва»[61], где принявший власть Симба стоит на краю Скалы прайда[62] над саванной, где собрались все животные.

Только на рисунке был не Симба.

А Шак.

Фрост от души расхохотался.

– Херб, это, наверное, твое лучшее произведение.

Когда он вошел в дом, его поприветствовал сам король. Шак не понимал, почему ему уделяют столько внимания – и он совсем не оценил купание, которое понадобилось, чтобы смыть с него кровь, – но он был счастлив видеть Фроста. Он тут же забрался ему на плечо и так и сидел там, пока хозяин изображал удивление при виде всех собравшихся.

Родителей, приехавших из Аризоны.

Нескольких коллег-полицейских.

Родственников жертв – их собралось человек двенадцать.

Дуэйна.

Табби.

Фрост никогда не любил вечеринки, но в этот вечер он смирился. Потому что всем это было нужнее, чем ему. Всем нужна была возможность пообщаться и погоревать. Им нужно было осознать, что все завершилось. Дуэйн приготовил еду, естественно, изумительную; Херб выполнял роль бармена и разливал напитки. Робби Любин, самодеятельный гитарист и певец, так исполнил «Аллилуйя»[63], что все расплакались. Фрост перебрал эля и захмелел.

Была почти полночь, когда гости стали расходиться. Все высыпали на улицу. Фрост попрощался с Хербом. Он проводил родителей до арендованной машины. Нед обнял его и прошептал:

– Спасибо.

Дженис обхватила ладонями его лицо и просто сказала:

– Я люблю тебя.

Фрост никогда не думал, что она может сказать ему такое вслух. Он всегда знал, что мать любит его, но в его семье было не принято говорить такие вещи. Все это считалось само собой разумеющимся.

И все же услышать эти слова ему было приятно.

Когда все ушли, он еще какое-то время стоял на Грин-стрит. Деревья качали ветвями на декабрьском ветру. Многие обитатели соседних домов уже украсили свои окна к празднику. Это напомнило Фросту о том, как в детстве на Рождество он еще до восхода спускался вниз и заставал Кейти в гостиной; сложив ноги по-турецки и подперев подбородок ладонями, она сидела перед елкой и смотрела на мигающие огоньки гирлянды.

Господи, как он скучает по ней.

Фрост прошел в дом. Дуэйн и Табби суетились на кухне, убирая со стола, хотя Табби пока мало что могла: ее рука все еще была в бандаже. Он взял из холодильника новую бутылку пива и вышел на патио, откуда были видны огни города. Стоял, облокотившись на перила, когда услышал, как стеклянная дверь позади открылась и закрылась.

Это была Табби.

Она встала рядом с ним. Их локти соприкасались. Они долго молчали в холодной ночи, очарованные Сан-Франциско. Потом Фрост предложил Табби свое пиво. Сегодня у него было на удивление легкое и хорошее настроение.

– Хочешь?

– Не могу. Ты же знаешь, ранение. Я все еще на лекарствах.

– Ах да, это же я подстрелил тебя.

– Чуть-чуть, – с усмешкой сказала Табби.

– Извини.

– Ну ты еще и спас мне жизнь. Так что за это очко.

– Спасибо.

Они опять замолчали, но молчание было легким, не напряженным.

– Ты скоро выйдешь на работу? – спросил Фрост.

– Нет, не скоро. Шеф с одной рукой никому на кухне не нужен.

– Это точно.

Табби развернулась и привалилась к перилам спиной. Фрост последовал ее примеру. Она закрыла свои зеленые глаза; на ее губах играла спокойная улыбка, голова была поднята к звездному нему. При дневном свете в ней всегда присутствовала некая магия, а сейчас, ночью, она была самим совершенством.

Фрост думал о вещах, думать о которых ему было нельзя.

– Значит, ты и Дуэйн.

– Да, я и Дуэйн.

– Ты хотела знать, насколько серьезно он настроен. Полагаю, он уже ответил тебе на этот вопрос.

– Наверное, да. Он удивил меня.

– Приятно?

– Конечно. Естественно. Наверное. – Табби заморгала и опустила голову. – Сейчас я не хочу говорить об этом. Эта ночь твоя, поэтому давай поговорим о тебе. Я прячусь за шутками, но я так и не поблагодарила тебя должным образом. За все, что ты сделал для меня, Фрост.

– В этом нет надобности.

– Ну и хорошо, потому что есть вещи, за которые невозможно отдать должное. Сейчас такой случай. Такие вещи просто есть.

– Мне это нравится.

– Так как ты?

Все задавали ему этот вопрос. Один и тот же, снова и снова. И он всем давал одинаковый ответ. «Замечательно».

– Ничего хорошего, – ответил он Табби.

Она взяла его за руку.

– Я так и думала.

– Я все еще просыпаюсь в кошмаре и думаю о том, что убил ее, – сказал он.

– Она не оставила тебе выбора.

Повернувшись к ней, Фрост признался:

– Я никому этого не говорил, но я и не хотел, чтобы у меня был выбор. Я хотел убить ее. И рад, что убил.

– Может, это правильно, Фрост. На мой взгляд, нет, но это не имеет значения. Она все-таки не оставила тебе выбора.

Он ничего не сказал. Стоило ему закрыть глаза, и он видел, как стреляет и как падает тело Иден. То был первый раз, когда он застрелил человека. Такое не забудешь, такое трудно пережить.

– Ты к ней что-то испытывал? – спросила Табби.

– Нет.

– Но ты же спал с ней, ведь так?

Фрост был бы рад ответить «нет», но он кивнул.

– Спал.

– Уверена, от этого еще хуже. В том смысле, что человек, с которым у тебя такая интимная связь, вдруг становится олицетворением зла.

– Я даже не знаю зачем. Она мне даже не нравилась.

– Может, в тот день было полнолуние. Я слышала, что в такие ночи в человеке просыпается зверь.

Эти слова вызвали у Истона улыбку.

– Не исключено.

– Ты не первый, кто прислушивается к зову тела, а не сердца.

– Но это не значит, что я горжусь этим.

– Знаю. – После долгой паузы она добавила: – Дело в том, что мы не можем управлять своим сердцем, куда бы оно нас ни вело, правда?

– Да, не можем.

Табби все еще держала его за руку. Они не отрываясь смотрели друг на друга, пока губы Табби не приоткрылись в грустной улыбке.

– А ты? – спросил Фрост. – У тебя-то как?

– Тоже ничего хорошего.

– Из-за Каттера?

– Да. И из-за другого.

– Из-за чего?

– Это неважно, – ответила она. – Так, мелочи.

– Ты рассказывала кому-нибудь о том, что тебе пришлось пережить на пирсе?

– Нет.

– Почему?

– Потому что единственный, кто может понять меня, – это ты.

Фрост не знал, что сказать на это. Он многое хотел сказать ей, но говорить об этих вещах он не мог.

Дверь на патио открылась.

– Твоя кухня как новенькая, – объявил Дуэйн. – Еды осталось столько, что ты, братишка, продержишься до Рождества. Я еще взял на себя смелость выбросить в помойку то, что не следует пускать в пищу людям и кошкам.

Фрост улыбнулся.

– Спасибо.

– Пошли, Таб, у нас на эту ночь еще есть планы, – сказал Дуэйн. – Может, ты и на больничном, но нам с фургончиком надо работать.

Табби сжала руку Фроста и выпустила ее. Не оглядываясь, она пошла прочь. Братья вошли в дом, но Табби там уже не было, она вышла на улицу и оставила дверь открытой. В прихожей Дуэйн крепко обнял младшего. Сейчас, как и весь день, он так и лучился счастьем. Именно это и нравилось Фросту в брате.

– Кейти, наверное, сидит где-нибудь на небесах и чуть ли не пыжится от гордости за тебя, – сказал Дуэйн.

– Думаешь?

– Да. И я тоже.

– Спасибо, Дуэйн, – сказал Фрост.

Брат помахал ему на прощание. Помахал он и Шаку, который сидел на белом плиточном полу рядом с Фростом. Ступив на «Короля-льва» Херба, он посмотрел вниз и хмыкнул, а потом обернулся и сказал:

– Акуна матата[64], братишка!

Дождавшись, когда Дуэйн уйдет, Фрост закрыл дверь. Он ощутил страшную усталость. Дом казался тихим и опустевшим. Постояв в темноте с минуту, он пошел к двери на патио. Шак уже убежал на кухню, чтобы проверить, не оставил ли Дуэйн какое-нибудь лакомство в его миске. Наверняка оставил. Истон выходил в патио, когда услышал, как кто-то тихо скребется во входную дверь.

Удивленный, он вернулся в прихожую и открыл дверь. На крыльце стояла Табби, залитая светом фонаря.

– Дуэйн в машине, – сказала она.

– Ясно.

– Я сказала, что кое-что забыла.

Фрост озадаченно посмотрел на нее.

– Ясно.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем; и мне нужно, чтобы ты ответил мне честно.

В груди вновь начало биться сердце. Сердце, которое остановилось много лет назад.

– И о чем?

Она напоминала человека, стоящего перед перекидным мостиком и решающего, насколько безопасно перейти по нему. Истон мог бы заранее предупредить ее, что такие мосты всегда опасны.

– Фрост, у нас с тобой есть большая проблема?

Фрост понял, что любуется стоящей перед ним женщиной, вглядываясь в каждую деталь ее внешности. Он мог бы сказать ей, сколько прядей огненно-рыжих волос упало ей на лицо. Сказать, что сейчас, как и в первую встречу, тонет в ее зеленых глазах. Что ее слегка приоткрытые губы вызывают у него единственное желание – поцеловать ее.

Он не хотел лгать. Она попросила, чтобы он ответил честно. Но ложь была единственным выбором.

– Нет. У нас нет никаких проблем.

Табби не спросила, уверен ли он. Она не сказала, верит ему или нет. Прикусила губу, потом развернулась и побежала прочь. Фрост пытался представить, что она сейчас чувствует. Где-то в глубине души теплилась надежда, что разочарование, но он предположил, что все-таки облегчение. Все остальные чувства были опасными.

Истон запер входную дверь. Закрыл глаза, ощущая всю тяжесть иронии судьбы.

Он наконец-то понял, кто его Джейн Доу.

Проклятье.

От автора

Спасибо, что прочитали мой новый роман. Если вам понравилось, полистайте и другие.

Можете присылать свои отзывы на почту brian@bfreemanbooks.com. Мне приятно получать электронные письма от читателей со всего мира – и да, я отвечаю всем лично. Посетите мой сайт по адресу www.bfreemanbooks.com, подпишитесь на рассылку, участвуйте в работе дискуссионного клуба и узнавайте больше о моих книгах.

Можете ставить «лайки» на официальной страничке моих почитателей в «Фейсбуке» по адресу www.facefook.com/bfreemanfans или следить за моими постами в «Твиттере» или «Инстаграме», используя хэштег #bfreemanbooks.

Если хотите взглянуть на забавные стороны жизни автора, можете также «лайкнуть» в «Фейсбуке» страничку моей жены Марсии по адресу www.facebook.com/theauthorswife.

Наконец, если вам нравятся мои книги, пожалуйста, запостите свой отзыв на «Goodreads», «Amazon», «Barnes & Noble» и других сайтах для любителей книг, а также расскажите об этой книге своим друзьям, которые являются такими любителями. Спасибо!

Благодарности

Произведение как таковое создается только усилиями автора, но когда роман уже написан, в работу включается целая команда талантливых людей. Вы бы не смогли взять в руку эту книгу, если бы над ней не потрудились редакторы, дизайнеры, маркетологи и пресс-агенты.

Мне посчастливилось работать с одной из лучших команд в издательском мире, в частности, с сотрудниками издательства Thomas & Mercer. Джессика Триббл работала со мной над этой книгой еще со стадии концепции; мы вместе прошли все этапы, от редактирования до производства. Как и с «Ночной птицей», первой книгой о Фросте Истоне, редакторское сопровождение Шарлотты Хершер оказалось бесценным. Бесподобна работа редактора Лауры Петреллы; она никогда ничего не пропускает. Я благодарен всем в T&M за изнурительный труд и богатейший опыт – и еще за то, что с ними я почувствовал себя членом большой издательской семьи.

До того как книга поступает к издателю, я получаю активные отклики от своей жены, Марсии, и от коллеги Энн Салливан. Под «активными откликами» я подразумеваю то, как они ласково и нежно, со всеми подробностями рассказывают мне, что я сделал неправильно.

Издание романа стало возможным благодаря Деборе Шнейдер, моему агенту в Нью-Йорке. Мы с ней работаем уже четырнадцать лет и пережили многие перемены в этом бизнесе. Она великолепный друг и надежный соратник.

И напоследок. Из встреч и интерактивной переписки читатели знают, что у нас с Марсией сложилось уникальное партнерство. Она участвует во всем, чем бы я ни занимался, и без нее я бы ничего не написал. Вот поэтому каждая книга начинается с двух слов: «Посвящается Марсии».

Сноски

1

Растение, чьи соцветия напоминают бытовые «ершики».

2

Эркер – выступающая за общую границу фасада часть внутреннего помещения.

3

Традиционные слова детей, просящих конфеты на Хэллоуин.

4

Район Сан-Франциско, который в 1960-е стал одним из очагов хиппи-движения.

5

Около 120 см.

6

«San Francisco Giants», бейсбольная команда.

7

Популярный мюзикл (1945).

8

Блюдо, напоминающее мюсли.

9

То есть маниакально-депрессивный психоз.

10

В бейсболе – подающий игрок.

11

Блюдо из жареного замаринованного мяса, овощей и риса.

12

Владимир Самойлович Горовиц (1903–1989) – один из знаменитейших пианистов мира.

13

Сатирическая пьеса американского композитора Тома Лерера.

14

Намек на знаменитую песню в исполнении Скота Маккензи San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair) (англ.; «Сан-Франциско (Здесь ходят с цветами в волосах)»).

15

Итальянская лепешка.

16

Одно из значений английского слова tabby – полосатая или вообще пестрая кошка.

17

Премия, часто называемая «нобелевкой» в сфере ресторанного обслуживания.

18

Котенок (англ.).

19

Су-шеф – заместитель шеф-повара.

20

«Сан-Франциско Форти найнерз» – команда по американскому футболу.

21

Стейк из определенного куска реберной части говяжьей туши.

22

Дэниел Роутон Крэйг (р. 1968) – английский актер, действующий исполнитель роли Джеймса Бонда.

23

Сорт белого вина.

24

«Голден Стейт Уорриорз» и «Милуоки Бакс» – баскетбольные команды.

25

Прозвище Марка Фелта, заместителя директора ФБР, который в 1970-е годы анонимно передавал средствам массовой информации компромат на президента Ричарда Никсона, что завершилось отставкой последнего.

26

Знаменитая рок-группа из Сан-Франциско.

27

Лето 1967 года, отмеченное самым мощным всплеском активности хиппи-движения.

28

Марка бисквитного пирожного с кремом.

29

Травянистое растение, применяющееся в качестве добавки к разным блюдам.

30

Предприятие быстрого питания, где подают национальное мексиканское блюдо тако – сложенную вдвое лепешку-тортилью с начинкой.

31

Электрошокер.

32

Один из фильмов о Джеймсе Бонде.

33

Персонаж фильма «Фольксваген-жук» (1968) и его более поздних переработок, автомобиль с человеческим разумом.

34

Телевикторина, легшая в основу отечественной «Своей игры».

35

Тип сервиса для онлайн-хранения данных пользователя.

36

Дуайт Эдвард Кларк (1957–2018) – знаменитый игрок «Форти найнерз».

37

Приложение для обмена фото и видео.

38

В юридической практике условное обозначение лица женского пола, чье имя неизвестно или не оглашается по каким-либо причинам.

39

Травка.

40

Харви Бернард Милк (1930–1978) – член городского наблюдательного совета Сан-Франциско, один из лидеров американского гей-движения; убит коллегой по совету Дэниелом Уайтом (который также убил находящегося с Милком мэра Сан-Франциско).

41

Место в Гайане, ставшее местом коллективного самоубийства религиозного движения «Храм народов» в 1978 году.

42

Джо Монтана (р. 1956) – знаменитый игрок «Форти найнерз».

43

Фронт, по которому происходило освоение Дикого Запада США.

44

Канадский рок-дуэт.

45

Коктейль «Космополитен»: лимонная водка, апельсиновый ликер, сок лайма и клюквенный сок.

46

Около 193 см.

47

Около 136 кг.

48

Песня американской рок-группы Walk the Moon.

49

Бейсбольная команда.

50

«Вид на убийство» (1985).

51

Прозвище Сан-Франциско, популярное среди тех, кто не живет в городе, и часто встречаемое в штыки местными жителями.

52

Bay Area Rapid Transit (англ.), система скоростных поездов (rapid transit), включающая метро и соединяющая ряд территорий в области залива Сан-Франциско (Bay Area).

53

Персонажи повести Р. Л. Стивенсона, две личности одного человека, воплощающие доброе и злое начала.

54

Лидер группы «Грейтфул Дэд».

55

Один из героев комиксовой и киновселенной компании «Марвел», промышленный магнат-плейбой Тони Старк, обладающий боевым металлическим костюмом собственного изобретения.

56

Парашютные прыжки с высоких природных или рукотворных объектов.

57

Интернациональный художественный стиль французского происхождения, популярный в 1920–1940-х годах.

58

Стиль, основанный на совмещении легкого электронного звучания и этномотивов.

59

По Фаренгейту; около 18 градусов Цельсия.

60

Елена Джей Голдинг (р. 1986) – британская электропоп-исполнительница и композитор.

61

Мультфильм студии «Дисней» (1994).

62

Семейная группа у львов.

63

Известная песня канадского певца и композитора Леонарда Коэна.

64

Фраза из мультфильма, которая на суахили означает «Долой тревоги».

Content

Брайан Фриман
Голос внутри меня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

От автора

Благодарности

Сноски