Андрей Молчанов

КАНАРСКИЙ ВАРИАНТ

ПРОЛОГ

Берег…

Неужели он добрался до него? Неужели сумел?

Он потерянно уставился на неуемно дрожащие пальцы со сморщенно-разбухшей, выбеленной морской водой кожей…

В глазах еще плясали блики от ламп аварийного освещения, слабенько мерцающих в зарешеченных матовых колпаках, в ушах стоял скрежещущий треск сварных перегородок и нудное капание просачивающейся через поврежденную обшивку крейсера воды.

Лодка была из последних, спешно штампованных под лозунгом «Ни одного дня без новой субмарины!» — без клепки корпуса, трещавшего на глубине, как сдавленный тисками орех.

Какие-то считанные часы назад он еще находился в торпедном отсеке обреченного корабля, застывшего на грунте, содрогающегося от взрывов глубинных бомб, которыми вслепую гвоздили пучину английские эсминцы-охотники типа «трайбл» — мощные, маневренные, умеющие терпеливо преследовать свою неповоротливую, хотя и коварную добычу.

Впрочем, один эсминец они торпедировали, однако другой неукротимо мстил за выведенного из строя собрата.

Со звоном лопалось, раздирая пучину, начиненное тротилом железо, с хрустом осыпались плафоны освещения, пробочная труха отлетала с перегородок, заполоняя спертый воздух своей летучей взвесью; падали, обдираясь о ходящую ходуном сталь, люди.

Субмарина, продув балласт, дрожала от напрасных усилий моторов, пытаясь всплыть, сдаться на милость победителю, но то ли винты попали в ил, то ли ко дну присосало брюхо, или же вода, пробившаяся через прорехи, тяжким грузом заполонила отсеки — как бы там ни было, крейсер беспомощно ерзал по дну, шумы его летели предсмертным отчаянным воплем в гидролокаторы противника, а он, чувствуя себя частицей корабля, отчетливо сознавал: нет, им не подняться наверх — амба! И единственный шанс на спасение, крохотный, призрачный, — попытаться выбраться наружу через торпедный аппарат, благо глубина составляла пятьдесят метров, и рискнуть стоило.

Накал ламп тускнел, батареи неуклонно садились, выделяя взрывоопасный водород, регенерация воздуха слабела, и духота уже явственно стесняла дыхание. Драло горло от едких кислотных паров: через края эбонитовых баков при контузии лодки бомбой, видимо, плеснул электролит.

Капли воды на перегородках сливались в медленные струйки, неуклонно образовывая лужицы на полу.

И вдруг — тишина.

Визгливые винты эсминца затихли. То ли опустели стеллажи бомб, то ли начавшийся шторм вынудил капитана дать «дробь атаке», а может, застопорив винты, англичане выжидали повинного всплытия подводного корабля.

И он — решился.

Вдруг ему повезет опять, как два месяца назад, когда перед ним, русским матросом, тонущим в холодном северном море среди обломков кораблей конвоя, потопленных немцами, внезапно с шипением и гулом возникла из-под воды рубка вот этой сально лоснящейся, как шкура морского котика, субмарины, и он, ухватившись за опоясывающий ее леер, вскарабкался, вжимаясь в скользкий металл обшивки, на спасительную палубу с черным, в белом круге крестом.

Как во сне раскрылся рубочный люк, мелькнули белые пятна шерстяных свитеров, и его втащили в сырой, заиндевелый отсек.

«Специальность?! Должность?!» — донеслось из качающегося полумрака.

Над ним склонились, размываясь в мглистом, буроватом свете, давно небритые, враждебные физиономии.

«Механик», — вытолкнул он каменным языком из оледеневшего нутра единственное слово.

И услышал в довольном хохоте смазанно скалившихся бородатых рож:

«Механики нам нужны! Отмываем его от мазута… Продуть гальюны! Принять балласт! Погружение!»

И под грохот бронированного тубуса люка уплыл в пахнувшую машинным маслом черноту, уяснив в последнем озарении сознания, что — спасен…

Теперь же погибает лодка. В теплых водах Атлантики, у неведомых Канарских островов.

А что там, наверху? День, ночь?

Он утратил ощущение времени.

Скинул с ног форменные войлочные тапочки, маскирующие шум шагов для «нибелунгов» надводных акустиков, и потянулся за спасательным жилетом, комом валявшимся в углу.

А если там, на поверхности, его ждут штормовые валы с их провальными безднами и многотонными водяными громадами, вздымающимися в небеса? Или же — короткая и жесткая пулеметная очередь с палубы эсминца?

Выбора, однако, не было. И спасти его могло лишь одно: узкая труба торпедного аппарата. Все.

— Ладно, всплытие покажет… — усмехнулся он горько, сжимая потной ладонью запорный рычаг.

Теперь предстояло затопить отсек, где уже не осталось кормовой, густо смазанной тавотом торпеды, и, когда вода подойдет к потолку, нырнуть, протиснувшись в трубу аппарата. Затем — выдержать режим неспешного подъема наверх. Пятьдесят метров водяной толщи, которые надлежало преодолеть, несли в себе угрозу баротравмы легких.

Зная, что надо подниматься, не обгоняя пузырьков выдыхаемого воздуха — хотя как их различишь в ночной темени? — он, полагаясь на интуитивное чувство глубины, опасался лишь зоны температурного скачка и — последних десяти метров до поверхности, на которых расширение воздуха в легких растет стремительно, провоцируя порой спазму голосовой щели. А спазма — верная гибель. Но еще более верной гибелью было нынешнее бездействие в глухо задраенном отсеке — соседний, ведущий к команде, заполнила вода.

Вода… Злобный, несущий смерть монстр.

Перевитым серебристым канатом она выстрелила из раздраенного аппарата, гулко вонзившись в переборку, окутала, кипя, его ступни, закачалась у стен, победно пожирая заключенный в сталь воздушный пузырь, покуда еще спасающий жалкое, барахтающееся существо.

Уткнувшись затылком в потолок, он отдышался и, мысленно перекрестившись, опустился к полу, ставшему дном.

Протиснулся отчаянным рывком в черный зев трубы…

Потом, как ни старался, он не мог вспомнить, как всплывал в прорезанной фосфоресцирующими точками и штрихами темноте, но зато вспышкой запечатлелся в памяти миг, когда вынырнул в неожиданную реальность, где была ночь, дождь, молочная пена волн, слепящие брызги и — звезды в спокойной бездне африканского неба, удивительно безмятежные и равнодушные.

Они-то, эти бесстрастные ориентиры в окружавшей его темени и водяной круговерти, помогли ему. Они и надувной жилет.

И вот он на берегу.

Осмотрелся.

Вокруг бесконечно расстилался золотой песок, нанесенный сюда из Сахары подводными течениями.

Ровная его полоса, омываемая прозрачной бирюзой наполненной солнцем воды, переходила в громоздящиеся гряды сопок-дюн, а за дюнами серо высились бесконечные, однообразные холмы — бывшие вулканы.

Он вспомнил навигатора, называвшего этот остров, где им предстояла стоянка.

Как же лейтенант называл его? Фуэртевентура, вот как.

Военно-морская база располагалась на юге.

Но где он, юг? Согласно уже истаявшим звездным ориентирам, ему предстояло идти влево.

Впрочем, влево или вправо — без разницы. Найти бы хоть какую дорогу… Да и зачем ему эта база? Кто знает, как его встретят там? Русского, взявшегося неизвестно откуда…

Карабкаясь по склону дюны, он вспоминал разговоры офицеров. Из них следовало, что здесь, на юге острова, выпирающего из океанической суши, как узкая кость из куриной ноги, Гитлер решил создать военно-морской форпост Германии в Атлантике, ибо отсюда удобно контролировались пути, ведущие из Европы в Америку.

Франко, не желая портить отношения с горячим фюрером, подарил ему огрызок Фуэртевентуры, тут же отгороженный от остальной части острова, и вскоре на новой германской территории спешно начали отстраиваться казармы, причалы и бункеры. Обновлялись развалины, где некогда обитали испанские конкистадоры, кому еще несколько столетий назад остров также служил перевалочной базой на долгом пути в покоряемую страну инков.

Оступившись на склоне, он упал и, закрыв тыльной стороной ладони глаза от упорного тропического солнца, рассмеялся, подумав, что конкистадорам приходилось хлебать дерьма куда меньше, нежели морякам цивилизованного века двадцатого. По крайней мере, подводники с удовольствием бы поменяли свои тесные вонючие отсеки на обдуваемые свежим морским ветром палубы средневековых каравелл, это уж точно.

Преодолев дюну, с некоторым облегчением он обнаружил, что вроде бы нашел дорогу: узкая притоптанная полоса хрупкого щебня, петляя, уходила в горы — однотонно серые, из растрескавшегося вулканического камня.

Он двинулся по этой нечеткой, порою теряющейся на выступах голого базальта полосе, упрямо взбираясь ввысь, оставляя за спиной утреннюю синь успокоившегося океана, помиловавшего его этой ночью.

Отвесная безжалостная тоска обрывов, уходящих в пропасти, в сухие русла речушек, пыльные пальмы на их берегах, заброшенные пастушьи сарайчики без крыш, сложенные из грубых булыжников…

Да, крыши здесь, судя по всему, были без надобности — дождей на острове вряд ли выпадало более одного-двух в год.

Безжизненный, иссушенный камень выветрившихся скал вселял отчаяние, и внезапно его посетила мысль о том, что, может быть, он умер и находится сейчас в ином мире, вступив на путь неведомых скитаний, и мысль эта показалась не такой уж безумной, ибо расстилавшийся перед ним дикий пейзаж был явно неземным, не укладывающимся ни в какие представления о возможности его существования здесь, на планете Земля, и только усилием воли и логики он сумел подавить заполоняющую его сознание истерику.

Дорога вывела его на небольшую площадку с отвесно высившимся над головой уступом скалы.

Он повалился на бок, переводя дыхание. И — замер, оцепенело-очарованный.

Словно толчком крови в испуганно обмершее сердце, раскрылась вдруг истина всей невероятной прелести простиравшихся вокруг пологих склонов — вечного камня океанских глубин, некогда вздыбившегося из вод и простертого ныне под гулким и бесконечным небом — царствующим и торжествующим. Под небом, будто хранящим в себе тайну творения. Суши из воды.

Он никогда и нигде не видел такого неба. В нем словно сошлись космические стихии, наполнив его глубь древней, неподвластной человеческому рассудку сущностью.

Оглушенный тишиной и красотой, он всматривался в пологие вулканические склоны, сглаженные миллионами пронесшихся над ними лет, словно витавших в пространстве первобытной массы света и воздуха, чей ошеломляющий простор вновь поселил в нем ощущение посмертия, иного измерения, неведомого октанта вселенной…

И вдруг, словно бы из ниоткуда, на краю обрыва возник черный поджарый ворон. Сел неподалеку, ничуть не боясь человека, пристально и немигающе глядя на него.

Он снял легкую форменную куртку из суровой матросской нанки, обнаружив в ней ломоть подразмокшего походного хлеба, завернутого в фольгу. Протянул ладонь с влажным крошевом птице.

Спокойно и даже с достоинством приблизившись к нему, ворон принялся этот сухарь склевывать.

Так они и сидели.

Серые горы, перекатывающиеся под ветром комья пепельной травы аулаги, похожей на грязную вату, силуэты диких коз вдалеке и небо — какого нигде нет на земле.

Он выжил.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Московская зима — это сволочь!

Ее темный, настырный диктат в последнее время я начал воспринимать как домогательства нагло вторгнувшегося в мою жизнь рэкетира, способного вызвать лишь глухую и справедливую ненависть. Впрочем, российским гражданам не везет во всем: начиная от правителей, кончая климатом. Но если от вельможных происков можно как-то увернуться, то куда деться от этой всепроникающей гадины-зимы с ее грязным снегом, черной морозной жижей, летящей из-под колес замызганных автомобилей и взвесью заполняющей пространство, и общим унылым фоном однообразных коробок-домов на голых пустырях под бесцветным, как бы несуществующим небом, за которым и при желании трудно угадать космос.

Вероятно, виной подобного ощущения города, в котором я родился и прожил более тридцати лет, стал неизбежный возрастной скептицизм, а может, объехав за постперестроечное десятилетие едва ли не полмира, я уже бессознательно противился тому, что ранее воспринималось как естественная и вполне приемлемая данность бытия.

Но как бы там ни было, а на сей момент угнетала меня московская зима-грязнуля — бесконечная, нудная; давила свинцовым прессом серой своей безысходности, и жаждалось соскользнуть куда-нибудь вниз по глобусу — к теплой океанской водичке, пальмам и столь неодинаково светящему жителям планеты солнышку. Собственно, светит-то оно всем, но не всем везет под ним загорать.

Однако мечтать можно разно и всяко, а в реальности — ближайшие три месяца надлежало сидеть мне в городе-герое безвылазно, протирая штаны на уютном, впрочем, кожаном креслице в офисе американской компании «Соломон трэйдинг» — посреднической конторке, возглавляемой моим одноименным боссом Соломоном Спектором, активно паразитирующим на российском, а ранее — на советском рынке по направлениям самым разнообразным и порою непредсказуемым.

Соломон — представительный, двухметрового роста мужик, сама вальяжность и обаяние, походил скорее на англосакса, чем на еврея: голубые глаза, светлые реденькие волосы, крупные, однако правильные черта лица. В общении шеф олицетворял собой интеллигентность, покладистость и предупредительность, очаровывая любого собеседника, и сия участь поначалу не минула и меня, но позднее, потеревшись с ним бок о бок в повседневной работе, открыл я основные черты его характера, присущие, кстати, большинству янки: холодный расчет, абсолютное отсутствие глубоких духовных переживаний, иначе именуемых рефлексиями, и — всепоглощающая устремленность к приумножению уже имеющейся денежной массы.

Соломона интересовал исключительно доллар. Все остальное, в том числе рауты, приглашения в гости и прием гостей у себя, походы на культмероприятия и в кабаки, преследовало если не явную, то подспудную цель выйти на нужных людей и — заработать, заработать, заработать!

Помню, однажды, когда синусоида нашей коммерческой активности начала плавно скатываться к точке замерзания, я, вопросив шефа, отчего у него столь удрученный вид, получил ответ на судорожном выдохе, через отчетливый, как при запоре, скрежет зубовный:

— Очень хочется денег, Гарри! Очень!

Мне, вероятно дураку-идеалисту, подумалось тогда, что у шефа финансовая мания: ну ведь и в самом деле — оправданны ли подобные страдания, когда по банкам европейских стран упрятаны от налоговой службы США восемь миллионов долларов; когда есть вилла в Нью-Джерси и яхта в Майами, а расходы на жизнь некурящего, непьющего и к тому же разведенного джентльмена, чей взрослый сын работал на приличной должности в компании «Крайслер», — эти расходы, по моим наблюдениям, мало чем отличались от среднестатистических американских.

Повторно жениться Соломон принципиально не желал, полагая, что жена — это дорого; в ресторан ходил только с перспективными клиентами, относя расходы на их угощение в минусовой баланс дивидендов, а сам же пробавлялся в повседневности дешевыми гамбургерами; зарплату выплачивал мне хотя и аккуратно, но каждый раз с такой трагической миной, что я поневоле чувствовал себя бессовестным грабителем нищего инвалида.

Впрочем, все это жлобство постепенно мне начало приедаться; к тому же безудержные общественные перемены заставляли пересмотреть как свой статус, возможности и перспективы, так и аналогичные категории, отнесенные уже к личности работодателя.

В середине восьмидесятых, по началу перестройки, я вышел из зоны, где отбывал срочок за незаконные валютные операции — то бишь за продажу малохудожественного полотна и получению за него трехсот долларов, — и оказался в затхлой комнатенке одной из обочинных московских коммуналок, милостиво отведенных мне супругой от первого и последнего до сей поры брака.

В течение моего вынужденного отсутствия супруга ловко разменяла нашу прошлую трехкомнатную квартиру на двухкомнатную и ту конуру, где благодаря ее жилищно-обменным манипуляциям я очутился.

Соломон, превосходно мне известный по прошлым временам и общим знакомым, при нашей случайной встрече сделал внезапное предложение: мол, готов взять тебя на работу с зарплатой в двести долларов, благо язык ты знаешь, окончил иняз и вообще на роль адъютанта-«шестерки» и прислуги за все вполне сгодишься. Я, пребывавший во взвешенном финансово-социальном положении, от предложения не отказался и влился таким образом в коллектив «Соломон трэйдинг», состоящий, впрочем, из двух человек — меня и босса.

Тогда компания еще прочно держалась на плаву, поставляя оборудование в СССР согласно госзаказам, и схема Соломоновых злодеяний была проста, как первородный грех: ответственным чиновникам раздавались подачки и приглашения посетить фирмы-изготовители, а чиновники, в свою очередь, бестрепетно пересылали казенную валюту на указанные Соломоном счета.

Кроме того, наш офис, располагавшийся в престижном Центре международной торговли, время от времени посещали дяди явно комитетской принадлежности, и не знаю уж за что, но оказывали они господину Спектору покровительство в его посреднических махинациях, благодаря чему греб тогда шеф шестизначные суммы, полагая, видимо, что так оно будет всегда. Ну а я варил кофе, исполнял функции переводчика, убирал помещение, сидел на телефоне и бегал за жратвой и выпивкой по магазинам — престижно-валютным и убого-отечественным.

Соломон в ту пору челноком сновал между Союзом и Штатами, и в его отсутствие мне вменялось в обязанность контролировать текущие дела, а дела тогда были — ой какие!

Шеф работал по-крупному, поставляя оборудование для нефтедобычи и газопроводов, деревообрабатывающие станки; сотнями тонн перепродавал российское сырье, и от сумм, проставленных в его контрактах, иной раз я впадал в транс беспомощного патриота, на глазах которого иноземцы-захватчики устраивают конюшни в церквах Кремля.

Грянувшая перестройка съежила эту малину, как внезапный мороз, и советские граждане, получившие возможность выезда за рубеж и открытия собственных компаний как на территории отечества, так и вне ее, быстро разобрались, что великолепно могут обойтись без посредников, съездив в те же Штаты с нанятым переводчиком и без труда отыскав там любого необходимого партнера, заключить контракт напрямую, выгадав явную финансовую выгоду.

Прошлые чиновнички-крохоборы со стонами уходили в безвестное никуда, хозяйственники на местах обретали независимость, знания рынка, перебирая денежки уже в собственном кармане, а не в государственном, и наша «Соломон трэйдинг» благодаря всеобщей ликвидации, коммерческой безграмотности стремительно теряла халявные позиции, предоставленные ей благодушным недоразвитым социализмом, ратующим за дружбу и взаимопонимание между народами.

Соломон-эконом, курсирующий между Нью-Йорком и Москвой в дешевом туристическом салоне, с негодованием рассуждал о всяких там свежевылупившихся нуворишах, позволяющих себе летать первым классом, проживать в «Шератоне» и ездить по Америке в умопомрачительных «Мерседесах». Однако, шипя и пуская завистливую слюну, сознавал Соломончик, что процесс идет объективный, время зарубежных захребетников заканчивается, доступ к бюджетным деньгам перекрыт, и те, кто ранее смотрел на него как на важного американского господина, соблаговолившего осчастливить своим пребыванием зачуханные российские просторы, ныне утратили восторженную гостеприимность, уяснив наконец, что перед ними — всего лишь представитель шакальей стаи, решившей поднажиться на периоде становления новой российской державы.

Время жирных кусков сменилось для господина Спектора временем подбирания объедков.

Мое же время прислуживания также закончилось.

Многие из прошлых приятелей открыли собственные фирмы, я тоже был способен начать автономное плавание в штормовых волнах российского бизнеса, но решил покантоваться в прежней, привычной лодке, принципиально поговорив по данному поводу с потускневшим, хронически грустным Соломошей.

Последние контракты шли уже через мои связи, а потому я решительно потребовал равную долю, сознавая, что даже в ниши среднего бизнеса, вполне доступные для меня, шефу-иноземцу пробраться уже затруднительно.

Постенав и бесполезно поторговавшись, Соломоша меня партнером признал, для варки кофе и уборки офиса нанял секретаршу, и, съехав из Центра международной торговли с непомерно возросшими арендными требованиями, мы сняли помещение в одной из редакций литературно-художественного журнала с резко упавшей по нынешним временам популярностью и, соответственно, тиражом.

Ныне я твердо убежден, что существует журнал исключительно за счет наших выплат по субаренде. А вот во имя какой цели существует нерентабельное издание — загадка.

Там все как при ленивом социализме: чаепития, грошовые зарплаты, дискуссии ни о чем и — многочасовые производственные совещания. Прибыль же — нулевая. Однако сотрудники убеждены в своей миссии хранителей высоких традиций отечественной поэзии и прозы, и переубеждать демагогов — занятие пустое, тем более — убежден — дело тут заключается в инерции прошлого, в привычке к нему и в нежелании что-либо менять.

В отличие от наших соседей по зданию, привычно и счастливо пополняющих российский литературный архив, мы с Соломошей, объединенными усилиями врубаясь в бетонную стену русского бизнеса, день за днем выдалбливали в ней свою нишу, поставляя на рынок уже не промышленные дорогостоящие агрегаты, а всякого рода шелупень, именуемую товарами народного потребления.

И в поисках подходящего товарчика довелось мне порыскать в глубинах Таиланда и Китая, Латинской Америки, Европы и США.

Компаньоном своим я был доволен: Соломоша обладал просто мистическим чувством конъюнктуры, с необыкновенной точностью прогнозируя запросы рынка, и в принципе мы не бедствовали, хотя никакими сверхдоходами деятельность компании не отличалась. А лично я к ним и не стремился. Купив приличную квартиру, нормальный «Мерседес» и обзаведясь счетом в «Сити-банке», я расценивал себя парнем из среднего класса, для которого деньги — не самоцель, а средство, дающее возможность не унижаться перед жизнью, становившейся день ото дня все более дорогой и изощренно жестокой.

Что же касается банковских сбережений, то были они сродни, как выразился мой отец, бывший подводник, кислороду в баллонах, и таковое сравнение я находил верным. Действительно, коли создалось вокруг тебя разреженное пространство, есть время, спокойно дыша через загубник, осмотреться и — двинуться в спасительном направлении, ни у кого ничего не выпрашивая, никому в ножки не кланяясь и долгами себя не обременяя.

Но покуда черный день на жизненном моем горизонте не маячил, покуда я ехал в тепле и уюте кожаных кресел «Мерседеса», правда, донельзя замызганного, в потеках засохших хлорных капель и соляных разводов, отвлеченно размышляя о далеких коралловых островах, где надлежало бы, по идее, пересидеть гнусную московскую зиму, и о необходимости тянуть ту лямку, в которую впрягся.

Ничего не поделаешь: на коралловых островах обрести работу непросто, а платят за нее мало; там свои законы жизни и выживания, а уж сегодняшний мой проект по широкомасштабной оптовой распродаже уругвайских дубленок претворить под сенью тропической флоры и вовсе невероятно. Хотя, с другой стороны, если застрянет синусоида нашего с Соломошей бизнеса на мертвой отрицательной точке, плюну я, пожалуй, на все и отбуду к лазоревой водичке; израсходую часть сэкономленного кислорода, вникну в местный быт, завяжу знакомства, а там, глядишь, мысли какие-нибудь зашевелятся, перспективы начнут вырисовываться, и вот сооружу себе шалаш, заведу козу и стану рыбку ловить и помидоры на грядке окучивать…

Наверное, размышления подобного рода имеют под собой ассоциативную почву. Вырос я в Феодосии, откуда родом мой папа, каждое лето проводил у бабки с дедом, чей домик стоял практически на берегу моря; общаясь с местной ребятней, выучился плаванию и подводной охоте, со временем превратившейся в страсть, и каждую осень, возвращаясь в Москву, в школу, безмерно страдал без этой восхитительной сини, что виднелась в окне дедовской мазанки, — солнечно-ультрамариновой, вечной, зовущей в сказку неведомых стран…

Где эта мазанка, где это море? И где вера в сказки?

Все проходит. Поздно или рано,

Снегопадом завершится лето.

Раньше я мечтал о дальних странах,

А теперь — об импортных штиблетах…

Хотя со штиблетами — полный порядок. Их целая коллекция. А сегодняшняя моя тяга к морю, вероятно, следствие подспудной, отстраненной тоски о детстве. О его невозвратности.

Моя мать погибла в автокатастрофе, и с шестнадцати лет жил я с отцом, на повторную женитьбу не сподобившимся, до пенсии работавшим водолазом в речном хозяйстве столицы — санитаром загаженного дна московских водоемов.

Наше совместное проживание прерывалось три раза: первой причиной была моя служба на флоте в качестве боевого пловца, второй — женитьба, третьей — срок. Отец, кстати, когда я устроился на нарах, здорово мне помог в моральном, что называется, смысле. В свое время он оттрубил в лагерях десять лет, ибо во время войны оказался в плену у немцев, и даже служил у них матросом на подводной лодке. Но то история отдельная.

Наказание меня за преступление против коммунистического человечества, не должного прикасаться к твердой валюте, папа оценил как злобные происки тоталитарных властей и сокрушался лишь по одному поводу: угораздило же нас родиться в государстве с преобладающим количеством дебилов, жуликов и тиранов, причем каждая из данных категорий обладала основными чертами двух остальных.

Зона — дело, конечно, прошлое, но всякий раз вспоминаемое болезненно, равно как и тот факт, что шесть лет из своей жизни, включающих флотскую повинность и ударный труд на общем режиме, я родному государству ни за грош ломаный даровал. Однако на последующие презенты от меня оно могло не рассчитывать, ибо на примере старших поколений я уверился: ответных не будет. Тем более, мифу о грядущей эре всеобщего благоденствия пришел полный капут, а нынешнее государство в лице своих новых правителей заботилось не о гражданах и их социальной защите, а лишь о том, как бы вытрясти из граждан поболее средств, недоплачивая им за труд, и, сколотив бюджетик, значительную его часть рассовать по личным безразмерным карманам. Так что какие уж там подарки!

Я притормозил у перекрестка, различая вдалеке сумрачные фигуры бомжей, рывшихся в мусорных баках, паривший в туманном воздухе волевой ковбойский лик с рекламного щита «Мальборо», укрепленного на карнизе дома, где ранее располагалась цитата усопшего генсека с призывами достроить такой же усопший коммунизм…

И подумалось: все-таки — слава тебе, Господи, ниспослал Ты мне возможность очутиться на переломе эпох, переломе фантастическом, ирреальном, схожим с предтечей Апокалипсиса, и кто знает, участником каких невероятных событий доведется еще стать; но, что бы ни случилось, все равно любопытно узреть стыковку веков и тысячелетий. А повезет — так даже и минуть ее…

Я остановил машину у подъезда редакции терпящего финансовые и литературно-художественные недомогания журнала и прошел через холл в наш с Соломошей отсек, состоящий из двух мило обставленных комнаток и маленькой кухоньки, где хлопотала длинноногая, как положено, секретарша Маша.

На кожаных диванах, окруживших стеклянный столик, располагались гости — трое респектабельных азербайджанцев, один из которых, Тофик Мустафаев, был мне известен по совместному пребыванию в колонии.

Тофик парился за дела, связанные с браконьерством, поставками в столицу «левой» черной икры и балыков, и, замечу, сидя на нарах, имел стабильный подогрев с воли рыбными деликатесами и отменным коньячком.

Азербайджанской «семьи» в зоне не было, Тофик примкнул к той, в которую входил я, и проживание в тягостной неволе здорово нас сблизило.

По выходе на свободу отношений мы не прервали, а, напротив, крепили их в борьбе за хлебушек насущный.

Тофик пользовался немалым авторитетом в своем московском землячестве, а вернее — в той его части, что именуется мафией; крутил серьезные махинации, и доказательством тому являлись два небритых типа в коже, что сидели в соседней комнате, положив на колени компактные автоматы «Барс-2».

Когда господин Мустафаев в сопровождении своих автоматчиков впервые явился в наш офис, Маша уважительно мне заметила:

— Сразу видно, человек делом занят…

Кстати, при первом же наезде московского рэкета на нашу с Соломошей конторку мне пришлось обратиться к Тофику за помощью, хотя мистер Спектор высокомерно намекал на свои связи с крутыми — видимо, из бывшего КГБ — дядями и даже звонил куда-то там в инстанции, предваряя звонки уверениями, что разделается со всеми московскими мафиози в одно легкое касание.

Однако полномочные дяди на просьбы Соломоши, утратившего для них, вероятно, всякий художественный интерес, как и тот идеологический литературный орган, под крышей которого мы ныне обретались, реагировали на просьбы американца вяло, говоря, что, дескать, один-то раз отмажем, но вот что касается второго — не гарантируем, а потому попытайтесь как-нибудь сами… И я, не обольщаясь Соломошиными левоохранительными связями, давно к тому же уяснивший, что менты помогают редко, но гадят охотно и часто, решил разобраться с проблемой на народном, неофициальном уровне, попросив защиты у Тофика.

При этом ни о какой «крыше» речь не велась, ибо делиться доходами ни с азербайджанскими, ни со славянскими бандитами я принципиально не желал, да и какая, в сущности, разница, кому платить?

Договорились так: «крыша» будет условной, а вот в оказании с нашей стороны дружеских и коммерческих услуг азербайджанской братве нужда имеется, так что братва вправе рассчитывать… Услуги ограничились визовыми поддержками и совместными походами соискателей на поездки в США вместе с Соломошей в посольство с полосатым, как матрац, флагом на фасаде, где мой компаньон имел влиятельных знакомцев среди дипломатических работников.

Время от времени, безо всякой для себя выгоды мы поставляли кавказцам автомобили и запчасти к ним; устраивали приезжающих в Америку гостей, возили их по магазинам и экзотическим притонам — в общем, отношения отличала относительная деловая нейтральность и дружелюбие, способные быть охарактеризованы как гуманитарный общечеловеческий контакт.

Положительное же решение вопроса с бесплатной «крышей» укрепило мой авторитет в глазах мистера Спектора, не любившего платить никаких налогов: ни добровольно-официальных, ни безысходно-принудительных.

Сейчас же, пожимая руки Тофика и его соотечественников и усаживаясь за стол с чашкой кофе, я невольно напрягся, не очень-то доверяя благим намерениям гостей — сладеньких, когда им что-то надо, и горьких, как хина, в «предъявлениях за базар» и в восточных вероломных подляночках.

За подобным визитом могло стоять все, что угодно: просьба дать денег в долг, жесткий намек на участие в совместной коммерции и, соответственно, во вкладах в нее… что вскоре увижу океан, похожу по деревянному настилу набережной на Кони-Айленд, дыша морским чистым воздухом; вообще как-то развеюсь…

Северная Атлантика, увы, не тропики; черноватая нью-йоркская водичка не чета синим волнам теплых морей, но что посылает судьба, тем и утешимся.

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

Полковник Одинцов, начальник отдела ФСБ, томился в приемной начальника управления, то и дело открывая служебную папку с документами, лежавшую у него на коленях, и перебирая листы бумаги, увенчанной грифами «Совершенно секретно».

Информация, пришедшая от агента и предназначавшаяся для доклада руководству, была бесспорной в своей правдивости, актуальности и даже сенсационной, как казалось полковнику, по сути, однако грызли Одинцова сомнения: как расценит руководство сведения, касающиеся интересов, а вернее — махинаций одного из высших лиц государства?

Информация — оружие обоюдоострое, им можно убить противника, но можно и смертельно пораниться самому — сей факт полковник уяснил давно. К тому же еще вчера, будучи в гостях у одного из заместителей министра внутренних дел, услышал он от него следующую историю: при докладе высочайшему лицу о проворном вице-премьере, погрязшем в мафиозных играх с алюминием, прозвучало следующее:

«И вот еще факт: на свадьбе своей дочери он подарил ей конверт с семьюдесятью тысячами долларов наличными…»

«Но ведь дочке же!..» — с укоризной отозвалось Его Наипревосходительство.

Вот так. Какие еще комментарии?

А потому, с сомнением поджимая губы, перелистывал Одинцов секретные бумажки, преисполняясь тоской и сознавая, что, ознакомившись с ними, нечто подобное способен изречь и генерал, чудом державшийся в своем кресле при всей осведомленности о государственных делах и деятелях, их осуществляющих.

Адъютант снял трубку звякнувшего внутреннего телефона. Выслушав указание, небрежно кивнул Одинцову на ведущую в кабинет руководства дверь, приглашая к аудиенции с властительным монстром.

Генерал сидел в уютном кожаном кресле и задумчиво курил сигарету. Некурящий Одинцов, расположившийся на стуле напротив начальника, терпеливо морщился от табачного дыма.

Генерал выглядел утомленным, и приветливость, с которой он встретил Одинцова, показалась тому явно и трудно наигранной.

— Ну, докладывай, что там у тебя сверхъестественного… Одинцов молча протянул папку.

— Давай на словах, — поморщился начальник. — И так все дни, как в библиотеке…

— О новом газопроводе вы, естественно, слышали? — начал Одинцов.

— Западноевропейском?

— Так точно.

— Ну и?..

— Суть такова. Газопровод протянется через территорию России и Европы с созданием сети газохранилищ в Германии. Что широко оглашено в прессе.

— Пусть тянется, туда ему и дорога…

— Товарищ генерал, покуда агентура не разъяснила мне некоторые детали, я думал примерно так же.

— Давай о деталях, — согласился начальник покладисто. — Где детали, там пакостный бес и хоронится, это верно.

— А детали таковы. Газохранилища — это своеобразные конденсаторы. Бывают они двух типов: наземные и подземные. А потому, не имея их, перекрыть кран, лишая ту или иную территорию сырья, невозможно. Если помните, мы уже пытались таким образом погрозить Украине, но запала хватило, по-моему, лишь на неделю. Дело в том, что возрастает давление газа в трубе…

— А газохранилища?

— Значительно облегчают проблему! — кивнул Одинцов. — Однако наземные имеют ограниченную емкость, а вот подземные — дело иное… И представляют они собою естественные полости, стены которых состоят из пористых пород, создающих эффект губки… И в такие хранилища газ качай и качай…

— Ну-ка… — Генерал, надев очки, раскрыл папку, погрузившись в чтение.

Одинцов терпеливо высиживал на стуле, озирая знакомый казенный интерьер кабинета.

— Н-да, материален, — сказал тот, закрывая папку. — Забавно. Таким образом, немцы получают колоссальное стратегическое преимущество. А… ты уверен, что на территории России подобные полости также существуют и версия об их отсутствии — вредоносно-надуманна?

— Только под Ленинградом с гарантией установлены две…

— Под Санкт-Петербургом, полковник.

— Уж как привык, товарищ генерал… Генерал снял очки, устало потер глаза.

— Кем установлены?

— Независимыми квалифицированными специалистами, — ответил Одинцов. — Довольно авторитетными. А что касается организации, официально отвечающей за геологическую разведку подобных полостей, то руководство ее превосходно себя чувствует.

Нынешним своим положением генерал весьма удручался. Перестановки в ФСБ не прекращались уже много лет, он находился на той должности, что среди сотрудников именовалась «местом на вылет», и в новой системе кадров-пешек, не имеющих ни четких перспектив, ни какой-либо стабильности, приходилось лавировать: учитывать интересы покровителей, каждодневно оценивать их позиции с точки зрения возможных падений и взлетов, а также прикидывать целесообразность оказания услуг тем или иным сторонам, смертельно враждующим в своем высшем политическом клоповнике.

Сложная, изматывающая нервы игра…

Вчера он доложил одному из бонз о планируемой против бонзы интриге, затеянной иным кремлевским деятелем, но вот уже сегодня пожалел о скороспелом доносе, ибо ситуация изменилась, и состоись интрига — сыграла бы она генералу на руку. Теперь же приходилось выкручиваться в новых маневрах, дабы не раскрыть себя как источник информации, не подставиться под гнев самого влиятельного клана…

А все ради чего? Ради теплого местечка, твердо обещанного ему взамен за услуги, когда высшая политическая целесообразность выкинет его из этого кабинета…

И разве он один рассуждает подобным образом и живет подобной жизнью, вернее, как-то пытается выжить? Здесь, на Лубянке. Да и только ли на Лубянке?

Эх, а ведь были возможности уйти во внешнюю разведку, где все более-менее тихо, пусть и голодно, не говоря уж о ГРУ — там, за заслоном чиновного ареопага Министерства обороны, принимающего на себя первый удар, куда как проще, чем в центральном аппарате контрразведки, столь нелюбимом вождями и парламентариями за свое нахождение в эпицентре внутренних передряг и столь опасную для многих информированность…

Но что делать, коли так вышло? А вот что!

Сегодняшнему своему Хозяину он непременно обязан сообщить о докладе Одинцова, поскольку именно о нем, Хозяине, не ведающий того полковник и доложил.

А что сказать? Такая-то, мол, ситуация, держим ее под контролем, отрабатываем хлеб насущный и будущий?.. Заботимся о качестве распространяемых о вас слухов?

Он потянулся к телефону, но, подумав, принял руку обратно.

Торопиться не следовало.

Надо точно подобрать слова, интонацию и, главное, отработать саму концепцию доклада. Концепция же обязана нести в себе этакую небрежную мыслишку, что, дескать, путаются тут под ногами разные доброхоты, падкие на скандальные разоблачения, а потому вы там подумайте о подходящем камуфляже для своих злодеяний — как, например, об упреждающем разные слухи интервью по актуальному поводу; далее — об определенной политико-воспитательной работе среди специалистов геологоразведки, газовиков… Или — как их там?

Ну а итог — укрепление нынешнего генеральского кресла. За заслуги пусть и небоевые, но…

Он внезапно подумал, что находится сейчас в роли перевербованного агентишки, пытающегося выслужиться перед новым начальством, способным растереть его в пыль, и стало от такой мысли генералу мерзко и одиноко, и все оправдания, которые мгновенно начали выстраиваться в мозгу, затмевая собой едкий униженный стыд, отмелись им, прекрасно о таких оправданиях ведавшим, бесповоротно и жестко.

Да, он выживал. Очередной раз в новых условиях. И все. Да, он приспособленец во власти. Иная же перспектива — жалкий, всеми забытый старик.

Внезапно вспомнился бывший приятель — ныне покойный генеральный прокурор. Как бы предстал перед взором: в добротном пальто, шляпе, выпрастывающий, как медведь из берлоги, свое громоздкое туловище из казенной «Чайки», горделиво, с невидящим взором следующий к лифту, а затем — в кабинет под шорох спешно скрывающихся за дверьми сотрудников…

А после возник иной образ, также присутствовавший в памяти генерала: сутулый пенсионер, стоящий в очереди за картошкой, продаваемой из кузова грузовика. Кургузая курточка, вязаная лыжная шапочка, драная авоська…

Генерал помнил, как попросил шофера остановить машину и долго, не веря глазам, приглядывался к этому дедку, с болезненным недоумением уясняя: да, он самый, генеральный, сверзившийся из ослепительной вышины некогда грозный небожитель…

Ну нет!

Он снял трубку телефона правительственной связи.

— Виктор Сергеевич, тут у меня деликатный момент… Вы не могли бы уделить минут пять? Завтра? После обеда, ага. Благодарю, Виктор Сергеевич…

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Аэрофлотовский «боинг», благополучно миновав просторы северной Атлантики, приземлился в Нью-Йорке, и, проследовав узким извилистым коридором в полуподвальное чрево аэропорта, я вскоре стоял в длиннющей очереди, вившейся в отгороженных бархатными канатами проходах, ведущих к стойкам иммиграционных служителей.

Клац! — скрепки впились в лист паспорта, пришпилив к нему белую карточку с оранжевой чернильной датой разрешенного мне пребывания на американской территории.

Далее, пройдя через толпу встречающих, я очутился у телефона-автомата под сенью прозрачного пластикового колпака и, достав из сумки обернутый фольгой металлический цилиндрик, вытащил из него российскую двадцатирублевую монету с двуглавой курицей, не отмеченной символами имперской власти.

Российские «двадцатки» вполне заменяли собой американские квотеры, и всякий раз вез я их сюда по просьбе Мопса, с чувством глубокого удовлетворения, полагаю, расплачивавшегося туфтой за парковки, проезды по дорогам, а также за телефонные звонки.

— Ну, — услышав голос однокашника, молвил я, — стою на месте, ЖДУ тебя.

— С прилета звонишь?

— Естественно.

— Поднимайся на вылет, на прилете теперь только такси могут кантоваться. Завинчивают гаечки, суки, качают из народа валюту… На платную, мол, стояночку давайте! А там один час — четыре зеленых!

— У нас не легче…

— Да весь мир скурвился, чего базарить! Значит, на прилете узенькая такая дорожка на самом въезде… Я приторможу, а ты и запрыгнешь. Жди! Двадцать минут, и я…

Повесив трубку, я двинулся к лифту.

Мопс прибыл на каком-то обшарпанном драндулете трудно идентифицируемой марки. Скрипнула провисшая в петлях дверь, долго не желавшая захлопываться; затем мы дали кружок вокруг терминала прибытия, нырнули в трубу туннеля и вскоре помчались по пустынной солнечной трассе, ведущей в Бруклин.

Ерзая на замасленном дерматиновом сиденье, я полюбопытствовал, отчего Мопс, парень состоятельный, не обзаведется более приличным средством передвижения.

— Чтобы его сперли? — донесся вопрос-ответ. — Да и вообще на хрена? Этот агрегат как обошелся мне в триста монет, так за триста и отъедет через полгода к новоприбывшему лоху. А потом — я же не фрайер, мне выпендреж ни к чему… — Он задумался, посерьезнев своим пухлым, румяным личиком. — Да и вообще, я человек бедный, — продолжил убито.

— Ну, да-да…

— А чего, не так? — завелся Мопс. — Это вы там на «Мерседесах» разъезжаете, миллионы наживаете…

— А когда доходит до дела, — торопливо процитировал я, — вам требуется лопух, который потянет на себе весь груз работы и получит несчастные, рабские крохи… «Шестерка», которую используют.

Мопс покосился на меня с демонстративным неприязненным вызовом, но промолчал.

Слово «использование» в Штатах больше чем слово. Это категория. Популярная норма, обозначающая бескорыстную услугу или бесплатный труд. И американское население повседневно и упорно озабочено тем, чтобы данного лиха избежать, одновременно уловив в его силки утративших бдительность соотечественников.

— Что насчет этих «линкольнов»? — перевел я беседу в деловое русло. — Подступы обнаружились?

— Пока нет реальных денег, сдались мне подступы! — хамовато отозвался Мопс.

— Деньги будут завтра.

— Ну и подступы завтра! Я — человек конкретный! И вообще, здесь — Америка! Это вы там у себя языками чешете, а тут разговор простой: есть бабки — есть песня! А пока бабок не видно…

Я равнодушно пожал плечами. Мопс оставался самим собой, ничего не менялось. Сейчас последуют пространные рассуждения о российской необязательности, несобранности, о том, что никто там, за океаном, не думает, что господин Мопсельберг теряет массу времени, олицетворяющую упущенные деньги, отвлекаясь на пустой маркетинг, не подтвержденный финансовыми гарантиями…

Рассуждения последовали, и я выключил слух, вглядываясь в океанскую даль залива, отделенную от трассы низкими бурыми холмами с редкими проплешинами снега на их склонах.

Мелькали в глазах островки высохшей прошлогодней травы, брошенные на обочинах автомобили — запыленные, с разбитыми стеклами…

И все-таки я убежал от зимы, все-таки здесь меня постигало сладкое предощущение весны, уже жившей в американском небе, воздухе, в деревьях, хранивших ее в своих соках, уже оттаявших, устремленных к ветвям, к неприметно набухающим почкам…

Мопс проживал в престижной части Бруклина, именуемой Манхэттен-Бич, занимая первый этаж аккуратного домика, стеной к стене стоящего в череде ему подобных на небольшой улочке, упиравшейся в закованный бетоном заливчик.

В трех комнатах обреталась семья Мопса: жена и малолетняя дочь, бойко лепетавшая по-английски и языка русского не признававшая, что, впрочем, Мопса, гордого сознанием американского происхождения дитяти, ничуть не огорчало.

Жена — анемичная бесцветная особа, затырканная Мопсом как морально, так и материально, встретила меня молчаливым кивком; ребенок, жуя жвачку, даже не обернулся на гостя, поглощенный мультфильмом, и я, распаковывая свои немногочисленные пожитки, подумывал, куда бы направить стопы, дабы скоротать вечер вне скуки этого дома, тем более Мопс наверняка сорвется до полуночи по своим местным коммерческим делишкам.

— Свой диван ты знаешь, белье Аня тебе даст, жратва и пиво в холодильнике, — сказал мне Мопс, тыкая пальцем в кнопки телефона. — Але, Гриша? Ты еще в офисе? Как на новом месте? Ты не очень бизи [занят {англ.)]? Так я заеду, там митеры [счетчики парковочного времени (англ.)] у вас есть? — Он выразительно посмотрел на меня, и, уяснив смысл такового взгляда, я вытащил из сумки увесистые цилиндрики российских «двадцаток», которые едва не забыл прихватить сюда, вспомнив о них лишь в последний момент и не без ужаса представив себе сцену, которую бы устроил мне Мопс, не выполни я его завет.

Мопс между тем сделал еще пару звонков, блеснув в диалогах с собеседниками неологизмами русскоязычных эмигрантов, и вскоре отбыл в город, а я, сообщив на пейджер местному уполномоченному Тофика свой номер телефона и не дождавшись в течение получаса ответа, побрел пешочком в сторону близлежащего Брайтон-Бич, где в питейном заведении «Гамбринус», усевшись с кружкой бочкового пльзеньского пива у окна, предался смакованию мелких крабов в чесночном, с зеленью соусе, глядя на чистую сухую улицу и вспоминая замызганную зимнюю Москву.

Грязи в Нью-Йорке нет. Мусор имеется в изобилии, но асфальт и бетонные плиты тротуаров всегда будто бы вымыты.

Я глотал холодное свежее пиво, думая, что обитателям этой страны все-таки есть в чем позавидовать.

Нигде в мире не найти такого обилия и разнообразия вкуснющей жратвы, доступной без исключения каждому. То же можно сказать о миллионах хороших и одновременно сравнительно дешевых машин. Да и вообще многому удручаешься, возвращаясь в родные пенаты и вспоминая государство за океаном, с его круглосуточным сервисом любого рода, развитой социальной защитой, жизнью согласно закону, а не постановлениям, должным образом оплачиваемому труду. Но главная и несомненная прелесть Нью-Йорка — воздух! Морской, родниковый, не отягощенный мерзостью промышленных выхлопов…

И часто, просыпаясь здесь ночью, я с наслаждением ощущал льющуюся в легкие кристальную зимнюю прохладу из проема сдвинутой книзу фрамуги.

Но все же… Все же Америка была мне чужда. Я ощущал здесь разрыв каких-то энергетических связей с той землей, на которой родился и хлебнул столько лиха. И меня, идиота, возможно, неуемно тянуло обратно, и противиться такому желанию я не мог, ибо на уровне тех самых мистических тонких материй сознавал, что мой берег и почва там — за океанскими и земными просторами, и останься я здесь, зачахну как береза в тропиках или кактус в тайге. А может, выживу, пущу, истощая силы своего существа, корешки, но ведь буду уже не тот.

Смутирую, точно.

Утром следующего дня, когда мы с Мопсом попивали кофеек с бутербродами, у дома остановился вылизанный «кадиллак» последней модели, из которого вылез молодой, лет двадцати с небольшим, парень.

Худощавый, хлипкого сложения, с характерной кавказской физиономией.

Парень вошел в гостиную, представившись хрипловатым неприятным голосом:

— Аслан. Вы мне звонили.

Лицо его было бесстрастно-отчужденным, темные злые глаза смотрели как бы сквозь нас, и никакого намека на коммуникабельность в этом типчике категорически не ощущалось.

— Мне сказали, что через вас будут решаться все финансовые вопросы, — сказал я.

— Что-то из машин уже подобрано?

— Простите, — вступил в разговор Мопс, — как подбирать что-либо, когда…

— Я понял. — Не удосужившись взглянуть в сторону Мопса, Аслан расстегнул пухлую кожаную сумочку и, достав из нее пять пачек сотенных в банковской упаковке, бросил их на обеденный стол. Осведомился: — Хватит на первое время?

— Сколько здесь? — заинтересованно вопросил мой компаньон.

— Пятьдесят.

— Но это же всего на две машины…

— Сколько надо еще?

— Для старта? Хотя бы еще столько же…

— Завтра в это же время. — Гость хмуро кивнул и направился к двери.

Заверещал стартер «кэдди», и машина скрылась из виду.

— Ну вот теперь и начнем, — удовлетворенно констатировал Мопс, сгребая деньги со стола. — Правда, не нравится мне этот звереныш… Чечен, вроде, как думаешь?

Я ничего не ответил.

Мне тоже не пришелся по вкусу уполномоченный Тофика, но отступать теперь было некуда.

— Я с чеченами в Бутырке в одной камере три месяца оттянул, — делился между тем Мопс. — Знаешь, с содроганием вспоминаю…

— А чего так? — поинтересовался я.

— Если бы не моя статья антисоветская, не знаю, как бы выжил… Статью они уважали, а так, в быту… За любое слово цеплялись, вообще, я понял: раз ты не их роду-племени, цена тебе — грош ломаный. Это — закон.

— Весьма похожий на еврейский, — вставил я.

— Ну-у!.. — протянул Мопс. — Сравнил! Мы — агнцы! Интернационалисты! А эти… — Опасливо покосился на дверь. — Облапошить тебя, ограбить, унизить — для них доблесть.

— Ну и чего? — спросил я. — Будем давать реверс?

— А уже бесполезно, — сказал Мопс, настроение которого после получения аванса перешло в фазу редкого благодушия. — Уже влезли… неизвестно, правда, во что. Ты «понятия» знаешь. За реверс полагается неустоечка. Теперь главное другое: грамотная тактика.

— То есть?

— То есть принял он «тачку» — все, никаких дальнейших претензий, новый абзац. И так далее. Акт — подпись. Справимся! Кстати, две телеги уже стоят у приятеля на площадке, поехали смотреть…

Я допил остывший кофе и поднялся со стула. Вскоре мы с Мопсом мчались на его содрогающемся всеми частями кузова и шасси тарантасе в трущобы Куинса. Работа началась.

АЛИХАН

Сквозь сонную сладенькую истому постепенно прорезалось желание, унося остатки утренней дремы.

Он обнял спавшую рядом женщину, прижал ее — размякшую, горячую — к груди, вдыхая запах духов из разметанной копны соломенных волос, и медленно скользнул ладонью по лилейной коже ее бедра, почувствовав волнующе-зовущий жар…

— Ты измучил меня, — шепнула она бессильно и обреченно. Однако прильнула к нему.

Эта девочка была одной из трех его давних подружек, с которыми он, Алихан, спал.

Относясь настороженно к случайным связям, он дорожил этими женщинами, считая их результатами долгой и удачной селекции.

Девочки, не задавая никаких вопросов ни о прошлом его, ни о нынешнем, считали Алихана желанным любовником, а никак не клиентом, и, давая им деньги, он, также не причисляя их к категории платных шлюх, говорил всегда одно и то же: мол, не стоит, по его разумению, дарить то, что может оказаться ненужным, а потому купи себе все сама, дорогая, по собственному усмотрению…

Денег на женщин он не жалел.

Да и вообще с презрением относился к скрягам и златолюбцам, полагая, что эти людишки никогда не смогут оценить всю прелесть жизни, испытать ответную благодарность, беззаветную верность и любовь других, ибо начисто, как правило, лишены способностей к поступкам и глубоким чувствам. А старую истину о земных богатствах, которых в могилу не возьмешь, понимал особенно остро, навидавшись в своей жизни столько крови и трупов, что и десятку гробовщиков во снах не привидится…

Он, родившийся в Афганистане, воевал с пяти лет. В четырнадцать стал главой крупной банды, а к двадцати — наверное, сгинул бы в череде кровавых стычек, не сведи его судьба с одним русским, влиятельным офицером КГБ.

Тогда его звали не Алихан, а Рашид. Тюркское имя присвоил ему в качестве кодовой клички новый патрон, движимый неизвестно какими соображениями.

Пару лет он выполнял его распоряжения, затем был отправлен в Москву, вернее — в Балашиху, где располагался диверсионный факультет; окончив его, получил звание, вновь очутившись в Афганистане, где безвылазно провел долгие годы войны уже в качестве советского офицера госбезопасности.

Может, сейчас бы он занимал значительный пост во внешней разведке или в ГРУ, не случись срыва: один из ответственных чинов резидентуры — мерзавец и пакостник, постоянно выказывающий ему начальственную дурь и спесь, зарвался в выражениях, и обошлось ему вельможное хамство дорого: пулей в лоб. Впрочем, и Алихану, недешево этот труп встал, тремя годами кабульской тюрьмы обернулся…

Но все-таки вытащили его из узилища дружки из КГБ, в Союз переправили и, хотя оказался он уже никем, выправили паспорт, и с жильем помогли, а там потихонечку в бизнес он втянулся, затем в серьезной охранной фирме поработал, а потом уже сам свою стезю нашел…

Стезю опасную, но именно такой он и желал, именно для такой был и создан…

— Алиханчик, — Лариса застегивала резинку на чулке. — Ты меня не выручишь, милый? Стиральную машину хочу купить… Автомат. А то все пальцы уже обломала со старой. Без отжима она… Кстати, и тебе давай буду стирать, а то ты сам, да все в тазиках каких-то…

— Сколько?

— Тысяча. Хорошая, с установкой, сейчас так и выходит…

— Там, в секретере, две, по-моему, — кивнул он, уходя в ванную. — Сколько надо — бери.

— Да я же в долг…

— Бери, бери! Подарок тебе…

— Ой, Алиханчик!

Ожесточенно растеревшись после холодного душа, он вышел на кухню, выпил стакан молока, припоминая расписание предстоящего дня.

Начиналось расписание со встречи с земляком, должным с минуты на минуту пожаловать в гости.

Земляк, служивший ранее в спецназе правительственных войск, также проживал в Москве, крутился в каких-то деловых кругах, однако результативностью в бизнесе не отличался, как, собственно, практически все ему подобные, привыкшие добывать блага земные стволом и ножом. Теперь же, попав в условия цивильного бытия, соотечественник дергался в нем, как вытащенная на берег щука.

Земляк Фарид, одетый в длинное модное пальто, галантно поцеловал руку замешкавшейся в прихожей Ларисе, затем проводил даму до лифта и, возвратившись в квартиру, воодушевленно доложил:

— Прибыл с классным коммерческим предложением, Алихан!

— Ты хоть пальто-то сними… Завтракал?

— Да. Так вот. Предложение — подарок судьбы! — Он поднес сложенные в щепотку пальцы к губам и восхищенно причмокнул. — Но потребуется твоя помощь.

— Что надо?

— Два нормальных человека и три «Калашниковых».

— Интересное предложение… — Алихан не удержался от кривой усмешки. — Очень коммерческое, это ты точно заметил.

— Ахмеда помнишь? — ничуть не смущаясь, продолжал Фарид. — Шакала этого?

— Ну.

— Он, сука, спер все деньги мира! Большая финансовая шишка в нашем родном правительстве, Афганистан имею в виду… Так вот, на следующей неделе прилетает сюда. Информация точная.

— Дальше.

— А с ним — чемодан баксов.

Алихан угрюмо покачал головой.

— Но почему? — с искренним удивлением воскликнул Фарид.

— Это уже не мое, — произнес Алихан категорическим тоном. — Я дал зарок.

— Но, может, сведешь с людьми…

— И таких людей я не знаю.

— Ты странный… — Фарид в огорчении покачал головой. — Не узнаю… Просто не узнаю тебя! Как ты живешь? — Обвел глазами скромный интерьер стандартной кухни. — Чем занимаешься?!

— Преподаю боевую подготовку, ты знаешь.

— В воинской части?

— Да, меня вполне устраивает…

— И все? И на том успокоился?

— Лучше успокоиться самому, нежели тебя успокоят другие.

— Ты говоришь, как… — Фарид запнулся.

— Как трус, да? — продолжил Алихан. — Ты не прав. Я говорю, как не заинтересованное в подобных предложениях лицо. Если бы он был твой кровник, я бы говорил иначе. И вот что, Фарид. — Алихан потянулся. — Давай так. Нужен тебе будет кров, деньги, хлеб — я всегда помогу. Просто посидеть со мной захочешь — тоже всегда рад буду. Но со своими коммерческими предложениями — не ко мне. А сейчас — пора… — Он взглянул на часы.

— Понял. — Фарид поднялся со стула, прошел в прихожую.

Закрыв за ним дверь, Алихан начал переодеваться. Через час начинались его занятия с курсантами в учебном классе. Сегодня он читал лекции.

Новенький БМВ стоял в «ракушке» на охраняемой стоянке в десятке метров от подъезда.

Вот на что он, Алихан, не просто не жалел денег, но и с удовольствием их тратил: на эти мощные немецкие машины — надежные и удобные.

«Машины, оружие, бабы», — подвел он, легонько усмехнувшись, итог своим устоявшимся привязанностям.

На выезде из города машину остановил гаишник. Холодно козырнул:

— Документы!

С понимающим прищуром глядя на стража порядка, Алихан привычно уяснял его логику:

«Черный, в импортной „тачке“, бандюга — …как пить».

А вот и сюрприз: удостоверение майора ФСБ.

Глаза милиционера впились в корочки, отмечая необходимые детали: замысловатую узорчатую вязь налакированной бумаге, размер фотографии, ее идентичность с подозрительным типом за рулем БМВ, подпись начальника управления кадров…

Удостоверение было подлинным, хотя, с другой стороны, вполне могло расцениться как липа. Попытайся сейчас гаишник пробить документик по соответствующим каналам, подтверждение он бы, естественно, получил. Но выдана была эта могучая ксива Алихану отнюдь не на Лубянке, а в одном из кабинетов той спецслужбы, которой он ныне служил и о которой мало кто в государстве ведал.

Спецслужба покуда была маленькой, развивающейся, хотя и оснащалась, благодаря Хозяину, так, что и ЦРУ позавидовало бы, а уж руководство ее имело все надлежащие концы и связи везде и повсюду. И в тех недрах госбезопасности, где выписывалось данное удостоверение, с уважением возвращаемое гаишником, нынешние патроны Алихана знали каждую паркетину и щель.

Конечно, гаишник ведал, что офицеру гэбэ не полагается иметь в собственности этакое диво западной автомобильной промышленности, но кто ведает, каков парк оперативных машин секретных служб?

Через полчаса Алихан, стоя у доски, чертил мелом таблицы, отражающие дальность прямого выстрела из машины по грудным, поясным и по бегущим фигурам, твердя назубок заученные цифры:

— По грудным из АКМ — 350 метров; по поясным — 400; по бегущим — 500. Из РПК: 365, 400, 500. Записали? Из ПК: 400, 500, 600. Теперь — из «Кипариса»…

Курсанты усердно скрипели шариками по пронумерованным конспектам.

— Далее — об особенностях, — мерно продолжал он. — Стрельба с ходу осложняется тем, что при фланговом и косом движении машины каждая пуля отклоняется в сторону ее движения. Данное отклонение получается из-за того, что пуля, вылетев из канала ствола с начальной скоростью, сохраняет и направление движения машины в момент стрельбы. Ну и в итоге фактическое направление полета пули относительно определенной точки на земле будет отличаться от начального направления… Уяснили? Значит, запомните: значение угловых отклонений возрастает с увеличением скорости машины. Величины угловых отклонений пуль в тысячных при фланговом движении машины под углом девяносто градусов относительно цели следующие… Мел вновь зачертил по доске.

— Пример. Машина едет со скоростью двадцать километров в час. Значит, из АК-74 или РПК-74 угловое отклонение составит восемь тысячных. Другими словами, если с двухсот метров целишься в неподвижную или появляющуюся цель, при стрельбе пуля отклонится от нее на сто шестьдесят сантиметров. И чтобы попасть, выносите точку прицеливания в сторону, противоположную движению машины. Если же цель и машина движутся в разных направлениях, к поправке на движение машины прибавляется упреждение на движение цели. Обычно скорость движения цели — три метра в секунду, а говорю я вам сейчас про удаление от нее на четыреста метров включительно… — Он выдержал паузу. — Я не слишком заумно объясняю, нет? Ну, если и заумно, то на практике все дойдет… У меня, правда, наоборот дело было: сначала практика, потом теория…

Курсанты хохотнули.

— Но лучше все уяснить заблаговременно, чтоб в голове основы утрамбовались, — продолжил Алихан. — Когда перейдем к стрельбе по воздушным целям или же, наоборот, с вертолетов, к примеру, там тактика посложнее будет с учетом боевых скоростей полетов, уязвимых участков поверхностей, линейных величин относа пули… — Он взглянул на часы.

Лекция заканчивалась через двадцать минут, затем он займется с другой группой, а вот пострелять сегодня не удастся, жаль… Уже неделю он не сжигает ни одного патрона, и новая мелкашка с мощной оптикой покуда не пристреляна, а ведь скоро ее предстоит испытать в деле…

Но ничего не поделаешь. Сегодня у него плановый сеанс бесконтактной связи с посредником, и пропуск сеанса исключен. Так что с унылого спецобъекта с бетонным забором надлежит ехать в праздничную респектабельную суету международной выставки, а оттуда — на одну из конспиративных квартир, где предстоит расшифровать сообщение-задание. Далее с помощью тайниковой связи он должен передать заказчику акции свои пожелания и подтвердить готовность. А это означает, что помимо всего предстоит тащиться в заснеженный ночной лес, оставив в обозначенном месте контейнер…

Алихан работал не только на карманную спецслужбу Хозяина. Он выполнял, деликатные поручения еще нескольких силовых ведомств. Получая за это те суммы, которые закрывали все его материальные проблемы.

Поручения характеризовались просто: заказные убийства.

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

Он очнулся в затхлой темноте какого-то неизвестного подъезда, обнаружив себя стоящим на неосвещенной лестничной площадке.

Одичало повел глазами вокруг, соображая: «Дом старый, послевоенный…»

Пол устилала выщербленная мелкая плитка, широкий подоконник из прессованной мраморной крошки являл собой непозволительную по нынешним временам роскошь в строительстве типовых зданий, а потолок над головой, усеянный сморщенными сталактитами сгоревших спичек в темных ореолах подпалин, отличала завидная высота.

Потом его лихорадочным жаром пробрал ужас.

«Папка! Где папка с документами?! Нет папки…»

Обшарил карманы.

«Так, бумажник на месте, ключи, служебное удостоверение в потайном, на молнии кармашке, тоже здесь… Но где папка и пистолет?»

Он присел на подоконник, принявшись перебирать смутно возникающие в памяти события ближайшего прошлого.

Сейчас половина пятого утра. Тэк-с. Вчера в семь часов вечера он приехал в МУР, где с хорошо знакомым ему начальником отдела обсудил детали совместной операции; после, часам к девяти, в кабинете собрались приятели-оперы, был открыт несгораемый шкаф, хранивший в своем чреве множество бутылок с качественными алкогольными напитками, недостатка в которых сыскари не ведали даже в суровые времена «сухого» закона, а вот с другой муровской традицией — скудостью закуски — дело также обстояло по-прежнему, что в результате, видимо, и сказалось…

Последняя вспышка памяти донесла до Одинцова событийный фрагмент, не отличающийся информативной ценностью: кто-то протягивал ему полный до краев стакан и дольку подгнившего яблока. А вот что происходило после этого стакана…

«Пили мы до двенадцати… кажется, — размышлял он. — Ага! Вот оно! Я же хотел еще на Лубянку заехать, идиот! Может, действительно туда поперся? На автопилоте? И папка сейчас в сейфе? Или она где-то тут, в подъезде?»

Ощущая медную сухость во рту, свинцовую боль в затылке и чугунную тяжесть в членах, он осторожно присел, слепо водя рукой по полу.

«Нет, ничего…»

Вновь пошарил по карманам, обнаружив в одном из них зажигалку.

Одинцов не курил и потому присутствию зажигалки в своей одежде несколько удивился, тем более была она явно дамской: изящной, узенькой, зыбко сверкнувшей во тьме сусальным золотом…

— Твою мать! — в сердцах ругнулся он, нажимая на клавишу и всматриваясь в темные углы площадки, озаренные слабым огоньком.

Папка отсутствовала.

Марш за маршем, сантиметр за сантиметром полковник Одинцов исследовал недра незнакомого подъезда, не достигая никаких положительных результатов в поиске совершенно секретных документов.

Отчаянно пыхтя, он просовывал голову в узкие пространства за мусоропроводными трубами, на ощупь, обдирая запястья, исследовал пазухи за батареями, с омерзением ощущая на пальцах сбитую в войлочные клочья пыль…

Напрасно!

Взопрев от отчаяния, растерянный, как потерявшая хозяина собака, он, выбежав из подъезда, замер с открытым ртом, не понимая, в каком районе находится, и тут узрел одинокие «Жигули», двигающиеся по темной улице.

Поднял вверх словно отлитую из металла руку, отдаленно ассоциируя себя с памятником.

— Площадь Дзержи… На Лубянку, в общем.

— Сколько?

— Договоримся!

Машина, поплутав по неизвестным улочкам, выехала на магистральную трассу, и, пережив мгновение безрадостного узнавания местности, Одинцов сообразил, что неведомым образом нелегкая занесла его на окраину Лефортово.

На Лубянке, пройдя мимо клюющих носом прапоров, с видимой неохотой повиновения уставу исследовавших его служебное удостоверение, он вошел в кабинет, открыл сейф и, затравленно перебрав лежавшие в нем бумаги, кинулся к письменному столу, шумно выдвигая из него ящики.

Папки в кабинете не было.

Фотографией на белой стене взирал на полковника с озорной иронией застекленный железный Феликс в куцей фуражечке.

Достав из кармана две банки пива, купленных по дороге, Одинцов совершил глубокий глоток ледяного напитка, произнеся в сумрачную кабинетную тишь:

— Картина Репина «Приплыли»!

Затем схватился за телефон, намереваясь позвонить домой муровскому начальнику, но передумал, решив обождать хотя бы до семи часов утра.

Табельный пистолет был на месте в сейфе, трофейный, изъятый у бандитов «вальтер», столь бездарно утраченный, было хотя и жаль, ну да плевать, все равно он носил его как расходное оружие на случай непредвиденных ситуаций, когда можно было хлопнуть противника и бестрепетно зашвырнуть пистолетик в канаву, не обременяя себя объяснениями начальству и походами в прокуратуру. Тем более, благодаря регулярным командировкам в Чечню, трофейных пушек у него хватало в избытке.

Но папка! Папка — это в лучшем случае вылет из органов, а в худшем — вполне, кстати, реальном — трибунал!

Он допил целебное пиво, спрятал пустые жестянки в карман пальто и, положив несчастную больную голову на сложенные на столешнице руки, погрузился в полуобморочный, неспокойный сон.

Через пару часов, очнувшись от дремы, достал из ящика стола сотовый телефон, набрал заветный номер.

После долгой череды гудков в трубке раздался нутряной стон, следом за которым собеседник трудно и злобно выхрипел вопросительное:

— Да?..

— Миша? — спросил Одинцов, сглотнув холодную слюну вновь охватившей его паники. — Миша, это я, Сергей. Слушай, первый вопрос: где папка?

— Что?!

— Я говорю: где папка? Ну та, с которой я вчера к тебе… На том конце провода утомленно вздохнули.

Одинцов, сжимая трубку дрожавшей рукой, почувствовал щекотно скользящую по лбу змейку нездорового пота.

— Да замотал ты меня со своей папкой! — донеслось возмущенно.

— То есть? — вопросил Одинцов, предчувствуя благополучную развязку страшного приключения.

— Вчера же ее в мой сейф положили! Вместе с железом твоим криминальным! Ты откуда звонишь? — поправились настороженно.

— Да я по сотовой, все в порядке…

— Ну, вчера, значит, выходим с тобой из кабинета, ты — хвать себя под мышку!.. Где, говоришь, документы? Я тебе: в сейф же положили! А ты: покажи! Вернулись, я сейф открыл, показал… Потом в лифте — снова-здорово: где папка? В сейфе! Покажи! Потом та же бодяга на улице… Замотал же, говорю!

Одинцов с облегчением прикрыл глаза.

— Понял, — выдохнул через трепыхнувшийся ком застрявшего в горле сердца. Затем, отдышавшись, спросил: — А чего потом было?

— Чего-чего… Потом вы с Ваней из кадров к каким-то его девчонкам упилили, дальше у него спрашивай.

— Понял, — уже окрепшим голосом повторил Одинцов. Добавил нейтральное: — Сам-то как?

— С капельницей лежу, вот как! У меня же язва! Доктор только что ушел!

— Ну, отдыхай-отдыхай!

Встав со стула, Одинцов механически перекрестился.

Нет, пить надо меньше, в последнее время участились возлияния, да и тяга известная к ним появилась, чего уж греха таить…

Оправдываться, конечно, можно разно: и одиночеством, длящимся уже год после развода с женой, и тупиками, то и дело возникающими на службе, когда месяцы работы улетают псу под хвост, ибо значительная часть последних разработок, касающихся коррупции, — напрасно потраченное время, бои с тенями, что, обрастая плотью, превращаются в монстров, защищаемых государственным статусом неприкасаемости и личным оружием безграничной власти. Кроме того — возня и грызня внутри Лубянки, ежедневная готовность получить нож в спину — как абстрактный, так и вполне натуральный.

Нет, не его это время, не его. Он — продукт тоталитарного государства, где все было ясно — кому служить и ради чего. А находясь в нынешнем болоте, недолго и в самом деле спиться. Взяток он не берет, ибо просто органически не в состоянии брать и, более того, отчего-то уверен, что если возьмет, так сразу же и погорит! Толстосумам не прислуживает — презирая их как руководящую и направляющую силу свершившейся криминальной революции, повторно утвердившей правомерность лозунга «Кто был никем, тот станет всем».

Он не был против частных предприятий и собственности, но ведь основное достояние страны — труд умелых рук и талантливейших умов, достался кучке никчемных, грязных гадин, неспособных гвоздя забить, но зато изощренных в паразитизме и хитроумной продажной подлости.

Жена — директорша АОЗТ, в девичестве инструкторша ВЛКСМ — рассталась с ним, не сумевшим проникнуться коммерческими веяниями новой эпохи, как с вышедшим из моды пальто.

Возглавляемое бывшей пламенной комсомолкой купеческое новообразование закрытого типа помог ей открыть новый супруг-банкир — давний воздыхатель из прежней партийной номенклатуры среднего звена.

Анализируя подобные трансформации, связанные с неслыханным идеологическим приспособленчеством, Одинцов, дурея, уже глубоко начинал сомневаться в правильности собственной позиции и в целесообразности вредной и нервной службы за нерегулярно выплачиваемые гроши.

Но куда податься? На пенсию? Выслуга, положим, позволяет, однако чем заниматься? Что он умеет? Не пропадет, конечно, вывернется, но стоит ли менять привычное в своих формальных аспектах бытие офицера госбезопасности?

«Поскрипим еще, старая галоша, потопчем коридоры Конторы…»

Сегодня надо отовраться перед начальством, сославшись на текущие оперативные делишки, и отправиться домой, выспаться как следует. Вечером он идет в гости, на день рождения к одному известному журналисту, кого время от времени консультирует по связанным с деятельностью Конторы вопросам. А порой и информацию подбрасывает. Принципиально, не за мзду. Чтобы сориентировать парня в некоторых нюансах внутренней и внешней политики. Может, оно и бесполезно по большому счету, как генерал утверждает, но есть пока издания, где все-таки можно правду-матушку прочитать, очистив мозги от пудры, щедро осыпаемой в массы популярными демократическими — ха-ха! — изданиями.

С генералом он столкнулся в коридоре управления в восемь часов утра.

— Ты чего какой-то… как из-под танка вылез? — спросил Одинцова выспавшийся, одетый в идеально отглаженный костюм начальник.

Сдерживая дыхание, густо отдающее перегаром, Одинцов поведал, что всю ночь просидел в МУРе, куда снова сейчас собирается.

— Тут из СВР нам подарок преподнесли, — сказал генерал. — «Контрабас» готовится. С территории нашего Большого Друга. Ну… зайди, что ли, ознакомься… Нет, давай, пожалуй, завтра с утра, а то глаза у тебя как у ведьмака… Езжай в свой МУР… — Вздохнул понятливо. — Выпей коньячку и отоспись.

И генерал проследовал дальше.

Сокрушенно выдохнув через нос теснивший грудь воздух, отравленный алкогольной поганой перекисью, последовал Одинцов на выход, ощупывая в кармане пивные жестянки, с которыми надлежало расстаться у урн метрополитена.

Вечером, тщательно выбритый, пахнущий дорогим одеколоном и весьма посвежевший, полковник сидел в квартире журналиста, попивая «Абсолют» с апельсиновым соком и закусывая его севрюгой холодного копчения.

Журналист, парень с острым, дотошным умом, пытался, естественно, выжать из полковника какую-нибудь остренькую информашку, но многоопытный Одинцов, видевший в каждом без исключения агента врагов — возможных и нечаянных, умело уходил от вопросов, выверяя каждое свое слово.

Впрочем, не столько благодаря выпитому, сколько исходя из глубокой личной неудовлетворенности неиспользованной информацией, решил все же полковник хозяину потрафить, поведав про газопровод, утрату страной стратегических сырьевых инициатив и о финансовом механизме вознаграждения за такие злодеяния ответственных негодяев.

Журналист заинтересованно напрягся.

Пикантную фактуру секретнейших банковских таинств Одинцов в разговоре опустил, но общую их канву изложил, дав заодно координаты специалистов, способных проконсультировать борзописца относительно специфики темы.

Возвращаясь домой, Одинцов еще раз взвесил все им произнесенное. Вроде бы в своей откровенности он не переборщил. Так, дал толчок творчеству. Что бумагомаратель раскопает своими личными усилиями, пускай будет также его личным достижением. Хотя — что он там способен раскопать? Номера швейцарских счетов? Данные на финансовых агентов власть имущих? Ха-ха! Так что, будет прецедентик, очередной пинок хилой пяткой оппозиции в толстую задницу монстра властной коррупции, но большим и не утешишься. Он, Одинцов, выполнил, исходя из сегодняшних возможностей, свой гражданский долг патриота из подполья, и на том тема для него закрыта.

Вспомнились слова генерала о готовящейся контрабанде из Штатов.

Это представилось интересным, тем более сигнал пришел из СВР. Данный факт вселял некоторую надежду на стандартный исход оперативных мероприятий: преступники арестованы, население о подвигах чекистов извещено, а значит, пошла раздача медалей и звезд.

«Если только сверху не потребуют вернуть контрабанду получателю, — уныло подумал Одинцов. — И такое ведь было год назад… И вернули ведь! И как тут не спиться, блин!»

Он вдруг почувствовал себя в этой сегодняшней — хитрой, подлой и жестокой жизни подобно доживающему свой век черно-белому телевизору, не способному отразить все радостные краски такого пестрого и феерического бытия, захлестывающего страну и мир.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

На практике процедура с покупкой «линкольнов» оказалась куда более хлопотной, нежели предполагавшаяся в теории.

Большинство из обнаруженных на рынке машин отличались поникшей внешностью от перенесенных нагрузок, и на их доведение до псевдодевственного блеска требовались дорогостоящие непредвиденные расходы, К тому же мы напоролись на нежданную проблему скручивания электронных счетчиков пробега.

Освоение каждого прибора обходилось в пять сотен долларов, за меньшую цену специалист-электронщик не соглашался и пальцем пошевелить, утверждая, что данный акт — федеральное преступление, грозящее тремя годами тюряги, а кроме того, любая ошибка в манипуляциях с подключением дополнительных микросхем, позволяющим влезть в бортовой компьютер, чревата выбросом на табло специального значка «S», увидев который полиция и таможня машину за пределы страны без проведения расследования не выпустят.

Может, набивал себе электронщик цену, но гарантии давал твердые, а потому пришлось на такого рода траты пойти.

Платили мы и за охраняемую стоянку, и за номерные знаки давно ушедших в небытие автомобилей, ибо гнать машины без номеров в порт Элизабет, располагавшийся за мостом Верразано, означало залет в полицию и далее — в ту же тюрягу за езду без обязательной страховки и опознавательных аксессуаров.

С другой стороны, риск попасться с фальшивыми номерами предусматривал ответственность еще более суровую, однако платить четыреста долларов за грузовик-перевозчик с платформой было по меньшей мере глупо. Тем более, Мопс сумел договориться с каким-то знакомым ему русскоязычным полицейским, вызвавшимся сопроводить нас в порт на своей бело-черной телеге со светомузыкой за куда более скромный гонорар.

Угрюмый Аслан, отвечавший за инспекцию автотовара, не отличался той дотошной привередливостью и капризами, которых мы первоначально опасались. Машины осматривал поверхностно, а деньга на их приобретение выдавал исправно, небрежно кидая на капот своего «кэдди» из наручной сумочки увесистые пачки наличных и забирая себе автомобильные паспорта.

Через две недели ударного труда я доложил Соломоше, что парк «линкольнов» укомплектован, его доля у меня на счету и подошло время перегона машин в порт.

В ответ партнер поведал мне неутешительные московские новости: сорвались один за другим три контракта, мы ушли в финансовый минус, проклятая редакция повышает аренду, ибо намеревается заняться изданием поэтических сборников, которыми беден рынок — по причине, как полагает Соломон, их объективной невостребованности, однако, что докажешь этим упертым литературным долдонам? То есть поводов для головокружения от успехов у нас нет, тем более что портфель конструктивных коммерческих идей абсолютно пуст.

Приехав на стоянку, я застал там Аслана, блуждающего возле машин в компании какого-то латина с разбойничьей, в затейливых шрамах рожей, одетого в джинсы, простеганную куртку на гагачьем пуху и чепчик с длинным козырьком.

Выслушав мой доклад о начале операция перемещения автомобилей в порт, кавказец, кивнув на латина, изрек:

— Этот парень — хороший механик, он посмотрел телеги, нашел две сомнительных…

— Каких еще сомнительных?! — заверещал я. — Начинается! Ты же все принимал, все видел…

— Спокойно, друг — заметил мой визави невозмутимо. — Не порть себе нервы. Я прозевал, я и отвечу. Давай ключи и номера.

— Апорт?

— И в порт сам пригоню.

— Но что за проблемы-то? — искренне озадачился я.

— Гляди. — Аслан подвел меня к одной из машин, указал под днище. — Видишь пятно на асфальте? Это бензин. Возможно, микротрещина в баке. Или же в бензопроводе. У другой «тачки» — то же самое.

Я не нашелся что возразить. Со стороны Аслана было даже благородно освободить меня и от лишних трат, и от разъездов по станциям, а уж тем более — взять на себя криминал перегона «линкольнов» в порт.

— Ну, если какие расходы… — промямлил я. — Мы готовы, все-таки упущение…

— Я дал «добро», пусть у меня голова и болит, — равнодушно отрезал чеченец. Добавил нехотя: — У нас так принято…

Глядя вслед отъезжающим «линкольнам», я пребывал в изрядном недоумении, ибо все случившееся выходило из устоявшихся в моем сознании стереотипов. Суть Аслана я интуитивно понимал, находя ее сутью бандита и мерзавца; ничего, кроме негативных эмоций, этот субъект во мне не вызывал, а зная к тому же ухваточки его соплеменников — крайне жестких в коммерции, никаких поблажек не допускающих и с наслаждением использующих любой твой промах, я обескураженно сознавал, что мои оценки данной народности и ее здешнего американского представителя, видимо, излишне однобоки и категоричны.

Вскоре прибыл Мопс с подручными водилами, и первая колонна машин, сверкая на солнышке отполированным лакокрасочным покрытием, покатила в сторону корабля.

Из порта мы с Мопсом возвращались в Бруклин на его громыхающем ветеране американских трасс.

Я сетовал на то, что, всецело занимаясь контрактом, упустил из виду личные выгоды: к примеру, покупку дешевой резины, которую за бесценок продавал один мой знакомый, бывший москвич, владеющий ныне станцией техобслуживания в Куинсе.

— Дай «тачку», — просил я Мопса. — Завтра с утречка скатаю к Валерке, куплю у него всякой всячины, а то в Москве ей цена антиконституционная… Доставка к тому же дармовая, грех не воспользоваться…

— Вот… все на мне расчет строят, — бубнил Мопс. — Была бы у тебя эта всячина, если б не я…

— Золотой ты мой! — подтверждал я.

Валеру, носившего в американской действительности имя Уолтер, я обнаружил в подсобке за ремонтом проколотого колеса.

— Запчастей не подбросишь, хозяин?

— О, ты снова здесь, — без особенного удивления констатировал механик, вытирая руки обрывком драного полотенца.

Он был одет в замасленную кепочку, черную спецовку, дырявые джинсы и тяжеленные кожаные башмаки с округлыми облупившимися мысами.

Мне же виделся иной Валера — холеный, в белой рубашечке с пестрым галстуком, наимоднейших штиблетах… Тот, московский преуспевающий делец.

Некогда он — хозяин фирмы, занимающейся реконструкцией Московской окружной дороги, греб бюджетные денежки, входил в высшие сферы, баллотировался в депутаты Думы и как-то раз, решив передохнуть от деловой и великосветской суеты, с женой и ребенком отправился развеяться и погулять в Соединенные Штаты.

Взял крупный бизнесмен Валера пятьдесят тысяч долларов на мелкие расходы, поиграл в казино в Атлантик-Сити, позагорал в Майами, поглазел на струи Ниагарского водопада и через две недели, проснувшись в номере отеля «Хилтон», пересчитал оставшуюся наличность, составившую двенадцать тысяч.

Но не расстроился Валера от своих трат, да и чего расстраиваться, когда строишь стратегическую трассу вокруг столицы, имея компанию с оборотом столь внушительных средств, что несолидно даже и задумываться о такой чепухе, как расходы на личные удовольствия.

«Куплю „ролекс“ и завтра домой», — ворочаясь в нежных простынях, думал Валера, набирая номер телефона одного из своих московских партнеров.

Состоявшийся же с партнером разговор мигом заставил Валерия переоценить и все свои планы, и произведенные траты.

Оказалось, что возвращаться в Москву ему категорически не следовало: фирма перешла к другим дядям, имевшим к Валере какие-то крупные претензии, и ждали дяди туриста с большим нетерпением, заготовив авансы умелым киллерам.

Детали мне были неизвестны, но то, что дорога в Россию сулила Валере погибель, я знал доподлинно, как доподлинно знал и то, что сумел-таки невозвращенец поневоле купить два подержанных подъемника, снять помещение гаражного типа и наладить на новом месте своего жительства средненький, однако укреплявшийся с каждым днем бизнес.

— Ну как Москва? Капитализируется? — вопрошал меня Валера.

— Стремительным домкратом, как говорится…

— Тебе колеса нужны?

— Да, взял бы комплект для «мерса».

— Выбирай! — Он указал в окно.

По направлению к станции двигалась телега с двумя впряженными в нее бездомными чернокожими. Телега была заполнена колесами — видимо, снятыми за ночь с машин. Третий чернокожий — наверняка вождь — сидел на покрышках и хлестал из горлышка пластиковой бутылки дешевую водку.

Со вздохом Валера открыл инструментальный шкаф, забитый доверху ящиками с крепким алкоголем, — им он расплачивался за краденые автозапчасти с местной шпаной, а также спекулировал в воскресные дни, когда, согласно закону штата Нью-Йорк, продажа винно-водочных изделий исключалась.

Я грустно сознался себе, что уже давно утратил всяческие романтические представления об Америке, хотя первый раз летел сюда с трепетом и восторгом, готовый, увидев Манхэттен, тотчас и умереть, поскольку полагал, что этим достигнута какая-то высочайшая цель. Дурак…

Получив три литровых бутыли «Смирновской», чернокожие люди привычно начали перекатывать колеса к стеллажам.

В этот момент в помещении появились полицейские.

— Вчера ночью с БМВ на соседней улице сняли четыре колеса, — начал один из них, обращаясь к Валерию. — Вам, случайно, никто ничего не предлагал?

— Никто, — даже не оборачиваясь в сторону стражей законности, отвечал мой знакомец, попутно приказывая чернокожим: — С хромированными дисками резину кладите вниз, сколько раз повторять! А эту, с грыжей, чего мне привез? В мусор ее! И учти — буду вычитать! Мне халтуры не надо!

Полицейские, осознав полную бесперспективность своего пребывания в стенах станции, потоптались смущенно и отбыли восвояси.

Отобрав два комплекта приличных колес, я осведомился у американского предпринимателя об их цене.

— Если тебе кто-то скажет, что это стоит дороже трехсот долларов, — ответил Валера, — то плюнь ему в лицо. А если скажет, что меньше двухсот, сделай то же самое.

— Таким образом, я должен тебе две сотни?

— Ты не понял намека? Двести пятьдесят.

Отсчитав деньги, я прошел в зал станции, с удивлением усмотрев в нем два «линкольна» со знакомыми номерами. В углу валялись снятые с машин бензобаки.

— Э, — тронул я хозяина за рукав спецовки, — какими судьбами сюда заехали мои машинки?

— Уверен, что твои?

— Конечно! Мой импорт. Аслан их пригнал?

— Твой импорт, его экспорт, — подтвердил Валера. — Вот, разбираемся, баки менять надо, трещины… — Он стрельнул в меня каким-то странным, испытующе-колким взглядом. — А ты чего, с «чехами» дружбу завел?

— Я не способен на столь смелые эксперименты, — ответил я. — А если имеешь в виду Аслана, он здесь в роли инспектора… Что за тип, кстати?

— Хрен знает… Клиент как клиент. Кофе будешь?

Мы выпили кофейку, покалякав о последних московских и нью-йоркских новостях, затем, использовав благоприятный момент, я попросил загрузить мои колеса в просторные багажники «линкольнов», откуда мне предстояло извлечь их уже в Питере, и, чрезвычайно довольный благоприятно складывающимся днем, тронулся к заждавшемуся меня Мопсу.

Услышав об увиденных мной на станции «линкольнах», товарищ явственно помрачнел.

— Как бы нас не подставили, — произнес, покусывая губу. — Уолтер та еще рыбина! Через него столько криминала идет, что удивляюсь, как его ФБР терпит… А может, стучит он ментам…

— А в чем подставка?

— Номера он перебивает, это проверено. Лично. А потому могут отправить две «тачки» из угона, договориться с таможней насчет компьютерного учета и оставить чистые здесь. Ну и впарить их… Паспорта-то ведь у чечена, в порт только копии требуют. В общем, у него там разные варианты. С разбором «тачек» по частям, со страховками… Он ведь станцию в собственность выкупил, теперь площадку берет центровую в Бруклине, а это — бабки, понял! Спрашивается: откуда? Так что…

— Не нагоняй жути, — отмахнулся я. — Пройдут машины порт — считай, дело сделано. А уж там в угоне они, не в угоне… А потом, у всей этой компании алиби: стали бы они баки снимать, мараться.

— Вообще… аргумент, — согласился Мопс. — Ладно, поехали железо переправлять на борт. Сегодня должны закончить эту бодягу. А завтра можешь трогаться… В свою Москву ненаглядную, век бы ее…

На следующее утро случайным чартерным рейсом я отбыл обратно домой.

Взлетев, самолет заложил крутой вираж над серой плоскостью залива, развернувшись боком к Манхэттену. В иллюминаторе увиделись сумрачные, предрассветные зеркала небоскребов, чьи антрацитовые стеклянные плоскости, медленно багровея, вспыхнули наконец оранжевым заревом восходящего над океаном солнца.

До свидания, Нью-Йорк! Увидимся ли еще?

Я вдруг остро пожалел, что не задержался хотя бы дня на три… Хотелось побродить по шумному и пестрому китайскому кварталу, посидеть в ресторанчиках, съездить на глубоководную рыбалку…

Но рутина московских дел и делишек, составлявшая основу избранного или же предопределенного моей судьбой бытия, звала к скорейшему возвращению, не признавая никаких слабовольных устремлений к мелким радостям быстротекущей жизни и принуждая, подобно зануде-учителю в скучный класс, на очередную экзаменовку с беспечной, незаметно промчавшейся переменки.

Встречавший в московском аэропорту Соломон обрушил на меня тонну нежнейших чувств, что сразу насторожило; и точно — после излитых восторгов типа «Милый друг, наконец-то мы вместе» мне преподнесли малоприятный сюрпризик: во время моего отсутствия осторожный и вдумчивый Соломоша попал впросак, ухнув пятьдесят тысяч долларов в безвозвратное никуда. Подвигла же его на совершение данного действия наша старая знакомая Фира Моисеевна, посещавшая офис компании едва ли не каждодневно с инициативными коммерческими предложениями.

Подобно тому как каждая редакция имеет своих внештатных графоманов, с сизифовым упорством заваливающих литсотрудников мусором уходящих в корзины опусов, многие фирмы также терпеливо и безысходно страдают от ходоков из мира стремящихся в бизнес дилетантов, предлагающих купить то выдающиеся неизвестные технологии, то гениальные изобретения невостребованных талантов от науки, а то и разного рода товарно-сырьевую массу — от гашеной извести или же торфа для экспорта в Австралию до уникального яда ужа-мутанта, водящегося в недрах сибирских болот.

К данной категории лиц принадлежала и Фира Моисеевна, неистощимая и энергичная как динамо-машина, в своем посредническом азарте независимого контактора.

Пожилая усатая дама, обремененная семейством, состоящим из сына, работающего официантом в забегаловке, и пяти внуков, являвшихся результатом его четырех расторгнутых браков, проживала в однокомнатной квартире старого московского дома, и случайное посещение данного жилища, помнится, произвело на меня неизгладимое впечатление.

Кроватей в квартире не было, их заменяли двухъярусные самодельные нары, отчего возникало впечатление обстановки поезда дальнего следования. На веревках, тянувшихся из углов комнаты в кухню, сушилось белье младенцев. Чадила плита. Пищало подрастающее поколение. Стол, заваленный пакетами с трофейными объедками из забегаловки, способствовал развитию стойкого отвращения к еде.

Невольное сострадание призывало чем-то помочь…

Беды же сыпались на Фиру Моисеевну густо и регулярно. Сгорела предназначенная к продаже дача, в неизвестном зарубежье скрылись две невестки, бросив на чужую бабку плоды своего материнства, физически пострадал сын при выполнении служебных обязанностей… А именно: трое нетрезвых посетителей забегаловки затеяли оживленную беседу не то о русском, не то о еврейском вопросе, в обсуждение которых сыну-официанту отчего-то потребовалось обязательно и некстати вмешаться, и в итоге горячей дискуссии незадачливому жидомасону (характеристика оппонентов) откусили нос.

Присоединение носа обратно оказалось дорогостоящей хирургической акцией, честь оплаты которой опять-таки выпала бедной еврейской маме.

В какой-то момент, разочаровавшись, видимо, в бесплодном сотрудничестве с нашим тандемом, а может, вернувшись с охоты за многомиллионными миражами на стезю добычи хлеба насущного, Фира открыла пекарню по выпуску не то бубликов, не то булок, очутившись в зоне внимания рэкета, навестившего отказывающуюся платить дань предпринимательницу по месту ее жительства.

Как я себе отчетливо представлял, пареньки, войдя в хоромы с нарами, потоптались на шатко дыбившихся клавишах серого паркета, оглядели обстановочку, освещаемую тусклой голой лампочкой, свисающей с перевитого разлохмаченного шнура…

Обнаружив под лампочкой страдалицу Фиру, сидевшую на колченогом стуле со скрещенными на грудях, прикрывающих живот, руками — красными от стирки, поврежденными артритом, — прослезились и, извинившись, ушли.

Но и с булками что-то не заладилось, продукция черствела до деревянного состояния по прошествии получаса от выпечки, и вскоре Фира Моисеевна вновь появилась у нас, доверительно заявив, что имеет клиента, готового купить то ли две тонны красной ртути, то ли эскадрилью истребителей с полным боекомплектом.

Тактичный Соломоша, с унынием выслушивающий очередные прожекты деловой женщины, гнать ее за порог все-таки не хотел, говоря мне, что относится к общению с подобными типажами как к игре на рулетке — мол, рано или поздно выпадет цифра, сулящая куш. Я, в свою очередь, уверял его, что единственный способ выиграть в рулетку — не играть в нее. Соломон же упрямо твердил о заветной цифре.

И вот цифра выпала. И название цифре было «зеро».

Матерый делец Соломоша угодил-таки в мышеловку!

На сей раз Фира Моисеевна, внезапно заявившаяся в наш офис в меховом манто, с бриллиантами в ушах и, подозреваю, побрившись, заявила, что вступила во владение престижным трехэтажным особняком, в котором намеревается разместить ресторан (третий этаж); казино (второй) и дискотеку (первый).

Затем, потупив взор и слегка зардевшись, поведала она и об обширном подвале, предназначенном, ее замыслом, исполнить роль пикантного салона с молоденькими прелестницами…

Соломоше предъявились документы с лиловыми печатями городских инстанций, разного рода гарантийные письма, и, вероятно, зачарованно представляя, как, отужинав в ресторане, он, одетый в белый костюм, спускается в казино, где выигрывает сотню-другую, а после, порастреся в клубничном тумане дискотеки поглощенные напитки и яства, следует в подвальчик, мой партнер вполне благосклонно отнесся к паевой сумме, определенной в сто тысяч баксов, и к предложению о долевом участии в эксплуатации недвижимости.

Далее последовали смотрины особняка, в котором до сего момента располагались какие-то дремучие сантехнические мастерские.

К удивлению Соломоши, на первом этаже уже кипели ремонтно-восстановительные работы: шпаклевались стены, устилался гранит и мрамор, елозили по потолку валики маляров…

— В сто тысяч уложимся! — уверенно комментировала Фира Моисеевна. — Я — в свои, вы — в свои… Но если не хотите — пожалуйста! Партнеров я найду без труда! Такой дворец и за такие деньги?! Я бы свистнула, да примета плохая… И здесь бы стояла очередь! С чемоданами валюты! Но я просто ценю вас как старого знакомого, Соломон! И как приличного человека! Так что у вас есть на размышление один академический час! Это не ртуть, это реально…

И Соломон дрогнул.

Однако спустя несколько дней, не сумев дозвониться Фире, ведомый неясным чувством совершенной оплошности, он еще раз навестил особняк, и тут взору его предстала удивительная картина: знакомое здание, возле которого он припарковал машину, содрогалось, будто находилось в зоне неблагополучной сейсмической активности. При этом во всей округе стояла какая-то мистическая канализационная вонь. А вокруг искомого особняка, заставленного машинами дорогих европейских и американских марок, суетились прилично, даже со вкусом одетые люди с портфелями и телефонами сотовой связи.

Истина прояснилась в течение последующих десяти минут.

К особняку примыкал комплекс районной канализационной системы, два раза в сутки запускавшей в действие мощнейшие насосы, чьи рабочие характеристики оказывали серьезное влияние: на особняк, так и на атмосферную атрибутику. В паузы между пусками насосов Фира Моисеевна водила сюда экскурсии из свои знакомых бизнесменов, каждому предлагая вступить с ней в долю. Ныне бизнесмены блохами прыгали вокруг строения, солидаризируясь в намерениях непременного розыска подлой старухи, сумевшей, оказывается, продать свою квартиру и смыться с домочадцами в неведомые просторы планеты Земля.

Истинно сказано: капля точит и камень. Все слезы Фиры Моисеевны, все многолетние ее хождения по фирмам, офисам, производствам и складам сконцентрировались в какой-то момент на пятачке московской земли, где дрожало от усилий мощнейших насосов древнее архитектурное сооружение, на которое пялились дольщики-вкладчики с искаженными злобной растерянностью физиономиями.

— Хорошо, что мы с тобой еще попали на пятьдесят тысяч! — горячо восклицал Соломоша. — Карга непременно требовала все сто! Я сослался на временное отсутствие средств…

— В этом твоя большая заслуга, приятель, — сказал я. — Только при чем тут местоимение «мы»? Ты же замечательно владеешь русским…

— Но…

— Ты советовался со мной? Я давал согласие? Или ты экономил наши общие средства на дорогостоящий звонок в Нью-Йорк?

— Но мы же компаньоны! — выпучил светящиеся негодование глаза Соломон. — И наша сила в готовности к попаданию, ты сам говорил…

— Соломон, — сказал я, поморщившись, — здесь не сцена, аплодисментов не предвидится, а посему, будь добр, сделай одолжение…

— Какое?

— Поставь меня на свое место, а себя на мое. И представь, каким бы в таком случае получился разговор. Только объективно представь… Ага? — Я пожал его мертвую руку. — Пока. Очень хочу спать. Перелет меня доконал. Что касается тебя — умолчу.

Тут я не без некоторого даже удовлетворения вспомнил, что доля партнера за операцию с «линкольнами» находится на моем личном счете и до нее ему не добраться.

Наверное, об этом же подумалось и Соломону, лицо которого приобрело трупный землистый оттенок, а кончик носа, заострившись, отмороженно побелел.

Я поспешил удалиться, сознавая удрученно, что Соломошино нытье по поводу моей «некорпоративности» мне предстоит выслушивать теперь, как домохозяйке кухонную радиоточку.

И прерывателем этого бесплатного скулежа могут явиться исключительно двадцать пять тысяч долларов США. Нытье стоило потерпеть.

Спустя полторы недели мы трое, Соломон, Тофик и я — олицетворение интернационализма религиозного, национального и делового, — прибыли в питерский порт за доставленными туда автомобилями.

В зале толклась целая рота водил и охранников, составлявших, как я сразу уяснил, боевую когорту кавказской группировки — заказчика лимузинов.

Необыкновенно любезный таможенник, в чьей ладони буквально растаяла стодолларовая купюра, заверил нас, что все документы в порядке; лебезя, раскланялся с Тофиком, выступавшим в роли получателя, затем осведомился, кто такой я, и, услышав, что, дескать, отправитель, заулыбался еще лучезарнее, предлагая нам поставить подписи на паспорте прибывшего груза и незамедлительно осмотреть его комплектность и целостность.

Далее нас пригласили пройти в недра каких-то служебных помещений через обнесенный сеткой дворик с кофейного цвета лужами, замызганными дворнягами, сидевшей на табурете у обшарпанной, подпертой метлой двери и сонно взиравшей на мир сторожихой-бабулей, одетой в черную, с зелеными петлицами шинель и в валенки с галошами.

Эта идиллическая картина на общем фоне солнечного мартовского денька сменилась последовавшими за ней кадрами некоего детективного кино, чей сюжет стремительно развился за той самой облезлой дверью: мы очутились в помещении, напоминавшем некий склад, где стояли два «линкольна» с распахнутыми, лишенными обшивок дверьми; в одной из машин храпел, откинув загривок на подголовник, грузный тип с короткой стрижкой, из наплечной кобуры которого вылезала рукоять пистолета; щелкала фотовспышка, на передвижных столиках громоздилась неизвестного, но наверняка специального назначения аппаратура, толпились лица в милицейской, таможенной и военной униформах, и до меня сразу же дошло: западня!

Попали!

Далее нам с Тофиком объяснили, что российскими компетентными органами задержана находящаяся в бензобаках двух машин контрабанда в виде двадцати килограммов качественного кокаина, которая будет предъявлена нам для ознакомления в присутствии понятых.

Я моментально припомнил Аслана, Валеру-Уолтера, снятые с «линкольнов» бензобаки с микротрещинами…

Ну падлы! Ну удружили!

Я поискал взглядом испарившегося в никуда приторного таможенника, содравшего с нас взятку. Особой неприязни к нему я не испытывал. Парень, в конце концов, обслужил нас вне очереди. А сто долларов не являлись причиной, способной противоречить его основному бизнесу — то есть быть блюстителем закона.

Кроме того, не будь этого основного бизнеса, он не имел бы побочных доходов, но главное его дело состояло в том, чтобы исполнять приказы и распоряжения тех, кто сделал своим бизнесом охрану государственной и общественной безопасности. А к побочным доходам тех сиятельных лиц настоящий эпизод, видимо, на сей раз отношения не имел.

От своей причастности к перевозке наркотиков мы с Тофиком категорически отреклись, легко выдержав поверхностное дознание на месте изъятия криминального груза.

Затем нас развели по отдельным кабинетам портовой таможни, где начался активный допрос.

— Вы отправляли машины? — напирал на меня следователь.

— Да.

— При каких обстоятельствах в них могла быть заложена контрабанда?

— Ну, на станции, например, при инспекции…

— На какой станции?

— Не знаю, машины собирал и проверял дилер, я ни при чем…

— Имя дилера!

— Алик Рабинович.

— Молодой человек, здесь не вечер сатиры и юмора…

— Он так представился. Но если вам не нравится это имя, я знаю, много других…

— Адрес! Телефон!

— Дилера?

— Ну ваш-то известен…

— Надо поискать, возможно, я выбросил… Впрочем… — Я дал ему телефон питейного заведения со стриптизом под названием «Titty twister», что в вольном переводе означало «Веселые сиськи».

— Это домашний? — спросил следователь деловито.

— По крайней мере, его подзывали практически круглосуточно…

— Так. Значит, вы хотите сказать, что машины вам поставлял совершенно неизвестный человек? Ранее с вами незнакомый?

— Совершенно в «десятку». А какая мне разница, кто пригонит машины? Пригнал, я заплатил и — гуд бай! Кстати, может, в те «линкольны» еще до него кто-то дурево заложил… А потом спалился, положим, на ином жизненном вопросе, оставив наследство… Вы же американское кино смотрите, там такое сплошь и рядом… А вдруг, кто-то из морячков чего учудил? Машины шли в трюме, доступ к ним был свободным…

— Судимы?

— По упраздненным для наказания ситуациям.

— Но эта не упразднена, не надейтесь!

— Правильно говорите! Согласен. Наркотики — зло.

Я дерзил, хотя вторым планом с черной тоской в душе понимал, что влип в дерьмо серьезное, загадочное и отсюда, вероятно, поеду в следственный изолятор, на хлеб и водицу, где обработают меня так, что весь гонор сойдет через сутки и, кто знает, может, придется описать ситуацию такой, какой она и была.

С одной стороны, сдать Аслана и Валеру, устроивших эту подставу, определенно стоило, да и к наркобизнесу имелось у меня отвращение принципиальное, однако из огня следствия вполне возможным представлялось угодить в полымя разборок с мафией, способной обвинить меня в сотрудничестве с ментами — абсолютно непростительном, поскольку кому-кому, а мне-то уж полагалось знать, что контрабанда в данной ситуации носит характер «бесхоза», моих «пальчиков» на ней нет, а потому нет и поводов для откровенности с правоохранителями. Главным же лейтмотивом разборок наверняка бы выступал аргумент бесплатной «крыши», чьи прошлые услуги моментально выставились бы мне в счет с умопомрачительными процентами.

А потому, и угоди я в острог, куда лучше было сидеть, крепясь, один месяц в заточении, чем потом годами скрываться от мести бандитов.

Промурыжив меня расспросами, следователь протянул мне на подпись подписку о невыезде и выпустил на свободу — то бишь в зал ожидания морского порта, где томился взволнованный Соломоша, сообщивший, что тоже подвергся допросу, что он в шоке, и, спрашивается, как все случившееся воспринимать?

— Где Тофик? — задал я немаловажный вопрос.

Из дальнейших Соломоновых пояснений выяснилось, что нашего азербайджанского друга увезли в каталажку, бригада водил испарилась в предчувствии неприятностей, замечательно у них развитом; а мы же подвисли в Питере на неопределенный срок, и все, что теперь остается, — ехать в гостиницу и заливать горе крепкими алкогольными напитками.

Следуя с Соломошей в такси, наверняка управляемом агентом контрразведки, я, отвечая на вопросы партнера, задаваемые из соображений — хе-хе! — конспирации на английском языке, придерживался канвы той же самой версии, что была изложена мной следователю.

Соломон, недоверчиво щуря глаз, напирал на всякого рода подробности, и мне пришлось выразительно кивнуть ему в сторону водителя, чьи уши отчетливо шевелились, ловя каждое наше слово, после чего мой компаньон удрученно замолк, глядя на грязненькую воду Невы, видневшуюся за гранитным бруствером набережной.

Прибыв в гостиницу, Соломоша лихорадочно принялся собирать вещи, с категорической интонацией выговаривая, что ни к каким темным делам отношения не имел и не имеет, подписок никому не давал, московские дела не бросишь, задерживаться в северной унылой столице ему нет резона, а дорогу к следователю я способен преодолеть без его помощи. Кроме того, им была выражена крайняя озабоченность по поводу его, Соломона, денежных средств, находящихся на моем банковском счете.

— Зря торопишься, — заметил я. — Прибудешь сейчас в лапы мафии, запутаешься в объяснениях, истощишь нервную систему… Сиди пей коньяк, завтра в Эрмитаж сходишь, повысишь культурный уровень…

— Ходите в ваш Эрмитаж сами! — отозвался Соломон, не являвшийся поклонником никаких искусств, кроме искусства делать из одного доллара два.

Хлопнула дверь номера, и он поспешил на отходящий поезд.

Я его не удерживал. В одиночку, не слыша истерических причитаний трусливого коммерсанта, было куда как удобнее взвесить создавшееся положение.

Принципиально меня интересовал лишь один вопрос: каким образом был вскрыт факт контрабанды? Неужели отличились таможенники с их приборами и собаками? Или имел место «стук»?

Вопрос, ясное дело, безответный.

Вечером я навестил гостиничный ресторан, где плотно поужинал и без особенного труда познакомился с милейшей брюнеткой, изъявившей готовность подняться со мной в номер.

Брюнетка, манерами и обликом напоминавшая дорогую путану, представилась тем не менее солисткой Пермской консерватории, по случаю оказавшейся на берегах Невы, денег за визит в номер не просила, утверждая, что я понравился ей сразу же и навек, а потому во мне поселилось основательное подозрение, что девочка — подставная.

Возможно, и в самом деле работник предприятия культуры в девичестве, а ныне — профессиональная чаровница, она солировала на органы, кому я был весьма благодарен за бесплатный роскошный подарок.

Лежа на смятых простынях и изнеможенно обнимая солистку, я, чокаясь с ней шампанским, поведал о случившейся со мной незадаче, о происках международной наркомафии, коварно подставляющей под удар законопослушных граждан, и, заинтересованно этакую версию выслушав, дама посыпала уточняющими вопросами, на которые я охотно давал вполне правдоподобные ответы.

Время от времени разработка прерывалась паузами эротического свойства, поощрявшими, полагаю, мою откровенность, и во время пауз я усиленно размышлял о том, как бы повторить восхитительный День здоровья, внеся в канву нашей беседы некий штрих, сулящий моим соглядатаям намек на перспективу.

В итоге, уже засыпая, я прошептал:

— Завтра наверняка здесь появятся представители заказчика: как, мол, что, где Тофик, чего следопыт хочет…

— Ты их боишься? — сочувственно вопросила солистка.

— Ну… так, — честно ответил я, внезапно и обескураженно уясняя, что брюнетку вполне могли заслать и уголовнички. — Опасаться приходится. Орлы там еще те! Горные! Выклюют печень, как Прометею.

— Будь осторожнее!

— С тобой мне ничего не страшно, милая… Ты завтра придешь?

— Обязательно, солнышко!

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

Вернувшись из командировки в Санкт-Петербург, Одинцов сразу же с вокзала поехал на Лубянку: начальство ожидало его доклад.

Сигнал о контрабанде кокаина, поступивший из СВР, реализовался, хотя результатом операции полковник был неудовлетворен. Он предлагал проследить путь наркотика к его заказчикам, взяв преступников с поличным, но руководство привело иные доводы: за заказчиками, как следовало из оперативной информации, стояли мощные опекуны, противостояние которым не виделось целесообразным; кроме того, машины могли уйти от наблюдения, заехав на территорию какого-нибудь военного объекта, а арест подставного механика, кому поручат снять баки, вряд ли бы принес что-либо толкового.

Решили начать тщательную разработку наркодельцов агентурно-оперативными методами, связавшись с МВД, а кокаин попросту конфисковать в качестве бесхозной контрабанды, проведя формальное следствие.

Войдя в свой кабинет на Лубянке, Одинцов сразу же погрузился в кутерьму текущих дел. Из командировки он должен был приехать еще вчера, назначив встречу в гостинице с одним из своих агентов — международным аферистом, прилетевшим с важной информацией из Австрии, где проживал постоянно. Информация касалась банковской проводки взятки за махинацию с газопроводом; агент, преисполненный гордостью от блистательно выполненной им труднейшей задачи, не чаял скорее увидеть куратора, не подозревая, что все усилия его по добыче секретнейших данных глубоко напрасны, и Одинцову предстояло занять определенного рода позицию — многозначительную и загадочную, дабы не разочаровать источник своей беспомощностью и мелкотравчатостью. Основой позиции должна быть идея, что, дескать, срочные выводы по информации покуда преждевременны, но возмездие, конечно же, неминуемо, благодарю за службу, Родина вас не забудет, тра-та-та-та…

Агент бесполезно дожидался его вчера весь вечер в холле гостиницы, и теперь предстояло извиниться перед ценным и респектабельным сексотом за вынужденное опоздание.

Дозвонившись до гостиничного коммутатора, полковник попросил телефонистку:

— Соедините с номером триста пять, что-то там со связью, все время занято…

— Минуту…

В следующее мгновение в трубке зазвучал мужской голос:

— Слушаю…

— Мне нужен господин Альтштейн, — произнес Одинцов.

— А кто его спрашивает?

— Сергей Петрович Иванов.

— Так… А вы не могли бы приехать сюда, Сергей Петрович?

— А… с кем имею честь?

Собеседник на миг замешкался.

— Я… — произнес с неохотой, — следователь прокуратуры. У вашего товарища некоторые проблемы…

Одинцов отключил связь.

Через полчаса по оперативным каналам он узнал новости: дожидавшийся его в фойе, расположенном на втором этаже, агент сидел, почитывая газетку, в уютном кресле, и тут проходивший мимо него молодой человек внезапно вытащил пистолет, нацелив оружие агенту в голову. Пистолет дал осечку, но молодой человек хладнокровно извлек свободной рукой запасной ствол и произвел два выстрела в лоб жертве, после чего спокойно направился по лестнице к выходу.

Бежавшей навстречу ему милиции он рекомендовал поспешить — дескать, у вас там стреляют, ребята…

Полковнику срочно пришлось отзванивать в прокуратуру доверенному человеку, ибо записная книжка покойного подлежала незамедлительной конфискации из материалов возбужденного уголовного дела и дальнейшему перемещению в его, Одинцова, сейф.

Получив гарантии от прокурорского деятеля, полковник направился к генералу с докладом.

Выслушав его, тот произнес:

— Не думаю, что убийство связано со всем этим газом и трубами; на него, мазурика, наверняка полмира потерпевших ножи точило, так что — списали и забыли. И давай-ка вернемся к питерскому «контрабасу». На тебе еще операция прикрытия, учти. Компания у этих контрабандистов суровая, наверняка не успокоится, пока не найдет причину провала, а значит, под удар подставлен агент СВР. А если его хлопнут, нам этого разведчики не простят.

— А кто он? Вам-то хотя бы известно?

— Глупый вопрос, полковник. Даже не ожидал… Задача стоит такая: никто на территории США не должен пострадать, вот и все. Ты хочешь знать, какой я вижу операцию прикрытия? А вот такой: этот хрен, как его… Ну, который у американца подвизается…

— Володин.

— Да, он. По имеющимся материалам, был в том нью-йоркском гараже, где стояли машины со снятыми баками. Факт, заинтересованным лицам известный. Так вот. Как только после проработки таможенных офицеров выйдут наши оппоненты на следствие, а они на него выйдут, надо на Володина этого дать намек… Ты со следователем переговори, он толковый мальчик… Деньги будут давать, пусть возьмет.

— Убьют же парня!

— Володина? А он что, очень нам нужен? Кто таков, вообще? Или мы благотворительная организация? Нет, Сережа, для нас основной приоритет — жизнь наших людей. Полезных нам. А этот… Валютчик бывший, мразь… Кстати, американец, его шеф, с нами сотрудничал одно время. Ну так, установили с ним в застойную эпоху контакт для галочки… Он вообще-то нулевой тип, на фарцу в основном давал информацию, да на внешторговских чинодралов. Ну, мы ему содействовали, естественно… А, вот что! Этого Володина с его подачи за валютную махинацию когда-то и законопатили. Ты подними все данные, может, стоит реанимировать отношения… Послезавтра доложишь.

— Так что же, этот Володин, выходит…

— Выходит, чертовски смахивает на ангела! — раздраженно произнес генерал. — Невинная жертва, выходит… Ты о чем? Приказы разучился понимать? Свободен! Как остров Куба!

Провожая долгим взором спину удалявшегося к двери полковника, генерал вспоминал вчерашний свой разговор с Хозяином.

— Твои люди — сволочи! — орал Хозяин, с размаху шмякая на стол перед собой какие-то документы. — Ты говорил, что с газопроводом все замято?! А вот мои люди… — Он подчеркнул это «мои», сверляще вонзившееся генералу в мозг. — Они перехватили материал в газете, и действительно грамотно сработали! Грамотно, — повторил, хлебнув из стакана минеральной водички. — Во-первых, выявили источник: твоего начальника отдела, Одинцов некий… Он под меня копал, так?

Генералу ничего не оставалось, как сокрушенно кивнуть.

— Во-от. Так решил, понимаешь, нагадить в вентилятор! Писака этот в командировку отправился, в солнечный Таджикистан, понял? А куда твой трепач отправится, а? Ну, слушаю предложения.

— Я… проведу беседу…

— Уже проводил! Хватит! Свободен! Сам разберусь!

— Но я…

Хозяин погрозил пальцем.

— В следующий раз!.. — произнес обтекаемо. — Ну, ты понял. Генерал покорно качнул головой.

«В следующий раз… Это — хорошо, это — надежда, его покуда не списывают, его прощают, а вернее, он все-таки еще нужен…»

А Одинцов? Ну, сам виноват. К тому же был жестко предупрежден, чего людям неймется? Теперь встретится со своим агентом в мире тонких материй.

Жалко, конечно, парня. Но это так, личное.

АЛИХАН

На сей раз это было задание, входящее в исполнение им обязанностей по службе.

Устранению подлежал объект, чем-то, видимо, насоливший Хозяину. На предварительной беседе Алихану сказали, что объект — боевой офицер ФСБ, занимающий должность в среднем звене организации, а посему акцию надлежит провести ювелирно — то есть клиент может упасть на лестнице, сломав себе шею, отравиться некачественной водкой, застрелить себя при неосторожном обращении с табельным оружием или, как заметил начальник отдела ликвидации, пусть, мол, его скорбный путь по земле, путь человека, ищущего правду и справедливость, пересечется с путем грузового автомобиля «ЗИЛ-130».

Предлагаемая работа требовала известной изобретательности и осторожности, но многоопытного Алихана это не смущало, однако когда он открыл папочку с установочными данными будущей жертвы, то с трудом переборол досаду и раздражение.

Убрать надлежало Сережу Одинцова, с кем он полгода воевал в Афганистане, кто оказал участие в вызволении его из одиночки кабульской тюрьмы и кто помог с получением московской квартиры.

Это был прокол спецслужбы, прокол, вызванный этапом ее становления, недостатком базы данных, поверхностной проработки прошлых связей сотрудников.

При всей срочности поступившего заказа, куратором учитывались факторы особой тщательности реализации акции, а потому исполнителю, Алихану, для подготовки отводилось десять дней. Еще три-четыре дня отсрочки он мог выхлопотать дополнительно.

Сидя на кухне с чашкой крепко заваренного зеленого чая, Алихан угрюмо раздумывал над сложившейся ситуацией.

Ясно, что отказаться от выполнения приказа было нелепостью и влекло за собой негативные выводы руководства. Но! Что для него значит все это руководство? Вот кого бы он перестрелял, и не задумываясь! Здесь же речь шла о боевом товарище, отмеченном к тому же такими чертами характера, как честность и бескорыстие.

Свои моральные установки у Алихана были. Нарушать их целостность он не хотел, а потому предстояло каким-то образом вывернуться из тисков обстоятельств. Впрочем, к такого рода эквилибристике ему также было не привыкать.

Механически щелкнул пультом, включив телевизор. На экране возник энергичный либерал Жириновский, негодующе восклицавший:

— Президент нас ни в чем не поддерживает! И такой президент нам не нужен! На Новый год я поздравил его с Новым годом! И… ничего! Он молчит!

Фамилию данного деятеля от политики Алихан произносил «Жванецкий» и, когда его поправляли, отмахивался, говоря, что обоих комиков воспринимает с одинаковой реакцией, тем более сатирический аспект их многих высказываний нередко аналогичен, справедлив и неглуп.

Далее на экране возник фотопортрет президента страны и раздался за кадром его мерный голос, поведавший гражданам о своем очередном мнении по очередному поводу.

Алихан иронически сузил глаза.

Этот покаявшийся коммунистический функционер, перещеголявший в своих хворях все бывшее политбюро, уже и не удосуживался появляться на экране, пользуясь в произнесении своих вердиктов и комментариев к ним услугами говорящей машины в образе пресс-секретаря, порою, после этого гласа земного боженьки за кадром, напоминавшего юного Моисея, репетирующего зачитывание перед избранным народом доверенных ему скрижалей.

Эх, слуги народа… А что, впрочем, особенного? Слуги всегда лукавы с господами.

А что есть госбезопасность? Сожительница неверной, презирающей и опасающейся ее власти. Власти, развращающей предоставляемой безнаказанностью в оказании ей подлых услуг, посулами и подачками, а в итоге — подлейте бросающей.

Не исключение — и его нынешняя конторка.

Он выключил телевизор. Подумал:

«Всю жизнь я изворачивался под пулями, убивал, ходил по лезвию над пропастью, служа тем сытым и высокомерным тварям, кто воспринимал меня как свой послушный инструмент, расходный материал… Чем отличаюсь я от солдатика, лежащего в сыром окопе, вырытом в чужой земле, которую его послали завоевать, и погибающего в слепом повиновении приказу? Чем отличаюсь от раба? От служебной собаки, наконец, с тупым энтузиазмом выполняющей команду „фа“? Ладно, в сторону рефлексии. Задача проста: надо выйти на Одинцова. Осторожно и чисто, не попав в поле зрения тех, кто, вероятно, держит меня на втором, страхующем прицеле».

Они встретились в вестибюле станции метро «Полянка», и Алихан, глядя на приятеля, кого не видел уже год, мгновенно отметил, что тот здорово сдал: в лице появилась нездоровая одутловатость, прибавилось седины, повыцвели глаза, безучастно и тоскливо взиравшие на снующую в зале толпу…

— О чем думаешь? — Алихан положил ему руку на плечо.

— Да так, — усмехнулся тот. — Разницу в одежде столичного народонаселения уясняю. Вспоминая те времена, когда американские джинсы казались нам признаком элитарности.

— Это да, — кивнул Алихан. — Только я слышал, как тут одна бабка в сердцах высказалась… Разодеты, мол, как маки, а злее собаки. Ни одного, заметь, радостного лица. Несмотря на обилие джинсов.

— Мы не исключение, — отозвался Сергей.

— Ты извини, — начал Алихан, — что пришлось конспирацию с нашим свиданием разводить, но таковы обстоятельства.

— У тебя неприятности?

— Да. Связанные с тобой. Но мои — второго плана, а твои — первого. Значит, Серега, такое вот дело…

Одинцов выслушивал его бесстрастно, хотя и морщился порой в каком-то тягостном раздумье. В итоге спросил:

— Твои соображения, представитель заказчика?

— Закинь начальству рапорт об отставке по выслуге и срочно — на дно. Думаю, годик-другой перекантуешься, а там, глядишь, все уладится. А может, и раньше… Твою ситуацию каждый день по телевизору отслеживать можно. Идет Хозяин наверх, значит, вжимайся в дно. А сковырнут его оппоненты, можно и перья расправить…

— Крылья, Алихан. Перья чистят вроде как…

— Ну и то, и другое, ты понял.

— Я понял грустную вещь, — сказал Одинцов. — Понял, что идти за поддержкой — значит, идти в пасть дракона.

— Соратников имеешь в виду? Или генерала своего?

— Его, многомудрого.

— Но у тебя с ним, вроде, хорошие отношения?

— Что значит — «хорошие»? — вздохнул Одинцов. — Да и вообще, какие могут быть отношения с гюрзой или с крокодилом? Так… Покуда я жив, вот и все отношения.

— Странно, я думал, он мужик порядочный…

— Ага, всех по порядку!

— Неделю тебе еще гарантирую. — Алихан помедлил. — Теперь так. Нужен мотив твоего исчезновения. Мотив меня бы устроил вот какой: послезавтра подошлю к тебе уголовничков через своего человека. Грабителей. Все всерьез будет, так что готовься. Учить тебя, думаю, не надо, что наиболее опасные бытовые ситуации — вход в подъезд и выход из него. Полагаю, нападут на тебя на площадке перед лифтом. Стрелять они не станут, им шум ни к чему, так что все тактические преимущества — твои…

— Это ясно. Но где здесь мотив? И зачем такая крутая схема?

— Этих персонажей мне надо убрать со сцены, — ответил Алихан. — Не откажешь в ответной любезности? Тогда соединим малоприятное с полезным. Ты их уложишь, пожертвуешь каким-нибудь подложным пистолетиком, чтобы оборона была адекватна нападению и так далее… А дальше — рапорт и в кусты. Оброни кому надо, что не грабителей ты угрохал, а наверняка — подосланных убийц! Вот и мотив: издерганные нервы, мания преследования…

— У меня-то?

— А почему нет? У каждого есть свои тараканы… — Алихан покрутил в воздухе кистью руки.

— В смысле?

— Ну, в башке…

— Возможно, ты прав, — улыбнулся Одинцов. После промолвил с разочарованной укоризной: — А ты, значит, так и остановился на ремесле душегуба.

— Во-первых, душа бессмертна, — сказал Алихан. — Во-вторых, ремесло как ремесло. Интересная, живая работа. Много свободного времени. Ну так как, полковник? Уменьшим поголовье уголовного элемента?

— Благородную задачу предлагаешь, слушай!

— Вот это по-нашему, — одобрил Алихан. — Может, поедем перекусим куда-нибудь, а?

— Куда именно?

— Ну, в клуб «Ал энд даун», к примеру.

— Не, — протестующе поднял руку Одинцов, — там чашка кофе пятьдесят долларов стоит!

— И хрен с ними, с долларами!

— Понимаешь, — сказал Сергей, — я не пойду туда потому, что если заплачу эти деньги за чашку кофе, то как бы распишусь аршинными буквами, что я — мудак! И что поделом мне! Кстати, меня туда затащила раз погулять одна компания… Ну, нагуляли… На новый «Мерседес». А потом, если уж о кофе, — встречаю я хозяина заведения в одной бане, говорю ему: что, мол, за дела? Чашка кофе — полтинник! Вы чего, обалдели? А он мне: это, дескать, ложь, вас обсчитали, скажите кто! Я разберусь! Это безобразие! Чашка кофе стоит всего сорок пять долларов!

Алихан рассмеялся, показав жемчужные, не испорченные табаком зубы.

— Тогда бывай! Отлежаться-то есть где?

— Найду.

Оставшись один, Сергей задумчиво оглядел зал, обнаружив, что стоит у глухой стены, в чьей нише красуется некий горельеф, изображающий счастливую советскую семейку: папу, маму и дитя.

В композиции присутствовало развевающееся красное знамя, голубки и — оливковая ветвь в руке женщины, у которой за блузкой розовели подкрашенные соски. Масляная бордовая краска трескалась на ее каменных губах и на ногтях ног, обутых в тапочки-вьетнамки. Глава семьи, державший на плече чахлого младенца, смотрел в поющую даль коммунизма с вдохновением загипнотизированного идиота, и Одинцов не удержался от кривой ухмылки, узрев на его убогих кроссовочках — точной копии тех, что некогда заваливали социалистические прилавки, — подведенные черной кисточкой шнурочки.

Эта скульптурная карикатура была плодом трудов либо жутчайшего халтурщика, не обладающего и мизерной толикой какого-либо художественного вкуса, либо тонкого злорадного злопыхателя над дуростью как предложенного ему проекта, так и над всей системой совдеповской лживой агитации, чье вранье в итоге кислотой изъело и вполне реальные ценности того времени, когда на лицах людей в метро и на улицах улыбки редкостью не считались.

Он постоял, глядя, как пожилая уборщица в оранжевой синтетической безрукавке старательно выжимает в ведро грязную мешковину, снятую со швабры, — серую, ветхую ткань.

И отчего-то представилась Одинцову его нынешняя жизнь с выхолощенным, напрочь утраченным смыслом, сродни этой половой тряпке, пропустившей через себя нуды метрополитеновской грязи.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

В Питере я проторчал неделю, каждодневно навещая следственные органы государственной безопасности, интересовавшиеся вопросами, на удивление далекими от существа возбужденного уголовного дела, а именно: в чем состоит мой сегодняшний бизнес, какое у меня мнение об американском партнере Соломоне, с кем из представителей русскоязычной эмиграции общаюсь, что представляет из себя род их занятий и образ жизни, звонил ли мне кто-нибудь в гостиницу из Москвы или из Америки? Да, и такой вопрос звучал из уст следователя — молодого интеллигентного человека со скучным лицом и голосом, в котором превалировали небрежные интонации, неприятно воздействующие на сознание.

То ли гэбэшники считали меня за дурака, то ли сознательно переигрывали, так или иначе, я уяснял, что интерес к моей персоне у них угасает и вскоре меня отпустят с миром.

Вероятно, им удалось выйти на живой и горячий след, а оттого процедура моих допросов становилась все более формальной и даже надуманной.

Красавица солистка меня уже не навещала, разрабатывая, видимо, иные, более перспективные в финансовом и информационном планах объекты, и я прекрасно высыпался, хотя особенного удовольствия от сна, не потревоженного присутствием рядом жаркого женского тела, не испытывал.

Тофика, по словам следователя, освободили, он уехал в Москву, и данный факт царапнул мое сознание, ибо кавказский друг, зная, что я торчу в гостинице, даже не удосужился на телефонный звонок мне, попавшему благодаря его вольным или невольным аферам в глубокую и вонючую лужу. С другой стороны, такая его позиция поселяла неосознанную тревогу и подозрения.

Соломон сразу же по приезде в Москву отзвонил мне, сказав, что наклюнулось какое-то дельце и он отбывает на неделю в Тамбов, но вот закавыка: ему нужны наличные, и не мог бы я попросить своих друзей одолжить ему сумму в размере причитающейся доли за «линкольны»?

Просьба показалась мне странной, и я ответил отказом.

Впрочем, вся эта странность разъяснилась сразу же по моему прибытию в родной город, куда наконец меня отпустили питерские гэбэшники: незамедлительно отправившись с вокзала в офис, я обнаружил там по-хозяйски расположившихся незнакомцев, активно пользующих нашу оргтехнику, кухонную посуду и мебель.

Секретарша Мария, покорно прислуживающая наглым пришельцам, воззрилась на меня, как на воскресшего мертвеца.

Из ее объяснений, происходивших на фоне щелкающего факса, попискивающих компьютеров и трезвонивших телефонов, следовало, что Соломоша, заявив ей, будто меня посадили на пятнадцать лет, спешно сдал офис в субаренду какой-то фирме, содрав с нее плату за два года вперед, впарил до кучи вселенцам наше имущество и — отбыл в Соединенные Штаты. По мнению Маши, сохранившей за собой прежнюю должность, — навсегда!

Слушая ее, я посматривал на занятых рабочей суетой незнакомцев, не удосуживающихся оказать мне ни малейших знаков внимания, однако превосходно понимающих смысл нашего диалога с перешедшей в иное владение секретаршей. По крайней мере, на лицах деловых ребят отчетливо угадывалась готовность к конфликту. Со мной, естественно. Способным по наивности приняться за интенсивную накачку несуществующих прав.

Не обременяя ни себя, ни возможных оппонентов выбросом негативных эмоций, я спустился в метро и по прямой ветке поехал домой, пытаясь осознать сложившееся положение.

Соломоша, ясное дело, струсил. Но почему? Объяснений тут существовало как минимум два.

Первое: Тофик и его кареглазая компания, изменив цвет радужной оболочки на ясно-голубой, могла выставить нам громадную неустойку за контрабанду, заявив, что во всем виноваты мы и только мы.

Подобное обвинение, не учитывавшее загадочных манипуляций Аслана с бензобаками, отличалось изрядной натяжкой, однако в теории не исключалось, а мой позорно бежавший партнер к тому же ни о каком Аслане не ведал.

Вариант номер два: Соломошу могли взять за хобот гэбэшники. Раньше, может, он и поюливал с ними — застойно-благодушными, а сейчас, благодаря инциденту с контрабандой, те запросто могли пойти на шантаж, потребовав от него каких-либо конкретных услуг.

В этом случае, надо полагать, Соломоша выразил согласие и — свинтил на свою виллу, сочиняя по дороге текст предназначенной для ФБР повинной.

Вот версии. Лежащие на поверхности. Впрочем, есть и еще одна: усталость от безрезультатности дел за последний год, от серой и опасной российской жизни, от череды больших и малых неудач…

Ну а лукавство господина Спектора, связанное с продажей офиса, хотя и вызывало у меня досаду, в целом воспринималось мною снисходительно: не компенсировать утрату отданных Фире денег этот персонаж из уже прошлой — с сегодняшнего дня — жизни, конечно же, не мог. И обвинять тут следовало не столько Соломошу, сколько его органические рефлексы. Ну а рефлекс — чего с взять, с рефлекса?

Я вошел в квартиру, услышав знакомый гуд токарного станка: папаня занимался трудами праведными.

Выйдя на пенсию, он установил на лоджии двойные рамы, соорудил стены из пенопластовых блоков, обшив их лакированной вагонкой, затем вывел в образовавшуюся комнатку дополнительную батарею и устроил себе теплую комфортабельную мастерскую с точилом, миниатюрными токарным и фрезерным станками, инструментальным стеллажом и кучей разнообразных слесарных приспособлений.

Из мастерской папаня не вылезал, ваяя в ней ружья и пистолеты для подводной охоты, которой, несмотря на преклонный возраст, до сих пор увлекался, выезжая совместно со мной на заповедные речки и озера, затерявшиеся в глубинах не граничащих с Московской областью регионов.

Ружья, каждое из которых обладало мощнейшими боевыми характеристиками, успешно продавались специалистам, и папа, как; правило, оставлял в личном арсенале два своих последних наилучших шедевра, но и они вскоре покидали дом, смененные последующими новинками, демонстрирующими, что принцип «нет пределов совершенству» — в данном случае абсолютно справедлив.

Звоня отцу из Питера, я умалчивал о постигших меня неприятностях, но теперь настала пора поделиться ими, выслушав совет искушенного в превратностях судьбы человека.

— К нашему берегу все, что полегче, — говно и бревна, — вздохнул папа, дослушав мою печальную историю. — Дурак ты! Я бы сразу с этими бензобаками паленое учуял. И мне почему не позвонил? Пришли бы еще с обыском…

— И чего?

— Володька на рыбалку собрался, просил меня кое-что достать… «Кое-что» являло собой двухсотграммовые тротиловые шашки с детонаторами и бикфордовом шнуром, лежавшие в гардеробе; мой двоюродный братец Вова был заядлым рыбаком и часто пользовался взрывчаткой.

Некоторое время мы с папой препирались на тему, чья дурость — его или моя — приведет нас на каторгу, а в итоге вялой пикировки, закончившейся вничью, родитель молвил:

— Ты сейчас не ментов бойся, сынок, а разбойников.

— Так, — сказал я. — Это здраво. Но все-таки поясни.

— А чего пояснять? — пожал плечами папа, разгладив седые волосы на испещренной шрамами голове. — Если будут искать стукача, да не найдут, начнутся поиски номер два: козла отпущения. А ты кто таков, чтоб тебя не напрячь? Что, не знаешь, как оно конструируется?

— И выводы?

— Пересидеть нам с тобой где-то надо, — сказал папа. — Консервируем хату, садимся в «Мерседес» и — привет. Финансовый кислород в баллонах под давлением, перекантуемся. У Володьки, например. Его-то рыцарский замок, надеюсь, не засветил?

— Как можно, папа. При жизни на измене и обломе…

Брат Вова помимо квартиры владел домом в Люберцах, стоявшим над огромным подмосковным карьером, в живописном местечке, имевшем просто-таки швейцарский ландшафт благодаря голубой воде, белому песочку, островам с валунами и хвойным лесом, окружавшим этот дивный уголок чудом уцелевшей природы.

— Тогда обедай и иди в гараж, — вынес отец резюме. — Оружие бы тебе…

— Не драматизируй, — отмахнулся я. — Есть еще время, муть после шухера не устоялась, а потому если в стратегии ты прав, то в тактике мы порем горячку.

— Ты можешь пойти мне навстречу?

— Могу.

— Тогда иди. В гараж. И пистолет возьми. Патроны от мелкашки — в сортире, в шкафу.

— Еще один криминал, — уныло вздохнул я, разогревая в микроволновке тарелку с борщом.

Папа конструировал подводные пистолеты, гарпун из которых вылетал благодаря пороховым газам из мелкокалиберных гильз, замазанных в целях гидроизоляции пластилином. Помимо холостых патронов в пистолет могли заряжаться и боевые: длинный тридцатисантиметровый ствол, хотя и был лишен нарезки, выплевывал свинец довольно-таки мощно и кучно.

Я зарядил полную обойму, сунул громоздкое оружие под дубленку и побрел, опасливо озираясь, в сторону гаражей.

В этот утренний час буднего дня стоянка была пуста, и в моем закутке буксовал, застряв в снегу, какой-то неизвестный «олдсмобиль» с затемненными стеклами, подталкиваемый сзади двумя раскрасневшимися от усилий лицами кавказской, как принято называть, национальности.

— Друг, помоги!

Прижимая рукой выскальзывающее из-под дубленки оружие, я направился в сторону багажника запершего выезд автомобиля, но тут открылась его задняя дверца, и прежде чем я успел, уже сообразив, что именно происходит, оказать должное сопротивление, оказался в тисках втаскивающих меня в салон рук, а после запястья мои больно сдавили узенькие наручники, на рот легла липкая лента, и «олдсмобиль» уверенно, без пробуксовки тронулся с места.

Позевывая, к шлагбауму на выезде направился сторож, одетый в валенки и драную доху, — электропривод шлагбаума то и дело ломался, и бело-красную толстенную трубу приходилось поднимать вручную.

Я затравленно понимал, что меня увозят на гибель.

«За что, суки?!»

Человек, сидевший рядом с шофером, не торопясь обернулся в мою сторону.

Это был Тофик. И взгляд его — брезгливо-ледяной, ненавидящий — не предвещал ничего благоприятного.

ОДИНЦОВ

Ранним утром, сдав адъютанту генерала рапорт с просьбой о своем увольнении по выслуге лет и «собачий» номерной жетон на цепочке, Одинцов сел в свою старую, полусгнившую «Волгу» и, с трудом включив передачу, покатил домой.

Двигатель работал неровно, задыхаясь; урчала выкрошенными шестернями коробка передач, гудел угрожающе задний мост и податливо проваливались стучащие на каждой выбоине амортизаторы.

«Тоже… отслужила „волжанка“», — думал полковник, мечтая хотя бы за гроши избавиться от этого разваливающегося агрегата, но понимая, что, разбери колымагу и на запчасти, в ней не найти ни одной жизнеспособной детали. Никуда не годятся даже стекла — исцарапанные, потресканные… Утиль!

Входя в подъезд, Одинцов невольно подобрался. Если нападение произойдет сейчас, он готов к нему. Под ушанкой, защищая темя, был пристроен резиновый пупсик-амортизатор, пуленепробиваемый жилет не стеснял движений, а бесшумная «стрелка» в рукаве пальто была готова к действию.

Надеялся Одинцов, впрочем, не на пупсик и не на жилет, легко прошиваемый выстрелом из того же «ТТ», а на испытанное спецоружие, которым неплохо владел.

Лифт потянулся вверх.

Затем створки раскрылись.

Он шагнул на лестничную площадку.

«Вот оно…»

Из двери, ведшей на лестничный марш, выскочил здоровенный бугай, одетый в просторную, не стесняющую движений куртку.

В прыжке поправляя одной рукой напяленную на голову маску с прорезями для глаз, другую он занес для удара толстым арматура штырем.

Два раза еле слышно хлопнула «стрелка».

Штырь скользнул по ушанке, не причинив Одинцову никакого вреда, но массивное тело уже мертвого противника, обладавшее значительной инерцией, сбило его на пол.

Он не успел выпростаться из-под навалившейся на него туши, как тут на лестнице появился второй мерзавец — стройный, высокий парень со стремительными, выверенными движениями. В руке у парня была милицейская дубинка, готовая с коротким косым замахом влепиться полковнику в лицо.

Вновь сработала «стрелка».

Из-под подбородка у парня брызнула разорвавшимся волдырем вязкая тяжелая кровь, и он, захрипев, потерянно шагнул назад, схватился, уронив дубинку, за горло и вдруг, будто в мгновение одеревенев, навзничь повалился на выщербленный бетонный пол.

Одинцов поднялся на ноги. Достал из кармана «Макаров». Затем, приседая и качая корпусом из стороны в сторону, заглянул на лестничный марш, обнаружив на нем две пустые спортивные сумки грабителей, видимо, предназначенные для добычи.

Справляясь с невольной дрожью, натянул нитяные перчатки, обтер пистолет носовым платком и, склонившись над трупом первого нападавшего, быстренько запечатлел на оружии отпечатки пальцев его обеих рук, не забыв про обойму и ствол.

Собрал сумки, запихнув в одну из них дубинку; убедившись, что лифт стоит на этаже, пальнул из «Макарова» в его кабину.

Вложив пистолет в руку убитого грабителя, открыл дверь тамбура, не без удовлетворения отмечая, что выстрел не побеспокоил соседей по этажу, находящихся на работе, и паники среди мирных обывателей он не посеял.

Обернулся на лужицу крови, растекающуюся на бетоне.

Сколько же он ее перевидал, этой жидкой ткани из плазмы и форменных элементов, — средства кислотно-щелочного равновесия и водно-солевого обмена…

Войдя в квартиру, сунул сумки в шкаф, а после, отзвонив в милицию, уселся пить кофе, не удосужась снять с себя жилет.

Жилет, впрочем, сегодня еще мог сослужить ему, не дай Бог, полезную службу.

Милицейских прибыло четверо: два сержанта с автоматами, дознаватель и опер в штатском.

Следом в квартиру ввалились эксперты, следователь прокуратуры и любопытствующие санитары с трупоперевозки.

Одинцов, предъявив служебное удостоверение, выложил на стол «стрелку», с большим профессиональным любопытством исследованную милицией, и дал показания: так, мол, и так, было нападение, адекватно отраженное; мотив нападения, вероятно, связан с его секретной служебной деятельностью.

Трупы увезли, но полковнику пришлось проследовать в отделение для дачи показаний под официальный протокол.

В кабинете, куда его ввели, сидел какой-то потасканный, с воспаленным лицом капитан, жадно хлебавший пиво из горлышка бутылки.

Капитана, как забредшую в магазин дворнягу, с позором из кабинета изгнали, после чего потянулся муторный процесс дознания.

Отвечая на вопросы, Одинцов то и дело хватался за телефон — сегодня ему предстояла серьезная операция, подготовиться к которой помешали эти чертовы уголовнички, и единственное, на что оставалось уповать, — на парней из РУОПа, данную операцию обеспечивающих.

Впрочем, он, Одинцов, еще успевал…

— Ребята, — обратился, прижав руку к груди, к милицейским чинам. — Дело ясное, чего морочиться? Времени нет, у меня сегодня запар…

— Ничего себе, — присвистнул один из прокурорских. — Запар! Два трупа, а он как ни в чем не бывало…

— Возможно, сегодня еще парочка приплюсуется, — смиренно доложил Одинцов. — День-то только в начале.

В дискуссию вступил милицейский чин:

— Товарищ, мы все понимаем, но мы же тоже не можем…

— Ладно, полковник, гуляй, — произнес другой прокурорский. — Выполняй план, не отвлекайся.

— Подбросьте до дома, счетчик выходит…

— Сделаем!

Пройдя через дежурку и с неудовольствием покосившись на похмельного капитана, в чем-то горячо убеждавшего сидевшего у пульта старлея, сонно ему кивающего, Одинцов уселся в желтый «газон» и покатил к своей «Волге», стоящей у подъезда.

Время действительно поджимало, операция могла начаться с минуты на минуту…

Проклятая колымага все-таки подкачала, заглохнув на первом же светофоре и категорически не желая заводиться.

Одинцов, вытащив буксировочный трос, замахал руками, призывая коллег-водителей к помощи.

Перспективы его участия в операции стремительно отдалялись, подобно равнодушно проносящимся мимо машинам.

Остановить удалось какой-то старенький, с багажником на крыше «Москвич», из которого вылез сгорбленный дедушка в шляпе.

— Дерни, отец! — взмолился Одинцов. — Опаздываю! — И пнул в сердцах колесо «Волги».

— Машина, конечно, уставшая, — сказал дедушка, глядя на Одинцова. — Запрягай, милок. Не знаю, правда, потянет ли мой конек-горбунок…

«Конек-горбунок» в образе дымящего, изъезженного «Москвича» потянул, но, с трудом пытаясь включить третью передачу, Одинцов невольно вспоминал образ слепого, ведомого глухим.

Управляя тяжелой, юзившей на гололеде машиной, практически лишенной тормозов, он с содроганием постигал, что дедушка в шляпе — самый опасный вариант помощи. Включая правый поворот, престарелый владелец «Москвича», у которого внезапное прозрев одолевало склероз, вспоминал, что лучше повернуть налево, и, удосуживаясь переключить предупреждающую оранжевую ми сворачивал, когда идущие следом машины шли на его резкий обгон…

«Идиоты! — мысленно проклинал остальных участников движения вспотевший Одинцов, вжимавшийся в сиденье от пронзительною визга сигналов и тормозных колодок. — Куда спешат? Едет дедушка тридцать, пили за ним двадцать пять, если хоть тень риска маячит…»

Одолевая крутой пригорок, «Москвич», надрывавшийся изо всех своих последних лошадиных силенок, заглох, едва съехал с его вершины.

Одинцов расслышал безрезультатное верещание стартера. Высунулся из салона, крикнул:

— Ну, чего у тебя там?

— Не заводится, милок, — горестно откликнулся дедушка. — Давай распрягаться, толкнешь меня, может, оживет с разгону-то…

Одинцов, не надеясь на слабенький ручной тормоз, попытался поставить «Волгу» на передачу, но безуспешно. Впрочем, благодаря подспущенным колесам тарантас устойчиво стоял на пригорке.

Отвязав трос, полковник уперся в горбатый багажник «Москвича», с натугой толкнул машину, покатившуюся вниз…

Пух-пух-пух — заработал движок, и он облегченно вытер выступивший на лбу пот.

В это время затренькал в кармане телефон.

— Ты где? — услышал он голос старшего опера из группы захвата.

— Рядом, в двух шагах буквально… — молвил Одинцов, глядя, как «Москвичонок» подает назад.

— Давай быстрее сюда, ситуация, кажется, назревает…

— Понял.

Полковник обернулся, с удивлением обнаружив отсутствие на пригорке «Волги».

Стрельнув растерянным взглядом вниз, в сторону односторонней улицы, внезапно увидел ее — неуправляемо, на дикой скорости несущуюся прямиком в зев проезда, из которого тесным арьергардом выезжали, блестя импортным хромом и лаком, два джипа и огромный представительский «Мерседес».

Одинцов отвернулся. Он просто не хотел этого видеть…

Сел в «Москвичонок», слыша, покрываясь невольными мурашками, отдаленные звуки характерной технической катастрофы. Протянул дедушке деньги.

— Подвези, отец, тут недалеко.

— А машина-то, милок…

— Царствие ей небесно-индустриальное…

Через пятнадцать минут Одинцов принимал из рук старшего группы РУОП пистолет-пулемет «клин» легкого класса, засовывая его за вонючую дворницкую доху, выданную в качестве спецодежды. В тесном помещении толпились рослые, уверенные в себе бойцы…

Тут были другие менты. Не те, из отделения — чахлые, небритые, в мятых фуражках, с бутылкой пива в руке, как тот капитан с галстуком, закинутым назад, как хвост у собаки…

Скрипя галошами на съеженном оттепелями и ночным морозом насте, Одинцов, с ленцой потягиваясь, направился к шлагбауму, у которого замер обтекаемый полуспортивный «олдсмобиль».

Он, в данную минуту — сторож гаражного кооператива, постучал пальцем в затемненное оконце, наклонился, спросив заискивающе у злобно зыркнувшего на него водителя:

— А из какого гаражика будете? Стекло мягко отъехало вниз.

— Ты чего, друг, вам же бабки дали, мы тут на эстакаду заезжали…

Короткий ствол «клина» уперся водителю в висок.

— РУОП! — произнес Одинцов на грозном выдохе, боковым зрением отмечая, как возникшие словно бы из ниоткуда бойцы в камуфляже бьют боковые стекла машины, вытягивая из ее оконных проемов опешивших бандитов. — Ну, руки, мразь! На выход!

Бедолага Володин был спасен.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

«С моим везением мне бы сейчас домиком в Монте-Карло», — размышлял я, мало что понимая в сути случившегося и глядя, как Тофика и компанию укладывают сноровистые ребята разбитыми мордами в снег.

Сторож, стягивающий с себя доху, поглядел на меня оценивающе, затем, усмехнувшись, процедил:

— Вылезти-то сам сможешь?

Я, отчаянно мыча через залепленные лентой губы, заерзал на сиденье, что закончилось падением на смерзшийся грязный снег.

Сторож, не очень-то торопясь, оказал мне первую помощь, освободив от наручников неудобно сведенные за спиной руки и сдернув с немых уст моих проклятую липучку с частью суточной щетины.

После провел меня в вонючую теплую сторожку, где накопился истинный сторож, пугливо воззрившийся на нас, и пегая замызганная дворняга, мирно спавшая под лавкой рядом с жирным, удовлетворенно жмурившимся котом.

— Ну, привет, — сказал мне, протянув руку, мой освободитель. — Пора знакомиться, Сергей меня зовут, значит…

— А…

— А тебя — Игорь, знаю. — Он взглянул в окно, где виднелась милицейская машина, куда без особых церемоний впихивали кавказских группировщиков. — Вот, — продолжил, обернувшись ко мне, — значит, друзей твоих сейчас доставят по назначению, вменят им статейку за незаконное ношение оружия, если ты, конечно, не заявишь дополнительно о претензиях… — Качнул усмешливо головой. — Но ты не заявишь, тем более — понимаешь: сейчас другие проблемы надо решать, так?

Я кивнул.

— Ну, а эти орлы через месячишко, которого у тебя, кстати, нет, уже снова на свободе разгуливать будут…

— Если уже не сегодня, — вставил я.

— Абсолютно верно. — Собеседник стряхнул с себя валенки, потянувшись за стоявшими в углу подстоптанными ботиночками. — Поэтому, Игорь, так: заводи свой «Мерседес», они его, кстати, вечером хотели забрать, полагая — справедливо, между прочим, полагая! — что тебе он больше не пригодится. И… поехали, пожалуй. По дороге объяснимся.

Пока машина разогревалась, я укомплектован багажник необходимыми аксессуарами, понимая, что вряд ли в ближайшее время навещу свой металлический бокс на стоянке. После, уже в качестве вольного водителя, вновь оказался у шлагбаума, где меля дожидался спаситель-незнакомец.

— Ко мне домой? — спросил я.

— Давай к тебе… — безразлично согласился он. Сторож в дохе приподнял над нами полосатую трубу.

Вскоре мы втроем — папа, Сергей и я, сидели на кухне, пили чай и обсуждали безрадостный текущий момент;

— Значит, по порядку, — говорил Сергея. — На органы вы не молитесь, тут имеет место лично моя инициатива. Продиктованная определенными соображениями, скажем так. Тебя, Игорек, подставили, конечно, а после сегодняшнего эпизода на стоянке могу твердо гарантировать, что ты в наиподлейшие стукачи определен, а посему — пора сдергивать… Надеяться тебе на мою помощь уже нельзя, я с сегодняшнего дня и часа — отставник. Более того, находящийся в бетах. — Добавил неохотно: — Свои заморочки…

— Хорошая у нас компашка! — крякнул папаня.

— Теперь вот что еще, — продолжил опальный чекист. — Денег я ни с кого никогда не брал, посему трудные и голодные мне бега предстоят и — вот вопрос могу ли рассчитывать на материальное вознаграждение? За известный тебе эпизод?

— Да без… — сказал я.

— По-моему, я прав, — продолжил он. — Кстати. Знаешь, какое уведомление после исполнения смертного приговора ближайшим родственникам убиенного отсылают?

— Ну?

— «Убыл по назначению согласно приговору». Вот точно такое же сегодня насчет тебя пришло бы к заинтересованным лицам.

— А где бегать-то собираешься? — спросил папаня гостя.

— Да есть, в общем-то, места…

— А может, в нашем коллективе отсидишься?

— Это где? На вашей даче над Скопином?

Отец рассмеялся, отмахнувшись.

— Дача! Дом деревенский, сдуру купленный! Уже три года там не показывались! У нас поближе норка есть.

— Натуральный замок, — сказал я. — Едем? А, всезнайка?

— А едем! — последовал ответ с ноткой бесшабашности. — Только домой загляну, соберу рюкзачок. Завтра ко мне уже арендаторы вселяются. Дай ключи от машины, кстати. Проверяться придется. И вообще, — добавил он глубокомысленно, — мне сегодня на «Мерседесе» очень даже полезно будет прокатиться, дорогие товарищи. По несчастью.

— На рынок еще заглянуть требуется, — заметил папаня, одеваясь. — У Вовки в холодильнике если и есть что, так это четыре килограмма чистого холода, не поврежденного запахом пищи.

— Да и сухенького бы я сегодня выпил, — сказал я. — Стаканчик-другой.

— А я бы лучше чего-нибудь мокренького, — отозвался чекист, взирая задумчиво в глубины своего рваного, но явно не от изобилия денег, бумажника.

— Не беспокойтесь, — сказал я ему, — мы угощаем. А с иными меркантильными вопросами разберемся завтра. В банке. Кстати, назовите сумму.

— Человеческая жизнь бесценна, — заметил чекист.

— Значит, я разорен.

— Не переживай, разберемся.

Забив машину жратвой и выпивкой, уже под вечер мы прибыли в студеную тишину подмосковных Люберец, остановив «Мерседес» у высокого забора, обгораживающего землевладение брата Вовы.

Братец уже в течение десяти лет выстраивал и благоустраивал свое загородное поместье, в самом деле напоминавшее замок своей внешней облицовкой из природного камня, массивными входными дверьми, декоративными башенками по углам строения и бастионом, на который буквально напрашивался какой-нибудь горделивый стяг.

Это место мне было знакомо с детства. Я любил приезжать сюда — особенно летом, к прозрачной воде карьеров и обступавшему их лесу, ныне, правда, больше похожему на парк. Я же помнил его другим, еще настоящим — с грибами и земляникой, что только отодвинулся перед новостройками, но еще не утратил своего изначального естества, не превратился в оазис очерченного пятна «зеленой зоны» — поглотителя индустриальных дымов и усталого дыхания горожан.

Я нажал на кнопку звонка, прислушиваясь не без опаски, не раздастся ли за забором учащенное собачье дыхание — участок охранял мохнатый и здоровенный как медведь кавказец, который пуще сосисок и говядины предпочитал отведать человечьего мяса, проявляя в этом своем стремлении такое хитроумие и изобретательность, что Вова, горюя, как-то заметил, что вполне мог бы податься в товароведы, ибо, заимев пса, узнал все оптовые и розничные цены на плащи, куртки, дубленки и прочую верхнюю и нижнюю одежду, предназначенную для обоих полов.

— Кого принесло? — донесся голос грубого Вовы, и глухая калитка, предусмотрительно придерживаемая моими усилиями, растворилась на необходимую для общения щель, в которую я сообщил братцу о прибытии его дальних, однако, надеюсь, любимых родственников. Хотя в первую очередь я справился о местонахождении лютого пса.

— В клетке сидит, — успокоил меня Вова. — Вчера, сволочь, последнюю цепь порвал.

Я загнал «Мерседес» во двор, и мы принялись разгружать багажник, почтительно глядя на лохматого людоеда, грызшего, истекая пузырящейся на клыках слюной, мешавшую ему добраться до нас сетку вольера. В глазах собаки горели демонические голубые огоньки.

Когда я закрывал за собой дверь дома, пес, схватив в свою крокодилью пасть валявшийся на полу вольера рукав от телогрейки, «щерившись, замотал головой, утробно рыча, словно демонстрировал мне все прелести близкого с ним контакта.

Я тщательно запер внутренний засов двери, ведущей в дом. При всем своем сегодняшнем везении в неприятных приключениях, в дополнительных испытаниях судьбы я не нуждался.

— Ну молодцы, ну потрафили! — выговаривал тем временем Вова, взвешивая на широкой ладони тяжелый пакет с розовой шашлычной мякотью. — Ща заделаем деликатес! Прямо в камине!

Мы спустились в подвал, также облицованный камнем, где располагался бар со стойкой, кожаные кресла и камин, сработанный местными печниками-искусниками.

Вова чиркнул спичкой, осторожно прикрывая огонек согнутой ладонью другой руки, поднес его к сухим ломким ветвям, сложенным в закопченном кирпичном зеве.

Дерево потихоньку занялось, огонь разбегался в ворохе сучьев, сливаясь своими синими и золотистыми язычками и наконец затрещал победно, взвив частую россыпь искр.

Сухим и душистым теплом сгорающей ольхи потянуло по подвалу.

Я взглянул на Сергея, прочитав в его глазах ту же, наверное, мысль, что пришла и мне: сидеть бы, мол, тебе, парень, сейчас в ином подвале, а если бы и развели в нем огонь, то в роли шашлыка… Ну и так далее.

Над столом, отличавшимся обилием закуски, сошлись, звякнув гранеными боками, стаканчики.

После я поведал братцу историю злоключений.

— Просим, короче, политического убежища, — вывел резюме.

— Да по мне, хоть всю жизнь тут перебивайтесь, — сказал Владимир, поддевая вилкой сопливый маринованный гриб. — Я сейчас без работы, могу выполнять роль сторожа-кинолога…

— Опять уволили? — вздохнул папаня, хорошо знавший характер шалопута-племянничка — свободолюбивый, независимый, несгибаемый ничьей начальственной волей, а потому редко позволяющий задерживаться сколь-нибудь ощутимо долго на той или иной службе.

— Да, освободили вот… от обязанностей.

— А ты их исполнял?

— Не надо, дядя, я старался…

— А кишка твоя как? Шипит, небось, ледащая?

Папаня, следующий вульгарному определению образа, „кишкой“ именовал супругу Володьки — бывшую фотомодель, длинную и тощую блондинку, иначе, в великосветском понятии, высокую и изящную. Жена Вовы отличалась нравом капризным и непредсказуемым, взбалмошность ее и претенциозность не знали границ, однако пофигист и грубиян братец управлялся с ней запросто, воспринимая женские истерики и колкости на уровне ультразвуковых частот.

Одним из характерных диалогов в общении между супругами был, к примеру такой:

„Владимир, ты ведь уже пил…“

„Угу“.

„Владимир, ты ведь уже курил…“

„Владимир, ты ведь уже жил!“ — следовал равнодушный ответ от объекта нападок.

— Кишка шипит, это ее работа, — говорил Вова папе невозмутимо. — Часть супружеского долга. Но здесь она не возникает, боится пса.

В дверь поскреблись.

— О, прибыл мой друг! — сказал Володя. — Входи, располагайся. В подвал вошел, деловито осматриваясь по сторонам, здоровенный рогатый козел.

Козла, вернее, козленка три года назад Вовке подарил по пьянке его приятель сириец Азиз, убедив, что это — особь женского пола, способная каждодневно давать целебное молоко, легко снимающее похмельные недомогания, и новый постоялец был прописан в вольере со свирепым кавказцем, любовно выпестовавшим псевдокозу, оказавшуюся при дальнейшем разочарованном рассмотрении гнусным рогатым самцом.

Козла Вова назвал Николаем Азизовичем, присвоив ему отчество дарителя, отчего приятель сильно на Вову надулся и не разговаривал с ним едва ли не полгода.

Николай Азизович считал дом своей собственностью, вел себя вызывающе, прекрасно понимая обращенные к нему ругательные слова, незамедлительно на них реагировал, принимаясь активно бодаться, а чуть что — прятался за защитника-пса, с кем с недавних пор имел какие-то отвратительные сексуальные отношения, глядя на которые фотомодель плевалась, а циничный Вова, заходясь, ржал.

К изумлению чекиста, козел, осмотревшись в помещении, неторопливо уселся на стул, указав братцу вытянутым копытом на водку.

— Вот, черт! — крякнул папаня.

Козел, укоризненно на него посмотрев, потянулся к протянутому Вовой стакану с водкой и, лихо запрокинув назад рогатую башку, привычно поглотил поднесенный к его спутанной бороде алкоголь.

— Цирк! — заметил Сергей.

Козел снова выразительно поглядел на бутылку.

— Все, корефан, отвали, — сказал Вова, протягивая нашему косматому собутыльнику пару сигарет, которые тот в качестве закуски с удовольствием стрескал. Пояснил нам: — Много дашь, с утра изведет… Неси ему опохмел, и все тут!

— Опохмеляется?! — недоверчиво вопросил чекист.

— А как же! Пиво, ликерчик… Летом тут пляж, так он как порядочный — поплавает, потом обсушится и — пошел по компаниям выпрашивать… Вечером нажрется в умат, копыта подкосятся, я его на телегу, пса впрягу, и только так домой доставляем. А с пляжа его калачом не заманишь. Рога выставит — не подойди! Все понимает, зараза! „Сидеть“, „рядом“, „фас“… — Услышав последнее слово, козел обвел нас настороженным взором, в котором угадывалась отчетливая готовность к агрессии.

— Ты это… потише, — опасливо глянув на парнокопытного пьяницу, сказал папаня. — Осторожнее в выражениях.

— Чем заниматься-то собираешься? — спросил я Володю.

— „Челноком“, — почесав волосатое пузо, ответил он. — А чего остается? С деньгами, правда, засада… Одолжишь?

— Ты ж говорил, что „челнок“ — дело тухлое…

— Неблагородный труд, — согласился братец, насаживая на шампур постное свиное мят. — Как вспомню… Приехал я в эти Арабские Эмираты, из аэропорта прямо в автобус, из автобуса — в отель, везде вроде кондиционеры, а может, спьяну с корешами окружающую среду правильно не восприняли… Ну, утром, значит, звонок: не желаете ли на пляж? Ну, давай! Влезли в автобус, погнали. Абрек за рулем спрашивает: вам какой пляж нужен? Платный, бесплатный? А платный у них — комплекс на берегу океана. Бар, бассейн, кондиционер, естественно… Но — платный же! Не, говорим, вези нас на халява-бич! Ну, привез. Все интеллигентно: грибки, соломой крытые, душ гнутой трубой торчит среди песка. Абрек спрашивает: когда за вами обратно? Мы подумали… Давай, говорим, часа через три. Он так плечами пожал, ну-ну, мол… И попилил себе. А я из автобуса вышел, чего-то не соображу, чего-то — не то… И вдруг уясняю: жара! Не, даже и не жара. Просто я — внутри домны. И сейчас сгорю. Стою, истекаю потом, силы как Из проколотой шины выходят, а кореша тоже оплавляются на глазах… Чего делать? Пошли к грибку. Солнце лупит, как снайпер, без компромиссов! Думаю: надо обмыться. Скинул тапочки и — к душу! Но вернулся — по такому песку и йог не пройдет. Жаровня! Н-да. Ну, добираюсь до душа медленными движениями, встаю под сито, водичку врубаю… Кипяточком никогда не мылись? Я — попробовал. Впечатление сильное. Трубы-то подводящие в песке… Ну, ошпаренный, добираюсь обратно к грибку. Солнце звереет, пот течет, мокрый след за мной, как за улиткой. А кореша тоже в изумлении от местных погодных условий. То есть слова им даются как глухонемым… Но, мыча и жестикулируя, решили: к заливу! А до залива этого Персидского — пятьдесят метров! Но по времени и физическим затратам мы одолевали эти пятьдесят, как ту же дистанцию скалолазы на отвесном склоне. Одолели наконец. Бах в воду! И оказываемся в горячей ванне. Вода за сорок. Сидим в ней, прибалдеваем. Ноги парим. Солнце прицела не меняет, жалит осой, а я уясняю: вот почему абрек так сомневался насчет трех часов-то… Кореша в прострации друг на друга пялятся, а я из морской ванны снова на песочек выполз и — обратно к грибку. Вдруг вижу — автобус! Другой, но тоже к нашему отелю приписанный! С надписью на боку… Я к нему из последних сил. Вскочил в прохладу салона, кричу водиле: вези, куриная голова, взад!

— А кореша? — спросил папаня.

— В прострации же, говорю, в ванне. Не успевали они… В общем, водила в город меня завез, тут, говорит, сам найдешь, отель в двух шагах. Ага, как же! Два часа его искал. Спрашиваю — где? Один одно объясняет, другой — другое. Да я и не очень по-английски к тому же… То есть читать я хорошо научился, а понимать еще не все… Но — нашел! Вваливаюсь в номер, врубаю кондиционер на всю катушку, под душ, а потом — на койку. Лежу, водичку хлебаю холодненькую — наслаждение! Тут — стучат в дверь. Заходит служитель Мистер, вы опаздываете на обед. По-русски. Выучились. А после ежится так это… зябко, и спрашивает: вы давно в такой, мол, атмосфере окружающей среды пребываете? Часа два, говорю. А он: вы на термометр смотрели? Нет. Посмотрите, в комнате, между прочим, плюс пять по Цельсию. А я в одних трусах. И жарко мне, жарко! Аж кишки горят!

— Ну а бизнес как? — спросил чекист.

— Да так, — покривился Вова. — Много пили… Потом пошли по лавкам за закупками. Черт знает, что закупать?.. Подхожу в итоге к одному арабу, ткнул пальцем в перчатки какие-то пластмассовые и говорю: „Вот это, но только много“.

— Перчатки-то ты продал? — спросил папаня.

— Еще торгуются…

— Не, Вова, — сказал я, — вряд ли я тебе что одолжу…

— Да ты чего! — возмутился братец. — Я теперь уже все просек! Всю конъюнктуру! Я теперь…

Как бы подтверждая правоту хозяина, угрожающе заблеял козел, упершись в меня стальным взором нетрезвых глаз.

— Пшел! — отмахнулся я, случайно задев кистью руки козью морду.

Оскорбленный, Николай Азизович внезапно приподнялся на задние ноги, нависнув надо мной. Огромный, косматый чертяка, он едва не доставал рогами до потолка.

Я заполошно подскочил со стула, но уйти из зоны атаки не успел, получив такой удар козлиным лобешником и рогами в грудь, что едва не улетел в камин.

Николай Азизович встал надо мною, свирепо блея.

— Место, паскуда! — заорал Володька, пиная козлищу ногой в бок. — Место, говорю!

Меня подняли с пола, козла, приманив стаканом с пивом, удалили из подвала, и трапеза продолжилась.

Застольные разговоры сводились к актуальной для всех присутствующих теме: чем-то предстояло заняться.

Но чем?

Отсиживаться в Володькином замке и хлестать водку ночами и днями желания не было, но нынешний российский озверелый капитализм, принесший нищенское существование работающим на нерегулярно выплачиваемую зарплату и жесточайшую конкуренцию в среду вольных предпринимателей, чьи дивиденды в основном от зарплаты трудового населения зависели, этот капитализм принуждал уже к изощренной деловой эквилибристике в обнаружении перспективных начинаний.

— Тебе-то чего плакаться? — говорил папаня Володьке. — Продай дом, вот и средства. Хоть на „челнок“, хоть на что…

— Ты охренел, дед! Я его десять лет строил! Все, что зарабатывал, сюда вбухал!

— Ну и что? — возражал папаня. — Вбухал он! А теперь любуется на свою виллу! А у самого уже Красную площадь через носки видно!

— Пойду подброшу псине жратвы, — поднялся из-за стола Вова. — Присоединяйся, Игорек, подышим природой…

Мы вышли на темный морозный двор.

— В самом деле, чего бы, твою мать, предпринять? — вздохнул братец.

— Не дергайся, — сказал я. — Надумаем. Главное — живы.

— Это — да! — внимательно на меня посмотрев, согласился Володя. — Это — с тобой не поспоришь!

Когда мы вернулись в подвал, то застали там папаню, повествовавшего нашему гостю о своих военно-морских приключениях.

— Glaube es, glaube es nicht [ „Хочешь — верь, хочешь — нет“ (нем.)], - говорил папа, под влиянием горячительного напитка уже перешедший на хорошо ему известный язык германцев. — Значит, разгромили конвой, бултыхаюсь я в водице один-одинешенек, от холода сознание утрачиваю, и тут прямо передо мной из пучины рубка появляется… Черная, как салом натертая… Очнулся уже на подлодке, весь — нежно-лилового цвета, в мазуте, вокруг немцы. И знаешь, чем отогревали меня? Бабой, понял? Эксперименты они такие ставили, из концлагерей ниточка им тянулась… Мол, женское тело — лучший способ отогрева моряков…

— И отогрели тебя? — усмехнулся Вова.

— Как видишь, обалдуй…

— А кроме отогрева еще чего-нибудь было?

— Там не до чего-нибудь… А ну тебя, ботало…

— Ну-ну, — кивнул Сергей заинтересованно.

— Вообще-то у них приказ Деница был, — продолжил папаня. — Пленных не брать. Но то ли эксперимент — баба, кстати, полька, из низшей, по-ихнему, расы…

— А по-нашему — из очень даже высокой, — вставил неугомонный Вова. — Точно, дядя? Хорошенький попался экземпляр?

— У них выбор имелся, — согласился папаня. — Вся Европа, любая попа — выбирай, не хочу… Ну она, может, и не леди Макбет какая-нибудь…

— Чего? — осклабился Вова. — Не путаешь с королевой Марго?

— Насчет королевы — не знаю, — запыхтел папа возмущенно, — но уж поинтереснее была, чем кишка твоя… Прямая, блин!

— Чего ты на моей бабе зациклился?! — посуровел Вова лицом. — Не доставай, дед!

— Погоди, — зыркнул на Вову чекист. — У человека действительно уникальное прошлое… Обалдеть просто! Не то что твой пляж в Эмиратах…

— Ну, полно, полно, — сказал папа с той вальяжной застенчивостью, что бывает у генералов при вручения им орденов с комплиментами или же когда к ним уж очень явно подлизываются. — Н-да, — продолжил, — но что уж там никаких таких кондиционеров не имелось, точно. Северное море! На переборках иней, матрацы и простыни от конденсата мокрые… Вот. Ну да… Матрос у них, кроме того, погиб, и решили они меня на его место…

— Русского? — удивился Сергей.

— Объясняю почему. Тогда все сурово было, каждый член экипажа чуть ли не круглосуточно пахал, все расписывалось плотно, до деталей… И если два человека из экипажа гибли, гибла и лодка. Вот так. А Гиммлер еще послабление дал, сказал, что если один русский; танкист будет находиться в команде с танкистами немецкими это, мол, даже очень отлично и никакой угрозы тут нет. Главное, сказал, второго русского не брать, а то эти парни между собой снюхаются. Не, войдут в сговор! — вот как сказал. Да к тому же к концу войны уже такие потери немцы несли, что даже в СС славян брали. У них же целая казачья дивизия имелась. Наших, да, русаков, эсэсовцев. Вот и у меня интересное положеньице создалось. Не хочешь служить — пожалте за борт, это легко. Не хочешь за борт — упирайся. Выбора никакого. А с подводной лодки, как известно, не тиканешь…

— В общем, дед встал на путь предательства, — изрек Вова.

— Тебе, герою, просто судить, — смиренно отозвался папа. — Козлов дрессировщику. — И замолчал обиженно.

— Я вас прощу, продолжайте, — сказал Сергей.

— Ну вот… Приходим мы, значит, в город Киль, в порт. И дается нам пять дней на отдых. Это вместо положенных-то двадцати семи! В порту — мандраж, суета, конец весны близок — апрель сорок пятого на носу; немцы на нервах… Лодку — под железобетонный навес, от английских фугасов защищающий, к ней — шланги с водой, паром, электричеством, и пошли приборки-ремонт. После команда за город уехала с талонами на проституток в публичный дом для подводников, а меня, серого, — в другой дом терпимости — в гестапо.

— Что за талоны? — спросил Сергей.

— Ну, обыкновенные талоны. Как хлебные карточки. Отоварился — привет! Ну, гестапо, значат. Отвечаю на вопросы, не выпендриваюсь… Как этот вот, — кивнул на племянника. — С таким бы там быстро разобрались… н-да. И, как понимаю, капитан за меня заступился, я обязанности четко выполнял, все на лету схватывая… В общем, в застенок меня не повели, а отправили обратно на борт. А там сюрприз: идем, говорят, в Латинскую Америку. Кстати, заправки хватало на четыре конца туда и обратно. А в Америке пустой солярочный бак пресной водой заправлялся, мы хотя бы вымыться могли…

— А до Америки что, никаких банных процедур? — спросил Сергей.

— Абсолютно, — кивнул папаня. — Гитлер приказал, правда, изобрести мыло, которое бы мылилось в морской воде, но это было такое мыло… Ну, в общем, мы предпочитали обходиться без мытья… Второй туалет, кстати, на пути в Америку заводнялся продуктами, так что очередь на оправку редела только на обратном маршруте. В общем, загрузились мы и — поплыли. А лодочку нашу приписали к СС. Слышал о канале „ОдеССа“ [ODESSA — Организация бывших служащих войск СС]?

— Das ist kein Geheimnis [ „Это не секрет“ (нем.)], - блеснул знанием иностранных языков чекист. — По нему эсэсовцы в Латинскую Америку перебирались…

— Du hast recht [ „Ты прав“ (нем.)]. Но не только черные мундиры. Документы переправлялись, золою Рейха… На нашу U-7C тоже ящики опечатанные загрузили. Тяжеленные, весь сортир заняли. Вместо продуктов. Что в ящиках было? Кто ведает». Я-то, простой матросик, и близко к ним не допускался.

— А может, золотишко везли? — встрял Володя.

— Может, и золотишко… Теперь как узнать? Ну, покрались мы воровски в Атлантику. Именно — воровски, хотя и встречали американские торговые суда, не топили их, на рожон не лезли. Мы не только две забортные штатные торпеды не взяли, но и в отсеки всего шесть штук загрузили вместо положенных двенадцати. Выполняли задание, думаю, по перевозке этих самых ящиков. Вы вообще-то представляете, что такое субмарина сороковых годов? Наверное, думаете, мы под водой плыли? Нет, в основном — по поверхности. Ну а когда локатор что-то подозрительное унюхивал, — да, под водой, а выхлоп дизельный наружу шел, через трубу специальную, с поплавком, — шнорхель называется. Как и дыхательная трубка ныряльщика, кстати. А возле Канарских островов, где передышка предполагалась, все-таки нарвались на эсминцы союзников. И насели они на нас, как оголодавшие петухи на курицу. Пришлось вступать в бой. Выпалили мы все торпеды, двумя — особо ценными, акустическими, на электроходу, «цаункениг» они назывались, эсминец продырявили, но и зря, думаю: озлобили верхних, и начали англичане долбить нас бомбами как заведенные. Грамотно их клали, два раза точную глубину поставили. Главное, до островов-то уже рукой подать было… Легли на грунт. Нас на банку загнали, они в тех местах редкие, вулканическая зона, пучины немеряные… Ну, легли. Глубина — около пятидесяти метров. Лодка повреждена, «намокла», с перегородок течет; при кормовом дифференте масло из подшипников вылилось, электролитом из ям плеснуло; навигатор и инженер ранены… То есть шансов у субмарины выжить — никаких. Духотища… Дырявые отсеки задраили. Кто в них оказался, тому крышка. Хоть ори, хоть волком вой, тебя не раздраят. Закон. И под него я тоже попал. Сижу в кормовом торпедном отсеке, кукую. Жую сухую картошку с апельсинами и чувствую: лежим мы на грунте плотно, аккумуляторы сдыхают помаленьку, а всплыть — стараемся, но не можем. К дну присосало. То ли в ил угодили, то ли еще что… Так что и рады бы сдаться, но не выходит. И уже подошвы в пол при подъеме не вожмутся, как на лифте скоростном… Тут бомбежка утихла. Шторм начался. И вот понимаю, что если кто с лодки я вынырнет, то только я со своей черноморской закалочкой… Те, кто у носовых торпедных аппаратов находились, тоже шансы имели, но, как выяснилось впоследствии, если и вынырнули, до суши не добрались. Так вот, прикидываю, значит, что не в худшем отсеке я тяжкую свою думу думаю…

— В удачном месте в неудачное время папа оказался, — подал я реплику.

— Вынырнуть с пятидесяти метров? — недоверчиво прищурился.} Сергей.

— Можно, — вдумчиво кивнул Володя. Он тоже отслужил на флоте и в состоянии был оценить морские критические ситуации.

— Можно, да сложно, — вздохнул папа. — Тем более оправдался штормовой прогноз. Да и вообще минусов многовато обнаруживалось: тут и баротравма маячила, и пуля с эсминца… Приплюсуй еще к минусам трудности ориентировки в ночном океане, акул, опять-таки, — баллы… А теперь о хорошем: до берега было около семи миль, температура воды составляла плюс девятнадцать — двадцать один. Так что шансы выжить имелись.

— Наливай! — сказал Сергей.

Мы выпили и закусили ароматным шашлычком.

— Ну, напустил я водички, — продолжил папаня, — поплавком к потолку она меня подняла, отдышался… И — в трубу! А она узкая, сволочь, и — бесконечная!.. Потом чувствую всем телом — свобода! Череп как обручем давит, вокруг чернота морозная в огоньках голубых — от тварей, значит, морских, но — кончилась труба, а значит, рано или поздно — всплыву! В каком только качестве? — вопрос. Я многих ведь мертвяков, волнами носимых, видел… Ну, как к воздуху добрался — не помню. Эсминцы ушли, вокруг только волны гуляли, я, полусдохший, пытался куда-то там выгребать, по звездам ориентируясь, ну и — выгреб… К утру. Хорошо, жилет спасательный в отсеке был, без него бы — кранты! Ткнулся башкой в золотой песочек и не верю, что жив. Океан успокоился, ласковый такой стал, сучара, бирюзовый… Вокруг — дюны. А за ними — сопки вулканические. Я через дюны пошел, вижу: дорожка вьется, в горы уходит. Двинулся по ней. Вокруг базальт искрошенный, ни травинки. Добрел до обрыва, присел. И такая, ребята, меня вдруг оторопь внезапно взяла… Небо надо мной удивительное какое-то — марсианское. Синее-синее, глубокое-глубокое. Как в стратосфере. Вдали — океан. И горы. Сплошной голый камень. Просто иная планета. И вдруг ворон прилетел. Сел рядом со мной, смотрит на меня. Как я ему, ворону, обрадовался! Нашел сухарь размокший в кармане, скормил… А он как ручной, прямо с руки брал… Вот так мы и сидели. А потом — здрасьте: два немецких солдата с автоматиками: «Зинд зи дойче?». «Да, — говорю, — свои. Вроде как». «Ну, следуй за нами…» «Возражений не услышите», — говорю.

— А что за остров? — спросил Сергей.

— Фуэртевентура. «Сильный ветер» в переводе с испанского. Там военно-морская база располагалась. Ну, притопал я на нее под конвоем. И снова меня в гестапо: кто? чего? как? Рассказал. Где лодка, правда, не раскололся.

— А что, вы знали, где лодка?

— Ну, примерно…

— А почему…

— А я так рассудил, — сказал папаня. — Войне конец, я в Испании, а вот что мы в ящиках везли, может, мне и пригодится в итоге…

— И?..

— Не пригодилось, как видишь. Проверили меня, определили в подсобный персонал, а тут и войне конец. Союзнички на испанцев поднажали, те нацистов депортировали в Чили, базу немецкую обратно национализировали… Ну а меня пинком под зад во Францию, в лагерь. А там на меня америкашки поглядели, ага, говорят это — транзит! И прямиком намылили к представителям Красной Армии. А дальше я и очухаться не успел, как оказался в контрразведке…

— В какой еще контрразведке? — сощурился недоуменно профессионал Серега.

— Ну, в СМЕРШе этом…

— Какая же это контрразведка? Это гестапо! Допрос — расстрел.

— С гестапо у меня как раз легко обошлось, — возразил папа. — А вот со СМЕРШем этим — да!.. Били месяц. Двадцать четыре часа в сутки. Но не казнили. То ли война кончилась, то ли я интерес какой вызвал похождениями своими, но переправили меня прямиком в столицу. В самый ее центр. Не в Кремль, конечно, но рядышком — на Лубянку. Так что, Серега, не один ты бывал в этом заведении из нашей компании… Ну, следствие, то-се… А в итоге — четвертной срока. Отсидел десять. Такая вот Фуэртевентура получилась.

— А дальше?

— А чего дальше? — вклинился Вова. — Знаешь, что такое история планеты? Сначала были динозавры, потом они превратились в нефть, а после появились арабы, начали продавать нефть и покупать себе «Мерседесы»… Вот и «дальше»…

— А лодка? А ящики? — настаивал Сергей.

— Воз и поныне там, — ответил папа словами баснописца.

— А может, ее давно подняли, — сказал Володя. — Со всеми отлитыми в бруски короночками узников концлагерей.

— А чего тут гадать? — сказал я. — Все проще простого. Вышел по компьютерной сети в базу данных, и через час у тебя вся архивная информация. Надо знать только номер лодки.

_ Во, — сказал Вова, в очередной раз наполняя стаканы. — Есть дело. Поехали искать лодку. Я хохотнул.

— А что? — произнес Сергей, обращаясь к отцу. — Вы бы сподобились на такое предприятие?

— Хоть завтра! — последовал категоричный ответ. — Если бы мне предложили… Да! Хоть завтра! — повторил убежденно. — Тем более в мои годы не стоит терять время.

— А ведь вкусная тема… — зачарованно прищурился чекист.

— Ну, Вова, едем? — спросил папа. — За границу? Золото не найдем, так хоть погуляем, а?

— На что гулять-то? — спросил Вова. — Не, я люблю приехать за границу так, чтобы твердая валюта оттопыривала карман… — Затем, подумав, добавил: — Причем не один, а все. М-да. Включая внутренние.

— Вот для этого и стоит поработать, — сказал папа. — Понырять. Как там, кстати, наши гидрокостюмы и акваланги?

Оборудование для подводной охоты мы хранили у Вовы в замке, не обременяя громоздкими тюками ограниченную площадь московской квартиры.

Володя не отвечал, впав во внезапную задумчивость.

— Климат там как в Эмиратах? — спросил настороженно.

— Там выше тридцати не поднимается, а ниже двадцати не опускается, — сказал папа. — Устраивает?

— Все дело в спонсоре, — кивнул на меня братец.

— Свою долю я вношу, — молвил чекист.

— Кто «за», поднимаем руки, — подытожил папаня, воздев кверху ладонь.

Подвыпившие Серега и Вова, охваченные благодаря «Смирновской» романтикой поиска сокровищ, последовали его дурному примеру.

— Единогласно, — высказался я, не поднимая руки.

Пора было укладываться спать. Чтобы завтра, на свежую голову, всерьез задуматься о реальности положения. Реальности тягостной. Весьма далекой от бредовых радужных идей подводных изысканий золотого запаса Третьего рейха в субтропических водах близ Африканского материка, находящихся под юрисдикцией цивилизованной Испании.

СЫСК

Аслана переполняли ненависть и стыд. Вчера, в офисе Куди Баргулова, расположенного на респектабельной Пятой авеню в Манхэттене, его два часа томили в приемной, не предложив даже чай, а после, когда он прошел в кабинет, указали в самый дальний угол, как собаке, не желая, видимо, чтобы он приблизился к начальственному столу, за которым в пухлом, вишневой кожи кресле сидел, вперив в него ястребиный непреклонный взор, грозный патрон, его дядя, два года назад соблаговоливший вытащить сюда, за океан, племянника из глухого чеченского села.

Дядя приехал в Америку в начале девяностых годов, когда маленькая республика, делая первые шага по пути независимости, посылала в разные страны своих эмиссаров, должных наладить необходимые связи, адаптироваться в чуждой среде и — создать свои опорные точки, в итоге обязанные трансформироваться в посольства и представительства государства Ичкерия.

Не считая денег, упорно и взвешенно, эти первые орлы вили свои гнезда на чужбине, находили нужных людей, вникали в законы и нюансы зарубежной жизни, получали документы, обзаводились адвокатами и постигали трудные языки.

Общины росли и крепли. Основывались базы в Европе, Америке, не говоря уже о Ближнем Востоке — Турции или же Иордании, где многие из родственников Аслана располагали не только широкими возможностями, но и вполне конкретной властью.

Аслан гордился своим народом. Выносливым, не боящимся никакого врага, сплоченным и — верным традициям. Его маленькое государство отстояло себя в битве с рыхлым российским чудищем, ныне — кисельной массой, каждодневно теряющей внутренние силы, стержни да и сам смысл своего движения куда-либо.

Нет ничего невозможного — так говорят муллы. Россия побеждена, а значит, и Америки бояться не стоит.

Она, Америка, тоже узнает Чечню! И куда разным там итальянским и русским мафиям до сплоченного и бесстрашного чеченского братства! Оно еще покажет себя!

Но сейчас он, Аслан, не в почете у соплеменников. Он совершил ошибку, наспех сработав примитивную легенду о течи в бензобаках, недооценил этого делового русака. А тот же оказался подлым осведомителем, как выяснили московские ребята, сумевшие подкупить следователя.

Пропали большие деньги, их не вернешь, ответственность лежит на нем, Аслане, и придется держать ответ. Что же, он не боится и сделает все, что решит всесильный дядя.

— Слушай, ты… — процедил старший родственник сквозь зубы.

— Эта кобра уползла. Вчера его хотели взять наши парни, но он их опять подставил в засаду. Где он — не знаю. Узнаешь ты. Поедешь к его шефу-американцу, поговоришь с ним… А потом полетишь в Россию. Кто с тобой эти «линкольны» в гараж ставил?

— Джамбик…

— Вот вместе русака и отыщете. Когда закончите работу, и уши его мне на стол положишь, тогда думать будем, как с вами быть. Все.

— Но я же…

Дядя в гневе приподнялся из кресла.

— Запомни! — произнес с глухой яростью. — Есть три типа мужчин… Один — говорит и не делает. Другой — говорит и делает. Третий — делает и не говорит! Теперь думай: кто ты? И кем тебе надо стать!

Аслан почтительно поклонился.

— Да! — остановил его босс, когда он уже взялся за ручку двери.

— Вот, прочти… — Протянул лист бумаги. — Чтобы знал, ради чего работаешь…

Аслан просмотрел ксерокопированный текст указа покойного президента Дудаева за номером 172 от 19.12.1993 г.

В указе покойный глава республики постановлял, что сотрудники спецслужб, в том числе бывшие, за действия или бездействия, направленные на подрыв государственного строя Чечни, наказываются лишением свободы на пятнадцать лет или смертной казнью.

В примечании указывалось, что к сотрудникам спецслужб относятся лица, состоявшие или состоящие на службе органов государственной безопасности, в том числе в разведке и контрразведке.

— Указ никто не отменял, — прокомментировал дядя.

Аслан вновь почтительно кивнул, с трудом, правда, соображая, при чем здесь указ, государственные интересы Чечни и личность какого-то стукача.

Но спорить не приходилось. Ему предлагалось проникнуться и преисполниться… И подобающей мимикой свое понимание государственной значимости доверенной ему миссии он с послушанием подтвердил.

На следующий день, получив установочную информацию, он вместе с толстым, круглолицым Джамбиком, сонно щурившим глаза, ехал в соседний штат Нью-Джерси, к одному из маленьких охраняемых поселков — оазису, в чьей тиши пребывали состоятельные, не признающие дешевой городской суеты американцы, отгороженные от мира гоняющихся за жалкими крохами смердов из асфальтово-каменных вавилонов, — заборами, вооруженной охраной и стенами своих роскошных вилл.

Да, это был иной мир… Чистого лесного воздуха, подстриженных лужаек и вечнозеленых кустарников, полей для гольфа, бассейнов с подогревом, теннисных кортов, дорогих изысканных ресторанчиков и вышколенной прислуги.

Из машины Аслан позвонил объекту домой. Тот снял трубку, пробормотал на просьбу подозвать мистера Джексона — «Wrong number…» [Неправильно набран номер (англ.)] — и Аслан, мрачно и удовлетворенно кивнув сам себе, притопил педаль акселератора, заставив «кадиллак» резко рвануться вперед.

Торопиться, впрочем, не следовало. По территории поселка безостановочно кружили «фордики» внутренней охраны, и их, явных чужаков, сразу же могли взять на заметку.

Перекусив в забегаловке, они уселись в машину и, включив магнитолу, молча застыли, глядя в пространство и слушая заезженную пленку с чеченскими песнями.

Постепенно темнело, на видневшемся вдалеке ажурном мосту, перекинутом через реку, засверкали фары автомобилей, показались первые неясные крапины звезд, и воздух, тянувшийся в щель приоткрытого оконца, стал сырым и студеным.

— Пошли, — произнес Аслан, выключая магнитолу. — Кусачки возьми, не забудь.

— А ты проверь: стеклорез, отмычки… — Невозмутимый Джамбик, достав из потайной ниши пистолет, накрутил на ствол глушитель.

По лесной тропке они двинулись вдоль высокого сетчатого забора, увенчанного гирляндами металлической ленты с торчащими из нее бритвенными гарпунами лезвий.

— Вот, — сказал Джамбик, остановившись — Тут у камеры мертвая зона, давай ползком…

Они поползли по ветхой прошлогодней листве — осклизло-мерзлой, липнущей к джинсам, податливо вминавшейся локтями в размокшую от стаявшего снега почву.

Аслан, не торопясь, защелкал кусачками, вырезая в сетке аккуратную прямоугольную прореху.

Неслышно скользя мимо зарослей причудливо подстриженного кустарника и туй, подобрались к дому.

Первоначально Аслан задумывал пролезть внутрь виллы, вырезав подвальное оконце, не защищенное сеткой. Стекло обклеивалось полосами липкой ленты с пропущенной под ними бечевкой и выдавливалось вовнутрь, бесшумно ложась на пол.

Однако тайного проникновения не понадобилось: входная дверь оказалась незапертой, и они без труда вошли в просторную прихожую, миновав которую очутились в гостиной.

Жилище впечатляло ухоженным, любовно спланированным интерьером.

Широкий деревянный паркет красного дерева — навощенный, без пылинки:.. Антикварная мебель, люстры из горного хрусталя, рыцарские доспехи, плотно подогнанные дубовые панели, застилавшие стены…

В огромном велюровом кресле с резными подлокотниками, напротив приглушенно работавшего телевизора, стоявшего на тумбе мощного динамика, беспечно посапывал хозяин дома, уронив на колени ненатруженные руки, державшие пульт.

Снились ему, наверное, любимые доллары.

Аслан хищно улыбнулся, склонившись над бесповоротно и глупо утратившим бдительность обывателем.

Как он ненавидел и презирая его! Вообще всех этих холеных, зажравшихся индюков, выросших в кружевных манишечках, на свежей клубничке, севших в свой собственный «кадиллак» в каких-нибудь шестнадцать сопливых лет и не находящих в данном факте ничего выдающегося.

А что ему, Аслану, подарили в шестнадцать лет? Наган. Настоящий наган. Подарил дядя. И как он ликовал от такого подарка! Ну что же… Каждому свое. А ему, Аслану, сетовать на судьбу не стоит: в конце концов, старый наган превратился в мощную «беретту», которая сейчас у него в руке, он тоже ездит на «кадиллаке», тоже живет в этой поганой Америке, видевшейся раньше неким раем, недостижимой мечтой и легендой, и может без труда подвесить на красивой люстре этого жирного болвана, способного лишь заклинать, умолять и унижаться…

— Эй, ты! — Джамбик потряс спящего за плечо. — С добрым утром, мистер!

— А?!. — Хозяин оторопело моргал, не соображая, где именно пребывает — в яви или еще во сне? В нехорошем, даже страшном сне… Нет, это явь! Жуткая, ирреальная…

Здоровенный мужик, уронив пульт, затрясся всем телом, отвалив к груди массивную челюсть.

— Соломон, — утвердительно произнес Аслан.

— Да, я… Соломон…

— Не бойся, Соломон, — продолжил Аслан, с удовольствием закуривая. — Мы убьем тебя не сейчас, позже…

— То есть?.. — Собеседник вжимался в кресло, на глазах уменьшаясь в своих габаритах, как снеговик под ясным солнышком. — То есть… за что?!

— Конечно, если будет за что, — поправился Аслан. — Мы же не маньяки, мы разумные люди.

— Но я… Слушаю вас…

— Вопрос у нас один, — сказал Аслан. — Где этот твой… Игорь?

— Я понятия не имею…

— Это плохо, что не имеешь. За это, кстати, мы и можем убить.

— Но… подождите… сейчас… — Собеседник тряс головой, будто пытаясь справиться с наваждением. — Я… уехал из Москвы, потому что…

— Потому что испугался.

— Да… Я вообще не хочу иметь с ним дело!

— Правильно рассуждаешь, — внезапно подал голос Джамбик.

— Конечно! Он — жулик! Не отдал мне деньги за машины, вообще…

— Ну, это ваши разборки, — сказал Аслан, — Хотя… мы тебе, если хочешь, поможем. Хочешь?

— Э-э-э…

— Все, поможем! — Аслан хлопнул жертву по безвольному жирному плечу. — Но и ты помоги! — добавил внушительно. — А то видишь, как получается? Тебя он обманул, нас очень обманул, разве прощать будем плохому человеку?

— Да-да, вы, безусловно, правы…

— Правы? — Аслан прошелся по комнате. — Хорошо говоришь! — Качнул головой. — Очень хорошо говоришь, боди [приятель (англ.)]! Но видишь, какая у нас с тобой беда случилась: скрылся наш враг…

— К-куда?

— А вот давай подумаем куда. Кого из родственников его знаешь, из друзей, а?

— У него отец… Э-э…

— Женщина есть, да?

— Это я не в курсе… Честно! Он никогда…

— Не делился с тобой, да? — Аслан захохотал. — Ни женщинами не делился, ни деньгами… Плохой какой парень, слышишь!

— Друзей, да, кое-кого знаю, — торопливо заговорил Соломон. — У меня есть телефоны… Можно взять записную книжку?

— Бери! — согласился великодушно Аслан.

— Вот… Северцев Олег, потом вот — Митя… Авторучку взять можно? Я вам все запишу…

— Пиши. А… он тебе не звонил?

— Нет, что вы, я бы вам сразу же… сказал…

— Так. — Аслан помрачнел. — Вот что, Соломон, — произнес раздумчиво. — Ты в Союзе жил, про Чечню знаешь?

— Я все понимаю…

— Не все! — оборвал Аслан грубо. — И слушай сюда!

— Да, извините, конечно…

— Вот так! — Он выдержал зловещую паузу. — Мы, — продолжил, отделяя слово от слова, — его найдем. Где бы он ни был. Что бы это ни стоило. Деньги потратить — потратим! Кровь пролить — прольем! Понял?

— Очень… верно.

— Вот. И ты у нас на прицеле. Теперь. У тебя определитель номера есть?

— Нет, мне как-то…

— Ясно. — Аслан кивнул Джамбику, вытащившему из сумки, висевшей на плече, компактную картонную коробку. — Вот тебе определитель. Штука дорогая. Определяет коды всех стран. Сейчас же подключишь его в сеть.

— Несомненно…

— И вот еще… — Достав из кармана карточку, Аслан сунул ее в деревянные пальцы американца. — Телефон и факс нашей фирмы. Одной из наших фирм, — поправился значительно. — Разговор запишешь, привезешь нам кассету. И определитель привезешь. Все понял?!

На лице Соломона проступило некоторое облегчение, спешно, впрочем, замаскированное подобающей моменту удрученностью.

— А теперь, — произнес Аслан, напрасно пытаясь встретиться взглядом с опущенными долу глазами собеседника, — теперь я тебе объясню, за что мы тебя убивать будем.

— Но я же…

— Молчи! Я говорю! Убивать мы тебя будем, если финтить начнешь! Мы все равно узнаем, звонил он тебе или нет. И еще. Узнаем, каких его дружков или родственников, тебе известных, от нас скрыл!

— Если я что-то вспомню…

— Да, — благосклонно согласился Аслан. — Если что-то вспомнишь, звони. Сразу звони! День, ночь — плевать!

— Все, что в моих силах, поверьте!

— А будешь нормальным человеком, мы тебе помогать будем, — подыграл Джамбик. — Скажешь, кому голову резать, все сделаем…

— Я весьма признателен, господа…

— Гуд бай. — Аслан с наслаждением затушил каблуком о сверкающий паркет окурок. Сунул за пояс «беретту».

Выйдя на лесную тропу, бандиты, удовлетворенные импровизацией, многозначительно переглянулись.

Смакования и обсуждения подробностей они избегали — дурной тон. Это русаки любят. Пока их, хвастливых, опьяневших от грошовых удач, не посадят в дерьмо.

Однако настроение у Аслана заметно поднялось. И даже предстоящая тягостная поездка в Россию не виделась наказанием.

Ничего, в России тоже неплохо! Девок полно, земляков, менты — продажные, не то что здесь…

Так, видимо, рассуждал и Джамбик, шагавший впереди и напевавший себе под нос веселый национальный мотивчик.

Впрочем, благостное свое состояние партнеры через минуту утратили: на том месте, где стоял «кадиллак», валялись лишь осколки от разбитого бокового оконца.

Машину угнали.

— С-суки! — просвистел через выбитый зуб Джамбик. — Говорили, приличный район, никакой преступности… Хуже Нью-Йорка, слушай! Вот почему за сеткой они живут!

— А чего сетка? — огрызнулся Аслан. — Спасает она, что ли? Э, бежим к вахте, звоним ментам! Как отсюда выбираться теперь? Надо было у придурка его «тачку» забрать…

— Точно! В залог за определитель!

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Эти выжившие из ума авантюристы во главе с чекистом Серегой, составлявшие отныне сферу моего общения, насели на меня столь плотно и агрессивно в своем непременном стремлении найти затонувшую немецкую «ушку», что приходилось отбиваться от них, как от своры голодных псов. К тому же Серега сказал, что если я наотрез отказываюсь от предприятия, он просит у меня десять тысяч зеленых, берет в охапку папаню, и с поставленной задачей они успешно справятся без моего участия. Им вторил и Вова, уже договорившийся сдать свой замок в аренду какому-то корешку из люберецких группировщиков вместе с козлом и собакой.

Я призывал кладоискателей к обретению чувства реальности, предлагал братцу деньги на открытие любого рода бизнеса — однако тщетно! Меня не слышали. Глаза компаньонов застил безумный азарт, их разговоры отныне состояли из сплошных мореходных терминов, и, блуждая вокруг меня живыми укорами, они нудно и тошно канючили о необходимой им — естественно! — солидарности.

Чекист, отлучившись в город, вернулся с компьютерной распечаткой немецких военных карт Атлантики и с данными, касающимися подводной лодки, считавшейся с апреля сорок пятого пропавшей без вести.

Передо мной вывалили внушительный ворох бумаг, полученных из немецких и английских военных архивов — бумаг, вполне способных, будучи сброшюрованными, составить солидную и детальную диссертацию по подводному флоту херра Деница, преемника фюрера, чинно-благородно скончавшегося в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году на заслуженной адмиральской пенсии.

Из материалов следовало, что за годы войны в Германии было построено 1162 подводные лодки различных классов, из которых потоплено 783 и две захвачены в плен. Из сорокатысячного личного состава подводников погибло три четверти, а пять тысяч взято в плен. Сам Карл Дениц потерял в море двоих своих сыновей — офицеров-подводников и племянника. Потери же союзников были выше: две тысячи судов и около ста тысяч моряков.

Из статистики выглядывала жутковатая мясорубка не столь и отдаленных лет, кстати. Что тут сказать?

Не на радость в этот мир человек приходит, но на скорбь. Так, наверное.

Я тянул резину вялого несоглашательства еще пару дней, а когда уже твердо определился с отказом, Сергей, в очередной раз прикативший под вечер из города, молча положил на стол четыре паспорта, среди которых находился и мой — видимо, переданный чекисту снюхавшимся с ним папаней.

Раскрыв паспорт, я узрел в нем выданную консульством Испании зелененькую визу стран Содружества.

— Ну?! — нависла надо мной яро пиратская троица. И я устало отмахнулся:

— Хрен с вами! Втянули в аферу в конце концов!..

— В конце концов — отдать концы! — скаламбурил Володя, накануне смертельно разругавшийся с женой, протестовавшей против внезапной разлуки с супругом.

— Смотри, потеряешь бабу, — предостерег я братца.

— Я ей сказал, что деньги еду зарабатывать, через месяц-другой замок куплю… На берегу моря.

— Поверила?

— А ты бы?..

— Собираться давайте! — подал нетерпеливый голос папаня. Средством доставки нас на Канарские острова был избран мой «Мерседес». Как убедил меня Сергей, на месте машину все равно пришлось бы покупать, а пересечение границы России через кордоны в аэропортах было чревато для нас вероятными неприятностями. Прозрачные же белорусские рубежи легко миновались через известные контрразведчику проселки.

Ранним утром, сдав Вовкиному корешку-личности тертой и битой — на ответственное хранение люберецкую виллу с ее опасным зоопарком, мы тронулись в путь. Замечу, что фамилия кореша соответствовала его облику: Кровопусков. Имя же было мягкое, лирическое: Федя.

Когда широкая лента Минского шоссе потянулась мимо заснеженного леса, перемежаемого подмосковными деревушками, я неожиданно для себя расхохотался, с каким-то облегчением осознав, что тягостный осадок на душе — осадок прежней бытовой и рабочей обязаловки — истаял, смененный чувством свободы и подлинной жизни — покуда неизвестной, загадочной, но уже одним этим чарующе настоящей!

— У тебя истерика? — спросил Сергей.

— Нет, — ответил я. — Опьянение кислородом романтики. Вы надышали.

— Ну наконец-то! — блаженно жмурясь, отозвался папаня. — Проняло парня!

— Вампиры принимают жертву в свой круг, картина Гойи, — высказался Вова, блеснув эрудицией испановедческого толка.

Вечером мы уже дремали в машине, стоявшей в очереди на пропускном пункте города Бреста.

Дремали, впрочем, недолго: Сергей, обнаружив знакомого таможенника, скоренько организовал нам беспрепятственный проезд на польскую территорию, где все произошло без задержек.

В салон, дыша перегаром, заглянула рожа цвета парной говядины с обвислыми соломенными усами, на лбу которой на всех языках мира читались слова «коррупция» и «взятка»; рожа с подчеркнуто-фальшивой интонацией забубнила нечто о необходимости досмотра, но, получив бутыль «Абсолюта», ретировалась.

Отоспавшийся Сергеи сменил меняла рулем, и проснулись мы в рассветных сумерках возле немецкой границы, где, изучив наши паспорта, офицер потребовал открыть для досмотра багажник.

Узрев акваланги, компактный компрессор и гидрокостюмы с ластами, офицер обомлел.

— Куда вы едете? — спросил, морща лоб и еще раз пролистывая наши паспорта. — Зачем вам… — Затем в невнятном контексте мне послышалось слово «диверсанты».

Но тут в дело вступил папаша, на отменном немецком языке поведав опешившему официальному лицу о своем прошлом ветерана вермахта, о розысках сгинувших в водах Атлантики сослуживцах, и подозрительность обступившей нашу машину пограничной стражи сменилась уважительным восхищением.

Нам даже не удосужились поставить в паспорта соответствующие отметки, доверительно объяснив, что таким образом действия наших виз продлеваются на значительный срок.

Передохнуть мы решили в Берлине, куда приехали в обеденное время.

В Берлине жил мой флотский дружок Вася, съехавший из Страны Советов еще на первых этапах становления российского капитализма, во времена кооперативной вакханалии и начала появления прорех в железном занавесе. Причина съезда — поиски лучшей доли в волшебных заграничных далях, где наверняка способны оценить его дар непризнанного отчизной живописца-модерниста.

На Запад, а точнее — в Америку, Вася прибыл с ворохом своих полотен, беспрепятственно допущенных к вывозу.

Взглянув на произведения, таможенники даже помогли Васе с их погрузкой в сдаваемый пассажирами багаж.

Помимо личных шедевров, Вася вывозил из страны скромный портфельчик с туалетными принадлежностями и сто сэкономленных долларов, полагая, что на первых порах данной суммы ему хватит с избытком. Получение же какой-нибудь шнобелевской премии, закрывающей все материальные проблемы, он полагал делом решенным и, несомненно, скорым.

По прибытии в Нью-Йорк Вася уверенно отправился на русскоязычный Брайтон-Бич, к заждавшимся его признанию и спонсорской помощи в виде пищи и крова, однако прагматическое, категорически несклонное к благотворительности народонаселение, водящееся в данной местности, шарахалось от нищего живописца, как от чумного, и только самый добрый человек на Брайтоне — румынский эмигрант, сидевший в будке местной Союзпечати, оказал Васе неслыханную — по тамошним меркам — услугу, приняв на хранение его полотна.

Первую ночь переселенец провел в сабвее, путешествуя туда-сюда по маршруту «Бруклин — Бронкс» в течение долгой ночи.

С утра, сполоснув лицо океанской водичкой, он снова шатался по Брайтону, уже лихорадочно отыскивая хоть какую-нибудь работенку, но предложение не рождало ни малейшего спроса, и ночлег в сабвее пришлось повторить.

Так продолжалось в течение месяца.

«Очень помогла флотская закалка!» — признавался мне Василий впоследствии.

Он уже привычно отбивался от ночных хулиганов и грабителей в подземке, смело забредал в опасные для смиренного обывателя районы, и даже на какое-то время примкнул к банде рокеров из верхнего Манхэттена, грабя магазины, случайных прохожих и бензоколонки. У рокеров он выучился виртуозному криминальному жаргону.

Тяга к мирным профессиям все же возобладала, и, покинув общество плохих мальчиков, Василий устроился-таки на работу продавцом в один из мясных магазинов китайского квартала, снял комнатенку в Бруклине, а через неделю хозяин магазина сделал ему предложение, сказав, что может устроить его на аналогичную должность в аналогичную торговую точку к своему брату, чей бизнес располагался в двух шагах от обретенного Васей жилья.

— Где же это? — спросил Василий начальника.

— На Брайтон-Бич, — ответил китаец.

— Как?!

Да, это был единственный, кроме, пожалуй, ликерного, магазин на Брайтоне, принадлежавший представителям самой многочисленной нации планеты. И только в этот магазин не заглянул Вася в поисках работы, ибо отчего-то постеснялся узкоглазого, очень иностранного и потому даже загадочного персонала, занятого виртуозными манипуляциями по разделке рыбных и мясных туш.

Проработав у китайцев с полгода, приобретя подержанный автомобиль и модные ковбойские сапоги, Вася, познакомившись со странствующей ослепительной блондинкой, подался с ней в Майами, где занялся, вспомнив наконец о своем художественном даровании, самостоятельным бизнесом, а именно — производством фальшивых американских двадцаток.

Двадцатки получались откровенно неважного качества и разменивались либо в полумраке ночных такси, либо в барах. Значительную роль в бизнесе играла длинноногая блондинка, выходившая на работу в юбке, едва прикрывающей трусики, чем здорово отвлекала служащих сервиса при расчетах с клиентом.

Порой двадцатки с возмущением отвергали, и тогда Вася, извиняясь и ахая, врал, что ему всучили такую, мол, сдачу при покупке бриллиантового колье для жены…

До полиции не доходило, ограничивались советом внимательнее рассматривать деньги. Встречались и любители долгих лекций на тему, каким именно образом их рассматривать, и Вася, мрачно кивая, попав на выпивку или же на проезд, выслушивал нудных знатоков, глядя с тоской на вхолостую проносящиеся мимо таксомоторы.

След Васи, на какое-то время затерявшись в американских тропиках, неожиданно обнаружился в Берлине, откуда он позвонил мне в Москву, сказав, что в настоящий момент провожает Советскую Армию, занимаясь ее продовольственным снабжением, и приглашал в гости, дав номер своего телефона.

И вот, с опозданием в три года, я в гости наведался, не очень-то, впрочем, надеясь застигнуть на немецкой земле неутомимого путешественника.

Набрал, зайдя в телефон-автомат, уже затершийся на странице записной книжки номер.

Неприязненный женский голос, в котором угадывались характерные интонации покинутой любовницы, сообщил, что «Васья» здесь больше не проживает и новый его номер телефона такой-то.

— Где это? — спросил я, записывая длинный ряд цифр.

— Это — Тенерифе, — ответила собеседница и брякнула трубку. Канарские острова?

Мне оставалось только растерянно усмехнуться, усматривая в этаком совпаденьице определенного рода символичность…

— Вася?

— Игорек?! Ты откуда?

— Из Берлина.

— Чего там делать, в Берлине-то? Армия же ушла…

— Я проездом. На Канары.

— Ты гонишь!

— Точно. Адрес дашь?

— А нету, бомжуем пока…

— А что у тебя за номер телефона какой-то чудной? Банковский код просто…

— Сотовый. Здесь это дешевле стационарного. Ну, появишься на островах, звони.

Я повесил трубку на рычаг, не очень-то представляя себе бомжа с телефоном сотовой связи — в российской, по крайней мере, действительности, — и отправился к компаньонам, поджидавшим заказанные поросячьи ножки с гарниром из кислой капусты в ресторанчике напротив.

Ночь провели в западной части города, в дешевом отеле «Транзит» казарменного типа, в номере с десятью спальными местами.

Отель, вероятно, был ориентирован на определенную категорию туристов, к которой относилась и наша компания.

На следующий день, промчавшись автобанами Германии с их желтыми и синими табло указателей, с полосатыми красно-белыми сачками, определяющими направление ветра, мы въехали в маету плотных парижских пробок.

Величайшая из столиц европейской культуры Вове решительно не понравилась. То есть поначалу он восторгался архитектурными видами и многообразием стоявших на углах шлюх, но когда, выпив на Енисейских полях кружку пива, узнал, что цена напитка — семь долларов, а с конвертацией во франк и того дороже, сказал, что из этой обманной страны надо срочно линять.

— Недаром русских к французам всегда тянуло! — изрек он, по-своему истолковав культурно-историческую традицию.

Пребывая в большом огорчении и досаде, от здешних цен, Вова даже не удосужился подняться на ржавую и ощутимо качающуюся Эйфелеву вышку, с презрением обозвав нас фраерами, которых «разводят» за посещение какой-то каланчи.

Пересекая условные границы Содружества и климатические зоны, мы вскоре катили по теплой земле Испании, где уже вовсю хозяйничала весна.

А потом была белоснежная громада парома, тронувшаяся в океан в сопровождении дельфиньих стай и летучих рыб, стрекозинно снующих над волнами, и, миновав череду залов с их кафе, ресторанчиками, зеркальными стенами, я вышел на палубу, различая скользкий черный блеск китового плавника в океанской ряби и неизвестную змееподобную рыбину, испуганно шарахнувшуюся от борта.

Я уже ни о чем не жалел, глядя в дыбившийся океан и глотая осекающий дыхание тугой морской воздух. Ни о чем. Что бы меня ни ждало впереди.

Плеск волн уносил время, которого всегда так не хватает человеку; расстилающаяся водная ширь казалась бесконечной, но все кончается, и вот прорезались на горизонте неясными тенями плавные изгибы однообразных далеких сопок…

Тенерифе. Остров…

Но уже через час пребывания на нем, я не мог отделаться от ощущения, будто нахожусь на материке. Скоростные дороги, многочисленные городки, бесконечные террасы отелей на побережье…

Мы не считали нужным куда-либо торопиться, с удовольствием путешествуя: навестив дождливый север острова, покатили на неизменно солнечный юг, оттуда поднялись в сосновые горные чащобы с грибами и, соответственно, грибниками; съездили к бирюзово-розовым склонам вулкана Тейде, поглазели на пашни лавы, чувствуя себя муравьями среди громоздящихся друг на друга многотонных комьев оплавленного камня, вывороченного из вспоротой тверди неведомым гигантским плугом.

И из этой реликтовой тишины гор, стоящих здесь так же, как миллионы лет назад, еще до начала времен человеческих, странно было очутиться через считанные минуты на побережье, в уюте перетекающих один в другой городков, в кипении розовых цветов, оазисах пальм, банановых и апельсиновых рощиц, узких чистых улочек, где средневековые мрачноватые церкви соседствовали с мрамором и стеклом отелей, несущих на себе печать пресловутого «высшего европейского стандарта».

Впрочем, из горных высей мы спускались на уровень моря в сопровождении еще одного персонажа, усугубившего амортизацию труженика «Мерседеса».

На смотровой площадке у подножия заснувшего вулкана нам предложил услуги частного фотографа бородатый, небрежно одетый человек с «поляроидом», в котором узнался бывший матрос Советского Краснознаменного Флота Вася.

— И в раю надо работать! — посетовал он по окончании первоначальных восторгов, связанных с нежданной встречей. — Щас, отщелкаю расходный материал, и я ваш!

Двумя часами позже, сидя на открытой террасе ресторанчика и запивая кровавый стейк темно-вишневым тинто, Вася повествовал о своих зарубежных похождениях.

— Значит, так, братцы, Флорида — это не сахар! — говорил он, мотая курчавой, давно нестриженной шевелюрой. — Она издалека привлекает, одно название чего стоит, а вот вблизи… Жарища, в домах не кондиционеры, а во-от такой толщины трубы с фреоном, иначе — не выжить! Все коттеджи сетками накрыты: москитов там — сотни разновидностей! В реках — крокодилы, в океане — акулы. Тьма кубинцев, все бандиты. Били меня… за купюры. Потом увели блондинку. А потом меня муравей укусил — нога стала как у слона. Все бабки на лечение отдал. Правда, паспорт себе там купил. У мафии. На чужое имя, но с покойником этим… мы как близнецы! Ну, и с документиком — в Берлин! В прохладу!

Из дальнейших Васиных слов следовало, что, поставляя продукты питания в военторг Советской Армии, он заработал хорошие деньги, потом получил предложение поехать сюда, на Тенерифе, в качестве охмурителя российских туристов на предмет продажи им «тайм-шер».

Прибыв на остров, Вася развил вулканическую деятельность на новой стезе бизнеса, однако отечественный турист на наживку покупки недель отдыха в отелях клевал вяло, и потому пришлось Василию открыть самостоятельное дело, приобретя катер и два водных мотоцикла, которые он сдавал на пляже в прокат.

Полиция к Васе не цеплялась, налоги он не платил, а на редкие домогания представителей властей отвечал, что, дескать, мои мотоциклы, кому хочу, тому и даю кататься.

Все шло замечательно, покуда два пьяных немца не сумели поделить между собой океанский простор, совершив обоюдное столкновение на быстроходных аппаратах, приведшее и седоков, и аппараты в негодность.

Всю имеющуюся наличность Вася потратил на отмаз от рьяно взявшейся за дознание полиции, обнаружившей к тому же на бездыханных седоках спасательные жилеты авиакомпании «Иберия», которые Вася спер из самолета по дороге из Штатов в Испанию.

Ныне Вася жил на своем катере, оснащенном мощным двигателем системы «ямаха», ловил тунцов, продавая их в рестораны, и подрабатывал с помощью «поляроида» у живописных склонов вулкана.

— Наш человек! — заметил Вова, выслушав рассказ соотечественника.

— А вы тут чего? — спросил Вася. — Отдохнуть или как?

— Дело у нас, — сказал я. — Но не здесь, на Фуэртевентуре. Бывал там?

— Довелось, — кисло ответил товарищ.

— А почему нет энтузиазма в голосе?

— Планета Марс, — сказал Вася. — Один дождь в год, ландшафт катастрофический, вода стоит дорого, приходится опреснять морскую, а опреснители, как и электростанции, работают на нефти, что тоже, как понимаешь… Местные говорят: у нас тут рай бесполезного и ад полезного. Ну, все, естественно, привозное. Но свой кайф там тоже имеется. В смысле экзотики. Недаром на Канарах «Звездные войны» снимались. А живут там, кстати, толстосумы из Англии и Германии. У них даже отдельные поселки, куда испанцы — ни ногой. А вам-то что там ловить?

— Ну… есть дело, — осторожно сказал Сергей.

— Может, и я впрягусь? — предложил Вася. — Глядите… Катер вот у меня…

— Катер — штука пользительная, — согласился папаня.

— Конечно, — сказал Вася. — К тому же, как говорится, маленькая пиписочка, но своя — вытащил и, значит, пописал…

— Обсудим. — Я встал из-за стола, решив совершить в ожидании десерта променад по пляжу, возле которого располагался ресторан.

Скинув ботинки, ступил на черный, в блестках обсидиана вулканический песок, перешедший в наст серой и бурой пемзы, окатываемой легкой волной. Выйдя на причал, глядя на стаи рыб в колышущейся прозрачной воде под сваями, я, опьяненный вином и воздухом вечной здешней весны, с трудом представлял себе грязные сугробы сумрачной Москвы, оставшиеся словно в другой, привидевшейся жизни.

Неужели все это было? Офисы, бандиты, суетящийся меркантильный Соломоша…

Я еще некоторое время постоял у естественного аквариума, наблюдая за рыбками, скользкими юркими крабами и черными кактусами морских ежей, прилипших к прибрежным валунам, а после, возвращаясь к ресторану, машинально зашел под прозрачный колпак, установленный над телефонным агрегатом. Опустил в прорезь пару монет.

— Хэллоу? — ответил знакомый вкрадчивый голос моего американского партнера.

— Чего же ты смылся, Соломоша? — спросил я, туманным счастливым взором обозревая океанскую даль, над которой висел, тяжело и стремительно опускаясь в воду, громадный оранжевый таз африканского солнца.

— Ты откуда, Гарри?

— Из Африки, — сказал я. — Ну, что скажешь?

— В Америку не собираешься?

— Ни в коем случае.

— Ты извини, Гарри, но ты же понимаешь…

— Значит, с Россией завязано, да?

Ответить Соломон не успел. Лимит оплаченного времени закончился, и связь прервалась.

Собственно, все и без его слов было ясно. И даже без этого ностальгического звонка.

Прошлая жизнь кончилась. Новая начиналась. Вот и все.

И за нее, новую, следовало выпить с обретенными компаньонами чистого рубинового вина Испании. Под африканскими фиолетово темнеющими над океаном небесами.

ЧЕЧЕНСКИЙ СЫСК

В Москву Аслан и Джамбик прилетели самолетом компании «Красноярские авиалинии», взяв самые дешевые билеты.

Из общака им не выделили ничего, молчаливо дав понять, что расходы на розыски стукача должны понести провинившиеся исполнители заваленной операции.

Кроме того, Аслан и сам уяснял, что, заикнись он о каких-либо командировочных, не сносить ему головы: подобную просьбу дядя воспринял бы как хамство и, маскируя свою клиническую жадность «понятиями», привычно бы самоуверился в такой версии, введя себя в праведное исступление, способное закончиться Бог весть какими оргвыводами.

В аэропорту их встречал троюродный брат Аслана — Иса, осевший в столице России еще в середине восьмидесятых годов и сумевший возглавить одну из крупных чеченских группировок, контролировавшую игорный бизнес и несколько банков.

Хладнокровный патологический убийца, вероломный и хитрый, Иса сумел создать в организации железную дисциплину, проводя одновременно политику взаимовыгодного долевого сотрудничества со славянскими группировками, благодаря чему уверенно держался на плаву в пиратских водах криминального бизнеса, успешно избегая конфронтации с конкурентами.

Даже чеченская война, сильно подорвавшая позиции практически всех группировок, состоящих из его соплеменников, обошлась Исе в минимальные уступки славянской братве и незначительные материальные потери.

Иса поселил прибывших из Америки опальных командированных в один из своих загородных домов — бывшую госдачу, некогда приписанную к канувшему в небытие советскому министерству, и дал гостям ключи от потрепанной «девятки».

Предоставление ему подобного средства передвижения Аслан воспринял как умышленное оскорбление, но, переборов гнев, на рожон не полез, сказав родственнику, что, увы, отвык от управления механической коробкой передач — причудой американских богачей, и нижайше просит подыскать иную машину, с обыкновенной автоматической трансмиссией.

Смерив учтивого братца долгим и пристальным взором, Иса, холодно усмехнувшись, согласился.

— Дам тебе БМВ, — изрек с неохотой. — Но учти: за «тачку» отвечаешь.

Эта мелочность вызвала у Аслана новый приступ ярости, оставшейся опять-таки невыказанной: в его положении проштрафившегося исполнителя петушиться не стоило. Тем более он с завистью и удручением сознавал, что на скользкую иерархическую лестницу криминала Иса забрался довольно-таки высоко, стоя практически на одних позициях со всемогущим дядей, а потому уделом его, Аслана, в общении с дальним родственником были терпение и покорность.

Ни ожидаемых ресторанных кутежей, ни веселых девочек от заважничавшего, озабоченного крутыми делами Исы дожидаться не приходилось.

Ушло время, когда залетного гостя из Америки, сумевшего хоть как-то устроиться в недосягаемых капиталистических кущах, воспринимали как полубога, ловя каждое его слово и с благоговением взирая на демонстрируемые им символы могущества мировой элиты: волшебные кредитные карточки и зелено-серые доллары.

Ныне же все понимали, что дело не в обладании куском пластика, а в сумме идентифицируемых им денег, а уж наличными свеженькими баксами Россия была заполнена в большей степени, чем та страна, в которой их для нее ударными темпами распечатывали.

А государство грез Америка, и доныне закутанное для непосвященных в цветной туман ложно-сказочных о ней представлений, не просто приблизилось к российским рубежам, но находилось на углу каждой улицы: дух и суть ее перенес сюда тот же самый доллар, установивший повсеместное свое господство «в стране мечтателей, стране героев».

Мечтали теперь, правда, в основном о нем же, зелененьком, и серая героика будней страны колыхалась криминальными и национально-освободительными разборками и войнами исключительно во имя его.

Единственное, что обнаружил Аслан на кухне дома, в холодильнике — шмат замороженной говядины и пластиковую бутыль с минеральной водой. Пришлось вспомнить традиционную еду горных племен — отваренное несоленое мясо.

О всяческих экзотических «суши», к которым он пристрастился в Нью-Йорке, приходилось напрочь забыть.

Вручая ему пару ненадежных китайских «ТТ», Иса рассказал, что не без труда высвободил подставленных РУОПу русаком бойцов, что сейчас идут разборки с Тофиком, на кого он повесил ответственность за конфискованный кокаин — знай, мол, с кем дружить! — но от претензий азербайджанцы увиливают и, возможно, готовятся к войне.

Впрочем, это Аслана не касалось. Ему был нужен стукач. Вернее, уши стукача.

Иса был уверен, что страну стукач не покинул, а отсиживается где-то поблизости, а потому надо выявить его родственников и знакомых, способных дать какую-либо наводящую информацию.

И — повезло!

Сосед по лестничной площадке, с кем провел задушевную беседу Джамбик, разыскивающий, дескать, приятеля, которого не видел пять лет, сказал, что у объекта поисков есть деревенский дом под городом Скопином, в Рязанской области, используемый как летняя дача, и он, сосед, как-то на этой даче побывал.

— В грязи Игорь забуксовал, — поведал сосед Джамбику. — У него еще тогда «Жигуленок» был. Ну, сжег сцепление. А добираться туда своим ходом муторно — триста, по-моему, верст от Москвы… Ну, припахал меня, поехали с ним вызволять «тачку».

— Вызволили?

— Два дня ковырялись.

Сосед в деталях рассказал, как именно до дома добраться, и вскоре воодушевленные Аслан и Джамбик катили на БМВ Исы по узкому Волгоградскому шоссе, тянувшемуся по длинным склонам просевших низменных холмов.

Мартовская снежная крупа липла к лобовому стеклу, истаивая, ползла ленивыми водяными дорожками, мутно размазываемыми «дворниками»; мерно гудел двигатель, шуршала, уверенно рассекая застившую асфальт льдистую жижу, широкая тяжелая резина колес.

Аслан, вспоминая солнечные сухие трассы Америки, изобилующие аккуратными островками многочисленных придорожных комплексов сервиса, с терпеливым пренебрежением косился на проносящиеся в оконце заснеженные голые поля, черные перелески, покосившиеся кресты заброшенных церквей с нахохлившимся на них вороньем.

«Когда же, наконец, обратно?» — стучала в голове единственная мысль.

С трассы они свернули в дебри захолустного городишки и по петляющей колдобистой дороге выехали к обозначенной на схеме железнодорожной узкоколейке, затормозив перед переездом.

Тут возникла заминка.

Сосед доносчика уверил, что, не доезжая до переезда каких-нибудь десять метров, им предстоит свернуть вправо, на широкий проселок, ведущий к деревне, но ни малейшего намека на какую-либо дорогу не обнаруживалось.

По обеим сторонам высились здоровенные, прихваченные ледяной коростой сугробы.

Не выключая двигатель, Аслан направился в железнодорожную будку, застав там нетрезвого координатора движения поездов.

Из пояснений координатора следовало, что проселок действительно существует, но исключительно во время беззимья, ибо в деревне проживает всего десяток престарелых жителей, успешно передвигающихся в данный сезон по шпалам за крупой и макаронами в сельский магазин, а потому ради удобств этого никчемного контингента гонять по полям снегоуборочную технику местные власти не собираются по определению.

— То есть на машине не пробраться? — спросил Аслан, зябко кутаясь в дорогое шерстяное пальто и чувствуя, как немеют от холода ноги в лакированных штиблетах на тонкой подошве.

— Не, тут несколько дней назад какие-то ребята проезжали, — поведал координатор, от которого разило, как от самогонного аппарата. — По шпалам. До полустанка.

— Что за ребята?

— А я знаю?

— А машина какая? Глянь, не такая, как у нас?

Сторож расплющил нос об оконное стекло, с пьяной сосредоточенностью изучая пыхтящее у переезда БМВ.

— Похожая! — сказал уверенно. Это Аслана обнадежило.

— Слушай, старик, а поезда? — задал он резонный вопрос.

— Ну, ходят составы, — степенно ответил старожил. — Но редко, пять раз в сутки. За углем. Тут его добывают… Электричек нет, не боись. Узкоколейка производственная, спокойная.

Вернувшись в БМВ, Аслан пересказал услышанное Джамбику.

— Машину тут не оставишь, — нахмурился тот. — И валенок у нас нет. Давай по шпалам!

Однако — не получилось. Низкая посадка машины оборачивалась цепляньем провисшей защиты картера двигателя о рельс, а потому, отчаянно кляня судьбу, напарники приняли иное решение: подспустили колеса и въехали на рельсы, решив двигаться по ним согласно принципу трамвая.

Первые двадцать метров движения принесли упревшему, едва справляющемуся с управлением юзящей машины Аслану запоздалое прозрение в опрометчивости свершенного: дорога уходила в сторону возвышенности, по краям зазияли заснеженные пропасти, и любое непродуманное ускорение сулило падение с обрыва. Однако свернуть обратно они уже не могли.

Сгущалась ночь, рельсы тянулись в бесконечность, склоны становились все круче и круче, и, судорожно вцепившись в руль, елозивший во вспотевших ладонях, Аслан, слившийся всем своим существом с автомобилем, обмирая, метр за метром продвигался вперед, думая, что скажет Исе, если все-таки сверзится с откоса… Одновременно, вторым планом, с растерянной досадой он задавал себе невольный вопрос: как, завершив акцию, они будут выбираться назад?

— Шайтан! — внезапно воскликнул Джамбик.

Аслан хрипло застонал: на них, сияя фарами, надсадно и угрожающе гудя, шел черной многотонной громадой электровоз.

По счастью, обрыв по правой стороне движения сглаживался пологим выступом, и, свернув с рельс, автомобиль плавно заскользил по нему, погружаясь по крышу в ватное болото снежных наносов.

Скрипнул проседающий под днищем наст. Зашипел заглохший движок.

Аслан открыл оконце, разгреб заваливающий салон снег и, высунув в образовавшуюся прореху голову, узрел на фоне звездного неба металлическую закопченную громаду локомотива.

— Чего свернули-то? — донесся до него радостный, звонкий голос. — Мы бы назад подали, а теперь вытаскивай вас!

Выкарабкавшись из затонувшей в снегу машины, Аслан принял из рук машиниста ржавую лопату с черенком-огрызком, принявшись разгребать неподатливую снежную массу, ощущая, как холодной сыростью набухают брюки и тонкие носки.

Обдирая ладони, приладил к буксировочному крюку разлохмаченный металлический трос.

Локомотив подал назад, легко выдернув из снежного плена несчастный БМВ, со скрежетом измятых о рельсы коробов и подвески вновь взгромоздившийся на железнодорожное полотно.

Полчаса ушло на то, чтобы отвязать проклятый, затянувшийся в мертвый узел трос.

В лохмотья разодрав перчатки, искарябав задубевшие от анестезирующего мороза пальцы, Аслан уселся в сугроб на водительское сиденье, не чувствуя педалей деревянной колодой ступни.

Угрюмо клацал зубами нахохлившийся, продрогший Джамбик.

Изувечив днище машины, пару раз едва не слетев с откоса, каким-то чудом они все же добрались до полустанка, где отвинтили номерные знаки и извлекли из тайников в креслах боевое оружие.

В километре виднелись редкие огоньки искомой деревни.

Налетевшая метель скрыла едва угадываемую тропку, ведущую к далеким покосившимся хатам, и, сбившись с нее, по пояс в снегу, Аслан с Джамбиком побрели, слепо ориентируясь в неприветливом пространстве, на заветные источники электрического света, мутно плавающие в ошалевших глазах.

Они двигались, проваливаясь в какие-то канавы и карабкаясь на их стены, как замерзшие клопы, не ощущая своих закаменевших тел.

У первой хаты остановились, подойдя к окну, всмотрелись в глубь небольшой комнаты, где сидел возле стола с самоваром на табурете какой-то согбенный дедок, попивающий чай с баранками.

— Пошли! — просипел Джамбик.

Через незапертую входную дверь они проникли в темные сени, вонявшие кислой капустой, и остановились перед дверью, ведущей в комнату, обитую потертым дерматином с выбившейся из его трещин грязной ватой.

Аслан раскрыл дверь и размашисто шагнул в тепло помещения.

И тут же ослепляющий удар в голову откинул его назад, на стоящие на низких полатях ведра, опрокидывая которые он повалился навзничь в растекшуюся на полу лужу…

— Головку-то перед притолокой нагнуть надобно, — спокойно прокомментировал случившееся событие надтреснутый старческий голос.

Отирая с себя льдистую воду, Аслан, вжав голову в плечи и осторожно взирая на потолок, наконец-таки освоил вход в помещение.

— Друга ищем, — сказал, оглядывая углы комнаты.

Беленая громадная печь, две койки, застланные лоскутными одеялами, пожелтевшие фотографии на стенах, старенький телевизор с занавешенным кружевной тряпкой экраном…

— Какого еще друга? — осведомился дедок, дуя на дымящееся блюдце с желтенькой жидкостью.

— Игорем зовут. Из Москвы. Дом у него тут…

— Хе, — сказал дедок, шмыгнув носом. — Ну бывает же, а!

— Что… бывает? — настороженно спросил Джамбик.

— Бык летает, мешок перлит, — ответил дед. — Он уж тут года три не показывался, Игорь этот. Купил хату сдуру, да и забыл о ней. К тому ж сгорела хата-то. Бродяги в ней какие-то переночевать устроились и запалили по пьяному делу.

Джамбик устало опустился на свободный табурет.

— Переночевать пустишь, отец?

— Гляди-ка, родственник! — ответил, качнув головой, дедок.

— Мы заплатим.

— Ладно, лезьте на печь, грейтесь. Чай, через сугробы перлись?

— Да дороги же нет! — произнес Аслан злобно.

— Как нет? — удивился дед. — От полустанка-то? Есть дорога. Чистим ее. Не разглядели, видать… А дорога есть.

— И машина проедет? — Джамбик закашлялся.

— И машина!

— Шайтан! — скрипнул Аслан крепкими зубами.

Помятые, взъерошенные и угрюмые, они, глотая утром безвкусный пресный чай, рассуждали, как выбираться из мертвой зыби снегов.

Пускаться в обратный путь по рельсам Аслан не желал, убеждая Джамбика сходить к переезду и нанять там трактор, способный проложить в сугробах необходимый для продвижения к цивилизации окоп.

Одолжив у деда вонючие валенки и кургузую солдатскую ушанку, Джамбик, сквернословя, начал собираться в путь.

Тут выяснилось, что вчера на трудной дороге в деревню он где-то выронил пистолет.

Аслан, встревоженный ответственностью перед Исой за утрату боевого оружия, разразился истерическими ругательствами, понимая, что «TT», отыщись даже в деревне металлоискатель, уже не вернешь: ночная метель загладила все следы.

Джамбик поспешил ретироваться прочь. В своем пижонском пальто, странно сочетавшемся с деревенской обувкой и солдатским головным убором, он смотрелся довольно-таки чудновато.

Глядя ему вслед, Аслан, стучавший кулаком по столу, твердил, выпучив глаза, одно лишь слово: — Мудак! Мудак! Мудак!

Стоя у переезда и вытирая рукавом пальто неуемно текущую из носа жидкость, Джамбик ловил трактор, с удивлением уясняя, что данное гусеничное средство передвижения если и водится на здешних дорогах, то в экземплярах редчайших.

Прошел час, другой, однако трактора на горизонте не обнаруживалось.

Продрогший Джамбик уже подумывал о возвращении назад, редактируя мысленно аргументы в пользу возвращения на БМВ по узкоколейке, но тут в облаке чада возник ширококолесный «кировец» с притороченной к нему бочкой с фекалиями.

— Эй! — слабо воскликнул простуженным голосом Джамбик, замахав неповинующимися руками. — Стой, брат!

— Чего? — высунулась из кабины лунолицая пропитая физиономия.

Джамбик сбивчиво объяснил ситуацию.

Не утрудившись раздумьем, водитель «кировца» вопросил:

— Литруху ставишь?

— Две!

— Залезай! Будет тебе колея! Вытащу! Трос есть, прицепишься к корме…

И, вихляя бочкой с дерьмом, «кировец» отважно ринулся в заснеженный простор.

— Машина мощная, прорвемся! — энергично восклицал водитель, дыша в сторону пассажира похмельными ароматами.

Джамбик, подпрыгивая на продавленном неудобном сиденье, долбил теменем потолок кабины, завороженно глядя на приближающиеся хаты.

На подъезде к деревне оптимизм водителя начал стремительно угасать: мощные колеса с трудом преодолевали рыхлый и вязкий наст, подступающий к капоту; двигатель возмущенно ревел, а проклятая тяжелая бочка оседала в колею, волочась следом, как гиря на ноге арестанта.

В деревне притормозивший «кировец» забуксовал, выплевывая из-под колес пуды снега, однако уверенно погружаясь в его податливую зыбь.

Вспотевший тракторист, изрыгая проклятия, стучал себя замасленным кулаком по лбу и, бегая глазами по сторонам, пояснял невозмутимому Джамбику, что находится на «химии» и, не возврати сегодня «кировец» в стойло, отправится за неудавшуюся халтурку обратно в колонию, где отбывал наказание по пустяковому делу, связанному с хулиганством в нетрезвом виде.

Высыпавшие из домов бабки, составлявшие население деревеньки, пытались помочь напрасным усилиям попавшего в снежный плен «кировца», кидая под его колеса головешки с пожарища, некогда бывшего загородной резиденцией гада-русака.

Через час, выбрасывая из-под горячей резины обугленную древесную труху, «кировец» совершил подобие направленного движения в обратную от деревни сторону, и, побледнев сосредоточенным лицом, тракторист постепенно начал выводить тяжелую машину на желанный маршрут.

— Э-э! — орали Джамбик и Аслан, спотыкаясь, бегущие за болтавшейся и подскакивающей бочкой, распространявшей зловоние. — Э-э! Погоди, мы прицепимся!

— На хрен! — орал в ответ перепуганный водила.

— А литруха?!

— На хрен вашу литруху!

Колея, проложенная трактором, все же изрядно подсобила в дальнейшем движении БМВ от полустанка к основной дороге.

Подталкиваемая старухами машина, часто и трудно буксуя, к вечеру выбралась-таки из снегов на твердый грунт.

Чихая, кашляя и отплевываясь, дыша нежно на сбитые пальцы, перемазанные, в мятой одежде, страдальцы привинтили номерные знаки и, накачав колеса, тронулись в обратный путь.

Уже на подъезде к Москве заверещал телефон сотовой связи, взятый напрокат у Исы.

— Ну? — услышал Аслан голос брата. — Какие дела?

— Нет его там…

— А мои парни кое-что нарыли… У него родственник под Люберцами живет. Дом стоит прямо над карьером. Вы где сейчас?

— На Волгоградском.

— Так это ж рядом… Езжайте, гляньте чего к чему… А в двенадцать к театру «Современник» подгребайте, я там сегодня спектакль смотрю.

— О! — искренне удивился Аслан, не предполагавший в родственнике ни малейшего устремления к каким-либо культурным мероприятиям.

— Там сегодня банкет, нужных людей много, — успокоил его Иса. — В общем, к двенадцати жду. Обсудим дела.

Пересказав Джамбику указания местного патрона, Аслан предупредил:

— О пушке пока молчи. Едем в Люберцы. Если он там, трудную смерть примет…

И наддал, скрежетнув зубами, газку.

Дом они нашли без труда. За плотно занавешенными окнами горел свет, слышалась музыка.

Перемахнув через высокий забор, Аслан, держа в вытянутой руке пистолет, взошел на крыльцо, потянул на себя дверную ручку.

Дверь оказалась запертой.

— Через окно залезем, — хриплым шепотом предложил Джамбик. — Давай в обход!

Огибая дом, они свернули за угол, как вдруг в размытом свете луны перед ними возник здоровенный рогатый черт.

Черт, торжествующе блея, навис над ними, и прежде чем Аслан успел уяснить, что это — упитанный козлище, получил удар в грудь твердыми крутыми рогами, пав наземь и ударившись головой о водосборную металлическую бочку.

Ринувшийся ему на помощь Джамбик также внезапно был сбит с ног иным огромным мохнатым монстром, составившим компанию козлу, устремленному на повторную атаку.

Монстр, утробно рыча, трепал свою жертву, с хрустом смыкая челюсти на беспорядочно мельтешащих в воздухе руках поверженного Джамбика, а когда, найдя черневший в снегу пистолет, Аслан потянулся к оружию, пес мигом переключился на него, вцепившись в плечо и легко прокусив толстое пальто мощными, как у вепря, клыками.

Аслан, извернувшись, ухватил собаку за шею, пытаясь сжать ее горло, но с таким же успехом он мог попытаться задушить матерого медведя.

Пес, весивший более ста килограммов, с необыкновенной юркостью метался от одного противника к другому, нанося жуткие покусы и не давая приподняться с земли.

Его сладострастному рыку вторило насмешливое блеяние бодавшегося козла.

Собаку унял вышедший во двор коренастый парень, одетый в распахнутую дубленку.

Держа яростно рвущуюся к окровавленным жертвам овчарку за стальной ошейник, парень, недобро глядя на ночных гостей, с трудом пытающихся встать на ноги, спросил:

— За каким хреном прибыли, падлы?

— Вы хозяин? — тяжело дыша, вопросил Аслан.

— В отъезде хозяин, за границей.

— А брат его?..

— И брат.

— Где… за границей?

— Где надо, — сказал парень. — Чего сюда приперлись, спрашиваю?

Аслан поднял с земли пистолет.

— Пушку на грунт! — донеслось грозно, и из-под полы дубленки сноровисто вынырнул, уставившись в незваных гостей, зрачок «Калашникова».

Аслан посмотрел в жесткое лицо обладателя грозного автомата, затем узрел перстни-татуировки на пальцах, уверенно сжимавших рукоять… И — бросил пистолет себе под ноги.

— Ладно тебе, мужик…

— Мужики поле пашут! — донесся ответ. — Отвечай, кто такие, иначе покрошу!

— Мы к вам не в претензии, — промямлил, изумленно глядя на мир через дырку в прокомпостированной клыками ладони, Джамбик. — Нам бы Игоря…

— Говорю же, за границу они подались. Надолго.

— Ну а куда именно? — попытался настоять Аслан.

— Заладил, чурбан! Куда надо, еще раз повторяю.

— Слушай, друг, — осторожно произнес Джамбик. — Ты свой пацан, я вижу… И потому пойми: все равно расколоться придется. Забиваем «стрелку». На завтра.

— Чего? — презрительно сузил парень глаза. — Ты, жопа, с кем базаришь, в натуре? Ты откуда свалился!? Вали в свою шарагу, пока цел, и спроси про Федюню Балашихннского у авторитетов своих, баклан вольтанутый! Две минуты даю на свал! Ну, прочь с проезжей части, пижоны! Не загораживайте дорогу тяжелому транспорту! — Он чуть подтравил оскалившего страшную пасть пса, рванувшего, хрипя в ошейнике, на еще недотраченные жертвы. — А пушку не трожь! — продолжил твердо Федюня. — За ней пусть солидный человек подгребает!

К полуночи Аслан и Джамбик подъехали к театру, пытаясь припарковаться среди черных, с голубыми чашками фонарей на крышах «Мерседесов» и джипов: в заведение культуры, видимо, пожаловала какая-то важная шишка.

Они были растеряны и унижены, не представляя, как — оборванные, грязные, в коросте засохшей крови — предстанут перед Исой.

Это было какое-то невезение! Непруха! Но попробуй теперь докажи, что они, опытные, хорошо знающие свое дело бойцы, очутились в смехотворной, карикатурной череде идиотских обстоятельств!

Впрочем, коренастый Федюня с «калашом» мало чем походил на уступчивого, деликатного Соломона, с которым так приятно было иметь дело.

Аслан вздрогнул от настойчивого милицейского свиста: к БМВ, размахивая полосатой палкой, устремился взволнованный гаишник.

— Убрать автомобиль! — отрываясь от свистка, заорал малый милицейский чин в щель слегка приоткрытого Асланом окна. — Не видите, какие машины рядом стоят!

Всемогущий Иса был где-то здесь, рядом, а потому озлобленный Аслан процедил, брезгливо покосившись в сторону милицейской дешевки:

— Не свисти, денег не будет. — И закрыл оконце. Гаишник в задумчивости постоял, затем произнес:

— Ах, так? Очень хорошо! — И, круто развернувшись на каблуках, пошел к одному из джипов, постучал согнутым пальцем в стекло, коротко пояснив что-то находящимся в автомобиле людям.

Люди — пятеро двухметровых верзил в камуфляже — мгновенно из джипа выпрыгнули, и через мгновение Аслан и Джамбик, закрыв головы руками, морщились от летящего в стороны под ударами автоматных прикладов остекления БМВ.

Затем машина качнулась под напором дружно ухвативших ее за короб рук и перевернулась на крышу.

Вечером следующего дня их, молчаливо сидевших на кухне загородного дома, навестил мрачный, как призрак возмездия, Иса.

Вчера, вызволяя их из отделения милиции, он, кипя от негодования, предъявил им кругленький счет за ремонт БМВ, а выслушав невнятную историю о похождениях охотников за стукачом и об утрате ими пистолета, почернел смуглым лицом и, не найдя что сказать, уехал, махнув обреченно рукой.

Пройдя на кухню и не сняв пальто, Иса уселся на стул. Не глядя на побитые физиономии собеседников, процедил:

— Ну… в Люберцы эти не надо больше ездить.

Аслан с полным пониманием кивнул. Желание повторно встретиться с Федюней и подведомственными ему животными у него отсутствовало.

— Где вторая пушка? — спросил Иса, видимо, убедивший вчерашнего конфискатора вернуть ему «ТТ».

— Так вчера же, менты эти… — нашелся Аслан.

— Это охрана жены президента! — возмущенно сказал Иса.

— Кто же знал…

— Так где пушка?

— Они и забрали, — вздохнул Джамбик. Недоверчиво на него взглянув, Иса угрюмо продолжил:

— Сегодня едете в Польшу. Оттуда — в Германию. В Берлине купите оружие. У кого — наводку дадут. А оттуда — на Канары. Все ясно? — И, не дожидаясь вопросов, пояснил: — Звонили из Нью-Йорка. Русак на Тенерифе. Проявился. — Глядя на нашлепку пластыря на удрученной физиономии Джамбика, усмехнулся с пренебрежением: — Утратили вы форму в своей Америке… Недаром старики говорят: посади овчарку на цепь у сытной миски, брехло будет, а не собака…

Аслан вспомнил вчерашнего лохматого монстра. Но спорить с Исой не стал. Спросил безучастно:

— Подождешь с бабками за БМВ?

— И пятьсот — за пистолет, — безжалостно сказал троюродный брат. — Подожду. Десять процентов в месяц.

— Слушай, мы же родственники, а?

— Ага, — ответил Иса. — Родственники. Мой дед твоей бабке носил говно в шапке!

Джамбик, посуровев оскорбленным лицом, вытащил из сумки перетянутую резинкой «котлету» с долларами и отсчитал необходимую сумму.

Ничуть не смущаясь, Иса сунул деньги в карман.

— Ключи положите под крыльцо, — буркнул, направляясь к двери. — На поезд не опоздайте!

Аслан выжидающе поглядел на приятеля. Сказать друг другу им было нечего.

Да, они опозорились, их оскорбили, дав понять, что такие пустые люди никогда не сумеют подняться на уровень Исы, но они докажут, что это не так, докажут хотя бы и ценой собственной жизни.

А уж это унижение им не забыть никогда!

— Он нас с собакой сравнил! — с трудом выдавил из себя Аслан. — Не с волком, а с собакой, Джамбик! А что про дедушку сказал, а?!

— Аллах дает зазнайке власть, чтобы она его ослепила, — важно проговорил Джамбик, тыкая спичкой с намотанным на нее ватным, пропитанным зеленкой коконом в ссадину на обмороженной кисти. — А победит сильнейший!

Это был какой-то внезапный вывод…

Аслан, пожав плечами, уставился на грязный ком валявшегося в углу пальто, разодранного псом.

Сегодня им еще предстояло купить себе какую-нибудь верхнюю одежду. С ненавистью подумал:

«Сплошной разор!»

ГЕНЕРАЛ

Сидя в теплом велюровом кресле у дачного камина, генерал смотрел телевизор, чей экран занимало лицо Хозяина, дававшего очередное интервью представителям прессы.

Хозяин в присущей ему манере — жестко, но вместе с тем и доверительно — объяснял насущные проблемы государства российского настырным щелкоперам, порою снисходя до доброжелательных улыбок и комплиментов дамам, но, впрочем, особенно таковыми не увлекался: раскрошив пряник, сразу же брался за кнут, подчеркнуто суровея лицом и переходя на привычные начальственные интонации. Это был его основной приемчик, и манипулировал он им с отточенным мастерством.

«Сегодня чуть-чуть переигрывает, — думал генерал, прихлебывая ароматный остывший чай. — Впрочем, публика скушает и наглый фарс… Плебеи!» — Он с отвращением покривился, услышав дружный подобострастный смешок журналистов на грубоватую остроту властителя, снизошедшего до привнесения в беседу неформального юморка.

Хозяин не звонил ему уже пару недель, чем генерал был немало обеспокоен.

Зато руководитель спецслужбы Хозяина позвонить не преминул, поинтересовавшись, где находится полковник Одинцов.

Что ответить, генерал не знал.

Адъютант, передавший ему рапорт с прошением полковника об увольнении, на вопрос, где Одинцова искать, лишь пожал плечами: в отделе тот не появлялся, а квартиру сдал внаем каким-то постояльцам, исчезнув в невесть каком направлении.

Вскоре открылись довольно странные факты: на Одинцова совершили покушение рецидивисты, поплатившиеся за нападение на профессионала жизнями; в этот же день Одинцов вызволил из лап мафии фигуранта по делу о контрабанде, успешно подтвердив бандитам версию о личности осведомителя, но вот дальнейшие следы полковника, оборвавшись на гаражной стоянке, откуда он с фигурантом уехал на «Мерседесе», затерялись в неизвестности.

Сотрудники, круглосуточно слушавшие чеченских мафиози — заказчиков кокаина, вскоре сообщили прелюбопытную весть: Одинцов и Володин, прожив несколько дней в подмосковном доме, уехали за границу.

Мафия, как понял генерал из следующего донесения, взялась за поиски Володина всерьез, сумев выяснить, что тот скрывается на Канарских островах, и направив туда двух штатных убийц.

По всему выходило, что полковник Одинцов также отбыл с новым своим компаньоном на далекий архипелаг.

Вероятно, заподозрив в грабителях наемных ликвидаторов, Одинцов, взвесив упущения по службе, решил бежать — по крайней мере, таким было мнение следователя прокуратуры, ведшего дело, связанное с убиенными разбойниками.

Между тем в голосе руководителя спецслужбы Хозяина, бывшего сослуживца, чей подлый и жестокий нрав был генералу хорошо известен, проскользнуло неприкрытое подозрение: а не утаивает ли, мол, генерал своего любимчика от справедливого наказания?

Может, этим и объяснялось затянувшееся молчание Хозяина? Может, его заподозрили в неискренности?

Допив чай, генерал подошел к телефону, набрал наизусть заученный номер своего приближенного к высшей власти коллеги, под чьим началом, вероятно, еще доведется поработать в близком пенсионном будущем.

И если у сбежавшего полковника имелся резон спасать псевдоосведомителя от мстительных горцев, то ему, генералу, в настоящий момент было не до филантропии. А посему новости о местонахождении беглецов следовало аккуратно доложить в заинтересованную инстанцию.

Вслушиваясь в длинную, зовущую череду гудков, генералу не без раздражения подумалось, что сам Хозяин уже наверняка об этом жалком раздолбае-полковнике и забыл, а вот они с коллегой, ведя возню на своем уровне, обязательно должны довести дело до конца, ибо, если сиятельный небожитель вдруг о полковнике вспомнит и не получит надлежащего ответа относительно его судьбы…

— Вечер добрый, — произнес генерал, услышав в трубке знакомый, внушавший омерзение голос. — Ну, нашелся поганец, которым ты интересовался… Или дело остыло? Нет? Тогда слушай, тут такая история приключилась…

Завершив доклад, генерал с удовольствием подсел обратно к телевизору: начинался гангстерский фильм.

Дело было сделано. Теперь оставалось дождаться звонка от Хозяина.

Если тот не позвонит в течение трех ближайших дней, надо срочно сконструировать какую-нибудь пикантную рабочую ситуацию, затрагивающую интересы покровителя. Ситуация даст повод для самостоятельного инициативного звонка, чья суть — выражение надлежащей озабоченности по поводу, подчеркнутое проявление лояльности и упоминание о прошлом недоразумении — в том смысле, что если таковое до сих пор не исчерпано, он готов оказать немедленную всестороннюю помощь коллегам.

Эх, если бы он в свое время подал в отставку и возглавил бы сейчас эту спецслужбишку! Прохлопал…

Да и не хотелось менять удобное кресло на Лубянке на круглосуточную организационную суету по созданию новой организации. Так что, не столько прохлопал, сколько поленился! И теперь вместо одной задницы лижи две!

«Где прежние стабильные времена, где замечательный Ленечка Брежнев?! Застой, говорите? Дураки! Лучший период в жизни страны охаиваете! Никаких тебе бериевских чисток и никаких сегодняшних обвалов! Сел в кресло, добившись его, — сиди руководи! Смело глядя в будущее. А ведь помнится, когда получал генеральские погоны, кто-то из замов председателя сказал ему: „Генерал — это не звание и не должность. Это — счастье!“ По старым понятиям — да. По новым — может, и счастье, но кратковременное, выскальзывающее из рук, как нащупанный в иле налим, должное отвоевываться в постоянном, ежечасном бою. Да и сколько их, сопляков-конкурентов с шитыми золотом мундирами, развелось! Тьма! Хитрые, образованные, гнилые… Бессердечные — абсолютно!»

И потому в сегодняшнем бою товарищей по оружию нет. Есть только союзники, способные в любую минуту повернуть оружие против тебя. А значит, кругом враги.

— Да, враги, — машинально проговорил он, думая, что было бы, вернись сейчас к власти какое-либо подобие Сталина.

Страна бы мгновенно превратилась в концентрационный лагерь. Но что бы это дало? Ничего. Очередные миллионные жертвы на сатанинский алтарь. Геенну новой революции.

Но и цена сегодняшней кажущейся свободы ничуть не меньше: те же миллионы ежечасно погибающих людей. Вымирающих тихо и благонравно вне заборов из колючей проволоки от недоедания, болезней, дороговизны недоступных лекарств. И еще от того, что народ стал подобен крысам, помещенным в бочку; крысам, с ненавистью грызущим друг друга.

А что он? Вылавливает мелких агентов, преклоняясь перед крупными, сидящими в парламенте и в правительстве. Достижением считает задержать двадцать килограммов наркотика, когда тонны его идут через Таджикистан, где правит бал наркомафия…

Как тонко и умно выиграна Западом эта война! Никаких конфронтации, никаких бомб! Все делает горстка купленных и загипнотизированных мерзавцев, живущих опять-таки по принципу крыс в бочке. Более комфортабельной, с регулярно подсыпаемым в нее кормом. Да и мелкие агентишки копошатся на славу, отсылая информацию по каналам вольготно упростившейся связи.

Данные разведок без особенных конспиративных таинств каждодневно приходят на мощнейшие компьютеры, и их операторы-придатки — молодые, с туповатым механизированным интеллектом, бестрепетно констатируют воплощение проекта по разгрому главного противника.

Вот и реализовался умной мировой закулисой план господина Гитлера. Буферная восточная территория покорена. Каждый пункт программы увенчан победной галочкой. Редеющее, спивающееся население, разрушенная экономика, целиком зависимая от импорта, валюта захватчика — как мерило всех ценностей — и насаждение заокеанской идеологии и языка.

Пройдет время, и на территории с остатками деморализованного населения, на огромных кладбищах, вырастут индустриальные монстры Запада, черпающие обильное подножное сырье — прошлое национальное достояние бездарной и глупой человеческой массы, некогда именовавшейся советским народом. Резервации аборигенов будут возглавлять благонадежные управленцы, а вышколенные сотруднички полицейских департаментов рьяно примутся блюсти безопасность всемогущих концернов — своих щедрых кормильцев.

Сегодняшнее ядерное оружие без особенных усилий отойдет к Западу, ибо НАТО поставит цивилизованно и объективно вопрос о его контроле в ООН, а марионетки-правители, покочевряжившись для вида, в итоге с решением ООН согласятся. Да и чего не согласиться, когда речь идет о мирной стране, не способной содержать армию? И кем укомплектовывать ее? Инвалидами? Только пусть уж тогда великодушный Запад защитит свою колонию, сырьевую базу и помойку с дешевыми рабами от Японии, Турции, Китая. И придется Западу защищать, никуда не деться — свое ведь, кровное, завоеванное.

Что остается ему, генералу, после всех этих размышлений о времени и о себе? Выживать, как и всем, в своей бочке.

Идеалисты-аутсайдеры о перевороте мечтают, да кто его сделает, переворот этот? Долдоны в форме? Сделали. Что дальше? Банки, телеграф, вокзалы захватили? А куда с вокзалов ехать? С кем по телеграфу связываться? И что в банках отыщешь? Банк после переворота — это стены. Труп. С мелкой наличностью в хранилищах, но и не более.

Но самое страшное, что новые вирусы — безысходности, всецелой подчиненности потребам сегодняшнего дня, бездуховности и безыдейности — пандемией охватили страну. Лекарств, как известно, против вирусов не существует. Вся надежда на неведомые защитные свойства организма.

Но этот народный организм безнадежно ослаблен десятками тяжелых сопутствующих хворей. И не излечит их никакой доктор. Разве смилостивится над страною Господь.

Но в Бога генерал упорно не верил. Не верил отчасти потому, что отдаленно понимал: обеспечивая себе всей своей жизнью тепленькое местечко на земле, он одновременно и обеспечил очень горячее будущее место в аду.

АЛИХАН

В профессионализме Одинцова Алихан не сомневался и потому, доложив, что объект ликвидации скрылся из его поля зрения, спокойно занялся текущими делами. Обвинить его в чем-либо начальство не могло — в конце концов, ему не вменялось круглосуточное наружное наблюдение за объектом, и если приказ такого рода вспомогательным службам не поступал, ответственность лежала на руководстве, а не на нем.

Алихан был уверен, что пройдет годик — и актуальность устранения полковника сойдет на нет, если только тот не проявит какой-нибудь идиотской инициативы, но уж Одинцов-то понимал данную азбуку ничуть не хуже, и ожидать от него продиктованных эмоциями или же авантюризмом шагов не приходилось.

И вот — неожиданность! Шеф спецслужбы, вызвав его на срочную связь, сообщил, что полковник находится на Канарских островах и ему, Алихану, срочно предстоит выехать туда для проведения акции «Л».

«Видимо, здорово насолил Сережа Хозяину, — подумал он. — Вот же вцепились в него упыри! Или — выслуживаются? Отрабатывают вложенные в них денежки?»

Новая организация всегда кипит бурной деятельностью, это аксиома. Деятельностью порой пустой и идиотской, но ему-то не легче! Словно читая его мысли, руководитель произнес:

— Надо, дружок, надо! А я лично тебе даже завидую: отдохнешь, в океане поплаваешь… Оттуда, кстати, есть туры в Африку, слетаешь…

— В Африке-то что делать?

— На сафари съездишь, прокатишься на джипе с ружьишком, постреляешь всяких там разных козлов и баранов…

— Для этого зачем из Москвы уезжать? — буркнул Алихан. — Чтобы на джипе… Козлов и баранов.

— Подбери необходимое снаряжение, получишь его в Испании, — сухо добавил начальник.

— Связи дадут?

— Нет. Снаряжение возьмешь в тайнике. Готовься. Отбываешь в Мадрид послезавтра.

По дороге домой Алихан думал о том, что судьба посылает ему очередную возможность выжить. Именно — выжить.

В последнее время его исподволь начинало угнетать чувство зашедшего в глухой подземный тупик странника.

Впереди не было ничего. Даже если спецслужба в итоге обретет статус государственной, а не карманной структуры, никаких высот в ней ему не добиться. Все, что возможно, он достиг. А что это? Должность инструктора и палача? Но ведь и данная должность — не навсегда. Еще десять лет — и конец! Притупеет реакция, ослабеет зрение, утратят упругость мышцы… Да и не в этом дело, не проживет он никаких десять лет, спишут в утиль заблаговременно. А если откроются «левые» заказы, то спишут с особой жестокостью, в назидание остальным.

Деньги у него есть, кое-какой опыт западной жизни — тоже; он легко затеряется в законопослушном стаде «золотого миллиарда», накинув овечью шкурку, замаскировав ею волчье свое существо. Ему не надо обивать пороги всяких иммиграционных ведомств, сдаваться спецслужбам, выклянчивая себе теплую норку в подвальных ярусах западного социума; он легко раздобудет любые документы, руководствуясь известными схемами нелегального внедрения, пусть и наваляет при этом несколько трупов — не привыкать!

Другое дело — чем ему заниматься в сладких зарубежных далях? Можно, конечно, и тем, чем занимается сейчас, профессия его всегда в цене. Только необходимо исключить соприкосновения с секретными ведомствами, иначе прибежит к тому, от чего убегает. Работа на частных лиц, вот и все. Систему связи он выстроит в течение нескольких месяцев и — вперед!

С другой стороны, а почему бы не открыть какую-нибудь лавчонку или же забегаловку? Сиди себе в сюртуке у кассы, считай медяки…

Нет. С забегаловкой не выйдет, не его это. Скучно.

Из машины он позвонил приятелю Фариду.

— Здравствуй, бизнесмен, есть срочное дело.

— Ха! Дождался я! Вот не думал! — радостно откликнулся тот.

— На месте? Сейчас подъеду.

Через два часа Алихан получил задаток за квартиру и автомобиль.

— Уезжаю в Испанию работать, — поделился с другом. — В консульство. В службу безопасности берут, охранником.

— Снижаешься над горами, орел…

— А сколько перьев ветер вылущил! — грустно согласился Алихан. — Хорошо, что еще летаю, что когти не обломал и клюв не притупился…

— Думаешь? — с сомнением посмотрел на него Фарид.

— Верь!

— Нужен тебе этот клюв… Ты уже с рук приучился есть. Вареное мясо.

Алихан улыбнулся. Он не обиделся. Он действительно стал другим. И правильно: тот, прежний — горячий, бескомпромиссный воин, расценивавший жизнь как сон, а смерть — как шаг в вечность, недолго бы просуществовал в сегодняшней окружающей его среде, к которой привязывали многие удовольствия, ранее презираемые им, а ныне ставшие смыслом и сутью.

Ныне он полагал, что избегать соблазнов не стоит, ведь их так мало…

Орел превратился в змею. Мудрую, ловкую, ядовитую…

«Но ведь и змеи полезны», — усмехнулся про себя Алихан.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Посовещавшись, мы все-таки решили посвятить Василия в наши кладоискательские планы, чье осуществление предполагало фрахт судна и нуждалось в серьезных и квалифицированных трудозатратах. А море мой флотский приятель знал.

Нам предстояло не только найти банку, где лежала «немка», но каким-то образом проникнуть в отсеки подводного корабля. Впрочем, каким именно образом это следует делать, мне пояснил папаня, с гордостью продемонстрировавший тротиловые шашки, контрабандой вывезенные им из Москвы.

Я прямо-таки оторопел от подобного сюрприза, но мое возмущенное замечание о том, что желание получить второй срок по одному и тому же делу если у кого и имеется, то исключительно у президента, папа выслушал с покровительственной усмешкой, сказав:

— От первого срока ты открутился, а второй дали бы мне, да и то — вряд ли, учитывая преклонные годы и старческое слабоумие. К тому же кто бы стал шмонать почтенного человека?

Тротил папа вез на себе, как террорист-смертник.

Чекист Сергей, всю жизнь посвятивший борьбе с контрабандистами, благосклонно папе поддакивал, а затем продемонстрировал мне свое имущество, незадекларированное на проездах через таможни: высокотехнологичный, сделанный из прочнейших космических полимеров пистолет «глок-17».

— Привык я к оружию, — поведал он грустно. — Без него как без рук… Да и что нас ждет в этих пампасах? Какие трудности? Кто знает…

Я открыл рот, дабы объяснить этим преступникам, что самыми опасными типами среди мирного населения Канарского архипелага являются исключительно они, но папаня, с интересом рассмотрев «глок», опередил меня, поведав, что прихватил с собой инструмент для нарезки ствола в подводном пистолете и пачку мелкокалиберных патронов, так что его самодельный агрегат тоже будет ого-ого! А уж что до прицельности…

Я закрыл рот и слабо махнул рукой, осознав бесполезность дискуссии.

Подремав пару часов в четырехкоечном номере дешевой гостиницы «El Cortijo», оккупированной английскими студентами, подрабатывающими на Тенерифе, в сумерках ночи мы тронулись в путь.

Я и Вова покатили к причалу, загнав «Мерседес» в чрево океанского парома, после чего с комфортом разместились в одном из ресторанов огромного судна.

Нам было куда легче, нежели Сергею, папане и Василию, отправившимся к Фуэртевентуре на катере.

Покидая Тенерифе, я даже и представить не мог, сколь необычной будет моя встреча с соседним островом — иной планетой.

Древняя вулканическая стихия, вздыбившая из своего нутра над океаном эти клочки суши, заложила в каждый из них исходную непохожесть, неспособную нивелироваться никакими усилиями цивилизации.

Сойдя с парома, мы растерянно уставились на расстилавшуюся вокруг безжизненную землю, серые однообразные сопки и редкие припортовые строения.

Над нами висело огромное белесое небо раннего утра. Океан бился в завалы бетонных чушек, защищающих полосу берега.

Вспоминая слова Василия о том, что на данном острове проживают в большинстве своем богатые немцы и англичане, я невольно преисполнился скептицизмом по отношению к правдивости такого его утверждения, одновременно смутно размышляя об извращенных вкусах некоторых толстосумов.

«Мерседес» покатил на север острова по узкой, петляющей по склонам вулканических сопок дороге.

Обозревая лунный ландшафт за оконцем автомобиля, я откровенно прокисал, вспоминая чудный Тенерифе с его зеленью, чистенькими городишками, ресторанчиками, дискотеками и казино; тротуарами, выстланными цветным мрамором, праздной толпой…

Здесь же нас окружало царство мертвого унылого камня, изъеденного ветрами и солнцем.

Я невольно вспоминал влажные просторы российских лугов и лесов.

Родная нордическая флора виделась отсюда некими буйными джунглями Амазонки.

Расстилавшийся вокруг марсианский пейзажик оживляли лишь мужественно выживавшие на каменистых склонах редкие салатовые перья алоэ и лепешки кактусов с оранжевыми выростами своих кисло-сладких плодов — ценнейшего по своим питательным свойствам фрукта, как меня опять-таки уверял Канарский старожил Вася.

Тут уж будешь питательным…

Володька, до сего момента с подозрением озиравший окрестности, внезапно произнес:

— А ведь прав был дед насчет неба-то… Помнишь? Глянь, какое!

Мы уже забрались высоко в горы, прибрежные сопки плавными серо-оранжевыми волнами застыли внизу, а бездна неба словно приблизилась к нам, и ее глубина и ширь завораживали, словно здесь сходились какие-то тайные космические стихии, грани иных миров…

И безжизненный камень внезапно показался прекрасным в своей гармонии с великолепием этих небес.

Вот где надлежало бы, вооружившись мольбертом, написать картину «Какой простор!».

А городок, открывшийся после умопомрачительно крутой горной дороги, был чист, весел, беспечен и нес в себе все признаки наицивилизованной Европы, с ее бензоколонками, магазинами, аккуратными белеными домиками с черепицей крыш, рекламными щитами и искусными вывесками над дверьми местных ресторанов.

Я очутился не то в Германии, не то в Испании, не то в Англии… Здесь соседствовали все традиции. Традиции лучших Испании, Германии и Англии.

И лишь недоуменным воспоминанием отражались в сознании дикие пустоши недавних гор, синими пятнами видневшиеся вдалеке.

И — удивительно: желалось вернуться к ним, в их первозданный простор.

Городок омывал океан, и мы, выйдя на безлюдный берег, тянувшийся солнечной песчаной далью, тихо и счастливо дурели от прозрачности воды на проплешинах прибрежных вымоин и сочетаний сини, зелени, золота, соревнующихся между собой в своем утверждении — бесконечном…

К вечеру прибыли наши мореходы.

Папаня, хотя и ощутимо подустал, находился в приподнятом настроении, и мы понимали его: он возвратился в прошлое, он становился тем, кем был более полувека назад, — молодым парнем, ступившим, избегнув страшной гибели, на незнакомую землю, на берег, что ныне именовался пляжем…

И его, как и тогда, вновь ожидало неведомое, а значит, продолжалась жизнь — подлинная, подобная свежести океанского воздуха, и каждый день такой жизни стоил куда больше, чем год самозаточения в стенах московской квартиры, серенько и пасмурно высветленных квадратами оконных проемов.

Вечную осень мы поменяли на вечную весну. И пока о таком обмене не сожалели.

Между тем быт есть быт, и теперь перед нами остро встала проблема жилья.

Снять в городе квартиру оказалось задачей практически невыполнимой. Со свободными апартаментами на островах дело обстояло туго. Чужеземцам предлагалась альтернатива поселения в отеле или же покупки собственного дома. И то и другое по причине дороговизны нас не устраивало. Третий вариант — жизнь в палатке на берегу — не привлекал своим избыточным романтизмом и отсутствием элементарных удобств. Так что на первый ночлег пришлось устраиваться в гостинице.

Поутру вместе с Василием и Вовой я отправился в супермаркет за продуктами питания и водичкой.

Дама в панаме и в темных очках, выгружавшая у кассы из сетчатой тележки гору разнообразной провизии, показалась мне странно знакомой, и, присмотревшись к ее облику, я закусил, сдерживая нервную усмешку, губу: в дебрях Канарского архипелага, оказывается, ныне проживала скрывающаяся от одураченных кредиторов Фира Моисеевна Лунц!

Сблизившись с компаньонами, я шепотом произнес:

— Видите старуху в панаме? Уникальный экземпляр! Она кинула «Соломон трэйдинг» на пятьдесят штук!

— Наши действия? — сосредоточенно оживился Василий.

— Отслеживаем фарватер!

Фира Моисеевна, загрузив провиант в маленький автомобильчик, неспешно покатила в сторону побережья, остановившись на узенькой улочке, где за забором, сложенным из тесаных разноцветных булыжников, выглядывали беленькие виллы с аккуратными крышами из малиновой черепицы.

Неряшливо одетый мужик средних лет, почесывая брюшко, выступающее из-под короткой, заляпанной желтыми пищевыми пятнами майки, в пузырящихся на коленях штанах, раскрыл кованые черные ворота, и автомобильчик въехал во внутренний дворик, где резвились, играя в мяч, детишки.

Привратник, чей нос опоясывал округлый шрам, был идентифицирован мной как пострадавший в дискуссии с юдофобами сын-официант.

Узрев российский номер на бампере нашего «Мерседеса», официант окаменел, мгновенно сообразив, что это — категорически не к добру, а потому я, решив использовать момент внезапности, вышел из машины, небрежной походкой направившись к воротам дивной виллы.

Василий и Вова, в чьих глазах появился подобающий ситуации стальной гангстерский блеск, последовали моему примеру.

Отодвинув створкой ворот опешившего официанта, мы подошли к автомобильчику, из багажника которого Фирой Моисеевной извлекались продовольственные товары.

— Ну вот, — произнес я в затылок старухе. — Как радостно встретить делового партнера на чужбине! Очень дорогого партнера! Не угостите нас кофе, золотая вы наша Фира Моисеевна?

Очки старухи медленно сползли на кончик угреватого носа. Зрачки, дрогнув, залили собой поблекшую от возрастных изменений радужную оболочку.

Я понимал: остановившееся мгновение обреченного узнавания моей персоны было для старой мошенницы своего рода ужасным откровением.

— А в чем, собственно… — пискнул с нервным пафосом официант, но тут же и запнулся, пригвожденный к месту грозными взорами моих компаньонов.

Фира Моисеевна, впрочем, быстро от шока оправилась и, подбоченясь, довольно-таки бойко затараторила:

— Какой еще кофе, молодой человек? Мы не имели желаний принимать сегодня гостей! Или вы приехали с претензией? Но тогда мы знаем, как вести такие переговоры! — Она уже потихоньку наступала на меня. — И нечего пугать меня своей публикой с бандитскими выражениями морд! Я буду смотреть, как их морды изменятся в полицейском участке…

— О, — сказал я, — насчет полиции — очень хорошая мысль! Главное — здравая!

— То есть? — с подозрением вопросила Фира.

— То есть, — продолжил я импровизацию, — вы имеете мысль, будто вас преследует мафия с намерениями причинения вам физического и материального ущерба. А это не совсем так. То есть оно, может быть, и так, но в вашем клиническом случае мафии полиция не страшна. Напротив, здесь существует благодатная почва для сотрудничества между силовыми структурами. Цивилизованного сотрудничества, — подчеркнул я. — Ну, теперь вы понимаете, откуда дует сегодня сильный ветер на Фуэртевентуру? Если нет, поясню, — добавил доверительно. — Вы объявлены в розыск как мошенница и аферистка. Совершившая экономическое преступление против российских и — самое главное! — иностранных компаний. А это, — кивнул на Василия и Вову, — представители частных сыскных агентств, уполномоченных московским представительством Интерпола связаться с правоохранительными сферами Испании… До вас дошло? У вас упало в мозг?

— Но…

— Я все-таки настаиваю на кофе. Но если мы вам так неприятны, то — разрешите ненадолго откланяться.

— Встретимся в инстанциях, — вставил Вова безразлично.

— Если вы уж так тяготеете к защите властей… — прокомментировал в свою очередь Василий. — Да, они вас действительно будут охранять. Двадцать четыре часа в сутки. Они любят таких, как вы: бесплатно кормят, меняют белье на нарах…

— Наум, пожалуй, я не против выпить с молодыми людьми кофе, — произнесла Фира Моисеевна задумчиво. — Только, молодые люди, оставьте свой садизм, я старый человек, и моей нервной системе неприятны ваши инсинуации…

Попивая кофе, я не спешил с какими-либо выводами, глубокомысленно замечая, что приобретенная Фирой вилла весьма мила и просторна, хотя интерьер ее в чем-то напомнил мне незабвенную московскую комнатенку старухи: те же самодельные детские нары, голая лампочка и — разномастная, явно с помойки, мебель.

— Стараюсь ради детей! Кладу на них жизнь! — не уставала повторять хозяйка. — А за это меня приезжают сюда убивать!

— Кто? — холодно спросил Володя.

— Морально… — уклончиво ответила Фира.

— Дом двухэтажный? — деловито осведомился Василий.

— Да, второй этаж хотим сдавать…

— Ну, — сказал я, — это навряд ли получится.

Повисла напряженная пауза. Итог паузы мне все-таки удалось выиграть, Фира не выдержала.

— Ваши условия? — выдохнула она.

— Вам не нужна реклама своего места жительства среди московской деловой публики? — спросил я.

— Вы знаете ответ…

— Второй этаж, — проронил я.

— Вы хотите его снять?

— Нет, купить в собственность, — сказал я. — За хорошую цену.

— Назовите…

— Цену? Она складывается из пятидесяти тысяч долларов вашего долга, плюс проценты, плюс наше молчание, — довел я до сведения продавца.

— Ох, я умираю, — обмякла Фира, закатывая глаза и хватаясь за морщинистое горло.

— В случае вашей смерти, — бесстрастно заметил ей Вова, — дальнейшие переговоры вы завещаете вести с вашими наследниками?

— Хорошо, — молвила старуха убито. — Когда вы въезжаете?

— Въезд состоялся, неужели вы не заметили? — изрек Василий.

— Вы садист! — ответила ему старуха. — Вам надо в охрану концлагеря!

— Кстати, об охране, — кивнул Василий. — Считайте, что теперь она у вас есть. Круглосуточная и бесплатная, между прочим. Вам бы радоваться…

— Мне кажется, вы — антисемит, — заметил ему угрюмо жидомасон, сидевший на табурете в дальнем углу и, приподняв кустистую бровь, мрачно таращившийся на нас.

— Неправда, — сказал я. — Вообще — что за странный термин? Семиты — это арабы. Значит, антисемит — это антиараб? Какая глупость! Все равно что назвать вас сионистом!

— Да, я сионист! — заметил официант гордо.

— Сионист, — просветил я его, — особь, стремящаяся объединить соплеменников на земле предков. Какой же вы сионист? Это мы скорее таковые… Я вот, например, очень даже за то, чтобы евреи жили в Израиле, у них хорошо там получается с урожаями помидоров и с производством «узи»… А вы — нет, вас в Испанию потянуло, в колыбель инквизиции…

— Кончаем базары, — сказал Вова. — Жить будем дружно, Фира Моисеевна станет готовить нам рыбу-фиш, сырьем мы ее снабдим. Вы умеете готовить рыбу-фиш, Фира Моисеевна?

— Но здесь нет щуки…

— Сойдет барракуда, — высказался старожил Василий.

Так мы решили проблему с жильем. И уже вечером сидели, попивая винцо, на балкончике собственного дома с резными перилами из Канарской сосны в неуклонно чернеющих сумерках, растворяющих в себе горы и океан, глядя в сторону городского центра Пуэрто-дель-Росарио, мерцавшего малиновым туманцем неоновых огней в сгущавшейся над островом ночи.

МОСКОВСКАЯ МЯСОРУБКА

Сидя в кабинете своего офиса, располагавшегося на одном из этажей научно-исследовательского института, Тофик, подравнивая ногти пилочкой, со скукой выслушивал томившегося на стульчике директора академика, чей бывший кабинет он теперь занимал.

Директор — глупый, никчемный старикашка, еще пыжился, набивал себе цену, памятуя, видимо, те относительно недавние годы, когда ездил в Кремль на казенной «Волге» за наградами, распоряжался сотнями людей и миллионными суммами, считая таких, как Тофик, червяками в иле социального дна, шпаной и рыночно-гвоздичной швалью, да вот просчитался в итоге академик, став никем, насекомым, которое он, Тофик, мог прихлопнуть в любой необходимый момент.

«Отжировали свое эти чертежники и ботаники!» — без какого-либо сочувствия думал он.

Директор канючил о необходимости повышения аренды, приводи потешные доводы: мол, институт — бывший флагман советской оборонной науки — испускает дух, девяносто процентов сотрудников уволены, и если не поддержать материально оставшуюся горстку энтузиастов, настанет крах.

Тофик, с холодным презрением переводя взгляд со стоптанных ботиночек ученого на застиранные манжеты его рубашки, выглядывающие из обтертых до проплешин рукавов пиджака, сочувственно кивал, испытывая какое-то злорадное удовлетворение от униженного тона этого научного хмыря.

Итог разговора был Тофику превосходно известен, жужжание академика настраивало на сентиментально-философский лад, но мысли нынешнего хозяина кабинета были весьма далеки от нужд оборонной науки; думал он о вещах куда более важных и актуальных, а именно — о своих отношениях с группировкой Исы.

Проклятый чечен требовал компенсации за проваленную операцию с кокаином, обвиняя в провале его, Тофика.

Аргументы Исы выстраивались в грамотную, логически замкнутую цепочку. Во-первых, он дал заработать Тофику на голом железе — на «линкольнах», посреднический гонорар; во-вторых, словно предчувствуя, что операция нуждается в подстраховке, обещал долю по реализации наркотика совместными силами.

Таким образом, умышленно пойдя на потери в будущих дивидендах, Иса выиграл сегодняшнюю страховую сумму, ничего в итоге не потеряв.

Наконец, несомненной виной Тофику ставилось привлечение им в исполнители операции стукача-приятеля, чья принадлежность к органам получила двойное подтверждение.

В том, что Володин умышленно завалил перевоз контрабанды, Тофик поначалу не верил, сомневаясь в правдивости слов подкупленного Исой следака. Он знал Володина по зоне, где подобных грехов за тем не водилось, да и не того склада был Игорь, чтобы по доброй воле сподобиться на донос; однако отмазавшие его на стоянке менты явились для Тофика полной неожиданностью, и теперь он ничего не мог возразить Исе, приходя к унылому выводу, что жизнь ломает людей и, пребывая в сытости, а не на пайке, можно весьма внезапно и парадоксально ссучиться.

Володин скрылся, хотя Иса утверждал, что след его отыскан, возмездие близко и враг непременно будет казнен. Однако с тем же упорством, с каким разыскивал осведомителя, чечен настаивал на стопроцентной компенсации группировкой Тофика понесенных потерь, причем — с учетом упущенной выгоды!

Такое требование приводило Тофика, упрямо отнекивающегося от ответственности, в ярость.

Чечен обнаглел! Но, с другой стороны, оспаривать его вожделения было нелегко: Иса занимал куда более сильные позиции в криминальном мире столицы, нежели Тофик.

Кроме того, хлынувшие с окончанием чеченской войны соплеменники Исы, претендующие на возврат своих прежних доходных мест, сплачивались, получая поддержку от выстоявшего тяжелый период соотечественника, и вокруг него потихонечку формировалась верная армия головорезов.

«Что делать? — размышлял Тофик. — Затевать войну? Опасно и нерентабельно: война — занятие дорогостоящее…»

По всему выходило, что чечену, день ото дня становившемуся все несговорчивее и высокомернее, предстояло заплатить. Однако, если бы Тофику удалось отторговать упущенную выгоду и разделить «попадание» пополам (что планировалось им на крайний, безвыходный случай), он, понесший недавно катастрофические утраты в махинациях с ценными бумагами, все равно просел бы в зыбучую финансовую яму.

— Наука — занятие дорогостоящее, — следуя своим мыслям, произнес он, прерывая скулеж академика.

— Конечно! — с жаром поддержал тот.

— А потому, — продолжил Тофик, — на хрен ей заниматься?

— Как? А обороноспособность страны? А ее научно-технический потенциал?..

— Не надо анекдотов, — отмахнулся Тофик. — Разделите между собой арендную плату и сидите дома, пейте чай. Хотите еще денег? Я дам! Но тогда освободите цех опытного завода.

На опытном заводе, где ранее изготовлялись прототипы спутниковых систем, Тофик планировал открыть водочное производство.

— Цех? Но… я сам моту найти арендаторов… Гораздо более выго…

Глаза Тофика блеснули откровенной злобой.

— Я тебе найду! — прошипел он, навалившись грудью на столешницу стола. — Я тебе гроб найду, сволочь! Ты с кем говоришь, а?!

Академик испуганно подскочил со стула, быстро, впрочем, опомнившись от невольной оплошности и горделиво выпятив грудь.

— Я не позволю, молодой человек… — начал он, но собеседник, чье лицо исказила гримаса животной ярости, схватил со стола хрустальный кувшин с соком и брякнул его с размаху на светлый дорогой ковер. Брызнули по сторонам осколки, и оранжевые кляксы обезобразили чистый шерстяной ворс.

— Аренду плачу?! — заорал Тофик. — Дармоедов твоих кормлю?! Договор соблюдаю?! Крысы ученые! Исследования у них! На стройку идите! Машины мойте! Оборону они укрепляют! Ты хоть из автомата стрелял, а?!

Картинно покачав из стороны в сторону узел мятого обвислого галстука и возмущенно пыхтя, академик удалился из начальственного кабинета.

Тофик устало опустился в кресло. Прикрыл глаза. Не на этого старика он сейчас кричал, кричала в нем злоба на Ису. Злоба и безысходность.

Зазвонил прямой телефон, известный исключительно избранным.

— Тофик? — услышал он бесстрастный твердый голос. — Это Константин Иванович. Как бы встретиться?

— В любое время… — пробормотал он.

— Через час сможешь?

— Где обычно?

— Да.

Тофик положил трубку, задумчиво прищурившись, поглядел в серый провал окна.

Что же, звонок ко времени. И, вероятно, касается темы его сегодняшних тяжких раздумий.

Константин Иванович — полковник, деловой мент из центрального аппарата, с кем Тофик был знаком более трех лет, только что отмазал его от РУОПа, получив за очередную услугу щедрую плату, и нынешний звонок его мог оказаться весьма кстати: порой мент предупреждал Тофика и о тайных происках своих коллег, и о замыслах врагов из криминального мира.

На коррумпированного милиционера Тофик не жал, вел себя с ним деликатно, поскольку однажды, получив отказ на какую-то свою просьбу и отреагировав на отказ замаскированной угрозой, услышал от полковника МВД жесткую отповедь: «Будешь давить — спущу под откос. Я твоими бабками делюсь, понял? Так что крючки со своих лесок срежь. Проходили!»

И Тофику поспешно пришлось менять интонацию, рассыпаться в извинениях, ссылаться на плохое настроение и превратно истолкованное уважаемым Константином Ивановичем сложное душевное состояние собеседника.

Так что этот мент был именно что «деловой», а не «шестерящий». На дармовой ужин в ресторане не покупающийся и довольствующийся не подачками, а серьезными суммами за серьезные услуги; способный сказать «нет» и твердо исполняющий обязательства после слова «да».

Естественно, Тофик не ведал, что полковник играет с ним, как кот с опасной крысой, проводя долгосрочную операцию по осуществлению многопланового контроля за деятельностью столичных преступных группировок. Он не знал, что ФСБ, взяв его персону на особый контроль после завалившейся операции с кокаином, готовит, выйдя на заинтересованных коллег из Министерства внутренних дел, собственную акцию по развалу оживившихся после войны чеченских бандитских формирований, день за днем укрепляющихся в преступном мире России.

«Продажный» мент аккуратно отчитывался перед начальством о каждом контакте с разрабатываемым азербайджанцем, порой точно указывая суммы своих гонораров за оказанные Тофику услуги — детально согласованные и утвержденные.

Слякотным мартовским полднем Тофик стоял, зябко вобрав голову в приподнятый воротник пальто, у памятника великому поэту Пушкину, несколько строк из творчества которого когда-то он даже знал.

Сейчас Тофик пытался вспомнить эти строки.

Из глубин памяти тяжело поднимались на поверхность слова:

«Мой дядя самых чистых „правил“… Э… Как там про телку? Передо мной заявилась ты… Я вас любил, теперь пусть другой… Сдал свою бабу, короче! Чего там у него еще-то?»

Большего Тофик вспомнить не мог. К тому же праздное занятие прервал своим появлением энергичный, жилистый Константин Иванович.

Под грустным взором чугунного гения состоялся следующий разговор:

— Есть данные. На тебя, Тофик, пристреливают железо твои братья-мусульмане… По питерскому эпизоду.

— Знаю… — процедил Тофик равнодушно. — Пусть…

— Тогда я пошел, — сказал собеседник. — Извини за внимание. Чувствую, сам отобьешься.

— Не, ты чего? — Тофик удержал его за рукав. — Если вышел на тему, развивай…

— Сначала вопрос: чего ты с наркотой связался? Паскудное же дело…

Тофик пожал плечами.

— Не будь наркотиков, было бы что-нибудь похуже, — заметил со вздохом.

— Вот так, да? Интересная точка зрения. — Константин Иванович замолчал.

— Так и чего «чехи»? — осторожно полюбопытствовал Тофик.

— Чего? Не заплатишь — покрошат они тебя. В справедливом соответствии с «понятиями». Правда за ними, как не юли.

— Есть предложения?

— Есть… — Полковник задумчиво обозрел тонущие в сыром тумане крыши зданий старой Москвы. — Сейчас можно сбить на взлете Ису.

— Как?

— Из ствола.

— Да ты чего, начальник? — усмехнулся Тофик затравленно. — Ты знаешь, какие пойдут разборы? Какая война разгорится? — Он зябко поежился. Водяная взвесь, витавшая в воздухе, покрывала его модную — волосик к волосику — прическу влажным бриллиантином.

— А не будет никакой войны, — мрачно усмехнулся собеседник. — Все сделаем чисто. Момент тут выдался редкий… У Исы заморочка с залетными сибиряками, с молодняком… Ну, молодняк сгоряча «стрелку» ему забил, да только опомнился вовремя, и на «стрелке», чтобы не терять гонора, отъедет от претензий с предложениями сотрудничества… «Стрелка» завтра. Расклад: трое «чехов», Иса, двое залетных. Залетные-обмороки в следующем составе: один боец и их вождь Унесенная Крыша. Две машины. Делаем так: твои люди замесят и тех и других. Милиции в округе не будет, я обеспечиваю чистый горизонт. Далее… — Он закурил, покосившись на высившегося в пасмурном, белесом небе поэта. — Гарантирую следующий вывод по следственным мероприятиям: молодняк был обкурен, начал пальбу, в итоге все погибли. Ну, двое пострадавших скончались в больнице… Усек?

— Что это даст? — спросил Тофик.

— Многое, — ответил полковник. — Кто на место Исы взойдет? Юсуп или Хунахи. Все, у других не выгорит. А они слабые, понимаешь? Иса же все на себе замкнул — деньги, возможности, связи… А их, мелюзгу понтовую, сожрут. Наши братья-славяне. Все рассчитано. А уж что не до тебя им будет — точно!

— Твой интерес? — промолвил Тофик, застывшим взором вглядываясь во взвесь заполонившего городское небо дождя.

— Пятьдесят тысяч за все про все…

— Хорошо. А если дело возобновится?

— Питерское? — Полковник в сомнении качнул головой. — Нет. Им с тобой затеваться будет — как, ошпарившись кипятком… — Подумал с секунду. — Пушкина садиться читать!

— Деньги — после раздачи свинца, — сказал Тофик.

— Пожалуйста, — пожал плечами полковник. — Ты человек порядочный, я верю… Но тут есть и нюанс, Тофик. Плохой нюанс! — Он поднял палец, указав им в туманную высь.

— Ну? — настороженно вопросил восточный человек.

— Отирается возле тебя в подручных некто Гриша из Мытищ, — сказал полковник. — Хороший парень, нет?

— Все мы хорошие… — ответил Тофик напряженно.

— Стучит Исе, — вздохнул собеседник. — Так что, как говорится, парень неплохой, только ссытся и глухой.

— Во, как! — произнес Тофик обескураженно.

— Да, ты расстроен, понимаю. Доверял человеку, да? Но чтобы на будущее знал, поясню: осведомитель не тот, кто выспрашивает и вынюхивает. Осведомитель — тот, кому ты сам с упоением все выкладываешь… Ладно, чего тебя про агентурную работу просвещать… В общем, действовать придется с поправкой. Во избежание утечки информации. На дело должны пойти абсолютно надежные люди. Есть такие? Хотя что я говорю? Относительно надежные…

Вернувшись в офис, Тофик незамедлительно отзвонил Исе. Сказал:

— Расчеты по Питеру — на следующей неделе. А пока — вот что. Предложили грунт. Я взял образец. Посмотри, чтобы не было накладок, не хочу тебе поперек пути становиться… «Левый» народ предложил, тебе его, в случае чего, передам, сам разберешься…

«Грунт» означал партию золотого песка. Это был чисто чеченский бизнес, влезать в который не стоило. Бизнес, окропленный кровью сотен сталинских переселенцев с Кавказа, оказавшихся на магаданских приисках. Именно отсюда еще с пятидесятых годов потянулась золотая контрабандная ниточка, питавшая возврат депортированных семей из степей Казахстана, из тундры, тайги и пустынь обратно, под перестук хрущевской оттепели. Она, ниточка, не истончалась, лишь крепла с годами, и ныне магаданским золотом оплачивалось оружие независимой Ичкерии, ее свобода.

Таким образом, жест Тофика был вполне логичен и демонстрировал несомненное уважение к монополистам данного криминального направления.

После Тофик связался со своим родным братом и ближайшим поверенным Исмаилом, кому раскрыл тайну о стукаче в рядах верноподданных бойцов.

Посовещавшись, решили так Исмаил и предатель Григорий отправятся вечером на квартиру к Исе — якобы с деньгами за оплату конфискованного кокаина. Григорий останется в машине, а Исмаил, поднявшись в квартиру, передаст Исе портфель с пакетиком золотого песка.

Для придания портфелю надлежащего веса Тофик поместил в него роскошно изданный том Омара Хайяма, подаренный ему наивным директором НИИ в самом начале их деловых арендных отношений.

В силу крайней занятости серьезными делами Тофику так и не удалось освоить наследие древнего восточного поэта, однако книжонка все-таки пригодилась.

Укладывая в портфель том, братья не удержались от нервного смеха, представляя растерянную задумчивость Исы по поводу этакого странного сувенира.

Дабы исключить после передачи портфеля какие-либо контакты между предателем и чеченами, Исмаил и Григорий этим же вечером срочно командировались на два дня в Калугу для контроля дел, связанных с реализацией марихуаны.

Перед торжественной передачей портфеля брату, собрав особо доверенных лиц, включавших предателя, Тофик грустно объявил, что выдвинутые Исой претензии абсолютно справедливы и с ним — хочешь не хочешь — предстоит расплатиться. После чего разродился пространной речью о необходимости мужественно мириться с потерями, поскольку без них не обходится никакой бизнес, о глубокой личной порядочности и умении опять-таки мужественно отдавать долги и выполнять взятые на себя обязательства.

По окончании политико-воспитательной работы он подтолкнул лежащий на столе портфель в сторону Исмаила.

Открыв портфель, тот важно кивнул, жестом предлагая осмотреть сидевшему рядом с ним Григорию ровные сотенные пачки, маскировавшие литературное наследие древнего классика.

Тофик же, ткнув пальцем в агента противника, зачарованного видом «куклы», распорядился:

— Вдвоем поедете. У тебя, Гриня, лицензия на оружие с собой? Хорошо. Подстрахуешь, деньги немалые… А оттуда — в Калугу. Все! Да, машину возьмете «колхозную», чтобы менты не цеплялись. Вот теперь — все!

«Колхозной» машиной считался «Жигуленок» с горбатым багажником, притороченным к крыше. Сотрудники ГАИ на сей вид транспорта реагировали вяло, как рыбаки на верховодную солитерную плотву.

Раздав остальным подчиненным необходимые указания по текущим делам, Тофик покатил в подмосковную Малаховку, где жили на его новой даче прибывшие погостить и развеяться в столице родственники — трое боевиков из Баку.

Троица, пробавлявшаяся заработками в Карабахе и Чечне, откровенно скучала в излишне цивилизованной, по ее понятиям, Москве и уже собиралась обратно, готовясь, навестив живших в Азербайджане родителей, отправиться затем пытать счастье на землю Таджикистана, где их брали в боевой отряд оппозиции на высокие валютные ставки.

Гости всерьез докучали своим присутствием высококультурному, способному цитировать Пушкина Тофику, не знавшему, как урезонить их зверскую сущность, готовых яа постоянную схватку и истосковавшихся по крови плотоядных.

Теперь же он думал, что головорезов ему прислало само провидение: в группировке их никто, кроме верного Исмаила, не знал, а, растаяв в просторах памирских гор, возвратиться в благостную столицу России они уже навряд ли бы пожелали — здесь было слишком сложно и скучно: цеплялась с бесконечными проверками документов и обысками машины милиция, в пустых дорогих ресторанах царила заупокойная тоска, а какого-либо применения себе в группировке, не стремящейся к боевым действиям, они не находили.

К тому же Тофик надеялся, что в самое ближайшее время кости боевиков будет выбеливать суровое памирское солнце. Словом, гостей своих он внезапно и горячо возлюбил, прибыв на дачу с пакетами продуктов и пластиковым мешочком с отборной анашой.

Убийцы встретили предложение хозяина поучаствовать в горячем деле с готовностью и восторгом.

Обозначенный в девять тысяч долларов гонорар предметом торга не стал: закисших без дела боевиков интересовали не столько деньги, сколько предстоящая бойня, чье предвкушение, удобренное дурманом анаши, привело их в экстаз.

Да, здесь, в Москве, они проявят себя! Их запомнят! Они покажут, как умеют воевать!

Эти бесхитростные мысли Тофик читал на раскрасневшихся небритых физиономиях соплеменников, удрученно соображая, что опрометчиво упомянул о вознаграждении, дав волю охватившей его нервной лихорадке желания любой ценой покончить с грозным чеченом.

Из необходимости соблюсти должную мимикрию, он затянулся противным едким дымом наркотика, поясняя исполнителям детали операции.

Затем, вручив соотечественникам радиостанции и три новеньких «Калашникова», отбыл домой, из машины связавшись с Калугой. Исмаил сообщал, что в Гришу влит литр водки, он спит как полено, никому в Москву не звонил и проснется не раньше полудня. Портфель Иса взял, правда, книгу с брезгливостью возвратил, сказав, что за следующий прикол такого рода выставит Тофику счет. В квартире помимо Исы находились двое охранников, но содержимого портфеля они не видели. К тому же охранники — молодые сельские парни, недавно прибывшие из Чечни, дремучие и примитивные, по определению не могли быть посвящены ни в какие сколь-нибудь серьезные дела и переговоры.

Такая информация Тофика порадовала.

В десять часов утра следующего дня он уже был в офисе, на радиосвязи с боевиками.

«Стрелка» Исы с сибирскими «отморозками» планировалась на одиннадцать.

Без пяти минут одиннадцать бойцы Тофика, еще с рассветом детально изучившие местность и пути отходов, сообщили, что автомобили чеченов и залетных прибыли.

— Ну, мы пошли! — прозвучало в наушнике.

Тофик изнеможенно откинулся в кресле, покрывшись противным вонючим потом.

«Только бы получилось, только бы не обманул мент…»

Радиостанция запищала сигналом вызова.

Схватив мертвой хваткой плоскую коробочку с цифровым табло и зелено мигающей лампочкой, Тофик выкрикнул в прорези микрофона выжидательно-нервное:

— Ну?!

— Сделано! — ответил беспечный голос. — Все! Сталь бросили, едем в Малаховку пустыми. Девок нам обещал, помнишь?

— Будет! — воскликнул Тофик радостно. — Этого добра…

Поздним вечером, приехав из загаженной боевиками дачи в Малаховке в московскую квартиру, он сидел у телевизора, глубокомысленно и скорбно кивая в такт слов комментатора об очередной кровавой расправе между представителями преступного мира.

В больницу никого везти не привелось. Все жертвы, включая чеченского авторитета, погибли на месте.

Обозрев зафиксированный камерой кровавый гуляш, Тофик, горестно вздохнув, подсчитал расходы:

«Пятьдесят — менту, девять — ребятам, трешка — оружие и патроны. Пакет с золотишком… Бензин…»

Скривился: дорого!

Затем налил рюмку коньяка, выпил, задумчиво глядя в черную плоскость экрана выключенного телевизора.

«Пронесет или нет? Должно…»

Весь последующий день он выражал соболезнования членам чеченской общины.

Соболезнования принимались.

Исмаил и Григорий прибыли из Калуги поздним вечером.

Григорий еще должен был пожить месячишко-другой, как надежный свидетель передачи денег за кокаин, и потому встретил его Тофик братскими теплыми объятиями.

Отныне претензии преемников Исы, как полагал Тофик, напрочь и категорически могли быть отвергнуты. Он заплатил всю сумму компенсации, а уж куда покойник дел деньги, это, ребята, если неведомо вам, его соратникам, то уж откуда известно бедному Тофику? Ищите…

Все было прекрасно!

Полковник МВД, вернувшийся в свой служебный кабинет после отчета руководству об успешно проведенной акции уничтожения шестерых бандитов, был далек от восторженного оптимизма Тофика, полагая, что сегодня положено начало новой войне между группировками.

За Исой стояли другие люди, тщательно и профессионально должные расследовать пропажу денег, якобы уплаченных за конфискованный кокаин.

В принципе идея ушлого азербайджанца была вполне подходящей, но вряд ли способной выдержать предстоящее испытание инструментом дотошного расследования.

Так что на месте Тофика полковник бы не стал обольщаться миражами радужных перспектив. К тому же, специализируясь уже двадцать лет по чеченским бандформированиям, он хорошо знал историю, обычаи, характер и ухватки этого жесткого горского племени, покорявшегося только огню и мечу. И немедленно использующего любую слабость или же оплошность противника.

Вечным же и ненавистным противником чеченцев всегда была Россия.

Включив настольную лампу, полковник достал одну из папок с копиями архивных документов.

Порою их было весьма полезно почитать, сравнив ситуации прошлого с нынешними.

Совершенно секретно

[От автора: документы приводятся в сокращении.]

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ КАЗАХСКОЙ ССР

ОТДЕЛ ПО БОРЬБЕ С БАНДИТИЗМОМ

Всем начальникам УНКВД, НАЧ. РО и ГО НКВД КАЗАХСКОЙ ССР

Направляю обзор материалов о банддвижении на территории бывшей ЧИ АССР, для ориентировки и оперативного использования.

Материалы обзора показывают, что прибывшие со спецпереселенцами бандповстанцы имеют большой опыт банддеятелъности на Северном Кавказе и представляют собой реальную силу для бандформирований в условиях Казахстана.

Попытки к переходу на нелегальное положение и организации банд-групп в Казахстане со стороны бывших бандповстанцев уже зарегистрированы в ряде областей и районов.

Задача наших органов состоит в том, чтобы своевременно вскрывать и предупреждать всякие попытки и замыслы бывших бандповстанцев к возобновлению банддеятелности в Казахстане.

Необходимо этот обзор обсудить на совещаниях оперативных работников ОББ и ОСП и спланировать конкретные агентурно-оперативные мероприятия по усилению агентурной разработки бывших бандповстанцев из числа спецпереселенцев с Северного Кавказа.

Начальникам РО и ГО НКВД обзор по истечении месячного срока со дня получения возвратить в УНКВД для хранения.

Приложение: обзор.

Народный комиссар внутренних дел Казахской ССР

Генерал-лейтенант Н. К. Богданов

1/0-2263

10 августа 1945 г. гор. Алма-Ата

Совершенно секретно

«УТВЕРЖДАЮ»

Нарком Внутдел Каз. ССР

Генерал-лейтенант Н. Богданов

8 августа 1945 года

ОБЗОР МАТЕРИАЛОВ О БАНДДВИЖЕНИИ НА ТЕРРИТОРИИ БЫВШЕЙ ЧИ АССР

…Действовавшие на территории бывшей ЧИ АССР кадровые банды перед войной и особенно с началом Отечественной войны в значительной степени усилили свою активность. Проявления с их стороны стали носить ярко выраженный контрреволюционный характер, широко развернулась работа по вовлечению в банды новых участников за счет неустойчивого в политическом отношении населения, особенно горных районов, где сохранились кадры прежних повстанческих выступлений (1922–1930 гг.).

В конце января 1941 года в с. Хильди-Харой Итум-Калинского района враждебными элементами было спровоцировано вооруженное выступление против Советской власти, в котором приняла участие кадровая банда Магомадова Идриса и до 50 вооруженных жителей.

Подготовка к выступлению, как это было установлено, началась за месяц до событий, причем вербовка будущих участников проводилась антисоветскими элементами путем принятия присяги на Коране.

К середине 1941 года на нелегальное положение перешли местные националисты Исраилов Хасан и Шерипов Меирбек. Скрываясь от органов власти в высокогорных Гашнчожском и Итум-Калинском районах, они начали проводить работу по объединению разрозненно действующих уголовных банд в единую повстанческую банду и по подготовке массового вооруженного выступления против Советской власти.

В этих целях они использовали кадровых бандитов и антисоветские элементы, выступали с призывами к местному населению саботировать проводимые мероприятия Советской власти и оказывать помощь немцам в оккупации Северного Кавказа.

28-30 октября 1941 года в с. Борзой Шатойского района банда, возглавляемая Асуевым Умар-Хаджи, под видом протеста против мобилизации населения на трудовой фронт спровоцировала вооруженное выступление, в котором приняло участие до 800 человек, вооруженных огнестрельным и холодным оружием. Прибывшим оперативно-войсковым группам на ликвидацию повстанцы оказали организованное сопротивление. Для подавления вооруженного выступления было направлено три звена самолетов.

30 октября 1941 года возникло восстание в с. Никарой-Кий Галанчожского района. Повстанцы окружили и разоружили оперативно-войсковую группу и расстреляли 16 красноармейцев. Только при помощи прибывшего войскового подразделения повстанцы были разгромлены.

После ликвидации выступлений в течение ноября 1941 г. и января 1942 г. большинство рядовых участников было оторвано от главарей, склонено на добровольную явку и легализовано (кстати сказать, чеченские бандиты с наступлением осени добровольно являются на легализацию, с тем чтобы зиму отсидеться дома, а летом снова уйти в лагерь банды).

С конца 1943 года, в период подготовки проведения операции по переселению чеченцев, ингушей, банддвижение в бывшей ЧИ АССР вновь достигло широких размеров.

За счет лиц, уклонившихся от переселения, пополнились старые банды, сформировались новые. Все эти банды развернули активную деятельность, вступали в боестолкновения с оперативно-войсковыми группами, совершали налеты на колхозы, массовые убийства из засад бойцов и офицеров Красной Армии, теракты над работниками НКВД.

В начале Отечественной войны националистами на территории бывшей ЧИ АССР была создана организация, именовавшая себя «Особой партией кавказских братьев» (ОПКБ), инициатором и руководителем которой являлся Исраилов, он же Тарлоев Хасан, работавший адвокатом в Шатойском районе, в 1935 году судимым и приговоренным к ВМН. Приговор отменен якобы по невменяемости осужденного.

ОПКБ ставила своей целью свержение Советской власти вооруженным путем и соединение с германской армией. ОПКБ из числа своих участников и уголовных элементов создала бандгруппы, являвшиеся постоянно действующими отрядами организации. В 1943 году организация ОПКБ пыталась военизировать банды и переименовала их в чечено-ингушскую дивизию ДАКО (Добровольная армия кавказских орлов-гитлеристов).

Первичными организациями ОПКБ являлись аулкомы, создаваемые в селениях и городах ЧИ АССР, которыми руководили секретари, подчиняющиеся оргбюро. Кроме этого были созданы повстанческие округа, в свою очередь делящиеся на участки, возглавляемые старшинами.

В конце 1941 года чеченцем Шериповым Меирбеком была создана националистическая организация, именовавшаяся ЧГИСПО (чечено-горская национал-социалистическая подпольная организация).

Шерипов, уроженец селения Шатой, член ВКП(б) с 1941 года, работал председателем леспромсовета ЧИ АССР, состоял в агентурной сети НКВД.

В ноябре 1942 года, в результате удачно проведенной агентурной комбинации, Шерипов был убит, а организация разгромлена и прекратила свое существование.

С 1937 по 1940 год было ликвидировано 109 кадровых банд и 1026 бандитов-одиночек. За этот же период изъято около 14-ти тысяч единиц огнестрельного оружия.

С июня 1941 года по 1-е января 1945 года на территории Чечено-Ингушетии было ликвидировано 232 кадровых банды с 1263 участниками, 1815 банд-одиночек и арестовано 1714 бандпособников.

За это же время изъято огнестрельного оружия 18046 единиц, в том числе: пулеметов 108, минометов 19, автоматов 339, винтовок 11366 и т. д.

В процессе работы по ликвидации банд очень часто выявлялось, что целый ряд бандитских налетов, грабежей и крушения поездов совершен лицами, не состоящими в бандах, а проживающими легально. Эти лица совершенные ими грабежи приписывали бандам, отводили наши органы от правильного ведения розыска преступников, продолжая в то же время безнаказанно совершать преступления.

Такое положение среди чеченцев и ингушей оказывалось возможным в силу сохранившихся пережитков родового быта.

Банды и бандиты, укрывающиеся в селениях, имели широкую пособническую базу и легко пополнялись «переменным» составом, который жил на легальном положении, работая в колхозах.

Как правило, чеченцы и ингуши очень редко сообщают органам о появлении банд и совершенных ими преступлениях.

В этом отношении заслуживают внимания высказывания одного бандпособника:

«Если меня осудят за бандпособничество, я когда-нибудь вернусь. Если по-своему меня осудит Бехоев (главарь банды), то я никогда не вернусь».

Во главе ряда националистических организаций стояли ответственные работники республиканских советских и партийных органов. На протяжении многих лет они насаждали бандитизм и покровительствовали ему. Отдельные ответственные работники были непосредственно связаны с бандглаварями.

Создавалось положение, когда бандит в глазах общественного мнения не был преступником, а выдвигался как борец за чеченский народ, за религию, борец против русских.

Мусульманское духовенство в развитии бандитизма и повстанчества играло исключительно важную роль, открыто призывая население к «газавату», предсказывая неизбежную гибель Советской власти, всегда и везде благословляя и оправдывая бандитизм.

Особенно оживилась антисоветская работа вражеских элементов в 1942 году, в момент приближения фронта к территории Чечено-Ингушетии с целью спровоцировать в ближайшем тылу Красной Армии массовое вооруженное выступление против Советской власти.

Командование немецких войск забросило в тыл нашей армии парашютные десанты, состоящие в большинстве из изменников Родины — чеченцев и других народностей Кавказа, возглавляемые офицерами немецко-фашистской армии: обер-лейтенантом Ланге, унтер-офицером Реккертом и другими.

С внедрением десантников в кадровые банды ими была установлена устойчивая радиосвязь со штабом немецких войск в г. Армавире, возглавляемым майором Арнольд.

Большую работу по координированию взаимодействия бандформирований и немецкого командования проводил полковник Губе Османов (Саиднуров), выброшенный на территорию ЧИ АССР вместе с Ланге.

Османов (Саиднуров), воевавший в армии Деникина, позже проживал в Турции, издавая газету «Вольный горец», в 1939 году приехал в Прагу, где в 1940 году был приглашен в представительство германского генерального штаба. После окончания школы разведчиков, в феврале 1942 года оказался на территории СССР, в г. Симферополе под псевдонимом «Гора» и был прикомандирован к Зондеркоманде 47585 Морской разведки («Нахрихтен-Беобахтер») во главе с капитаном 1-го ранга Боде.

Арестован 12 января 1943 года.

Полковник положил документы обратно в папку. Сокрушенно вздохнул.

Тогда, во времена жесточайшей сталинской диктатуры, ни на день не прекращалось чеченцами противостояние навязываемым Россией порядкам и законам. Впрочем, один закон — от 25 июня 1946 года — об упразднении Чечено-Ингушской АССР, возымел свое действие, рассеяв переселенцев по окраинам Союза, где каждый был взят на оперативный учет и разработку, однако вскоре все возвратилось на круги своя.

Ожесточенные, непримиримые, хранящие традиции и память прежних поколений, они уже не хотели сдаваться, а желали исключительно наступать, не страшась ни крови, ни потерь.

Ссылка закалила их волю и научила искусству выживания в любой среде. Выживания, упорного достижения цели и — лидерства.

Хитроумный Тофик явно проигрывал своим собратьям по рели-гаи и в возможностях, и в бойцовских качествах. Посему, начнись война, итог ее был бы предопределен.

Впрочем, на Тофика полковнику было глубоко наплевать. Азербайджанец отыграл свое, и возможное его столкновение с чеченцами в дальнейшем развитии событий означало прекрасный результат полного разгрома ослабевшей группировки Тофика и значительных утрат в рядах ее противников.

Подобный метод борьбы МВД и спецслужб с организованной преступностью ныне стал одним из основополагающих. И этот метод диктовало не только время разгула псевдодемократии, но и элементарная целесообразность.

В первую очередь, подобные мероприятия позволяли хоть как-то контролировать российскую бандмассу, не допуская на устоявшийся криминальный рынок опасный стихийный элемент и время от времени отсекая слишком уж ожиревшие и налитые излишней силой бандитские щупальца.

ЧЕЧЕНСКИЙ СЫСК

Известие о смерти Исы Аслан и Джамбик восприняли с горечью: очень жалко было денег, отданных за изувеченный БМВ.

Они уже собирались покидать Берлин, где отъевшиеся на отменном немецком питании земляки, получившие благодаря прошедшей войне и бараньей наивности гуманных властей статус беженцев, довольно приветливо приняли их, накормив в хороших ресторанах, снабдив беспроцентными ссудами и сведя с людьми, торгующими необходимым для дела оружием.

Оружие в Германию возили, успешно распространяя огнестрельный товар в среде бюргеров, украинские молодчики, сумевшие в свое время освоить склады Советской Армии, покинувшей их независимую ныне территорию. Процесс покидания сопровождался, как известно, значительными утратами стволов и боезапаса.

Славяне-украинцы парадоксально склонялись в своих симпатиях к мусульманскому миру, отчаянно кляня русского оккупанта, разграбившего на протяжении веков все ресурсы и богатства их замечательного народа, ныне подло обделенного по праву причитающимися российскими газом, нефтью, алмазами и лесом.

— Мы все вернем! — соглашался с украинцами Аслан. — Выставим долги! Они заплатят! Русский бюрократ — шакал. За свой процент родину продает глазом не моргая. В Думу придет, скажет: аи, ошибка была с войной! Аи, Америка говорит: нехорошо не платить! Некультурно! И заплатят! Пусть строят свои трубопроводы и у нас, и у вас, а там разберемся! Глупый народ, бараны. Всегда числом брал. И нас, и немцев… Рабы! Рабы и шакалы! А теперь — конец им, выдохлись!

Украинцы продали единомышленникам подержанный «опель», утверждая, что машина, до сего момента эксплуатировавшаяся старичком из Амстердама, ездившего на ней за пенсией на соседнюю улицу, безотказно прослужит еще не один год, но, отъехав на сто километров от Берлина, пришлось менять коробку передач, в которой обнаружились искрошенные шестерни, а едва автомобиль минул границу с Францией, застучал двигатель.

Механик, вскрывший поддон картера, категорическим тоном заявил, что мотор уже был дохлым и протянул несколько сотен километров благодаря лишь специальному маслу, залитому перед продажей какими-то жуликами.

Оплатив дорогостоящий ремонт, всю последующую дорогу до Испании напарники посвятили рассуждениям об украинском народе. Недавняя тема солидарности с ним в рассуждениях отсутствовала.

Вскоре испанский тихоходный паром, несущий в своих недрах отремонтированный немецкий «опель» с голландскими номерами и двух чеченцев с фальшивыми паспортами граждан США, причалил к африканскому берегу острова Тенерифе.

Начиналась операция возмездия.

Как именно операцию осуществить, кавказские мстители отчетливо не представляли, полагаясь на импровизацию по обстоятельствам и пистолеты системы «Макаров» со спиленными номерами.

Первый день, впрочем, было решено посвятить устройству в отеле и отдыху.

Сняв одноместный номер и отобедав в ресторане, двинулись на пляж.

Припекало солнышко, плескалась о черный песчаный берег голубая водичка.

Сняв с ноги плоский, сияющий глянцем башмак и сдернув носок, Джамбик опустил свою нижнюю конечность, как термометр, в океанское лоно. Температура жидкости представилась ему вполне подходящей для полнометражного омовения туловища.

Однако тут обнаружилось досадное упущение: в заботах и горестях долгой дорога на курорт, они упустили из виду праздную, как казалось еще сутки назад, необходимость приобретения плавок.

Указав на волнорез, состоящий из наваленных друг на друга валунов, Аслан предложил проследовать по нему в укромный закуток между громоздящимися глыбами, где можно было окунуться, не смущая публику длинными цветастыми трусами «семейного» типа.

В демонстрации перед широкой аудиторией своего нижнего белья кавказцы испытывали неодолимое девическое стеснение.

Осторожно ступая по щербатым валунам, двинулись к концу волнореза, то и дело попадая в провалы между глыбами, где любое неверное движение на осклизлом, доступном воде камне сулило неуправляемое падение с катастрофическими последствиями.

Поневоле пришлось опереться на четыре конечности, карабкаясь по опасной тверди подобно приматам джунглей.

Физическое упражнение по преодолению препятствия со сложным рельефом отняло у напарников все силы. Однако, найдя плоский валун и усевшись на нем, они не без удовлетворения обозрели удалившийся пляж, взбирающиеся в гору домики городка Лос-Христианос и две единственные высотные желтые башни жилого комплекса, стоявшие в нише закованных в асфальт и бетон холмов.

— Мог бы здесь жить? — спросил Джамбик приятеля.

— А с кем тут?.. — неопределенно ответил тот.

Помолчали, взаимно сознавая, что нет, жить бы они здесь не смогли. Океан, конечно, красивый, города чистые и праздничные, но все абсолютно чужое, потому что здесь нет общины. А без общины — никуда.

Аслан и Джамбик были животными стайными, что означало: главенство вожака, стремление каждого занять его место, внутреннюю, щекочущую нервы грызню и — совместную кровавую охоту на слабых, а порою — схватку с сильными, нежелательную, но и неизбежную.

Разоблачившись до исподнего, мафиози, балансируя на выскальзывающем из-под ног камне, приблизились к воде. Оба плавали неважно, а потому, отыскав опору для рук и упершись в нее локтями, медленно, как перегревшиеся на солнце тюлени, соскользнули в прохладу океанской воды, удерживаясь за впадины в растресканной вулканической породе.

Вскоре открылось все неудобство такого рода купания. Ноги утягивало вглубь, волна терла тела о жесткий камень, настырно захлестывала рты, а пальцы, вцепившиеся в рытвины, ныли от напряжения.

Удовольствие освежения морской водой приобретало сомнительный оттенок.

Обрести же первоначальную сухопутную позицию, как выяснилось, стоило немалого труда.

Ослабевшие руки не справлялись с тяжестью пытавшихся выбраться из водного плена тел, увлекаемых в пучину грузно намокшими, неуклонно сползавшими в сторону морского дна трусами.

Аслан рычал от злобы, вращая и кося глазами, как стреноженная лошадь.

Джамбик, упорно пыхтя, сучил ногами, отыскивая в подводных расселинах необходимую опору.

Поиски расселины закончились контактом нежной ступни с колючками морского ежа, прилепившегося к подножию глыбы.

Удивленно замычав от внезапной боли, толстый Джамбик буквально выстрелил из пучины, пав на камень, и, зверски выворачивая двумя руками пятку для наилучшего рассмотрения полученной травмы, уподобился специалисту по борьбе джиу-джитсу, проводящему болевой прием на голеностопный сустав.

— Помоги! — шипел Аслан, с ненавистью отплевываясь от безмятежно омывающих его голову волн.

Грандиозными усилиями обретя твердую почву под ногами и натянув брюки, друзья, передвигаясь на четвереньках, пустились в опасный обратный путь, окончившийся вполне благополучно, если не считать нескольких незначительных ссадин и синяков, полученных при неловком оскальзывании на коварном влажном базальте.

Терпеливый и невозмутимый Джамбик невольно поскуливал: от ядовитых колючек морской твари ступня раздулась, посинела, и ее жгло так, словно в ней сидели раскаленные гвозди. Башмак, не вмещавший увеличившуюся в размерах конечность, он нес под мышкой.

Оказание медицинской помощи потерпевшему обошлось в сто двадцать долларов.

Прощаясь с доктором, Аслан сказал, что чрезвычайно ему благодарен за все, кроме счета.

Вынужденная нетрудоспособность Джамбика внесла коррективы в стратегию оперативно-розыскных мероприятий.

Усадив коллегу за столик одного из открытых ресторанчиков на самой оживленной улице Плайа-де-лас-Америкас, дабы тот мог контролировать передвижение толпы, отслеживая в людском потоке появление искомого лица, Аслан отправился по многочисленным отелям юга острова, справляясь о мистере Володине — своем приятеле, проводящем отпуск на здешнем побережье.

Портье предъявлялся фотомонтаж, где на фоне нью-йоркских небоскребов виделись стоявшие в обнимку охотник и жертва. Туловище жертвы принадлежало низкорослому, толстому Джамбику, что, как с досадой уяснял Аслан, могло сбить служителей с толку и явиться значительной помехой в идентификации ими разыскиваемого.

Тем временем выведенный из строя морским ежом мафиозо, положив забинтованную ногу на свободный стул, цедил кружку за кружкой желтенькое пивко местного розлива и, борясь с отрыжкой, тупо разглядывал толпу, не представляя, каким образом сумеет осуществить преследование, появись объект в секторе доступного обзора.

Пару раз на примитивном, английском Джамбик пытался вступить в контакт с подсаживавшимися за его столик туристками из Европы, но положительного развития контакт не получал: его принимали за местного калеку-испанца, терпеливо выжидающего залетную нимфоманку.

На закате третьего дня поисков Аслану наконец-таки повезло: в одном из убогих пансионов его категорически заверили, что интересующее сеньора лицо здесь побывало, причем в компании трех своих попутчиков, прибывших сюда на «Мерседесе» с российскими номерами. Гости, аккуратно оплатив проживание, отбыли на ночной паром, направляющийся на соседний остров Фуэртевентура.

Восторга от подобной информации сыщики-мстители не испытали: предстояло нести новые траты, отправляясь в неведомую Даль. Кроме того, Канарские острова, представлявшиеся микроскопическими пятнышками суши, где каждый человек на виду, на практике обернулись территорией с многомиллионным населением, городами и весями, скоростными автострадами и сотнями километров пляжной зоны, где в критической ситуации можно было вполне обрести ночлег. По крайней мере, чернокожие бомжи, перебравшиеся сюда непонятным образом из Экваториальной Африки, не испытывали каких-либо видимых неудобств. В лесах росли вполне съедобные грибы, за бетонными ветрозащитными заборчиками теснилась банановая флора; обильные урожаи апельсинов, лимонов, яблок и помидоров никем не охранялись, и, будучи вегетарианцем, на Тенерифе можно было бы просуществовать, не имея ни единой песеты в кармане.

Впрочем, подобный вид бытия ни в коей мере не привлекал вкусивших все прелести жизни на широкую ногу кавказцев. Сегодняшняя же необходимость экономии повергала их в безысходное униженное долготерпение, должное закончиться триумфом возмездия и возвращением в желанный Нью-Йорк.

Однако на сей момент им еще предстояло помыкаться в закоулках курортного архипелага.

Ступив на дикую землю Фуэртевентуры, Джамбик, покрутив головой из стороны в сторону и обнаружив вокруг лишь плешивые вулканические холмы и редкие беленые надолбы мельниц с черными конусами крыш, сказал:

— Куда попали, а! Чечня просто…

— Сравнил! — отозвался Аслан угрюмо. — Где нефть? Оружие где? Поезда не ходят, добычи нет… Где скрыться? Кругом вода. Как жить будешь?

— Да, людям здесь тяжело, — скорбно подтвердил Джамбик.

АЛИХАН

Никаких существенных интересов, а потому и широких оперативных возможностей у российских спецслужб на Канарах не имелось, и, вылетая на Тенерифе, Алихан рассчитывал исключительно на собственные силы и опыт.

Впрочем, отсутствие поддержки его ничуть не смущало. Он отправлялся в демократическую страну, что означало отсутствие тотального полицейском контроля; местная специфика могла нести в себе определенные трудности чисто технического характера, легко поддающиеся анализу, а потому схожие с поправкой на ветер или движение цели при выстреле в нее, а исход же любой необходимой акции так или иначе решали навыки и прочно уясненные схемы, составлявшие суть ремесла.

Ликвидация Одинцова им не исключалась, поскольку вполне вероятен и логичен мог быть контроль за выполнением задания со стороны внешней контрразведки, и, если «жандармерия», прибывшая с материка, всерьез обставит его эксфильтрацию — то бишь уход с территории проведения акции — своими заслонами, он может поплатиться головой за неподчинение приказу и двойную игру.

Так что боевая дружба и солидарность — это одно, а цена за высокий порыв к состраданию и благотворительности — другое, тем более что склонности к самопожертвованию Алихан в себе не отмечал.

Одинцова следовало разыскать в любом случае.

Во-первых, представлялось возможным выработать совместный план перспективных действий на Западе, ориентируясь на идеи, наверняка имеющиеся у беглого полковника.

Во-вторых, их объединяла профессия, на овладение которой ушла вся жизнь. Профессия, что говорить, не из лучших. Не отличаясь широкой востребованностью в обществе, она, ставшая естеством, безраздельно овладевшая сознанием, одновременно убивала способность и желание к обретению себя на ниве какой-либо иной деятельности.

И в-третьих, как полагал Алихан, альтернативой совместных трусливых побегушек являлось создание крутой банды с руководством из высококлассных специалистов, к чьей категории Одинцова он, без сомнения, причислял.

Будучи волком-одиночкой, Алихан не очень-то жаждал организации, но, с другой стороны; им отчетливо понималось, что, специализируясь даже на заказных убийствах, надо иметь многоступенчатую систему связи, банковских счетов, оперативного взаимодействия с информационно-аналитической структурой и боевой контрразведывательной зашитой, оберегающей его — стержень и главный инструмент корпорации.

Иной путь — бессмысленен, итог его — вынужденное прислуживание сильному хозяину и — скорая дорожка на тот свет.

Он остановился в приличном отеле, выспался и, арендовав машину, поехал в горы, в чащобу длиннохвойных Канарских сосен, сверяясь с выданным ему в Москве маршрутным листом.

Лес сменился альпийским ландшафтом с блекло-бирюзовой и желтоватой высокогорной растительностью, похожей на коралловые кущи, чьи обширные поля тянулись к пепельно-серым отвесным склонам щербатых гор.

На их прокаленном камне, восставшим некогда из огненной подземной геенны, лежал незримый знак вечности, и Алихану отчего-то представилось, что когда-нибудь эта несчастная планета людей погибнет, превратившись в монолит вот такого же мертвого базальта, что раскрошится, треснет, разваливаясь на глыбы в темноте космоса, и разлетится по всем сторонам величайшей из бездн в своем бесконечном и слепом устремлении в никуда.

И, как ни странно, это ведь действительно будет, этого не миновать.

Вздохнув философски, он остановил машину на обочине, под высившимся на склоне коренастым, с узловатой корой деревцем с плоской, словно бы усеченной по горизонтали, кроной.

Вытащил из кармана приемное устройство, похожее на автомобильный брелок. Кнопкой включил питание.

Описание тайника и проход к нему были известны, но, чтобы не плутать среди кустов и гигантских комьев лавы, он воспользовался аппаратурой поиска.

Стрелка на цифровом табло качнулась влево, указывая направление.

Неотрывно глядя на нее, он пересек узкое шоссе и двинулся сквозь реликтовые заросли, прислушиваясь к прерывистому попискиванию умной электроники.

По табло побежали концентрические круги, писк слился в противную пронзительную ноту…

Он стоял над тайником.

Осмотрелся. Разбросал подошвой кроссовки крошку бурой пемзы, присыпавшую прочный пластиковый чемодан, тщательно собранный им в Москве.

Наступил щекотливый момент.

Кто знает, может, закладчика тайника «вели» и выемку сейчас снимают камеры контрразведки сразу с нескольких углов? Ему, конечно, дадут дойти до машины, погрузить в нее чемодан, а вот что будет потом? Дорогу перегородят машины, из которых посыплются полицейские и радостные спецы в штатском?

Нет, все должно пройти без эксцессов. Место тайниковой операции, на его взгляд, выбрано неудачно, однако здешним шпионам виднее, как ее проводить, и остается лишь надеяться на их компетентность.

Он положил тяжелый чемодан в багажник и, развернувшись, покатил обратно в отель. Теперь следовало позвонить в Москву, сказав, что «сувенирами» он запасся и дело, мол, за теми, кому они предназначены…

«Аппаратура», находившаяся в чемодане, в любом случае представляла для него немалую ценность. Это был необходимый набор превосходно подобранного инструмента: винтовка с оптикой, «узи», маленький «вальтер-ппк», девятимиллиметровая «беретта», глушители, боезапас, жилет, «жучки», комплект портативных радиостанций, пакет с пластиковой взрывчаткой и яды.

Его не спрашивали, зачем для проведения акции «Л» с невысокой степенью сложности понадобился столь громоздкий багаж, зная: вероятны любые ситуации и исполнитель вправе диктовать условия по снаряжению. Тем более исполнитель его класса, не нуждающийся в комментаторах и наставниках.

Связи ему не дали, но выход на нужного человека, постоянно живущего на острове, имелся. Человек — репатриант из России, один из тысяч «детей войны», работал как партнер российской турфирмы, используясь спецслужбой втемную. Родственник его служил в полиции, и по разработанному в Москве плану Алихан должен был выйти на чиновное лицо, способное помочь в розыске Одинцова.

Вечером они встретились в ресторане, и Алихан, сокрушаясь, поведал, будто перед самым отъездом узнал, что на Тенерифе отдыхают его близкие друзья, прибывшие сюда, вероятно, на машине, и как бы замечательно было встретиться с ними на испанской земле… Да вот незадача — где их искать?

Полицейский обещал помочь.

Утром он позвонил Алихану в номер, сказав, что иммиграционной информацией на сеньоров Одинцова и Володина власти не располагают и потому ему необходимы данные на машину.

Данные Алихан с готовностью предоставил. Затем, положив трубку, вышел на балкончик, усевшись со стаканом яблочного сока за белым пластиковым столиком.

За разлохмаченными челками прибрежных пальм сверкал бирюзовым мрамором, испещренным солнечными прожилками, застывший в штиле океан. В искусственных лагунах с живописными каменными островками били фонтаны, пыля жемчужной водяной взвесью.

«Рай, сущий рай… — думал он. — И как здесь живут? Сдохнешь от скуки!»

Вчера в разговорах со своими испанскими собеседниками он уяснил, что работать им приходится много и нудно, а заработков хватает всего лишь на то, чтобы свести концы с концами.

Полицейский, правда, заметил, что зато нет нужды тратиться на теплую одежду и ездить на курорты.

Слушая его, Алихан откровенно недоумевал. Над собой.

Парадокс: вырвавшись на свободу, в дивный пестрый мир, залитый солнцем и родниковым воздухом океанских просторов, оставив за спиной прошлое, где были трупы, боль, тюремные застенки, казенные коридоры спецслужб и постоянная готовность принять смерть, он вдруг ощутил себя бесконечно чужим в той естественной, столь необходимой человеку стихии отдохновения и слияния с природой; бесконечно одиноким и никому не нужным…

И это внезапно устрашило его.

Пути, не столько земные, сколько духовные, неуклонно уводили его в тупиковые лабиринты ожесточенности и зла — бессмысленно-серые, как мертвый вулканический шлак. Блуждая в них, он все более привязывался к сумрачному и жестокому существованию, находя в нем иллюзию какого-то смысла, адекватного его натуре, и на солнечном просторе сегодняшнего дня чувствовал себя подобно вампиру, стремящемуся в затхлое гробовое подземелье.

Оделся, вышел в город, без интереса разглядывая витрины лепившихся друг к другу магазинчиков; поплескался в океане и возвратился обратно в гостиницу, не переставая удивляться, как могут приезжающие сюда туристы жить в этой пустопорожней нирване неделями, руководствуясь схемой «отель — пляж — ресторан».

Беспокоило отсутствие каких-либо следов Одинцова, хотя, с другой стороны, к чему бы полковнику было следы оставлять?

Он уже решил включиться в самостоятельный поиск, но вечером вновь позвонил обязательный полицейский, сказав, что искомый «Мерседес» паромом переправлен на соседний остров Фуэртевентура.

Алихан искренне поблагодарил информатора. Наконец-то начиналось хоть какое-то движение и тягостный застой, подобный ломке наркомана, сменялся действием.

Изучение карты малонаселенного острова вселило оптимизм: теоретически требовалось максимум три дня, чтобы обнаружить на нем машину и выйти на беглого полковника.

Сообщив в Москву, что объекты проскользнули мимо фильтров иммиграционных постов и существует необходимость проверки исходных данных по их местоположению, Алихан отбыл в порт.

Утром следующего дня на арендованном серебристом «пежо» он ехал по крутым дорогам Фуэртевентуры, наслаждаясь близостью гор, чьи склоны и долины напоминали родной афганский ландшафт.

Первым делом решено было прочесать квартал за кварталом самый крупный населенный пункт острова — Пуэрто-дель-Росарио.

Проезжая мимо пирса, он углядел черный «Мерседес», мгновенно бросившийся в глаза: островные машины, как правило, отличались однообразной белизной.

Еще не веря в удачу, сладко ударившую в обмершее сердце, он, снизив скорость, приблизился к парковочной площадке, присмотревшись к номерам автомобиля.

Точно! Нашел! В очередной раз спасибо судьбе!

Капот «Мерседеса», теплый от солнца, не парил жаром остывающего двигателя, из чего Алихан сделал заключение: автомобиль стоит здесь достаточно давно.

Оглянулся на пирс: разномастные суденышки, пришвартованные в отгороженной от океана заводи, хорошо просматривались со стоянки, но среди их хозяев, ковыряющихся со снастями и моторами, ни Одинцова, ни знакомого ему по фотографии Володина Алихан не обнаружил. Не было их и среди выстаивавших с удилищами на причале рыбаков.

Оставалось ждать, когда кто-либо подойдет к «Мерседесу».

Заняв удобное для наблюдения местечко на открытой веранде ресторанчика, Алихан заказал обед и, потягивая из высокого запотевшего стакана ледяную кока-колу, ленивым взором осмотрел зал с картинами местных художников, где фигурировали плешивые горы, щиплющие редкую травку дикие козы, в изобилии водившиеся на острове, и островерхие водонапорные мельницы с сетчатыми лопастями.

«Вспыхни какая-нибудь заварушка в Европе, — лениво подумал он, — иссякни поток туристов, и здесь будет непросветное, нищее средневековье, тот же Афганистан… И весь цивилизованный флер сдует как паутинку…»

Не без удовольствия он вгляделся в свое отражение в зеркальной колонне, поддерживающей навес над верандой. Кепочка с длинным козырьком, солнцезащитные очки, ровно подстриженные усики, отпущенные им накануне отъезда, сделали его неузнаваемым. А стандартная футболка и просторные курортные штаны до колен, являвшие униформу здешних туристов, позволяли легко затеряться в толпе, ничем из нее не выделяясь.

Сидеть в ресторане пришлось довольно-таки долго.

Уже в наступающих сумерках Алихан увидел, как в заводь, погасив движок, вплывает, бесшумно взрезая темнеющую воду, катер с пятью мужчинами на борту.

Прижав борт судна к амортизаторам из автомобильных покрышек, укрепленных на сваях пирса, команда принялась выгружать оборудование: акваланги, гидрокостюмы, подводные ружья…

Распоряжения давал седой сутулый старик — жилистый, с уверенными движениями, жестким лицом человека, прошедшего через многие жизненные бури.

А вот и беглый полковник… Явно уставший от морского путешествия, но и явно посвежевший, прибавивший какой-то внутренней силы, — это Алихан обостренным своим чутьем уяснил сразу.

Да, тот помятый, затравленный человечек с платформы московского метро куда-то исчез, сейчас Одинцов был прежним — сосредоточенно уверенным, знающим себе цену и — занятым… Определенно занятым! Но чем? Рыбалкой, что ли?..

В одном из рослых, весьма похожих друг на друга парней с тренированными бицепсами и крепкими шеями узнался заочно знакомый Володин. Второй парень, видимо, был его братом.

Сноровисто зачехлив грубым брезентом катер, последним его покинул подвижный, с курчавой рыжеватой шевелюрой молодой человек в очках, на лбу которого словно была пропечатана характеристика: аферист.

«Аферист» небрежно выкинул на настил пирса увесистый кукан с двумя тунцами и акуленком.

Следуя за «Мерседесом», Алихан анализировал увиденное.

Компания собралась здесь не случайно, и в море она выходила, похоже, не только для глубоководной рыбалки, как это выглядело чисто внешне.

Пять здоровых мужиков, конечно же, могли скрываться от всякого рода неприятностей на далеком острове в Атлантике, но назвать данную территорию надежным убежищем нельзя. И дело не только в ее малонаселенности, облегчающей сыск, что уж Одинцов-то должен был сознавать как очевиднейший фактор, а в невозможности всерьез найти свое дело в узеньком пространстве здешней жизни с ее специфическим укладом.

Но дело-то, выходит, найдено? Значит, перебравшись сюда на машине, беглецы преследовали какую-то цель.

Какую?

Выяснив место проживания компании, Алихан отправился в отель.

Проснувшись в четыре часа ночи, он, собрав необходимое оборудование и прихватив малышку «вальтер», проследовал к примеченной вилле.

Перемахнув через забор, очутился в густом кустарнике, откуда хорошо различался дворик.

В сумерках белел гамак, на темной траве лежал большой пестрый мяч.

Очевидно, помимо взрослых, в доме жили и дети.

Обогнув дом, Алихан обнаружил с тыльной его стороны окрашенную битумом широкую сварную лестницу, ведущую к черному ходу на второй этаж. Существование этакого сооружения было весьма кстати.

Он вернулся в кусты, продолжая наблюдение.

В девять часов утра в вилле началось движение. Сначала на крыльце появилась карга в драном халате с выглядывавшей из-под него ночной рубахой и, разинув пасть, смачно зевнула, испустив при этом в пространство пронзительный звук, не имеющий конкретного смыслового содержания.

Потянувшись захрустевшими сочленениями суставов, карга ушла обратно, и ее сменил небритый взлохмаченный человек, совершивший вялую пробежку вокруг дворика.

Остановившись в двух шагах от Алихана, человек пописал в кусты, удобряя, видимо, таким образом растительность, испытывающую заметный дефицит влаги в местных климатических условиях.

Алихан, чудом избежавший окропления, позволил себе по отбытии лохматого физкультурника в дом глухое проклятие.

В десять часов утра, волоча баулы с подводным оборудованием, виллу покинули мореходы. Ни малейшего оживления на их лицах Алихан не заметил.

По всему чувствовалось, что люди отправлялись на тяжкую, но необходимую работу.

Это подтверждало его вчерашние неясные подозрения, и, поджав губы, он задумчиво кивнул, как бы соглашаясь с незримым собеседником, своим вторым «я» — холодным, подвергающим все и вся сомнению аналитиком.

За забором послышался шум отъезжающего «Мерседеса».

Вновь вышедшая на крыльцо карга выкрикнула в глубь дома, обращаясь, видимо, к физкультурнику:

— Что там у этих бандитов на втором этаже? Они вчера купили какие-то тюфяки… ты видел?

— Они врезали свой замок, мама! — прозвучал горестный ответ.

— Проходимцы! — высказалась карга с чувством и смачно плюнула на газон. Затем, покачав сокрушенно головой, обмотанной несвежим вафельным полотенцем, продолжила: — Пора будить детей, Наум!

— Пусть еще поспят!

— Вот-вот, пусть… — шепнул Алихан, пробираясь к лестнице. Замок оказался простым, не понадобилось и отмычек: язычок легко отодвинулся вовнутрь под нажимом вставленной в щель пластиковой карточки.

Три небольших комнаты, составлявшие второй этаж, использовались как наспех оборудованные спальни, заставленные матрацами.

На маленькой кухне присутствовала лишь утварь туристическо-походного образца.

Все это, включая диалог старухи с лохматым ее родственником, вероятно, сыном, было немаловажной информацией, хотя главные вопросы, интересовавшие Алихана, оставались безответными.

Осторожно ступая по деревянному скрипучему полу босиком, он установил два «жучка»; затем произвел поверхностный обыск помещения, обнаружив в духовке газовой плиты тротиловые шашки с детонаторами, а под журнальным столиком — прикрепленный липкой лентой к внутренней стороне столешницы искренне им уважаемый за уникальные боевые качества «глок-17».

— В каждой избушке свои игрушки, — заметил шепотом и, спустившись по лестнице, снова нырнул в цепкий густой кустарник.

Вернувшись в отель, позавтракал и отправился в сторону пирса. Черный «Мерседес» стоял на прежнем месте. Катера в заливчике не было.

Морячки вернулись на побережье опять-таки с началом сумерек.

Устроившись возле виллы с радиостанцией, Алихан настроил прибор и, потягивая через соломинку холодный чай из стакана с плотно обжимающей края крышкой, начал «слушать объект» — мероприятие, составляющее основу основ оперативной деятельности всех спецслужб.

В полночь свет в вилле погас, разговоры затихли, но Алихан не торопился никуда уезжать.

Он был всерьез обескуражен и пусто, бездумно смотрел перед собой в темноту заснувшей улицы.

Эти ребята действительно занимались делом! И мешать им в таком занятии определенно не стоило. Как не стоило затевать какие-либо контакты с Одинцовым.

Как понимал Алихан, «заказ» Москвы на полковника ему, возможно, придется выполнить. Но, во-первых, позже, а во-вторых — исходя вовсе не из соображений дисциплинированного подчиненного, слепо подчиняющегося приказу…

Впрочем, он всегда старался сыграть собственную игру, будучи в составе любой команды.

ОДИНЦОВ

Прошлая жизнь казалась ему дурным затянувшимся сном, из чьей вязкой трясины он с трудом выбрался в реальность. В реальность, где все было настоящее: солнце, воздух, небо. То, в чем изначально нуждался человек. Солнце же из того сна позволяло лишь различать предметы без помощи электричества, воздух был тяжел и безвкусен, а неба и вовсе не помнилось — так, серенькая или же чернильная завесь над головой…

И не без горькой усмешки он задумывался над тем, что обозначалось мистиками как реинкарнация, сравнивая себя нынешнего с неохотно вспоминаемым недавним «я».

Тот, прежний человек был ему попросту неинтересен. Тот был замкнут в круге скучнейших обязанностей, гнусных интриг якобы государственной значимости, стремления выжить, найдя себе местечко в тепленьком навозе привилегий, а он, Сергей Одинцов дня настоящего, вдруг осознал неожиданную, но и естественную истину: есть неглупый, здоровый мужик — не молодой, но и не старый, счастливо избегнувший увечий, когда пробуксовавшее колесо российской истории выбросило его в простор мира, в иное бытие, которое, не страшась, надлежало начать с чистого листа.

Поутру они уходили в океан. Прежде Одинцов был знаком с ним, как курортный купальщик, даже не подозревая, какую слепую безбрежную мощь таит в себе открытое пространство дикой глубокой воды, равнодушно готовой поглотить чуждых ей человечков с их моторизованными скорлупками и водолазными приспособлениями.

Море не нуждалось в людях. Они были инородны ему. И человеческая любовь и восторг перед синими просторами извечно, как уяснял Одинцов, оставались неразделенными.

Про себя он восхищался стариком, спокойно и уверенно обходившимся с этой неукротимой стихией, некогда едва не погубившей его. Старик, успешно выдержавший атаку времени, несгибаемый, полный оптимизма и внутренней силы, знал повадки океана, как дрессировщик — натуру хищников. И когда у Одинцова, неизменно терявшего направление к берегу в бескрайности водной шири, захватывало дух от осознания всей жути простиравшейся под днищем суденышка бездны, он невольно переводил взгляд на бывалого моряка, равнодушно цедившего указания команде.

Остальная троица, усвоившая в свое время мореходные навыки, также не паниковала перед жестоким водным миром и противодействовала качке и ветрам на удивление слаженно.

Необходимую отмель удалось найти лишь на пятый день упорных поисков.

Когда капроновый трос с грузилом, заменявший эхолот, в очередной раз канув в глубину, внезапно остановил свое скольжение на колесике блока, и бурунчик волны взвихрился на бирке с отметкой «50 м», старик, удовлетворенно крякнув, произнес:

— Вроде она… На самый край вышли, давай лево руля…

— Может, нырнем? — спросил Одинцов.

— Куда? — удивился старик.

— Как куда?

Команда зашлась в хохоте. Старик, цыкнув на развеселившуюся молодежь, пояснил:

— Успеешь. Банку очертить надо. Границы нащупать. Иначе — проныряешься. Пока туда, пока сюда… Весь керосин на компрессор ухайдокаешь. Акваланг не жабры. Боезапас. Все понял? Или… понравилось?

Да, понравилось! Это был незабываемый миг, когда, впервые очутившись в солнечном пространстве воды, он воспарил в нем, обтекаемый роем пестрых рыбок, с каким-то изумлением соображая, что подобен им, что может дышать, наслаждаясь своим послушным невесомым телом, которому доступны любые невероятные кульбиты.

Это был миг блаженства и восторга. Быстренько, впрочем, прошедший. У размытой подводной скалы, гнилым зубом выпирающей из песка, он увидел акул, дерущихся за добычу: разодранную в ветхие клочья рыбину. Две серебристые сабли, мельтешащие в поединке, быстротой и точностью своих агрессивных движений заставили его содрогнуться от невольного, первобытного страха. Ощущение полета и легкости движений тут же ушло, смененное объективным осознанием своей неповоротливой беспомощности перед хищными стремительными тварями, и он, вспотев в скованно обтянувшей тело резине гидрокостюма, поспешил, заполошно и неуклюже дергаясь всем туловищем, наверх, где колыхалось темным пятном спасительное днище катера.

Старик, выслушав его рассказ, бесстрастно пожал плечами. Сказал:

— Да разве это акулы? Мелюзга. По носу дашь — отвалят со свистом… Большая белая — согласен, вепрь! А эти… — Обернулся к Игорю. — Ты в глубину пойдешь, возьми ружьишко. Акула под маринадом, доложу, оч-чен-но даже… Мясо белое, плотное…

Банку очерчивали два дня, ставя притопленные буйки. Затем, определив ее условный центр, начали готовиться к погружениям.

Первым ушел в глубину Игорь.

Одинцов проводил взглядом черные плавники ласт, растаявшие в сумеречной придонной сини.

Жемчужную россыпь воздушных пузырьков смела в свой гребень легкая волна, качающая льдистый студень медуз. Шмыгнула мимо лица летающая рыбка, ударилась о колыхающуюся за бортом воду и, подобно брошенному крученому камню, заскользила вдаль стремительным слаломом, отталкиваясь от тугой бирюзовой толщи в туманце радужного трепета своих плавников-крылышек.

— Будем ждать результатов, — вздохнул моторист Василий, любовно протирая старым дырявым полотенцем лоснящуюся черным затертым пластиком защитную крышку мощного движка.

Потянулись минуты ожидания.

Страховочный трос чертил по воде, меняя углы наклона.

— Иголку он у себя из задницы, что ли, выковыривает? — недовольно бурчал старик. — Вот же елозит…

— Может, от акул отбивается, — невозмутимо высказал свою версию Вова, занятый прочисткой клапана и седла в запасном редукторе второго акваланга.

— Типун тебе, ботало…

Вода за бортом с шипением разверзлась. Показалась маска, на четверть заполненная затекшей водой, после на днище катера полетело подводное ружье и здоровенный, в светло-коричневых мраморных прожилках осьминог, грузно шлепнувшийся под ноги Одинцову, инстинктивно отпрыгнувшему в сторону от омерзительных, в белых болячках присосок щупалец.

Взобравшись на борт, Игорь беспечно заявил:

— Не слышу выражения благодарности за обеспеченный моими трудами ужин. Аплодисменты, пожалуйста…

— Ты за чем нырял, обормот?! — повысил голос старик. — Ты чего, на рыбалку сюда прикатил?! По турпутевке?!

— Докладываю, — ответил пловец дурашливо. — Я проникал в недра мирового во всех смыслах океана в нелегальных поисках немецкой подводной лодки. — Он неторопливо растирал кончиками пальцев округлый багровый рубец, оставленный врезавшейся в кожу маской. — Намордник менять надо, — добавил с досадой. — Течет, резина старая, еще советская…

— Сбиваетесь с курса… — недовольным голосом сказал старик.

— Да, я возвращаюсь к теме. Итак. На чем мы остановились? На поисках лодки. — Игорь обернулся на рассерженного отца. Затем обескураженно улыбнулся, мотнув коротко стриженной головой. — Какие поиски? Все найдено. Лежит наша «немка»! Под нами!!! — проорал восторженно, ткнув пальцем себе под ноги.

— Чего?! Сынок, правда?!

— Правда, папаня, правда! Твоя причем…

— Ну, рассказывай!

Одинцов переводил ошарашенный взгляд то на океан, то на небо.

Сбылось! Неужели — сбылось?!

И дело даже не в том, что находится в этом ржавом подводном крейсере, хотя, что называется, хотелось бы… чего-нибудь этакого… материальнозначимого. Но все-таки в данный миг главное заключалось в ином…

Тот уже бесконечно давний вечер в промозглых подмосковных Люберцах с нетрезвыми романтическими планами, та нудная и нервная дорога через всю Европу наконец-то реализовались в сегодняшнюю действительность, где был океан, затерянный в нем остров и всамделишная подводная лодка, находившаяся прямо под ними! Сбылось! И что бы уже ни было после…

— Значит, так, — продолжил Игорь устало. — Радоваться, если честно, пока нечему. Лодочка не подарок. Затонула — во всех смыслах. Вся в наносах песка. Шнорхель сгнил, но рубка цела, как каменная, хоть бы что ей…

— Ну так железо-то какое! — вдумчиво и благожелательно поддержал старик. — А потом, кто его знает почему, но морская вода порой — консервант! Вроде все проесть должна, а — наоборот!

— Крен на левый борт, — докладывал Игорь. — Дифферент — на корму. Туда не подобраться, полностью улезла в дно. Прогулялся я вдоль правого борта, дошел до отсека, где сортир с ящиками…

— Ну? — выдохнул Вова.

— Дырища… Метр железа до палубы чистый, без грунта, потом песок, а поверх песка — дыра. С футбольный мяч. Начал копать, она все шире и шире… Вода так обшивку прогрызть не могла. Значит… — Он помедлил. — Или боевое ранение, или…

— Или кто-то на лодочке уже побывал, — вырвалось у Одинцова.

— Все свинчивают до моего заезда, — заметил Василий убежденно. — Золотое правило. Без перспективы исключений из него. Нахожу место под солнцем — солнце заходит!

— Погодите пыль пускать в свежий воздух! — покривился старик. — Заныли, русалки! «Дыра», «прореха»… Дай акваланг!

— Да ты чего, отец… Сорок три метра!

— Я с них всплывал!

— Ша! — бахнул кулаком в борт Вова. — Притихли, не на профсоюзном собрании! Ты, дед, себе бесплатной могилы не ищи. На сорока трех метрах пернешь — и дух из тебя вон… Я нырну! — Он закинул за спину баллоны, принял из рук Игоря ласты.

— А можно я? — вырвалось у Одинцова. — Прошу… Мне надо… А, ребята?

— Сорок три метра! — повторил Вова.

— Да замотал ты со своими метрами! — взревел дед.

— Ладно, пусть ныряет чека… — с безразличной покладистостью согласился племянник. — Осваивает мирную специальность.

Натягивая гидрокостюм, Одинцов выслушивал поспешные наставления Игоря:

— Будешь на глубине, дернешь фал один раз: прибыл! Два раза: значит, с давлением в баллонах порядок…

— Три раза, — торопливо перебил Одинцов, уже многократно прошедший экзаменовку, — значит — выхожу наверх. Сучу фалом — спасайте…

— А если потрясешь три раза?

— Запутался, нужен страхующий.

— Верно. Ну давай! Не спеши, окуни головку, отдышись, маску проверь…

— Понял.

— Смотри, тут как в разведке: одну мелочь упустишь, много чего крупного приобретешь…

Маска сидела плотно, как медицинская банка, воздух подавался обильно, и Одинцов, поглядывая на наручный глубиномер, не торопясь устремился в беззвучную, податливую глубину, ощущая, как исподволь растет давящая боль в ушах.

Он выдохнул воздух через нос и сделал несколько глотательных движений. Боль ушла.

В фиолетовом придонном сумерке увиделся черный надолб рубки с пеньками отвалившихся антенн, поникшая труба палубной пушки, ровно затянутый бархатом грязно-зеленых водорослей корпус, увязший в длинных барханах блеклого, утратившего с глубиной цвет песка.

Подплыв к крейсеру, он не без волнения коснулся шершавой поверхности изъеденного солями металла — свидетеля иной эпохи, знавшего прикосновения давно ушедших в вечность людей — теперь безымянных…

От рубки проследовал к правому борту, высившемуся над ровным песчаным наносом, углядев отгнивший от корпуса шнорхель. Следы пребывания Игоря увидел сразу: взрыхленный бархан и неглубокую лунку, вырытую у канта шва, указывающего на переборку между отсеками.

Вплотную приблизившись маской к черной прорехе, Одинцов ощупал пальцами края отверстия.

Металл ломко истончался на них, но определить происхождение пробоины было сложно; единственное, что вселяло подозрение, — ровная вертикаль правого края, словно прорезанная сваркой.

Из дыры пулей выскочила рыбка, ткнувшись в стекло маски, и Одинцов, едва не упустивший от неожиданности загубник, дернулся всем телом назад, на несколько секунд утратив ориентировку в пространстве.

Затем, вернувшись к пробоине, принялся углублять подкоп.

Плотный, словно прессованный, песок с трудом поддавался напрасно скребущим по нему пальцам, клубясь в воде и тут же оседая на прежнее место.

«Артель „Напрасный труд“», — подумал он и в подтверждение такой мысли услышал сухой щелчок контрольного устройства минимального давления, призывающий к всплытию.

Призыву Одинцов с готовностью подчинился, тем более вдали мелькнул темной могучей торпедой силуэт неизвестной по породе, но явно «стремной» рыбины.

Взобравшись на катер, поведал компаньонам:

— Песок — как промерзший, не прокопать…

— А что насчет дыры? — поинтересовался Василий.

— О ней и речь… Не понять… Без землесосного снаряда — уныряемся!

— Где ж его взять? — поскреб подбородок самый старший человек на судне. — Землесосный… Таким бы управиться…

— Тротил имеешь в виду? — спросил Вова со значением.

— На него, родимого, вся надежа… Как бы вот только заправить его туда половчей…

— Это не извольте беспокоиться, — сказал Одинцов. — Мое образование позволяет справиться с поставленной задачей. Тут три основных момента: герметизация взрывчатки, ее грамотная «оплетка» детонирующим шнуром и, главное, уплотнение…

— Что за уплотнение? — спросил Василий.

— Уплотнение, — ответил специалист, — есть метод регулирования и концентрации разрушительной силы взрыва. С подрывной работой не знакомы? Объясняю. Если положишь шашку динамита на асфальт и запалишь ее, вороночка будет так себе… А придави шашку мешком с песочком, первая же машина, попади в образовавшуюся колдобину, через крышу без колес в кювет слетит… Ну а песка тут… — Одинцов выразительно раскинул руки.

— Короче, твой фронт работы, — кивнул дед, — диверсионно-террористический. Ну, запрягай, — обернулся к Василию. — Поехали осьминога шинковать, чего на волне беса качать…

— Погодите, — сказал Одинцов. — Я вчера по шоссе ехал, видел рыбацкий поселок с пирсом… А потом на карту взглянул — он же отсюда практически по перпендикуляру приходится… Так чего мы горючку жжем, лишние мили нарезаем? Идем туда, договоримся с народом о парковке… А по шоссе на «Мерседесе» — двадцать минут от дома…

— Мысль, — сказал Вова.

И резвые винты «ямахи», взбив клокочущую пену, вздернули нос катера, устремив его в сторону неразличимого, застланного океанской ширью, берега.

— А ты умел плавать, папа, — задумчиво молвил Игорь, ловя растопыренной ладонью секущие капли летящей из-под киля воды. — Тут на катере пока докувыркаешься — чокнешься…

— Это был вопрос желания, — сказал старик.

— Какого? — попросил уточнить Игорь.

— Наверное, желания вернуться сюда на плавсредстве со своими потомками… Еще вопросы есть?

В рыбацкую деревеньку они прибыли как раз к окончанию сиесты.

Пообедать решили в кабачке, располагавшемся на втором этаже старинного двухэтажного строения, громоздко высившегося над однообразными беленькими домишками на круче мощенной булыжником улочки.

Василий, взяв на себя обязанности переводчика с испанского, разъяснил хозяину кабачка — пожилому усатому толстяку с лобастой плешивой головой, не понимавшему, как и все сельские жители, английский язык, необходимость устройства катера в здешней гавани. Толстяк на таковое намерение отреагировал положительно и весьма оживленно. Радушие кабатчика имело, впрочем, меркантильные корни.

Любезным жестом пригласив толмача к окну, владелец заведения указал на видневшуюся за дюнами водонапорную мельницу, пояснив, что данное сооружение — его бесполезно простаивающая собственность, вход в которую снабжен крепкой дверью, и за умеренную плату в пятьдесят долларов в месяц он готов сдать героям-подводникам бастион в качестве склада для оборудования.

К мельнице примыкала полуразрушенная пристройка, в которой, по словам кабатчика, — в так как себе средние века проживали монахи-францисканцы и конкистадоры.

За сохранность катера предлагалось не беспокоиться: искусственный заливчик, отделенный от океанских свирепых валов массивными, наваленными друг на друга бетонными тетраэдрами, перегораживался на ночь стальной трубой, фиксируемой на вмурованных в прибрежных валунах сваях.

Залив хорошо просматривался, и появление любого чужака было бы сразу замечено.

Однако, как пояснил кабатчик Василию, случаев воровства здесь и не помнили: остров есть остров, все на виду… Кроме того, испанские уложения о наказаниях, ведущие свою историю от времен инквизиции, особенной гуманностью порадовать жуликов не могли. Помещение мельницы хозяин использовал как мастерскую: здесь был верстак с тисками, различные инструменты, лопаты и кирки, а подземный ход вел в подвал, где хранились бочки с домашним вином.

Компания осталась дегустировать местные напитки, а Одинцов, поймав такси, покатил в город.

Он хотел побыть один. Хотел разобраться в себе, в той новой жизни, что несла его в неведомое будущее, трепетно и смутно предполагаемое в каких-то неопределенных прогнозах, хотя в одном он уверился прочно: к прошлому уже не вернуться. Нельзя возвращаться. Нельзя, как бы ни было трудно, какие бы препятствия ни ожидали его. Он должен идти напролом или же карабкаться из последних сил, но двигаться только вперед; он еще сильный мужик, и как бы ни диктовало слабоволие вернуться на брошенные рубежи — в московскую обжитую квартирку, к старым друзьям и связям, — он обязан отринуть прежнее существование, чьей основой было усердное выживание, но никак не полноценная жизнь. А полноценная — значит, вольная.

Когда-то он подсчитал, что средняя жизнь человека равна всего лишь четыремстам тысячам часов. Всего-то…

Ныне у него оставалось менее половины первоначально отведенного лимита. А контрольное устройство, внятным сухим щелчком указывающее на минимальный жизнезапас в баллонах, в сухопутном плавании частенько не срабатывает. А потому следует поднять все паруса!

Конечно, со временем — и весьма скорым, необходимость продолжать бега отпадет, полковник Одинцов сможет спокойно прийти в ту же контору за пенсионным удостоверением, но только подобное — успеется, и на родную землю он возвратится, чтобы лечь в нее…

Пройдясь по набережной, уселся на скамеечку, глядя на пляж, усеянный грибками солнцезащитных зонтов и бронзовыми телами купальщиков.

Над океаном дрожало золотистое марево. Косые паруса яхт, облитые солнцем, белели на синем горизонте глубокой воды.

Рядом с Одинцовым сидела какая-то женщина, читавшая газету.

Не без некоторого удивления он, присмотревшись, уяснил, что газета отечественная, датированная вчерашним числом.

— Простите, вы… из России? — спросил механически, но еще прежде, чем вырвались эти слова, лицо его словно обдало внезапным лихорадочным жаром, и, пристально и завороженно глядя в ее зеленоватые, растерянные от нежданного вопроса глаза, он, обмерев, понял:

«Вот! Она!»

— Да, из России. — Интонация была отчужденной, но и парадоксально доброжелательной. Или так ему показалось?

«Она!»

Его захватило какое-то нутряное, безошибочное чувство обретения того, к чему подсознательно шел всю жизнь.

Впрочем, такое уже однажды случилось…

Когда-то, в другой жизни. Он ехал в автобусе и увидел женщину. И также пронзительно понял: вот, нашел! И надо немедля подойти, заговорить, ни в коем случае не дав ей затеряться в толпе за сомкнувшимися на остановке дверьми…

Но в руках Одинцова была какая-то дурацкая авоська, из которой выглядывал мороженый рыбий хвост, он был одет в старое неуклюжее пальто, специально предназначенное для автобусной толчеи, а дома его дожидалась законная супруга — с ужином и гостеприимно распахнутым халатиком.

Незнакомка же смотрела на него выжидающе и внимательно. Она тоже понимала: вот он…

А он… отвел глаза в сторону и, когда уже она выходила на остановке, воровато покосился ей вслед, поймав взгляд, в котором с удрученной насмешкой читалось: что же, ты…

И эта давняя немая встреча, ниспосланная, конечно же, свыше, долго и мучительно досадно грызла его пустотой своего исхода.

Вторично отвергать благосклонно предоставляемый судьбой шанс он не желал.

— Здесь продают русские газеты? — спросил с вымученной иронией, глядя на русую милую челку и нежную кожу щек, покрасневшую от настырно дующего бриза.

— Нет, заехал приятель мужа, привез… Хотите почитать?

— Захватывающие новости об очередных убийствах и о злодеяниях наших коррупционеров? Нет, наверное… — Он покачал головой. — Это чтиво вызывает у меня неизменно безответный вопрос: может ли наступить конец света в одной отдельно взятой стране? Она усмехнулась. Спросила без интереса:

— Отдыхаете здесь?

— Живу… Вроде бы как.

— А вот это действительно новость… — Она изучающе посмотрела на него. — Думала, я здесь одна такая… Из России, имею в виду. Впрочем, я здесь с ребенком и с сестрой мужа… Так что — не одна…

— А что же муж?

— Муж… — Неопределенно качнула плечом. — Муж когда-нибудь тоже присоединится, надеюсь. А пока живет в Ленинграде, Питере то есть. Работает…

— Я понял, — сказал Одинцов. — Правильное решение.

— Что вы поняли?

— Что лучше и проще, — кивнул на газету, — заботиться лишь о собственной безопасности и не звонить каждые полчаса домой, справляясь, все ли живы, вернулся ли ребенок с улицы…

Она не ответила, напряженно вглядываясь в океанскую даль, словно пытаясь различить в ней лишь одно ей ведомое.

— Послушайте, — произнес он. — Я… безо всяких, поверьте…

— Вы хотите меня куда-нибудь пригласить, — подсказала она безучастно.

— Да, — подтвердил он. — С искренним уважением ко всем обязательствам вашего брака.

— Врете.

— Знаете… — Он улыбнулся смущенно. — Что, если я возражу вам такой вот фразой: «Я практически вас не обманываю»?

Она рассмеялась.

— Хорошо. Угостите даму мартини?

— Как вы думаете, каким будет ответ? Кстати: меня зовут Сергей.

— Вера… — Она протянула ему тонкую, нежную ладонь.

— А сестру зовут Надеждой? Или Любовью?

— Сестру зовут Леной. Вы… — Она с секунду помедлила. — Какая у вас профессия? Если не секрет, конечно…

— А угадайте, — сказал Одинцов.

— А вот не могу, потому и спрашиваю.

— Вообще-то родом мы из КГБ, — со вздохом произнес он и, уловив не то чтобы испуг, но явную обескураженность в ее глазах, добавил: — Да вы не бойтесь, это не заразно…

— И вы меня опять практически не обманываете, да?

ИНТРИГИ ГОСПОЖИ ЛУНЦ

Фире Моисеевне потребовалась неделя, чтобы отойти от шока, в который ее ввергли внезапно нагрянувшие из жуткой страны варваров и бандитов страшные посетители, нагло захватившие половину столь милой ее сердцу испанской недвижимости.

А ведь как славно и безмятежно все начиналось!

Впервые в жизни у нее появился собственный дом у теплого иностранного океана, банковский счет и машина; впервые в жизни она ощутила себя состоятельным, не должным ежечасно бороться за унизительную корку хлеба человеком; а те мерзкие толстосумы-кровососы, пускай и обманутые ей, остались в далекой тюрьме народов, разграбляя ее остатки и колошматя друг друга из пистолетов и автоматов.

Перед зарубежными кредиторами госпожа Лунц также не испытывала никаких моральных неудобств, считая их проходимцами, решившими поживиться на бедах несчастного русского народа, к которому в данном его значении она, без сомнения, причисляла и себя.

И вот она снова толкается бок о бок с представителями этого народа. За что же ей выпало такое большое еврейское счастье?

Отчаяние сменилось озлоблением: присутствие пятерых оккупантов в ее тяжко завоеванном в жестокой схватке с жизнью жилище становилось нестерпимым.

Шикарная вилла превратилась в коммуналку.

Этот очевидный факт незваных жильцов тем не менее не смущал, и бывшая полновластная хозяйка имения, скрипя стальными коронками, начинала постигать всю глубину моральных мук российской постреволюционной аристократии, ущемленной в своих жилищных правах плебеями-подселенцами.

Сын Наум также глубоко и обреченно вздыхал, не способный ничего предпринять против наглых захватчиков жилплощади второго этажа, на чьей стороне были число, напористость и, чего греха таить, грубая физическая сила.

Однако, как полагала Фира Моисеевна, какой-то выход из ситуации непременно обязан был отыскаться.

В мозгу кроткой дамы поневоле начинали роиться мрачнейшие картины массового отравления интервентов некачественной колбасой, взрыва бензобака их «Мерседеса» с помощью химсредства замедленного действия, наконец — усечения голов при погружении во сон…

Фира Моисеевна с озабоченностью начала обнаруживать в себе готовность к созданию ряда мысленных образов, способных живо заинтересовать психиатра либо прокурора.

Сын Наум, верный своей основной специальности официанта, подрабатывал в местном итальянском ресторанчике и как-то, вернувшись с работы, обронил, что шеф его, мол, авторитетный на острове человек, способный набить чучела из неугодных ему лиц, в категорию которых ему, Науму, очень не хочется попадать.

Данным высказыванием любимый и единственный отпрыск откликнулся на намеки родительницы о целесообразности выноса из предприятия общепита трофейных продуктов.

Вспомнив прилагательное «авторитетный», Фира Моисеевна решила лично познакомиться с хозяином заведения, дабы осторожно посетовать ему на проблемы текущего бытия.

При благоприятном развитии диалога и в исключительно крайнем случае! — как рассуждала она, за изгнание интервентов итальянцу можно было бы и заплатить тысчонку-другую…

Следуя этакой путаной логике, схожей с наитием игрока в рулетку, Фира Моисеевна, вдев в уши фальшивые бриллианты и отгладив парадное платье из креп-жоржета, начала собираться в ресторан, где как раз нес вахту ее непутевый Наумчик.

До обсуждения своих действий с сыном она не снизошла — Наум был для нее некой условной моделью инородных религий: заплечным крестом, кармическим грузом или же бытовым воплощением того самого ослепительного, как встреча с граблями в темном сарае, еврейского счастья.

Сопровождая скрежетом зубовным умещение артритных голеностопов в модные колодки выходных туфель, она еще пыталась просчитать возможные каверзы, связанные с обращением в неформальную местную структуру, однако и без того слабо развитое чувство прогноза приглушалось накопившимся раздражением и носорожьим устремлением к активному действию.

К тому же последнюю каплю в переполненную чашу ее негативных эмоций обронила младшенькая внучка, плаксиво спросившая:

— Бабушка, почему в туалете не плавают рыбки?

— Какие рыбки, золотце?

— Дедушка с чердака сказал, что из икринок вырастают рыбки…

— Он правильно сказал, солнышко…

— Я положила в туалет всю банку икринок, а рыбок нет… Взвизгнув, Фира Моисеевна бросилась к унитазу, глубоко склонившись над ним. Затем, кривя губы, застонала, едва не плача:

— Проклятый дед! Целый контрабандный килограмм черной икры! Научил ребенка!

И, руководствуясь теперь уже исключительно праведной ненавистью, теснившей ее грудную клетку, госпожа Лунц спешно отправилась в ресторан.

Слегка удивленный появлением родительницы, Наум представил ее своему боссу.

Босс, исполненный достоинства и уверенности тридцатилетний итальянец с двухдневной модной щетиной и набриолиненными волосами, учтиво приветствовал престарелую еврейскую маму подчиненного ему человека.

— Я чувствую, — загадочно улыбаясь, произнесла по-английски Фира Моисеевна, — мой мальчик находится в надежных руках…

Итальянец не понял ремарки, произнесенной на доморощенном русско-британском диалекте, ибо с недоумением воззрился на свои обильно заросшие черной шерстью конечности, украшенные золотыми браслетами, массивным, в бриллиантовой россыпи «ролек-сом» и целой коллекцией перстней.

«Мафия», — оформилась в сознании Фиры Моисеевны деревянная мысль, ассоциативно связанная с нагромождением ювелирных излишеств.

Далее, влекомая гипнотической инерцией к общению с сильным острова сего, она попросила итальянца, представившегося как сеньор Джованни Оселли, отвлечься на доверительный разговор.

Уселись на высоких табуретах у стойки бара.

Сиденья табуретов показались Фире Моисеевне маловатыми, хотя соскользнуть с них, в силу особенностей своей фигуры, она не сумела бы и при желании.

В начавшемся общении перед госпожой Лунц возникла неподдающаяся преодолению высь языкового барьера: уклончиво и витиевато разъяснить на чужом, английском языке деликатные нюансы насущной проблемы не удалось, и потому пришлось обойтись кондовыми и конкретными терминами, подразумевавшими в иной ситуации явку с повинной и полный «раскол».

Осознав-таки наконец свое нечаянное признание в мошенничестве и одновременно недвусмысленный призыв к покровительству в таковом деянии, госпожа Лунц пустила запоздалую слезу, ударившись в пространные рассуждения о тяготах суровой доли русской женщины, о мировой несправедливости в разделе благ и о своих личных выдающихся заслугах в истории современного человечества, нуждающихся в соответствующем материальном признании.

Собеседник, с завидной выдержкой прослушав монолог гостьи, угостившейся в течение беседы тремя порциями двойного джина с тоником, вынес следующее резюме: он, дескать, приступает к процессу напряженного раздумья, каким именно образом помочь подчиненному официанту в лице его мамы, однако сеньоре Лунц, в свою очередь, надлежит запастись терпением в ожидании оказания данной помощи.

Домой Фира Моисеевна вернулась, обнадеженная верой в могущество итальянца и лишь издалека, вторым планом, досадуя на свою вынужденную откровенность.

Пятерка негодяев, вернувшаяся из очередного странного плавания по океанским окрестностям, жарила на заднем дворе шашлыки из тунца и, гогоча, предавалась обильным пивным возлияниям.

С презрительным прищуром обозрев компанию мерзавцев, Фира Моисеевна подумала, что заготовила для нее наконец-то свои шампуры!

Спала все-таки госпожа Лунц тревожно, чутко, с ощущением некой совершенной ошибки, занозой сидевшей в подсознании, и из череды бессвязных и воспаленных грез ее вырвал ночной позыв к мочеиспусканию.

Встав с кровати, она с закрытыми глазами нащупала ночной горшок, отметив с похвалой себе предусмотрительность в такого рода удобстве, но, когда позыв удовлетворился, горшок, сомнамбулически переносимый в дальний угол, выскользнул из вялых со сна пальцев, что было расценено Фирой Моисеевной, вынужденной совершить значительный интервал в просмотре сновидений, как дурной знак.

Джованни Оселли, процветающий владелец двух ресторанов и дискотеки, уже десять лет проживал на Фуэртевентуре, приобретя на острове действительно немалое влияние.

Празднично-благостная жизнь курортного архипелага имела свою изнанку, и тайны этой изнанки — теневого пласта криминального бизнеса, были всецело господину Оселли доступны.

На островах, как и повсюду в мире, существовала система, обеспечивающая торжество человеческого порока. Столпами системы были наркотики, проституция и игровой бизнес.

Казино функционировали легально, хотя требовали дорогостоящих лицензий и постоянного, также недешевого взаимодействия с властями; проституция, загнанная в подполье, успешно в нем обустроилась, без излишней рекламы удовлетворяя курортные страсти, а наркотики, довольно легко поставляемые на острова трудно контролируемыми морскими путями, были гораздо дешевле, чем на материке, и Джованни, посмеиваясь, не раз замечал компаньонам, что низкие цены на отраву должным образом соответствуют безналоговому статусу здешнего региона…

Внезапно заявившаяся в ресторан старуха — полнейшая, как он понял, дура, — изложившая ему на ломаном английском свои необоснованные претензии к пятерым русским парням, вызвала у него снисходительное недоумение.

Руководствуясь полученной информацией, он без труда бы мог отобрать у этой старой курицы все плоды ее случайно удавшейся аферы и депортировать семейство обратно в Россию, тем более и официант, и его странная мама имели всего лишь временные испанские визы, дающие право на пребывание в стране шесть месяцев в году.

Однако завладение чужим имуществом с помощью шантажа и использования связей с иммиграционными чиновниками в намерения Оселли не входило. Жертва, конечно, сама шла в чесавшиеся руки, но он считал пропащим для Бога того охотника, который убивает ищущего у него защиты и помощи зверя.

С другой стороны, влезать в какие-либо разборки с людьми, объективно имевшими права на часть дома, он тоже не хотел.

Во всей этой истории его интересовало иное: что эти пятеро делают на Фуэртевентуре?

Переселились сюда? Вряд ли. Эмигранты в подобном составе на новых местах не устраиваются.

Между тем из услышанного следовало, что присутствие данной команды на острове носит характер долговременный.

Каждый день, судя по пояснениям старухи, парни целеустремленно уходят далеко в море с аквалангами. Зачем? Гарпунить рыбу? Но и заядлые охотники не сподобятся столь регулярно бороздить ветреный океанский простор. Или они пробавляются подобным промыслом? Опять-таки едва ли, учитывая, что, по крайней мере, один из них занимался до сей поры серьезным бизнесом. А так резко стезю не меняют.

Тогда что же? Конкуренты по поставкам наркотиков? Тем более до того они крутились на Тенерифе — главном рынке…

А может… парни ищут затонувшие суда?

К этой внезапной идее Оселли отнесся довольно-таки серьезно. Подобный род занятий воспринимался им, знавшим историю архипелага, не как романтическая блажь, а довольно-таки реальное дело.

К тому же в сегодняшней газете он прочел, что подводное кладоискательство — одна из основных статей государственного дохода Кубы.

Здесь, на Канарах, в течение веков шли беспрерывные пиратские войны за овладение архипелагом — стратегическим форпостом Атлантики. И десятки испанских, английских, португальских и французских кораблей, зачастую груженных вечными ценностями — золотом и драгоценными камнями, нашли свой последний приют в глубинах под вулканическими скалами.

С самими кладоискателями Оселли встречаться не довелось, но среди местного населения бытовали разговоры об удачливых ныряльщиках, захватывающе быстро и уверенно разбогатевших…

Кто знает, может, эти русские, поковырявшись в каких-либо архивах, нашли толковую информацию?

Но тогда вступать с ними в конфронтацию, тем более отстаивая интересы какой-то выжившей из ума идиотки, совершенно не следовало.

А следовало срочно поговорить со своим партнером и старшим братом Набилом, имевшим яхту, два катера и десяток головорезов из Англии — родственничков его супруги, занятых той самой подпольной проституцией и распространением среди нелюбящих жизнь существ необходимых им для быстрейшего самоуничтожения снадобий.

МАНЕВРЫ ХИТРОГО ТОФИКА

Получив известие о гибели Исы, Куди Баргулов срочно вылетел из Нью-Йорка в Москву. Дело с расчетами по конфискованному кокаину принимало скверный оборот. С поставщиком товара из Колумбии он расплатился, теперь в должниках оказывался Иса, который, в свою очередь, должен был получить деньги с увиливающего от ответственности азербайджанца.

Однако детали московских межгруппировочных переговоров Куди не знал и, прибыв в столицу, немедленно собрал после скорой процедуры похорон наследников усопшего партнера, объявив им о неуплаченном долге.

Требований его никто не опровергал. Занявший место пахана угрюмый, туповатый Юсуп мгновенно связался с Тофиком, но разговора не получилось: азербайджанец с возмущением заявил, будто расплатился с Исой полностью накануне роковой даты разборок с залетными «обмороками» и готов предоставить свидетелей, участвовавших в передаче денег. Если же, добавил тоном человека, абсолютно не сомневающегося в своей правоте, его хотят «развести» как терпилу-лоха, он, не считаясь ни с чем, готов на священную войну с бесстыжими вымогателями.

Пришлось, поневоле принеся извинения, зачинать дознание, кропотливо восстанавливая события последних часов пребывания Исы на поверхности планеты.

Стукач Гриша, околачивающийся в азербайджанской шобле, подтвердил, что имел место сход, «предъяви» Исы были приняты, после чего он с братом Тофика Исмаилом отвез на квартиру покойного портфель с валютой. Деньги он видел: Тофик продемонстрировал им содержимое кейса в своем кабинете.

Два охранника, несшие в тот вечер боевое дежурство в апартаментах босса, также подтвердили, что хмырь с портфелем по своему приходу уединился с Исой и после краткого с ним общения, содержание которого осталось неизвестным, удалился восвояси — уже без портфеля.

Утром же Иса отправился на «стрелку» с пустыми руками, ничего из дома не взяв.

Обыск квартиры результатов не принес: найденный портфель оказался безнадежно невесомым, а в двух обнаруженных тайниках хранилась какая-то мелочь: восемь тысяч долларов, три тысячи немецких марок и золотишко в песке и в изделиях, чей общий вес составил полкилограмма. Следствие зашло в тупик.

Подозревать Юсупа в нечистой игре Куди не мог: тот не отказывался от финансовых обязательств, единственное — просил беспроцентной отсрочки по выплате.

Были подвергнуты допросу с пристрастием охранники, но и такое мероприятие оказалось напрасным.

Парни истово клялись Аллахом, предками и родителями, что не притрагивались ни к каким деньгам, и просили оружие, дабы самим пустить себе пули в головы, если кто-либо из старших способен усомниться в их честности.

Куди, неплохой психолог, с ледяной безучастностью выслушивая их пламенные клятвы, понимал, что актерствовать столь виртуозно эти два деревенских чурбана не сумели бы, невольно бы проколовшись при допросе в какой-нибудь естественной реакции. То есть искренность подследственных сомнений не вызывала.

Одно лишь странное совпадение настораживало Куди: привоз денег Исе поздним вечером и его убийство буквально через несколько часов, ранним утром. Это была единственная малюсенькая трещинка в глухой стене, вставшей на пути расследования.

Кроме того, были получены косвенные данные, что «отморозки» автоматическим оружием не располагали, а имевшиеся «тотошки» оставили на съемной квартире в точном соответствии с блатными правилами не брать на «стрелку» оружие. В мирных намерениях оппонентов не сомневался и осторожный Иса, поскольку, заподозри он хотя бы тень угрозы, — обставил бы свидание с беспредельщиками страховочными заслонами и провел бы его не на улице.

Откуда же тогда вынырнули эти «Калашниковы»?

Происки Тофика? Вполне вероятно. Но где доказательства? Ушлого азербайджанца, рьяно заботившегося о личной безопасности, в подвал не затащишь, пустыми угрозами не проймешь…

Выход подсказал Юсуп:

— Если Тофик Ису замочил, значит, Исмаил этот тоже кое-что знает. Уверен. А кто Исмаил? Пес бродячий. Накинем на него ошейник, к себе привезем, все скажет!

— А если нет? — засомневался Куди.

— У меня один парень хорошую штуку придумал, — вдумчиво ответил Юсуп. — Укладываешь терпилу в ледяную ванну и вставляешь ему паяльник в зад. Какой-то особенный эффект получается, все колются…

— Ответа не боишься?

— Какой такой ответ? — Юсуп осклабился, обозначая тем самым подобие саркастической улыбочки. — Никакого ответа! Мы Исмаилу не сторожа, куда кто пропадает, не знаем, это в милицию обращаться надо, она такие вопросы решает!

— Не решает, — усмешливо качнул головой Куди.

— Тем более! Если она не решает, почему мы должны? В Москве каждый день люди пропадают! Ушел из дому и не вернулся… Слышал? И убивают людей каждый день. Вот убили Ису, мы к Тофику ходили с вопросом? Нет! Так если мы Тофика не оскорбляем, зачем ему нас оскорблять нужно?

— Аи, молодец! — хлопнул себя ладонями по коленям Куди. — Аи, настоящий мудрец! Где телефон, давай команду!

Исмаил вышел из кабинета директора подведомственного группировке рынка с мутной, гудевшей как залетевший в плафон шмель, головой. Он ошалел от четырехчасовой скрупулезной сверки представленной ему «налоговой декларации» за последний месяц деятельности торгового бедлама и предвкушал скорый обильный обед в ресторане землячества с ледяной водчонкой, способной растворить взвешенную в мозгах муть сотен цифр, заполонивших сознание подобно таежному гнусу.

Не без удовлетворения оглядел припаркованный на служебной стоянке рынка свой новенький «крайслер», сиявший фиолетовым перламутром, и тут же ругнулся, стукнув кулаком в ладонь: переднее колесо машины было безнадежно спущено.

Наклонившись к шине, он всмотрелся в протектор, пытаясь различить в нем какую-либо каверзную железяку, продырявившую баллон, и сильно огорчаясь предстоящей нудной операции по замене колеса, однако беда не приходит одна: внезапно он почувствовал, как на голову ему опустилось что-то тяжкое и агрессивно целенаправленное; узор протектора поплыл перед глазами, а когда зрение удалось сфокусировать, он узрел лишь непроницаемую, пропахшую бензином, тряскую тьму какого-то замкнутого пространства, не сразу определенного им как автомобильный багажник, в котором он лежал в позе эмбриона с завернутыми за спину руками и заклеенным липкой лентой ртом.

Несмотря на боль в травмированной голове, Исмаил, обладавший завидной интуицией, сообразил, что его везут к себе в гости чечены, и, оценивая, каким образом сделано приглашение, мрачно представлял себе дальнейшее гостеприимство суровых хозяев.

— Все по плану, они его взяли! — услышался в трубке голос лейтенанта из наружной службы наблюдения, ведущей чеченскую группу захвата.

— Куда везут?

— В Монино, на базу…

— Доведите до ворот. Чтобы без транзита, а то…

— Само собой.

Полковник Константин Иванович, сладко потянувшись всем телом, высвободился из объятий удобного, с высокой спинкой кожаного кресла и прошелся по кабинету, подбрасывая на ладони обтекаемую, тяжелую трубочку телефона сотовой связи. Затем, подойдя к окну, набрал номер, пусто всматриваясь в дымное пространство города.

— Да? — прозвучал гортанный, резкий голос Тофика.

— Ну, это я, — небрежно сказал полковник. — Есть новости.

Плохие.

— Что такое? — встревожился собеседник.

— Чечены свинтили твоего кадра. Исмаила. Везут его в Монино. Знаешь, где там у них гнездовье?

— Ну, дом там был у Исы…

— И был, и есть. Там Юсуп и этот… дядя американский. Дядя на измену всех и подсадил, кстати.

— Ты же говорил, что все будет нормально! — взвизгнула трубка.

— А я и говорю…

— Но они же его колоть повезли!

— Не впадай в истерику, дурак! — рявкнул полковник. — Возьми себя в руки! Если не брезгуешь… И скажи спасибо, что держу ситуацию на контроле! Разнылся! У тебя все козыри на руках! На твоего человека напали! Беспредел устроили! Поднимай караул в ружье и гони туда! Их там всего-то — пятеро дохляков… Закончишь всех, понял? И учти: главный для тебя — американец, от него вся дурь…

— Это же война.

— Не думаю. Ты прав по всем пунктам: отбивал своего человека, нарвался на вооруженный отпор… Вперед! Слышь, Тофик? Теряешь время, оно сейчас знаешь, в какой для тебя цене?

— На шум ваши стервятники не слетятся?

— Во-первых, — ответил полковник вдумчиво, — стервятники любят исключительно падаль. Это я насчет конечного результата… Во-вторых, попрошу извиниться.

— Я пошутил…

— Извиниться материально, — добавил полковник. — По пути в Монино, на досуге, подумай, какая бы цифра могла мне понравиться. Ага?

Сбылись худшие ожидания!

Тофик, мчась в кавалькаде джипов, набитых своей возбужденной ратью, злобно раздумывал о проклятом менте, втянувшем его в кровавую катавасию, чей благоприятный исход прогнозировался весьма неотчетливо.

«Втянул, шайтан, и еще требует благодарности и денег! — скакали воспаленные мысли. — Лучше было бы заплатить эти доллары Исе…»

Но в прошлое не вернешься, а настоящее зависело исключительно от наглого всеведущего легавого и от его, Тофика, собранности, жестокости и отваги.

Мент, впрочем, всякий раз давал информацию не только стратегическую, но и тактическую. Вновь перезвонив Тофику, когда тот усаживался, торопя боевиков, в машину, объяснил, как незаметно пробраться к дому, в какие окна стоит проникнуть, и обрисовал схему ухода разрозненными группами с места предстоящей бойни.

Оставив машины в лесу, боевики, преодолев дощатый высокий забор, очутились на поросшем корабельными соснами участке.

Смеркалось, от съеженного снега, неровными ноздреватыми островками распластанного у подножия деревьев, веяло студеной сыростью, а переполненная талой водой почва была податливо-вязка, как подмороженная трясина.

Стряхивая на ходу глинистые комья, липшие к обуви, и скрываясь за влажными стволами старых деревьев, бойцы приблизились к кирпичному двухэтажному особняку, в котором светились два окна на первом этаже.

Тофик, приняв в дрожащие руки миниатюрный «кипарис», укрылся за серебристой траурной елью, обеспечивая перекрытие будущим жертвам путей к бегству. Себе в напарники он взял предателя Григория, кому загодя был выдан «Калашников» со спиленным бойком: Тофик решил покончить сегодняшним вечером с несколькими проблемами одновременно.

Тренькнуло разбитое стекло, в гостиную полетела световая граната, залив проемы окон неестественным молочным светом, а затем в особняк сноровисто ринулись бойцы.

Обошлось без перестрелки: обитатели дома трапезничали в гостиной, и разрыв мощного спецсредства ошеломил и ослепил всю команду, напрочь утратившую способность к сопротивлению.

Юсуп, движимый каким-то звериным инстинктом самосохранения, сумел нырнуть под диван, из-под которого его, обмочившегося от страха, облепленного клоками сбившейся пыли, довольно-таки долго, как забившегося в нору барсука, пришлось извлекать.

Не повезло «американцу», во время прорыва бойцов в особняк подвернувшемуся кому-то под горячую руку с кинжалом: зажимая кровавую рану на шее, он безмолвно корчился в агонии посреди гостиной, заставленной изысканной мебелью светлого ореха. По янтарному паркету растекалась черная блестящая лужа. Один из боевиков, приподняв за шиворот Юсупа, швырнул его, как тюк с ветошью, под ноги Тофика, чувствующего себя ничуть не лучше своей жертвы.

Пытаясь справиться с леденящей сознание оторопью, Тофик откашлялся, подбирая необходимые слова и отдаленно уясняя, что произнесение длинных фраз выдаст его волнение, не содействующее укреплению авторитета среди подчиненных. Выдавил на ожесточенном, сиплом выкрике:

— Ну! Где Исмаил?!

— Он в подвале… Мы с ним ничего… Мы только поговорить… — Юсуп давился словами. Небритая его челюсть лязгала золотом коронок, как конвейерный компостер.

— Зачем напал?! — Тофик пнул врага под дых мысом башмака. Никакого ответа, кроме утробного всхлипывающего ика утратившего дыхание врага, он, естественно, не получил.

Поморщившись, указал глазами стоявшим рядом соратникам на выход из гостиной, призывая их наведать местное подземелье. Спустя несколько минут в гостиную, растирая затекшие руки, вошел Исмаил.

Через щели заплывших багровыми вспухлостями глаз уставился на своего спасителя.

После, усмехнувшись понятливо, врезал что было силы ногой в живот мучителю Юсупу, едва начавшему обретать способность беспрепятственного дыхания. От повторного удара по старому адресу чеченец, стоявший на коленях, молчаливо ткнулся лбом в пол, одеревенев в этакой молитвенной позе.

— Ису на нас вешают, — бесстрастно сообщил Исмаил присутствующим. — Били, суки, холодной ванной грозили с паяльником… Если бы воду не отключили, опетушили бы, волки…

У Тофика отлегло от сердца: значит, выдержал братец; значит, можно выкручивать игру с серьезными претензиями, списав «американца», не опасаясь мести, на счет врага.

Пискнула радиостанция отрывистым зовущим сигналом вызова.

Боец, следивший за внешней стороной забора, сообщал, что в округе царит благолепная тишь и на соседних госдачах, далеко разнесенных друг от друга обширными площадями привилегированных нарезов земли, признаков переполоха не отмечено.

— Пришли сюда Гришу, — приказал Тофик наблюдателю. Увидев ступившего в гостиную предателя, навинтил глушитель на пистолет и, чувствуя, что обретает какую-то восхитительную, пьянящую уверенность, произнес в сторону слабо шевельнувшегося Юсупа:

— Что же, начнем с твоих стукачей…

В глазах Григория метнулся затравленный страх, он вздернул автомат, целя в невозмутимо улыбающегося Тофика, но грозное оружие сподобилось лишь на глупый и жалкий щелчок.

— Твой ход сделан, — доброжелательно резюмировал Тофик, жестом призывая к спокойствию соратников, запоздало вскинувших стволы в сторону отщепенца. — Теперь — мой ход… Не выиграю, опять будешь удачу пытать, я справедливый…

Раздался тугой, свистящий звук.

Там, где синел выпученный ужасом глаз, появился равнодушный багрово-черный провал.

Григорий, нехотя подогнув колени, осел на труп Куди, в следующий миг грузно перевалившись через него на пол. Дрогнула в судороге кисть руки, и перстень с выпуклым изображением мертвой головы процарапал черту на вощеном лаке паркета.

Тофик стесненно кашлянул, стараясь как можно небрежнее обозреть вповалку лежащие тела врагов.

Это был звездный миг триумфа, ощущения власти, силы и значимости.

Казалось, все пространство мира пронизано его, Тофика, безраздельным величием.

Юсуп, этот жалкий, протухший клоп, мог быть растерзан в клочья по одному мановению его пальца, но сейчас куда более целесообразным представлялось не физическое, а моральное уничтожение поверженного противника.

Война ни к чему хорошему не приведет, в войне победителей нет. И сейчас, воспользовавшись ситуацией, он попросту должен нагнать черной жути, выставив покорному, неспособному произнести слово «нет» Юсупу крупный счет за похищение брата.

— Продолжим… — Тофик картинно перевел ствол пистолета на мокрый от пота лоб хозяина дома.

В этот момент молодой худощавый парень, сидевший, как и все остальные пленники, на коленях, со сложенными на затылке руками, резким движением выдернул из-под свитера пистолет и, перекатившись под ноги охранявшего бойца, сбил его с ног, тут же открыв прицельную пальбу.

Тофика пронзила леденящая сквозная боль в животе, в груди, и прежде чем потолок и пол гостиной поплыли в глазах, меняясь местами, словно он совершал «мертвую петлю», с досадой открылось, что в спектакле дешевого устрашения им был допущен глупый и самонадеянный перебор…

Дальнейшие последствия своего позерства остались ему неведомы.

В особняке же завязалась та тупая, беспощадная бойня, которую он еще недавно с ужасом представлял и которой вот-вот, казалось, избежал, если бы не ее величество случайность — движущая сила человеческого бытия, навсегда завершившегося и для Тофика, и для Куди, и для Юсупа.

Полковник МВД Константин Иванович, оставив экспертов-криминалистов и следователя прокуратуры на месте криминальной разборки, среди луж крови, стреляных гильз, трупов и испещренной пулями мебели, где специалистам предстояло копаться до утра, возвращался из подмосковного Монино в город в угнетенном состоянии духа.

Погибшего азербайджанца ему было все-таки жаль, ибо за первым планом профессиональной логики существовал второй, эмоциональный, в чьей скудности проскальзывала тень отдаленной привязанности к покойному. А может, глодало полковника чувство неизбежности конца каждого, в том числе и его самого, кто знает? Однако отвлеченные эти рефлексии, вызывающие столь же бессмысленные думы о бренности всех жующих, он отринул и, внимательно всматриваясь в несущиеся навстречу фары, обратился к привычному прогнозу дальнейшего развития событий.

Место Тофика наверняка займет Исмаил. Парень хваткий, но молодой и неопытный.

Выдержит ли он неизбежную теперь войну с чеченами? Надо, чтобы выдержал. Надо сохранить пресловутую систему сдержек и противовесов в мире большого криминала.

А потому сразу же после коронации этого сопляка надлежит немедленно выйти на него, доказательно объяснив, что без него, Константина Ивановича — тайного советника и покровителя, группировке не выжить.

Однако в глубине души полковник был доволен. Завтра он встретится с заинтересованными коллегами из ФСБ, с кем, согласовав отправляемую за океан справку на банду покойного «нового американца» Куди Баргулова, обсудит также и создавшееся внутреннее положение.

Думается, коллеги единогласно поддержат его заключение, что? позиции двух группировок и их зарубежного партнера серьезно ослаблены и от полученных кадровых потерь в руководстве, а значит, и в связях гангстерам еще оправляться и оправляться…

Те же контрразведчики жаловались полковнику, что подобной методой успешно пользуется ЦРУ, существенно прорежая их ряды с помощью манипулирования мощными дядями, ответственными в нынешнем российском обществе за практическое воплощение понятий «сколько», «кому» и — «кого».

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Этот чекист во время своих отлучек в город времени зря не терял! И когда мы, развивая ежевечернюю традицию, поцеживали винцо в наших апартаментах на втором этаже, выслушивая воспоминания папы об ужасах фашизма, он немало озадачил нас, неожиданно поднявшись из-за стола и объявив, что должен отъехать, ибо в городе у него имеется кое-какое дельце.

Возникшую паузу с элементами замешательства и недоверия он разрядил, обратившись ко мне:

— Хочешь, поедем вместе, думаю, не пожалеешь. Компьютеры в головах присутствующих сработали по единой логической схеме.

— А мы что, уцененные какие-нибудь? — спросил Вова, имея в виду потенциальные остатки компании.

— Там только одна вакансия, — сокрушенно поведал чекист.

— Ага, — сказал Вова. — Вот так вот! Все ясно. А с какого хрена приглашается именно он? За какие заслуги? Задабриваем спонсора, да?

— Ты женат.

— О! — Вова присвистнул возмущенно. — Ты бы еще прабабушку вспомнил…

— Я не понял, — в свою очередь разгневался Василий, выпятив челюсть. — Почему не учтены мои интересы? Тем более у меня такой великий пост образовался, что я хоть жабу готов…

— Хорошо, — сказал чекист. — Тащите жребий, жеребцы. Но учтите: проигравшие серьезно экономят на ресторанном счете.

Вова, прикинув личные финансовые возможности, задумчиво провел ногтем по суточной щетине, издавшей звук пожираемого огнем полена. Затем, кивнув в сторону папани, молвил:

— Продолжайте, дядя. Кажется, с вами мне будет все-таки интереснее.

— Счет — ладно, — напирал Василий. — Но что насчет гарантий результата?

— Что у нас насчет гарантий результата по подводной лодке? — парировал Сергей.

— Вот теперь — понял, — вздохнул Вася. — Две игры втемную одновременно — перебор. Я пас.

— Едем, — сказал я, накидывая пиджак.

— Кобелируйте, — равнодушно благословил папаня. — Охмуряйте куропаточек! Посмотрим только, с какими рожами завтра в море пойдете.

— Зависть — смертный грех, — заметил я.

— Чему там завидовать? — возразил папа. — Спустишь бабки, потом, как раб, будешь трудиться всю ночь над какой-то девкой, а наутро с больной башкой, да еще, не приведи случай, с инфекцией, — в пучину! На пятьдесят метров! Идите-идите, целуйте своих вертихвосток хоть в жопы!

— С удовольствием! — оживленно откликнулся на это чекист.

Вова и Василий с лицемерным глубокомыслием, подобно китайским болванчикам, закивали, выражая полнейшее единодушие с циничными пассажами старшего товарища.

— Я, — доверительно продолжил в их сторону папа, воодушевляясь от вынужденной солидарности с компаньонами, — как стал импотентом, так просто гора с плеч! Встретишь, бывает, экземпляр, посмотришь — так… твою мать! А потом подумаешь… Да и х… бы с ней!

Дослушивать этот самоуспокоительный бред я не пожелал, выйдя вслед за Сергеем в лиловые субтропические сумерки.

Фира Моисеевна, раскачивающая в гамаке, висящем между двух чахлых пальм, свои рыхлые телеса, шишковато выпирающие через сетку, воззрилась на нас, как мурена на острогу.

— О, как нас здесь не любят! — констатировал Сергей, бросив косой взор на ущемленную в правах домовладения аферистку.

До калитки нас провожало глухое нечленораздельное урчание клокотавших в груди Фиры Моисеевны негативных эмоций.

А через полчаса мы уже сидели в стенах ресторана, обтянутых вишневым бархатом, с наигранной непринужденностью болтая с нашими дамами — особами весьма привлекательными и острыми на язык.

Сестры были похожи друг на друга: обе высокие, русоволосые, прекрасно сложенные (тут у меня всплыло папашино определение Вовиной супруги) и — очаровательно-обаятельные.

Впрочем, в такого рода оценках немалую роль играли долгое отсутствие в моем окружении прекрасного пола и значительное количество выпитого сегодня «сухарика».

Официант — незаметно-проворный, как ниндзя, учтивым призраком витал вокруг стола, меняя блюда и вина. С небольшой эстрадки, где расположились музыканты с гитарами и с балалайками местных модификаций, доносилось:

Gran Canaria — una,

Tenerife — dos,

El Hierro у la Gomera — tres у cuatro son.

Lanzarote — cinco,

La Palma — seis,

Y con Fuerteventura — siete son.

Испанцы пели великолепно: сильными, чистыми и страстными голосами, а слаженно звеневшие серебром струны своей искусной гармонией вызывали невольный восторг, чем-то схожий с испытанным мной некогда в кабачках лежащего в тысячах километров отсюда Тбилиси.

Вот ведь как странно: есть, есть что-то загадочно общее в музыкальных культурах народностей, населяющих большую виноградную полосу Европейского материка, и, наверное, имеется сей тайне наукообразное логическое объяснение, мне неведомое.

Девочки, по всему чувствовалось, были нам искренне рады. В своем заточении на экзотическом острове со всеми прелестями его ландшафтов, они тем не менее оставались бесконечно и удрученно одинокими, а мы — типы с грязными, чего греха таить, мыслишками, наверняка очевидными, — являлись для них все-таки неожиданной отдушиной с перспективой каких-то долгосрочных отношений, в отличие от категории залетного, однонедельно-курортного контингента.

Естественно, для усиления заинтересованности в наших персонах затянутых в Серегины сети красоток приходилось разглагольствовать и пыжиться, обещая прогулки на катере (я легко представил себе реакцию Василия), плавание с аквалангом (реакция папани и Вовы) и — совместный поход на выставку местных живописцев в культурный центр Ла-Олива (наверняка мазня, потерянное время на ее глубокомысленное созерцание, однако придумать более оригинальное культ-мероприятие на данном клочке вулканической суши я не сумел).

О делах Вериного мужа — полагаю, рискованных — вопросов мы, конечно, не задавали, да и вообще, как я заметил, в любой праздной отечественной компашке, имеющей отношение к коммерческой активности, с недавних пор выспрашивания о том, кто чем занимается, становились откровенно неприличными, поскольку, думается, любой бизнес неизменно имел криминальный оттенок, а все тяготели к благолепному имиджу в глазах окружающих.

Естественно, умолчали мы и о своих подводных изысканиях, хотя военные приключения папани, связанные с островом Фуэртевентура, я описал, вызвав у дам восхищение подвигами родителя. Правда, в итоге Вера не без сарказма спросила:

— Так что, вы осуществляете поход по местам боевой славы фашистских подводников?

Сергей, тут же припомнив пришедшийся к месту анекдот, сменил галс, замяв скользкую тему.

Танцуя с Леной, я вдруг с уверенностью ощутил, что наша сегодняшняя встреча обязательно получит свое продолжение, далекое от вульгарных определений моего грубияна папаши.

В нас утвердилось то бесспорно истинное мгновение щемящего обоюдного понимания необходимости друг другу, от которого мы, также взаимно смутившись, онемели и возвратились за стол подобно двум заговорщикам.

Официант принес на десерт какое-то зеленое желе, а заверещавший в сумочке у Веры телефон — черную новость из Питера: час назад застрелили ее муженька-коммерсанта.

Безоблачная атмосфера нашего застолья истаяла, как случайный июльский град.

Вера окаменела лицом, прошептав:

— А ведь я этого ждала…

Мы подавленно молчали. Далекая страна, наша родина, на серых и нищих просторах которой разгуливал, безраздельно властвуя, жирный неуязвимый динозавр криминала, напомнила нам о своем жестоком существовании очередной жертвой — в миллионной череде убитых бандитами, умерших от нужды и бездомья.

Нам, сидевшим здесь, повезло: к нам благоволила судьба, мы сумели изловчиться, ускользнув от зубов и когтей чудовища, но смрад его донесся и сюда, в благословенные Богом дали.

— Ты можешь отвезти меня в аэропорт? — спросила Вера Сергея.

— С Тенерифе утром летит чартер в Москву. — Она говорила отрешенно-спокойно, будто там, вдали, умер давно обреченный больной, и только дергающийся уголок губы и потемневшие от боли глаза выдавали ту круговерть чувств, что сейчас владела ей.

— Конечно. — Сергей скомкал лежавшую на коленях крахмальную салфетку, бросив ее на стол.

— И еще, ребята… Присмотрите за Леной и за сыном… Мало ли что?..

Я отозвался сумрачным кивком на ее взгляд, ищуще остановившийся на мне.

Ресторанный угар оборвал мягкий хлопок автомобильной дверцы.

Спустя полчаса мы приехали в дом. Ребенок спал, и будить его Вера не стала.

Мы помогли собрать ей вещи, и вскоре она с Сергеем уехала в аэропорт.

Какое-то время мы с Леной молча сидели на кухне. Затем она произнесла задумчиво:

— Наверное, я несу аморальную и циничную чушь, но все-таки — есть во всем этом один плюс: она его не любила… Я знаю.

— Почему?

— Потому что он любил только деньги. И сложил голову из-за них, проклятых…

— Да не только в деньгах дело, — сказал я.

— А в чем?

— В той территории, на которой их зарабатываешь. — Я поднялся. Обойдя стол, подошел к ней, обнял хрупкие плечи и поцеловал нежные пряди, упавшие на висок. Сказал: — Все. Завтра приеду.

— Оставайся, — неуверенно отозвалась она. — Комнат много, я тебе постелю.

— Мне будет трудно уснуть, зная, что ты где-то рядом, — дипломатично поведал я.

Она посмотрела мне в глаза. Сказала:

— Я об этом пожалею…

— Не думаю, — с лживой уверенностью заявил моими устами встрепенувшийся в глубине порочный соблазнитель.

Уже утром, забываясь в зыбком, истомленном сне, я вспомнил скабрезные разглагольствования папани. Старый чертяка все-таки в чем-то был прав!

Весь экипаж машины боевой под художественным руководством моего мучителя родителя прикатил, немилосердно сигналя под окнами, ровно в половине десятого утра.

— У вас тут что, работа? — не открывая глаз, прошептала Леночка, прижимаясь ко мне восхитительно горячим, ароматным телом.

— Да, дьявол ее побери! — Я с трудом пытался разлепить набухшие веки.

— Какая?

— Ну… работа-то не волк, зато начальник — зверь! — С трудом сохраняя равновесие, я шагнул к окну.

Папаня, стоявший у «Мерседеса» с распахнутыми настежь дверьми, выразительно погрозил мне кулаком.

— Щ-щас, мою бабушку так-растак! — Я скривил ему зверскую рожу. — Без меня не обойдетесь, что ли?!

— Так и поделим все без тебя, — донесся бесстрастный ответ. — Спи. Дорогой товарищ. — После папин голос повысился: — Его благородие только просыпается, а у меня уже вся жопа мокрая от беготни! Всю ночь с бомбой мудрили, герметизировали, кабель с ранья покупали-выбирали…

Я обернулся к Лене. Молвил повинно:

— Должен ехать. Служба!

Она с неохотой раскрыла глаза. Произнесла через вздох:

— Позвольте чисто мужской вопрос: что делаете сегодня вечером?

— И вечером — служба, — ответил я. — На мне ребенок и любимая женщина. Буду с ними занят до следующего утра.

— А утром снова на службу? — Она потянулась. — Ладно. Что в таком случае вы предпочитаете на ужин, любимый мужчина?

— Мы пойдем в ресторан.

— Ну-ну! — сказала она рассудительно. — Не надо излишнего изобилия красивых жестов. Источников доходов на острове Фуэртевентура весьма немного. А на помощь извне теперь рассчитывать не приходится. Или вы граф Монте-Кристо?

— Стремлюсь быть таковым, — поведал я. — Но покуда не выходит. Хорошо, согласен: пускаемся в семейное плавание. Дизеля — на экономический режим!

Острить-то я острил, но, когда выходил из дома, не без трепета душевного подумал о той доле правды в каждой шутке, что в количественном своем отношении иной раз невольно над самой шуткой преобладает…

На Леночку, как мне показалось, я произвел впечатление во всех смыслах благоприятное, однако беда всех этих первых впечатлений в том, что им довольно трудно соответствовать в дальнейшем.

— Хорош! — восхищенно сказал папаня, обозрев мою деформированную активным образом ночной жизни физиономию. — Герой полотна Пикассо! Матрос с торпедированного сухогруза… Ну, починил разбитое сердце свояченицы покойного?

— Поехали, изуверы, — хрипло откликнулся я. — Дайте воды.

— Чего, уже потек радиатор? — не удержался от пошлой подковырочки братец Вова — клянусь, наверняка глубоко завидовавший мне.

— Слушай, я тебе не подушечка для иголок! — взорвался я.

— Чего ты злишься? Я ж о тебе беспокоюсь… Вот и презервативы тебе купил, черного цвета, специально…

— Почему… черного? — обернулся я на него.

— Ну… в доме траур… Твой такт оценят…

Я беспомощно отмахнулся от негодяя вялой со сна кистью.

Обижаться на братца было бессмысленно. Слышал, что как-то, спьяну наткнувшись на процессию, возглавляемую его знакомым, хоронившим жену, Вова, давно не видевший приятеля, удивившись, спросил его: ты что, мол, разве женился? И, услышав скорбное подтверждение, протянул руку, торжественно заверив: «Поздравляю!»

Его прикольчикам с душком черного юмора еще с детства не виделось конца и края.

Память фрагментарно воссоздала из прошлого пластмассовую челюсть вампира, которой Вова пользовался, без очереди пролезая за дефицитной некогда водкой в раздаточное оконце магазина и повергая ужасным оскалом в шок и содрогание пытавшуюся его урезонить очередь; рога лосей и горных козлов, презентованных или же внаглую проданных супругам соблазненных им женщин…

Один из рогоносцев, некто Фридман, бывший Бовин начальник — низенький, толстенький, с приплюснутым носиком, добродушно именуемый им Фрюшей, прознав об измене своей неблаговерной с подчиненным, выкинул подаренные рога с балкона, разбив ими лобовое стекло своей машины, а затем, трясясь от ярости, несправедливо, как полагал Вова, уволил соблазнителя по статье «Несоответствие занимаемой должности», за что в ответ был анонимно подписан на ежегодный журнал «Скотоводство и свиноводство в СССР».

— На почту завернем, — сказал Вова сидевшему за рулем Сергею.

— Зачем на почту? — спросил я.

— Кишка его бросила, — едко пояснил папаня. — Нашла вариант. Вчера в Москву звонил…

— Н-да, — процедил Вова равнодушно. — Не дождалась замка в Испании, не хватило терпения.

— А на почту-то зачем?

— Увидишь.

Из багажника Вова достал увесистый сверток.

На почте у стойки латинскими буквами заполнил текст сопроводительной телеграммы:

«В связи с изменившимся семейным положением и материальными затруднениями высылаю замок по частям».

Затем, попросив у служащего жирный черный фломастер, развернул сверток. В нем я увидел большой, обтесанный с двух сторон булыжник.

— Из руины какой-то вчера вытащил, — пояснил мне Вова, старательно на булыжнике выводя: «Деталь № 1».

Я представил Вовкину манекенщицу, волокущую тяжкий подарок из Африки длинной дорогой с почты домой.

— Интересно получится, — кивнул Вова, откликаясь на мои мысли.

Денег на свои хохмочки братец никогда не жалел.

В океане нас ждал неприятный сюрприз: в нескольких кабельтовых от банки торчала памятником изящного кораблестроения беленькая яхта с безлюдными палубами.

Серега ругнулся сквозь зубы. Он уже напялил гидрокостюм и приготовил заряд, чтобы заложить его в указанное папаней место на палубе субмарины.

Василий увязывал фал на горловине мешка с песком, должным придавить своей массой взрывное устройство, придав необходимую направленность возмущенному детонацией тротилу.

В свидетелях наших манипуляций мы, естественно, не нуждались.

Пришлось, расчехлив спиннинги, прикинуться праздными рыбачками.

Прошел час, затем другой, однако проклятая яхта не удалялась, как вкопанная замерев в штиле — столь редком в этих местах и столь удобном для наших погружений.

— Ладно, — сказал папаня Сергею. — Что мы, нырнуть не имеем права? Имеем. Прилаживай бомбу, а дальше посмотрим…

С неприязнью покосившись на подозрительное судно, Сергей взялся за лямки акваланга.

В пучину потянулся капроновый сигнальный конец и гибкий кабель, приделанный к злектродетонатору. Следом, тяжко перевалившись через борт, канул в синь воды грузный мешок.

Подрывник копался у лодки недолго: вскоре его голова, затянутая в черную мокрую резину, появилась у кормы катера. Плюхнувшись на лавку и стягивая с ног скользкие ласты, он доложил:

— Готово! Хоть сейчас замыкай…

Я посмотрел в сторону яхты. Нос ее медленно, но целеустремленно разворачивался в сторону нашего катера. Это нам не понравилось.

— Зря «глок» не взял, — процедил Сергей, доставая из сумки подводный пистолет. Выдернув плотно притертый к стволу гарпун, поднял глаза на папаню, мрачно созерцавшему приближающееся судно, источавшее немую, но явную угрозу. Спросил: — Патроны от мелкашки с собой?

— Там же, в сумке, в кармашке…

— А ствол-то нарезал?

— Да уже неделю как…

Яхта неуклонно скользила навстречу нашей мирной компании. Вскоре мы различили название на ее ухоженном белом борту: «Мария».

— Если бы у нас была подлодка, — высказался папаня, — я бы скомандовал: «Все вниз! Срочное погружение! Дизеля долой!»

— А я бы напряг комендоров, — откликнулся Вова.

— Хорошо жить в сослагательном наклонении, — накрыв пистолет рубашкой, произнес Сергей. — Только толку вот никакого от этих «Ах бы!», «Эх бы!».

Борт яхты на грамотно выверенном бейдевинде приблизился к катеру.

Облокотившись на леера, на нас воззрились четверо молодых людей, одетых в дырявые футболки и шорты из джинсовой поседелой ткани.

От обитателей яхты веяло явным недружелюбием.

— Что ищем, так-растак вашу мать? — донесся до нас неприветливый вопрос на хорошо знакомом мне английском.

— Рыбу удим, — ответил я. — Неужели нельзя?

— Давайте на борт, поговорим, — приказал парень в черных очках, лоб и щеку которого украшали уродливые шрамы. В пасти его, как я заметил, недоставало половины зубов.

— О чем?

— О чем надо! — Парень полез рукой куда-то за спину, вытащив пистолет — большую черную пушку, наверняка сорок пятого калибра. — Ну, будем спорить?

— Не геморрой, так золотуха, — вдумчиво произнес папаня, раздувая ноздри от злости.

Пистолет агрессора совершал в воздухе плавные дугообразные перемещения, как будто его обладатель использовал данный предмет в качестве веера.

Зато наш боевой чекист оказался куда более конкретен в своих отношениях с огнестрельным оружием, выхватив из-под камуфляжа рубашки папашину мелкашку и слив три умелых выстрела в один…

Видимо, офицер стрелял по выверенной системе: у человека со шрамом выступили отчетливые красные пятаки: на плече, бедре и колене.

Черный пистолетик улетел за борт. Оппонент — в глубь палубы.

Однако возрадоваться победе мы не успели: над нашими головами с надсадным тяжелым воем атмосферу прошила пулеметная очередь, а следом за ней отрывисто рявкнул мегафон:

— Бросить оружие!

Пришлось подчиниться.

А спустя несколько минут мы уже послушными цуциками сидели на юте яхты, как провинившиеся школьники-шалопаи перед учителем, в чьей роли выступал тучный чернобородый крепыш с льдисто-голубыми глазами на загорелом до черноты, жестком лице прирожденного пирата.

— Ну и чего вам надо от этой субмарины? — спросил крепыш, глядя, как неискушенные в оказании какой-либо помощи соратники перевязывают жалобно всхлипывающего подранка, напрочь утратившего как спесь, так и всякого рода позывы к ней.

— Хотели бы посмотреть, что там внутри, — честно доложил я.

— А что там, по вашему мнению?

Из интонации заданного вопроса я уяснил, что в потрохах подводного корабля дознаватель еще не копался. Уже легче. Но не намного, поскольку, так или иначе, наши походы в искомый квадрат прибрежных вод не остались без внимания контролирующих местную ситуацию инстанций, обнаруживших опоясывавшие банку подтопленные буйки и, соответственно — покоящийся на дне крейсер.

— Он, — я указал на отца, — служил на этой лодке.

— Как? Вы же русские…

Я замешкался с ответом, удрученно сознавая, что, судя по всему, эти расторопные ребята располагают о нашей компании достаточной информацией.

— Вы правы, — подтвердил с неохотой. — Русские. Но так уж вышло, что он был в немецком морском экипаже… Погибшем. Теперь же мы хотим вытащить из лодки останки и предать их земле.

— Благородно, — качнул головой, косматой, как задница гималайского медведя, пират. — Только какие там останки? Лодка — сплошное решето, все съела вода и донная нечисть.

— Вы побывали внутри и сами в этом убедились? — спросил я.

— Нет… — Он растерянно замолчал. — Э… а каким образом вы-то хотели туда пробраться?

Я посмотрел в сторону катера, за время нашего диалога отнесенного в сторону и дрейфовавшего уже метрах в сорока от яхты. Электрошнур, притопленный мешком и обвязанный вокруг станины движка, натянулся черной вибрирующей струной.

— А с кем, простите за любопытство, я имею честь? — спросил я, выгадывая время.

— Действительно, — вступил в разговор Василий, поднимаясь во весь свой рост. — Что за допросы и кто вы, дьявол вас побери, такие?

К нему тут же шагнул какой-то хмырь в ветхих кроссовках и широкой брезентовой куртке-ветровке. С серой бородой. Рявкнул:

— Сидеть, засранец!

Затем хмырь полез корявой пятерней к лицу нашего товарища, и Васе пришлось вывернуть ему руку.

Хмырь заскулил. К нему на подмогу подскочили еще двое, и от безжалостного удара ногой лоб, исполненного в классической растяжке из техники каратэ, Вася, преодолев закон гравитации, улетел к противоположному борту, потеряв очки и сознание.

Чернобородый, без интереса посмотрев на нашего поверженного товарища, перевел взор на косо уходящий в воду кабель. Процедил:

— Значит, любопытствуете, кто мы такие? Отвечу. Мы — те, кто может вас скормить обитающим здесь рыбкам с большими и острыми зубками… Тем более… — поднес к глазам волосатую руку с золотыми часами, — время как раз обеденное… — Затем указал на шнур.

— Что это вы прицепили к вашей посудине? Отпираться было бессмысленно.

— Это кабель питания электродетонатора, — сказал я. — Сейчас он, кажется, лопнет.

— Ага, — сказал бородатый уважительно. — Так вы заложили заряд, чтобы пробить себе ворота в гнилой броне? Молодцы! Сколько же там взрывчатки?

— Ну, около килограмма… — признался я.

— Не густо, — покачал пират бородищей.

— Сколько было…

— Ну что же, — сказал собеседник. — Идея в принципе верная. Работайте. Прыгай. — Кивнул мне на леера. — Осталось ведь только замкнуть цепь, как я понимаю?

— Н-н… да.

— Вот и замыкай. — Он повернулся к своей бригаде, молчаливо выслушивающей наш диалог. — Алан, готовь акваланги! — приказал деловито мастеру каратэ, выведшему из строя бедного Васю.

Впрочем, наш товарищ, уже пришедший в себя, водружал на нос очки, одно из стекол которых густо и непоправимо треснуло.

Исполняя приказ бородатой сволочи, я плюхнулся в воду.

Неторопливым брассом подплывая к катеру, я раздумывал о том, что вот и кончилось наше дивное приключение, а возможно, и жизнь, в которой, как известно, нет счастья.

Мы расслабились, забыв о том, что все и вся в этом жестоком мире находится под прицелом алчных конкурентов и главный принцип эволюции — создание собственного благополучия за счет угнетения других, слабых.

Слабыми в данной ситуации были мы. А все острова сокровищ — как во времена пиратов и каравелл, так и в эпоху субмарин на ядерном ходу — населяли ничуть не изменившиеся в своих устремлениях к обретению злата и мирских благ люди, смертельно опасные друг для друга.

Да и вообще — если ищешь мед, будь готов к тому, что тебя ужалят.

Я выровнял катер, ослабив натяжение шнура, затем обмотал один из оголенных концов вокруг минусовой клеммы аккумулятора, а второй занес, горестно вздохнув, над плюсовым свинцовым надолбом.

Сейчас проскочит оранжевая искорка; там, под водой, сработает детонатор, на поверхности океана тихонько булькнет потревоженная вода — и ликующий аквалангист врага ринется к открытому зеву палубного люка…

Проскочила искорка. Правда, голубенькая.

И все.

Океан оставался безмятежно спокойным, палило солнце, а с борта яхты на меня таращились бандитские рожи, словно основные события развивались не в пучине, а именно здесь, на опустевшем катере.

В какой-то момент я подумал, что, вероятно, не сработал заряд, и завертел головой в надежде узреть на спокойной плоскости воды хотя бы намек на некое ее вспучивание. Или же не стоило его и ожидать? Глубина изрядная, мешок к тому же…

Внезапно послышался странный, нарастающий гул.

И я, и пиратские рожи уставились невольно на небо, ибо создалось впечатление, что сюда летит на бреющем полете атакующий цель бомбардировщик.

В тот же момент я сверзился на дно катера от внезапно ударившей в борт волны, одновременно узрев, как тяжелое судно противника поднимает в небеса вздыбившийся из пучины водяной пенный столб.

Его гигантский литой постамент, грозно утвердивший над океаном парящую яхту, тут же обессиленно рухнул в образовавшуюся в пучине пропасть.

Карабкаясь, я приподнялся, чувствуя, как сильный боковой крен валит катер из стороны в сторону, и наблюдая феерический переворот яхты на бок.

Мачты ее вонзились в воду, куда бисером смело и всю публику, и через считанные секунды на поверхности возникло китообразное чудище с темно-красным плавником-килем, покрытым наростом мелкой ракушки и зеленоватой плесенью водорослей.

После за борт катера ухватилась чья-то жилистая рука, а вслед за ней из воды явилась папанина голова с выпученными глазами и гладко облегающими череп седыми волосами.

Затем, как поплавки после неудачной поклевки, на мелко рябящей глади возникли головы остальных персонажей: экипажа вражеской яхты и милых моему испуганно колошматящему в ребра сердцу друзей.

Все пловцы словно по команде устремились отчего-то именно к нашему плавсредству, и, вооружившись веслом, мне пришлось произвести селекцию, помогая обрести твердую почву под ногами товарищам и категорически отказывая в месте на катере врагам, напрасно ломающим ногти о клинкер. Тем более на воде качались выпавшие с яхты бело-красные бублики спасательных кругов и разная плавучая дребедень — в количестве, на мой взгляд, вполне достаточном для устойчивого поддержания на плаву потерпевших кораблекрушение.

Косматый пират, выдергивая изо рта свою слипшуюся гриву, мощным рывком подскочив из воды по пояс, проорал мне с тоской:

— Мы ведь хотели только поговорить!.. Пустите на борт!

— С рыбками разговаривай! — ответил ему Вова, хозяйственно подбирая с поверхности оглушенного взрывом тунца с изумленно вылезшими пуговицами глаз.

Папаня, ошалело обозрев укомплектованный экипаж нашего судна, плюнул в чью-то болтавшуюся за бортом лысину, в свою очередь выкрикнув:

— Полный вперед! Развиваем узлы!

Вася с искаженным лицом, на котором выпукло различался след удара тренированной в нанесении увечий пяткой, резво завел движок, и мы понеслись к берегу, наблюдая за отдаляющимися головами пиратов, занятых поисками подходящих подпорок. Чем-то они напоминали команду ватерполистов, внезапно потерявших из виду мяч и ворота.

— Что произошло? — изумленно вопрошал Серега. — Что это был за тротил?!

Папаня виновато отвел взор.

— Торпеды с-сдетонировали, — произнес наконец с вымученным безразличием. — Запамятовал Я… Точно: не шесть мы их выпустили, а четыре… Да разве в той лихорадке упомнишь сколько?.. Две и остались. В носовых аппаратах. А зарядик ты аккурат над ними уместил… Вот и вышло: кило тротила нашего собственного и полтонны с гаком — казенного…

— Ну конечно, я виноват! — с горячностью согласился Серега.

— Вы, дядя, — порекомендовал Вова, — разгребите труху воспоминаний потщательнее, вдруг в ней еще какая мина обнаружится… Хорошенького, как говорится, понемножку…

— А плохого? — спросил я.

— Вот именно! — поддержал меня Вася, озабоченно ощупывая шишку на лбу. — Что делать будем? Эти местные бандито-хулигано яхту нам не простят, точно, а на лодочку у них тоже, чувствуется, виды…

— Ночью вернемся, — сказал папаня. — Сегодня они навряд ли сунутся… Берем горючки под завязку для компрессора, фонари и — вперед. Теперь там… благодать! Ходи как по музею. Руки в карманы…

За что я любил родителя — за оптимизм!

КАВКАЗСКИЕ МСТИТЕЛИ

«Мерседес» стукача Аслан и Джамбик обнаружили на третий день своего пребывания на острове, однако с проведением акции возмездия возникла заминка.

Во-первых, объект постоянно находился в окружении своих компаньонов, способных и дать отпор, и сообщить властям приметы убийц; во-вторых, Фуэртевентура существенно отличалась от Москвы и Нью-Йорка, где, пожелав жертве спокойной ночи, можно было смело нажать на курок и — гуд бай! — бесследно раствориться в многомиллионном мегаполисе с сотнями ведущих из него дорог.

В данном же случае по завершении операции предстояло спешно и незаметно покинуть клочок затерянной в океане суши через аэропорт или же морской причал, где каждый пассажир был на виду у полиции и в случае проведения розыскных мероприятий оказывался в надежной ловушке, охраняемой океаном и его кровожадными обитателями.

Но если эти тактические трудности превозмогались расчетом и логикой, то стратегическое препятствие в виде финансовой немочи, внезапно поразившей оперативный бюджет мстителей, оказалось безнадежным для его лобового преодоления.

Наличных долларов оставалось немного, а кредитные карточки обоих партнеров по непонятным причинам утратили свою волшебную дееспособность, причем компьютеры в банкоматах выдавали на дисплеях странную информацию о блокировках их американских счетов.

Аслан позвонил банковскому менеджеру, но от каких-либо комментариев тот уклонился, сказав, что у руководства банка имеются некоторые вопросы к клиентам, должные разъясниться исключительно на месте, в Нью-Йорке, где их, несомненно, будут рады увидеть.

Такой ответ служивого человека немало Аслана обеспокоил, и, несмотря на возможный гнев Куди по поводу невыполненного покуда задания, он решил связаться с шефом, заверив его, что дело на мази и проблема заключается лишь в смешной сумме, чья основная часть пойдет на дорожные расходы, связанные с возвращением в Америку.

Ни один из телефонов в офисе грозного главы группировки не отвечал.

Пришлось позвонить в Бруклин, домой одному из прихвостней босса, некоему Муди Айзиеву, сумевшему законно эмигрировать в Штаты по фальшивым документам еврейского беженца — наипривилегированной в данном государстве категории переселенцев.

Отныне Муди Айзиев именовался Мордыхаем Айзеншписом.

От ловкого соотечественника, скрывающегося под благонравной иудейской личиной, Аслан получил ошеломляющую информацию: Куди, уехавший в Москву на разборки по поводу конфискованного кокаина, зарезан, в Нью-Йорке гремит гроза и группировкой активно занимается ФБР, уже депортировавшее одну часть соратников в Россию, а другую содержа в тяжелейших условиях уголовного «обезьянника» под следствием.

Так что, закончил Муди-Мордыхай скорбно, лавочка лопнула и над целесообразностью возвращения за океан Аслану и Джамбику стоит крепко подумать.

Качаясь от огорчения, Аслан неверной походкой добрался до «опеля» и бухнулся на сиденье, переживая жестокий нокаут от обрушившихся на него новостей.

Покуривая подобранные около урны «бычки», партнеры кисло обсуждали дальнейшие планы необходимых действий.

Каким-то образом надлежало добыть деньги для дороги на материк, в Германию, где смутно грезился приют и привычная работа в общине твердо закрепившихся на немецкой земле соотечественников.

Ликвидация же стукача теперь, со дна финансовой и социальной пропасти, виделась мероприятием второстепенным и ни малейших выгод не сулящим.

Джамбик даже предложил открыто явиться к жертве, поведав ей о «заказе», который они, люди справедливые и совестливые, сомневающиеся в вине Володина, исполнять не желают, но требуют, естественно, за подобное нежелание и вообще крайне дефицитный гуманизм надлежащую компенсацию.

— Не, — покачал головой Аслан. — Не заплатит. Не пройдет понт. Иначе надо…

Как он рассудил далее, Володин наверняка прибыл на остров «упакованным», а потому стоило подумать об эффективном разбойном нападении, в развитие которого заодно можно бы и включить исполнение уже погашенного обстоятельствами служебного долга.

Съев пополам самую дешевую — десятидолларовую пиццу! — и полакомившись на десерт случайно завалявшимися в швах кармана куртки Аслана разрозненными семечками, друзья призадумались над актуальной жилищной проблемой.

Джамбик задумчиво поглядывал на горы с многочисленными дырами пещер, в которых некогда обитали аборигены островов — гуанчи, светловолосые и голубоглазые, по легенде — потомки атлантов, и ныне выделяющиеся среди черноволосого испанского населения островов — своих завоевателей.

Проследив за взором напарника, Аслан угрюмо объявил, что между мрачными сводами сейсмологически опасных подземелий и роскошными излишествами пятизвездочных апартаментов существует промежуточный вариант ночевки на сиденьях «опеля».

Перед сном побродили по городу, вдосталь наплясавшись и наоблизывавшись у роскошных гастрономических витрин и ресторанных дверей: дорого… После залегли на клейко прилипающие к потным телам дерматиновые ложа.

Проснулись рано, с ломотой в позвоночниках, скрюченных от ерзанья на некомфортабельных для сна, горбатых, подушках.

Разведя на берегу костерчик, вскипятили в консервной банке кипяток для растворимого кофе.

Далее отправились в близлежащий отель, невозмутимо пройдя шумным многолюдным холлом мимо портье к бассейну.

Поплавав в вонявшей хлоркой водице, проследовали в душевую кабинку, приняв восхитительно бесплатный душ и обтершись предусмотрительно похищенными из отеля на Тенерифе полотенцами. После скрылись за дверьми туалета, где, матерясь, долго подравнивали у зеркала позаимствованными у одной из купальщиц кривыми маникюрными ножницами зверски дыбившуюся из щек щетину.

— Значит, так, — закончив с санитарными процедурами, молвил Аслан. — Они опять сегодня на лодке в море поплыли дурью маяться, а после на мельницу придут, где баллоны свои хранят… Там мы их и встретим. Пиф-паф — все дела.

— А если они пустые? — озабоченно рассматривая выскочивший на носу прыщ, выразил сомнение Джамбик.

— Домой к ним поедем, — сказал Аслан. — Там кто? Старуха и фрайер. Ну, мелюзга еще… Всех в подвал, дом обшмонаем, все наше будет. И — на самолет, в Германию…

Откопав на помойке два пластиковых пузырька из-под сока с подходящими по размеру горлышками, Джамбик, проковыряв ножом в их боковых стенках множество мелких дырочек, получил необходимые для дела одноразовые глушители, приспособив их к стволам пистолетов. Лишнего шума, что ни говори, следовало избегать.

Спрятав машину с истощенным запасом возмутительно дорогого бензина за холмами дюн, партнеры двинулись к мельнице.

Осмотрев окантованную стальным уголком массивную дверь, снабженную капитальными замками, Джамбик горестно цокнул языком: мысль о проникновении в глубь старинного водонапорного сооружения пришлось отбросить.

Зато весьма перспективной представилась попытка попасть в чрево мельницы через примыкающую к ней древнюю пристройку с наглухо забитыми стругаными досками оконными проемами.

Поддев монтировкой деревянный, плотно подогнанный щит, Аслан легко выставил его наружу.

Проникнув внутрь строения, они очутились в просторном сарае с щербатым полом, выложенным из грубо отесанных плит.

По водружении щита на место, их окутал сиреневый полумрак, прорезанный скрещенными иглами лучей, пронизывающих ветхую крышу.

Осмотрелись, с трудом сдерживая разочарование: примыкающая к мельнице стена сарая была сложена из громоздких сцементированных булыжников.

С трудом расшатав один из камней в кладке, Джамбик, вытащив его, просунул пальцы в образовавшуюся нишу, сказав:

— Тут доски за камнем…

— Давай дальше! — подбодрил товарища Аслан.

— Сам давай!

Окутанные сухой, колко першившей в носоглотках пылью, они в течение часа камень за камнем разобрали сложенную конкистадорами стену.

Теперь перед ними предстала перегородка, сколоченная из старых, потресканных жердей, плотно примыкавших друг к другу.

Сердито скрипнули древние гвозди, крепившие жерди к брусам рамы; преграда рухнула, и они шагнули на первый этаж мельницы.

Огляделись, топчась на скрипучем деревянном полу.

Верстак с инструментом, стеллажи с банками-склянками, сельскохозяйственный инвентарь.

Из прорех в разъехавшейся кладке вились дымные клубы света.

Неодобрительно рассматривая свои серые от въевшейся грязи ладони, Аслан подвел итог проведенной работе:

— Вот и засада. Наживим жерди на место, замаскируемся, а потом врываемся и — понеслось!

Восстановив деревянную преграду, способную ныне рассыпаться от любого увесистого толчка, перекурили запасенными «бычками», сладко предвкушая эффект внезапности в грядущем нападении на вернувшихся из океанских просторов беспечных мореходов.

Потянулись долгие минуты ожидания.

Наконец послышался шум подъехавшей к мельнице машины.

Аслан, пружинисто подскочив с пола и затерев подошвой окурок в плиту, вжался лицом в жерди, разглядывая сквозь щель появившихся на мельнице персонажей.

Однако в планируемой схеме развития событий случился досадный сбой: подкатившая на «Мерседесе» компания сбросила подводное оборудование у входа в мельницу, предоставив разбираться с ним стукачу, должному заодно устранить неисправность одного из аквалангов. Стукач же, как явствовало из оброненной фразы, после выполнения ремонтных работ будет добираться до города на машине некой Лены, должной заехать за ним.

Партнеры замешкались, не зная, что предпринять, и упустили время, в течение которого морячки шустро попрыгали в «Мерседес» и благополучно удалились в безопасные дали.

Мстители обменялись задумчивыми взглядами.

Им вспомнилась рязанская глубинка с узкоколейкой, люберецкий зоопарк под руководством вооруженного «Калашниковым» Феди, перевернутый на крышу БМВ и расчет с покойным Исой…

С одной стороны, им наконец-то впервые представилась реальнейшая возможность расквитаться с врагом, с другой же — ничего, кроме пляжных штанов и рубашки у неприятеля не было, а городить труп ради трупа в сегодняшней ситуации явно не стоило.

Обстоятельства естественно влияли на приоритеты.

Володин тем временем неспешно раскладывал на стеллажах подводное оборудование.

Наконец, утомленно опустился на табурет, ковыряясь отверткой в отделенном от акваланга механизме. Видок у него был растерян- но-встрепанный, как будто только что он выбрался, получив изрядную нахлобучку, из горяченькой заварухи.

Джамбик в задумчивости поиграл желваками на скулах. Затем решительно перевел предохранитель пистолета в боевую позицию, прочнее уместив пластмассовый пузырек на стволе. Прицелился.

В этот момент дверь мельницы растворилась и в помещение вошли трое мужчин, одетых в одинаковые белые рубашки и черные брюки.

Палец Джамбика со спускового крючка неохотно перекочевал на скобу, в задумчивости поглаживая ее овал.

Видок у ворвавшейся на мельницу троицы был довольно свирепым и ничего хорошего господину Володину не сулил.

Вскочив с табурета и ухватив лопату, тот встал в позу обороняющегося мушкетера, промолвив веско:

— Граждане! Если вы хотите раскрасить мне физиономию синими узорами, кои именуются в юриспруденции телесными повреждениями, то я решительно осуждаю ваши намерения, учтите!

Один из вошедших неторопливо поднял на уровень его головы мощный автоматический «кольт», снабженный длинной, в шероховатых насечках трубой квалифицированного глушителя.

— Тебя зовут Игорь? — по-английски обратился к стукачу. Интонация вопроса была бесцветной.

— Предположим… — Володин отшвырнул лопату, но тут же рука его потянулась к лежавшему на верстаке подводному пистолету.

— Ну-ну, — погрозил ему своим оружием незнакомец. — Ты думаешь, у меня пугач? Нет… — Слегка отведя в сторону от головы собеседника пистолет, он нажал на спуск.

Раздался легкий хлопок. Пуля пробила одну из жердей в заслоне, за которым таились кавказские мстители.

Аслан широко раскрытыми глазами вперился в ошеломленного Джамбика, в середине прически которого внезапно образовался ровный, как у дореволюционного приказчика, пробор.

От пробора поднимался легкий дымок.

Джамбик растерянно ощупал появившуюся на черепе борозду, возмущенно и немо ворочая челюстью. Ему казалось, будто по голове его только что проехала электричка.

Между тем на мельнице развивался довольно-таки странный диалог.

— Что с яхтой? — спросил незнакомец, встав на широкую ступень массивной, из красноватого бруса лестницы, ведущей наверх, и теребя разлохмаченный конец пенькового каната, свисающего с вбитого в потолок крюка.

— Утонула, — невозмутимо ответил Володин, вновь усаживаясь на табурет.

— Что?! — Незнакомец, отбросив канат, потерянно обернулся к своим друзьям.

Аслан подтолкнул Джамбика локтем в бок.

Из заднего кармана брюк обладателя «кольта» выпирал соблазнительно объемистый бумажник.

Джамбик, продолжавший с озабоченностью исследовать дрожащей пятерней свою борозду, понятливо и мрачно кивнул.

— Как могла утонуть яхта? — продолжилось интервью.

— Подводная мина. Времен войны.

— Та-ак… Что с нашими парнями?

— Купаются.

— Они до сих пор в океане?! Володин безразлично пожал плечами:

— Наверное. Был бы здесь перископ…

— Ты едешь с нами! — проронил человек с пистолетом угрюмо. — Ну, поднимай корму! Живо!

Володин без энтузиазма поднялся с табурета.

Аслан с Джамбиком деловито перемигнулись.

Наведя ствол на стукача, Джамбик плавно повел спусковой крючок.

Щелк…

«Макаров», проданный проклятыми жуликами-украинцами, дал осечку!

Джамбик лихорадочно передернул затвор, повторив попытку прицельного выстрела. Безрезультатно!

Между тем, услышав характерный оружейный звук, тип с «кольтом» принялся как заведенный палить по жердям.

Володин, кувырком перекатившись по полу, ринулся к выходу.

Аслан, прижавшись к стене, слепо выстрелил в сторону противника, услышав сдавленный «ох».

Напарники раненого, также оказавшиеся вооруженными какими-то не снабженными глушителями пукалками, очухавшись, дали дружный огнестрельный ответ в сторону засады.

Пули зацокали по стенам, выбивая каменную крошку и с воем рикошетя по непредсказуемым траекториям.

Аслану удалось вывести из строя еще одного врага, но на пятом выстреле заклинило и его оружие.

Не сговариваясь, друзья бросились к оконному проему и, выбив головами щит, перевалились под стену строения, на газончик, густо заросший кактусами всевозможных модификаций. На один из них, похожий на опушенный многочисленными иголками пуфик, поскользнувшись, присел Джамбик, молниеносно, впрочем, поднявшийся на ноги и засеменивший, подпрыгивая и прижимая ладонь к округлому заду, в сторону дюн.

Петляя и падая на вязком песке, компаньоны устремились к спасительному «опелю».

Вслед им гремели возмущенные выстрелы.

Выруливая на шоссе, Аслан, утирая разгоряченное лицо и отплевываясь в оконце машины, чье стекло, как ему ошибочно казалось, он успел опустить, произнес:

— Приеду в Берлин, найду хохлов, головы резать им буду!

Джамбик, одной рукой держась за голову, а другую подсунув под зад, настороженно обернувшись в сторону отдалявшихся дюн, промолчал.

До Берлина еще следовало как-то добраться!

АЛИХАН

За всей этой чехардой весьма спокойно и благожелательно наблюдал через снятый с винтовки оптический прицел притаившийся в дюнах Алихан, в отличие от поднадзорных дилетантов в совершенстве владевший техникой ведения огня вблизи и внутри зданий.

Перестрелыцикам же, находящимся в зоне его внимания, как он снисходительно уяснял, были вряд ли известны даже такие элементарные понятия, как «движение вдоль левой стены», «укрытие-упор» и «смена позиций для маневра огнем без перерывов».

«Жучок», установленный на мельнице, донес до него диалог местного мафиозо с бедолагой Володиным, звуки пальбы, и, отстраненно прислушиваясь к шумам схватки в приемном устройстве, он видел, как сначала из мельницы выскочил герой-подводник, тут же укрывшись за руинами заброшенного колодца; после из окна пристройки выпростались незадачливые горные орлы, брякнувшись в кактусы и тут же пустившись наутек, а следом, провожая их бесполезной пальбой из миниатюрного дамского пистолетика, у выхода возник один из компании белорубашечников, подъехавшей к мельнице на новеньком американском джипе.

Проводив гневным взором ретирующиеся за наносами песка спины кавказских мстителей, белорубашечник, потерянно осмотревшись по сторонам и не обнаружив Володина, вернулся на мельницу, откуда выволок двух истекающих кровью соратников, и, уместив тела в джип, спешно убыл в сторону города.

Далее из-за колодца вынырнула взлохмаченным настороженным перископом голова подводника.

Усмотрев удаляющуюся машину незваных гостей, подводник возвратился на мельницу, где пробыл около минуты, созерцая, видимо, поле прошедшего боя.

После, вооружившись подводным пистолетом, тщательно запер дверь и вновь скрылся за полуразрушенной каменной галошей архаичного сооружения, из которого торчало наружу заржавелое колесо и растресканный пень с примкнутой к нему корягой. Некогда коряга приторачивалась к приводному механизму — ишаку либо мерину, ходившим вокруг колодца по кругу.

Через полчаса к мельнице подкатил белый «Мерседес». Из машины вышла высокая стройная девица в легком брючном костюме, солнцезащитных очках-блюдцах и широкополой панаме.

Володин, с появлением дамы выбравшийся из-за укрытия, подошел к ней, поцеловал в щеку и, что-то горячо объясняя, увлек спасительницу за руку в салон автомобиля.

«Мерседес» уехал.

Алихан, лежавший в одних плавках на расстеленном на гребне бархана пледе, перевернулся на спину, глядя в жаркое глубокое небо.

Красота! Курорт! Огромная песочница, омываемая тепленькой прозрачной водичкой.

Последний раз в песках он был в пустынях Регистан и Дашти-Марго с отдельным отрядом специального назначения.

То были другие пески, совсем другие… Зыбкие, утягивающие, на которых и разрывы гранат оставляли лишь серые пыльные пятна. И сияло над песками парализующее волю и сознание солнце, отнимающее последние силы и заставляющее думать только о сладостном глотке протухшей воды из нагретой алюминиевой фляжки, затянутой в выцветший брезентовый чехол.

Вспомнились отбитые трофейные «тойоты», груженные наркотиками, спешно устанавливаемые в их кузовах крупнокалиберные ДШК и «утесы», завешиваемые бронежилетами борта, спецназовцы, переодевающиеся в одежду убитых моджахедов, дабы ввести в заблуждение головной дозор противника…

А после — жестокий короткий бой на местности, лишенной укрытий.

Трупы и стонущие раненые.

Живот какого-то солдатика со страшными дырками чуть выше пупка, из которых толчками выходили черные кровавые сгустки. Рядом с солдатиком — белобрысый лейтенант, с торчащим над коленом донышком гранаты подствольника. Безумные глаза, заливший позеленевшее лицо пот. Но вытащить эту блестящую блямбу нельзя: может, корявым своим выступом подзацепила она нерв, а может, пережала артерию.

Тюбик с промедолом, перевязочные пакеты поверх этого натюрморта из человеческого мяса и стали… И все, ждите вертолета, лейтенант.

Он дотянулся до термоса, вытащив из него запотевшую бутылочку с ананасовым соком, размазал по небу приторную, холодную жидкость, вернувшись мыслями к реалиям текущего момента.

Итак. Ситуация каждодневно приобретала неожиданные и забавные повороты.

Появление на острове устремленно-озабоченных «чехов» он засек сразу и, зная в общих чертах о положении Володина, понял, что кавказские джентльмены явились сюда с миссией возмездия.

Оценив целесообразность подобной миссии, он решил, что его замыслам она не противоречит. Пускай!

Убийство внесет сумятицу в компанию кладоискателей, подтолкнув их к непродуманным поступкам, чем он и воспользуется.

Количественный состав сегодняшних дольщиков был с точки зрения Алихана чрезмерно велик, и его сокращение чужими руками казалось ему делом рациональным.

«Чехи» же после невольного исполнения своеобразной и выгодной ему акции прикрытия наверняка поспешат удариться в бега, очистив горизонт будущей «основной операции».

Вероятные морские трофеи рано или поздно перекочуют на мельницу или на виллу, откуда их можно будет легко изъять.

Несколько беспокоило вмешательство в прогнозируемый процесс местных мафиози.

При всей своей самоуверенности и непрофессионализме эти зажравшиеся пареньки представляли организованную силу, противостояние которой предполагало если не риск, то гору трупов и, следовательно, большой полицейский аврал, осложняющий эксфильтрацию с окруженной водой малогабаритной суши.

Таким образом, следовало рассчитать, в чьи руки могут попасть гипотетические ценности и каким образом эти руки обрубить, выхватив из них добычу и скрывшись с ней по заранее проторенной дорожке.

Разумной виделась идея обзаведения собственным средством для перемещения по воде, хотя мореходными навыками он не обладал.

Давила и Москва, призывая к спешному выполнению задания и немедленному возвращению.

Покуда он дурил шефам мозги, намекая на неожиданный поворот событий, сулящий невиданные перспективы, одновременно опасаясь, что для уточнения перспектив подозрительное начальство может напустить на него отборную жандармерию из внешней контрразведки.

Вот тогда-то придется поплясать!

Встав с пледа, Алихан спустился к берегу. Искупался. Затем, допив сок, наполнил бутылку водой, зашвырнув ее далеко в океан.

Очень скоро она превратится в россыпь матовых округлых катышей.

После, уперев руки в бока, замер, подставив лицо легкому солнечному ветру, долго и глубоко дыша прозрачным воздухом.

В закрытых глазах плавала зыбкая багровая мгла.

С сожалением разлепив веки, он отправился к машине: следовало прослушать разговоры, ведущиеся в гнезде кладоискателей.

Он был обязан хладнокровно и терпеливо отслеживать дальнейшие хитросплетения обстоятельств. При этом — не обделяя себя в удовольствиях неги под африканским солнышком, омовений в соленой водичке и эстетического наслаждения видами дивной природы.

Нелишним представлялось и ознакомление с услугами местных проституток.

Долгая служба в секретных ведомствах и всесторонняя боевая подготовка вкупе с привычностью к лишениям и утратам выработали в нем способность к созерцательно-философскому ожиданию и выверенным стремительным действиям в надлежащий для них момент.

Идеалом для Алихана являлся безучастный, слившийся с окружающей средой хамелеон, не сомневающийся в обязательном появлении добычи: великолепный бросок длинной нити липкого языка, не оставляющий жертве, тут же канувшей в пасть, ни единого шанса. И вновь — бестрепетная, мудрая благодать…

Однако мимикрия хамелеона — штука не зряшная. И ему, Алихану, также надлежит озаботиться возможностью появления хищников за его спиной, ни на минуту не утрачивая подозрительности и осторожности — в отличие от этого сдуревшего от беспечного воздуха свободы и забывшего об элементарных проверочных маневрах полковника Одинцова.

Алихан еще хотел пожить в этом беспощадном для слабаков мире.

Ему очень понравился теплый песочек и субтропический океан, где так ароматен и сладок ананасовый охлажденный сок, о существовании которого не приходилось и мечтать в кровавых знойных пустошах бесплодных афганских земель.

СОВМЕСТНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Как и следовало ожидать, стычка в океане обрела свое закономерное продолжение.

Вскоре на виллу примчался очумевший Володин, и не успел он закончить рассказ о событиях, случившихся на мельнице, во дворике появились два изысканно одетых господина, попросивших через сыночка-официанта принять их.

Одинцов, вогнав в ствол «глока» патрон, уселся за стол, заняв удобную для стрельбы позицию и положив пистолет на колени.

Василий, прилично умевший метать нож, сунул себе в рукав куртки кухонный тесак.

Оружие, впрочем, не понадобилось.

Вошедшие, представившиеся как Набил и Джованни Оселли, явились с намерениями достаточно мирными и, весьма учтиво поздоровавшись с враждебно-насупленными обитателями второго этажа, поведали, что возникла необходимость в выяснении отношений.

Оба итальянца были идеально причесаны, выбриты, и от них настолько сильно благоухало дорогими одеколонами, что казалось, гангстеры были буквально пропитаны парфюмерией.

По лучезарному подобострастию Фиры Моисеевны, с коим она встретила гостей, стало очевидным, что старуха с братьями знакома, и, выяснив, что Джованни — хозяин ресторана, где работает ее сын, Вова, мгновенно выстроив простую цепочку логических умозаключений, вычислил первоисточник нынешних неприятностей.

— Пиздец карге! — высказался он. — Наш геморрой верну ей с процентами!

— С нее, щучьей головы, вся гниль пошла! — поддакнул сердито папаня.

С опаской покосившись на рассерженного старика, Джованни, усевшись в кресло, закинул ногу на ногу, продемонстрировав публике белоснежные, в тон искусно выглаженной рубашке, носки.

— Итак, — непринужденно начал он, — начнем с предисловия. Оно таково: наш дальнейший разговор будет иметь смысл, если мы сразу определимся, кто в здешних краях хозяева, а кто — гости…

— Принимается, — сказал Володин.

— В таком случае, — благодарно ему кивнув, продолжил итальянец, — посмотрим, что в течение данного, еще не завершившегося дня хозяева получили от гостей? Мы с братом, например, имеем следующие убытки: затопленная яхта, три серьезно раненных человека, один из которых буквально чудом не утонул…

— Не принимается, — сказал Володин. — Хулиган на яхте угрожал нам оружием, и его пришлось образумить. Точной серией, не несущей угрозы для его жизни. Далее. То, что под водой сдетонировали торпеды, — вина случая.

— А что относительно двух раненых на мельнице?

— Та же ситуация, — не задумываясь, произнес Володин. — Я мирно починяю акваланг, и вдруг нате: мне снова тычут в нос пистолет. С бандитским, замечу, глушителем.

— А кто стрелял в наших людей? — угрюмо буркнул стоявший у окна Набил.

— Те, кто посчитал это необходимым, — хладнокровно отозвался Игорь.

— Хорошенький ответ…

— Да и вопрос ничего так, подходящий, — усмехнулся своим мыслям Володин.

— Значит, у вас тут целая боевая команда? — прищурился Джованни.

— Значит.

Итальянцы переглянулись.

— Ну ладно, — произнес Джованни с заминкой. — Кто у вас там на втором рубеже обороны, не так уж трудно и прояснить. Суть в ином. Вы, — с уважением наклонил голову в сторону Володина-старшего, — служили на этой лодке, так?

— Он не говорит по-английски, — сказал Володин-младший.

— Да понимаю я все, — отмахнулся старик. — На северном флоте во время войны этих англичан-америкашек вволю навидался, общались.

Выслушав перевод ремарки, Джованни с задушевной интонацией поведал:

— У меня мало исходных данных, но, следуя примитивной логике и достаточному, полагаю, жизненному опыту, я понимаю, что очень и очень пожилой человек вряд ли пустится в длительное путешествие, чтобы участвовать в трудной и дорогостоящей работе по подъему из глубин останков немецких подводников. Тем более категорически не являвшихся соратниками русских моряков. Вывод: в лодке есть что-то, представляющее ценность. Что же именно? — Выдержав паузу и не получив ответа, продолжил: — Конечно, мы в состоянии все выяснить самостоятельно. Но! Будучи людьми осторожными и, поверьте, нежадными, хотим избежать конфликтов с вашей стороной. Потерь достаточно. А все войны, особенно пиратские, на архипелаге давным-давно отгремели. К тому же война — не лучшее средство достижения цели. Не скрою также, что для нас весьма нежелательны разрывы каких-либо иных неизвестных торпед и разных там мин… А вы, судя по всему, умеете с ними управляться…

— Кроме того, сеньор, — перебил его Вася, — догадываюсь, ваши пареньки абсолютно не в курсе, что представляет из себя подводная лодка. И как в ней просто себя похоронить.

— Вы правильно оцениваете свои козыри, — согласился Джованни. — Ко всему замечу: нам неприятны еще и выстрелы из засады. Нет, — энергично качнул головой, — это нам не подходит!

— Что же вам подходит? — вмешался в беседу Одинцов.

— Партнерские отношения, — буркнул Набил, аккуратно потрогав ладонью набриолиненный зачес тронутых сединой волос.

— Вот именно! — Джованни, сблизившись лицом к лицу с Одинцовым, весело подмигнул ему.

В вырезе его распахнутой рубахи болтались переплетенные разнокалиберные цепи.

— Уточните, — попросил Одинцов.

— Повторяю, — сказал итальянец. — В подводных работах вы, чувствуется, не новички. — Мы предоставим вам любое необходимое оборудование, работайте. Но все то, что будет извлечено с субмарины, разделится пополам. И, полагаю, такое предложение должно прозвучать для вас очень заманчиво, нет?

— Естественно — нет, — сказал Одинцов. — Когда грабитель делает вам предложение: деньги или жизнь? — он что, в состоянии рассчитывать на благодарный восторг со стороны жертвы? Или вы нас за дураков считаете?

— Вас не считают за дураков, — вступил в беседу угрюмый Набил, раскуривая толстенную сигару и судорожно откашливаясь. — Вам просто предлагается разумно взвесить обстоятельства. Далеко не все из них складываются в вашу пользу.

— Хорошо, — утомленно кивнул Володин-младший. — Я лично не вижу выхода. Как остальные?

— Пополам так пополам, — пожал плечами Вова. — Было бы что делить.

— А гарантии? — спросил Василий.

— В океан выходит совместный экипаж, — сказал Джованни. — Без оружия.

— И это все?

— Ну, спорные моменты согласуем по ходу действий… — Итальянец обернулся к старику. — Теперь. Все-таки хотелось бы услышать о грузе на борту лодки.

— В одном из туалетов стоят ящики, — сказал Игорь. — Их загрузили в Германии. Что в ящиках — неизвестно. Возможно, всех нас ожидает величайшее разочарование, господа.

— А возможно, и нет, — парировал Джованни.

— И каков же план? — спросил Одинцов.

— Утром уходите в море, — ответил Набил. — Вы и наши ребята. На двух катерах.

— И еще, — добавил Джованни, сладко потянувшись. — Чтобы нейтрализовать все прошлые обиды, вам придется помочь нам в поднятии яхты. Работы за наш счет, не беспокойтесь. Видите, какие мы покладистые ребята, а?

— Цены вам нет, вешкам, — откликнулся Василий.

— Да уж, куда там с добром деваться! — высказался папаня, уяснивший общий смысл беседы.

Мельком обернувшись на него, Джованни заметил:

— Чистая правда: вы мне глубоко симпатичны. И наше сотрудничество может оказаться весьма долгосрочным. Здесь много чего валяется на дне. И даже если с субмариной ничего не выгорит, почему бы не поискать какой-нибудь кораблик подревней?

— Все, что подревней, — на глубине, — сказал Вася. — А цена тяжелого водолазного оборудования…

— Пусть это вас не волнует, — торопливо перебил Джованни.

— Щедрые авансы всегда настораживают, — вздохнул Володин.

— А меня настораживает другое, — сказал Набил. — Ваши таинственные друзья.

Реакции на свою реплику он не дождался.

— Ну хорошо. — Джованни поднялся. — Встречаемся у причала в десять часов утра.

— Зачем? — возразил Володин. — В одиннадцать часов уже в квадрате… Дорогу вы знаете.

— Можно и так, — согласился Набил.

— Старуху с собой брать? — спросил Вова.

— Какую? Ах, госпожу Фиру? — Джованни тонко улыбнулся. — Зачем? Разве она умеет нырять? Мне почему-то кажется, что количество ее погружений не будет равно количеству всплытий.

— Именно это мне в ней и нравится, — ответил Вова.

— Ну что вы! — Итальянец замахал волосатыми руками. — Вся вина бедной, чувствительной женщины заключается лишь в том, что она рассказала мне о своих русских добрых знакомых, усердно выходящих с аквалангами в океан, вот и все. Разве это заслуживает какой-либо мести?

И, галантно попрощавшись, гангстеры удалились.

— Накрылся проект, — вздохнул старик. — Дал Бог беззубым сухари!

— Рано киснуть, — сказал Володин. — Война планы покажет.

— Это верно, — подтвердил Одинцов. — И все-таки данный итог лучше, чем таинственная неизвестность. Что ни говори, а какой-то просвет в тумане образовался…

— Раздела не будет, — обреченно качнул головой Василий. — Все отберут, а нас — на дно.

— Возможно, — поднял на него глаза Одинцов. — И даже очень возможно, что раздела не будет. Я, к примеру, так точно ни с кем не собираюсь делиться. Кроме находящихся в данном помещении лиц. А потому, кому на дно отправляться — время рассудит. Произойдут еще события, которых не хватает в истории человечества… Но вообще, у меня принцип: если уж начал этот год, то закончи его… Тротил остался? — обратился к старику.

— Две шашки…

— Очень хорошо! А что плохо: неизвестно, кто там вертится на периферии всех наших дел. Сегодня эти деятели на руку нам сыграли, но вот что завтра… — Он осекся, пронзительно взглянув на Игоря. — Э, — присвистнул задумчиво, — а не по наши ли это души и головы?.. Ты в Москву звонил? Вообще… кому-нибудь?

— Соломону только… Но он…

— Ага, ты его очень хорошо знаешь!

— Достаточно.

— Да? Тогда получите сюрприз: помнишь акварель неясного философского содержания и — срок за нее?

— Ну.

— Он тебя и заложил. Твой друг Соломон. Я уж помолчу о своих с ним вербовочных контактах…

— О как! — на выдохе воскликнул дед. — Чего ж раньше молчал?

— Профессия такая, — ответил Одинцов. — А ты?.. — Перевел взгляд на Вову. — Звонил ведь…

— Кишке своей ненаглядной, — подтвердил старик.

— Ну, если вычислили нас, то дело хреново, — заключил контрразведчик. — Тогда спешно выращиваем на затылках глаза. И сегодня же ночью назначаем дежурного. Окна — занавесить!

— Да ладно вам, — отмахнулся старик. — Та публика не стоит рублика. Взвесь придонная! С двух метров из-за укрытия и всего-то вскользь макаронников зацепила, по случаю…

— По случаю и яхта сегодня на небеса взлетела, папа, — молвил сын Игорь. — Случай случаю рознь.

— Кстати! — глубокомысленно поджал губы Василий. — Мы совершенно забыли о жертве разборки…

— Какой еще жертве? — подозрительно покосился на него Одинцов.

— О пострадавшем мирном прохожем, как пишут в газетах, — пояснил Вася, доставая из пакета за хвост дохлого тунца. — Дело-то к ужину. Или сходим на халяву к итальянцам?

— Мы люди гордые, — сказал Одинцов. — И воспитанные. Это они без приглашения любят…

— Насколько я знаю чека, — заявил старик, — вы тоже не очень-то щепетильные черти. В плане всяких там разных визитов. К приличным людям. Но то, что у советских — собственная гордость, это ты точно! Я и с немцами тогда… строго! Потрошим хека!

ВОЛОДИН

На следующее утро в заданном квадрате Атлантики мы встретились с четырьмя невооруженными пиратами, приплывшими на катере под прежним руководством косматого голубоглазого брюнета, встретившего нас хотя и кривоватой, но в общем-то достаточно благожелательной ухмылочкой.

— Рональд, — представился он, поочередно вручив для пожатия свою крепкую, мясистую ручку.

Далее прошло мирное производственное совещание.

Англо-итальянский экипаж предусмотрительно взял в плавание десять запасных баллонов с воздухом, так что нырять мы могли до потери пульса. Однако рациональным представилось первое одиночное погружение в целях поверхностного осмотра наверняка вдрызг развороченной взрывом субмарины.

Беззастенчиво выдернув из-под рук одного из пловцов мягонькую, новенькую маску с широким стеклом, я напялил на себя гидрокостюм, плюхнувшись спиной в воду.

Привычная первая боль в ушах, «продув», взгляд на уползающую стрелку глубиномера, неуклонно темнеющая синь воды и наконец — прорыв ко дну — неожиданно светлому, будто впитавшему в свой песочный настил трудно пробивающееся в глубину солнце.

Взрыв не просто разворотил нос лодки, но и на фут выпростал из грунта ее увязший корпус, благодаря чему, доплыв до знакомой прорехи и тщательно осмотрев ее, я уяснил природу ее возникновения. Это, несомненно, была разъехавшаяся метина, оставленная глубинной бомбой.

Из данного резюме следовал неутешительный вывод: пробраться в сортир с сокровищами будет непросто; поврежденный отсек наверняка задраен, а если кремальера люка заклинена, как сваркой, неизбежной коррозией, то попотеть придется изрядно.

Обогнув затопленную яхту, лежавшую рядом с субмариной, я вернулся к носу лодки. Включив мощный фонарь, также позаимствованный у противника, ставшего временным партнером, просунулся в зев носового отсека, едва не пропоров костюм о корявые выступы торчащих во все стороны листов разъехавшейся от взрыва обшивки.

Взору моему предстала мрачнейшая узкая пещера с металлическими сводами, сплошь устланными плотно подогнанными друг к другу герметизирующими трубами электропроводки и систем пневматики.

В свете фонаря темным снегом пушилась липкая мерзкая взвесь.

Только тут до меня дошло, что я нахожусь в большом подводном морге, хотя, ощупывая ластами пол бывшего прохода, не наткнулся еще ни на чьи останки — резина цепляла лишь вязкую илистую массу.

Я уже подбирался к центропосту, когда контрольный щелчок возвестил о необходимости возвращения на поверхность.

Осторожно, дабы не зацепиться за какую-нибудь опасную железяку, я развернулся корпусом в узком тоннельчике, двинувшись обратно, к мутненько высветленной дыре выхода.

Подъем на катер прошел без приключений. Всплытие также показало, что никаких подлянок на водной поверхности не ожидается: папаня по-немецки объяснял что-то косматому разбойнику, весьма благосклонно и уважительно ему кивающему.

Видимо, велось повествование о похождениях моего родителя, отмеченных сроком полувековой давности.

Отдышавшись, я доложил обо всем увиденном.

— То есть, — рассудил папа, — отсеки до центропоста не задраены, но вода в них застоялая, так?

— Да, течь в прогнившей обшивке, — подтвердил я. — Но появилась она уже «после того», как говорится. Все шло в три этапа: «слезы», потом фильтрация, а после — неукротимое струение. Термины, тебе хорошо знакомые.

— А там, где сортир, течь была «до того»? — уточнил отец.

— Наверняка. Еще в период памятного тебе боя.

— Вы всплывали через кормовой торпедный аппарат? — спросил косматый отца.

— Да, благослави его Господь…

— Значит, задраенные отсеки надо ожидать за центропостом?

— Значит.

— Мы их раздраим?

— Вода — та же сварка, — сказал я. — Едва ли. Нужна взрывчатка. Косматый задумался. Потом, пожевав губами, молвил:

— Динамит, его мать, мы достанем…

Тем временем в глубину устремился один из работничков господ Оселли.

В пучине он пробыл недолго.

В его докладе косматому начальнику прозвучала следующая реплика: мол, коли уж эти русские — профессионалы, то пусть и копаются во всей этой жути…

От своего посещения погибшей субмарины парень, чувствовалось, вынес впечатления глубоко и бесповоротно отрицательные и повторить визит в недра затопленного крейсера ни малейшего желания не испытывал.

Его было нетрудно понять: одно дело — порхать в голубенькой водичке беспечной бабочкой, любуясь на рыбок, иное — вползать в изъеденное коррозией чрево подлодки, наполненное растворенными телами мертвецов, слышавшее их предсмертные стоны, впитавшее весь ужас и первобытный страх запертых в душной стали, трещавшей под напором пучины, людей, чья смерть знаменовалась кошмарнейшей из могил…

Косматый, хотя и без энтузиазма, но согласился с доводами коллеги, кто, сопровождая свои слова выразительными жестами, порекомендовал ему самому ознакомиться с достопримечательностями немецкого крейсера.

Сославшись на отсутствие необходимых у его экипажа навыков, глава пиратов любезно предложил мне повторить погружение.

— Я возьму с собой ваш запасной акваланг, — сказал я с вопросительной интонацией.

— Ни в чем себе не отказывайте! Будьте как дома!

Достигнув со второй попытки центропоста, я испытал довольно-таки сильный стресс: ласт сразу же поднял своей длинной упругой плоскостью с мглистого пола зелено-черный человеческий череп.

Ухватившись за перископную стойку, я, остро жалея, что не надел перчаток, отчетливо различал в плотном и ярком свете галогенной лампы фонаря затянутые инеем белесых водорослей стены, кожухи укрепленных на них распределительных щитов, приборов и — вздымаемые резиновыми плавниками моих ласт серо-коричневые фаланги и позвоночники…

Здесь же валялись ровно обметанные склизлой илистой накипью огромные артиллерийские гильзы, от присутствия которых мне стало не по себе…

Тем более, присмотревшись к одной из гильз, я понял, что она не пуста: горловина ее была плотно закрыта. Значит, на лодочке таились какие-то взрывоопасные боеприпасы неизвестного назначения.

Оставив грозные находки в покое, я подплыл к двум раскрытым ящикам, стоявшим у стены.

Ящики были категорически и несомненно пусты.

Едва я осмотрел их, раздался контрольный щелчок, зовущий покинуть субмарину.

Этот щелчок, закономерный и равнодушный, я выслушал с содроганием, ибо теперь предстояло менять акваланг, а при смене его как ни ухитряйся, но водички глотнуть придется. И какой водички! Ладно бы морской, а то ведь здешней, наполненной гнилостными миазмами…

Ну нет!

Экономя запас воздуха, я проплыл в следующий за центропостом отсек, с некоторым даже облегчением наткнувшись на глухую переборку.

Осмотр запорного устройства подтвердил папину правоту: раздраить отсек способен был исключительно динамит или же его аналоги.

Акваланг я сменил в экологически чистом пространстве воды, удалившись от протухшей субмарины на добрый десяток метров.

На этом рабочий день завершился.

Несмотря на обильный запас воздуха, на поверхность я поднимался с риском заработать баротравму: в голубом спокойном пространстве во множестве витали серые проворные торпеды акул с бесстрастными иллюминаторами неподвижных черных глаз.

Некоторые из реликтовых чудищ держали в своих перекошенных улыбчивых пастях безвольные тушки мирного рыбонаселения, пережевывая их с той же задумчивостью, какая присуща сытым дойным коровам при поглощении сена.

Поведав косматому о нахождении в лодке более десятка артиллерийских снарядов, я понял по его реакции, что если у партнера и было желание каким-то образом проконтролировать ход будущих работ, то ныне оно бесследно улетучилось.

— О’кей, — весьма почтительно заговорил он. — Вам нужно много баллонов? Никаких проблем! Требуется взрывчатка? Мы сегодня же свяжемся с компетентными людьми! Все, что ни скажете… Да, господа Оселли просили передать, что вечером ждут вас в ресторане.

На обратной дороге Сергей сказал:

— Кстати, о взрывчатке. В машину, без ее предварительного осмотра, не садиться! Не говоря уже о пуске двигателя. Далее. Никаких одиночных отлучек в город!

— Сегодня мне надо съездить к Лене, — сказал я. — Вчера нагородил ей черт знает что после пальбы на мельнице этой…

— И что же именно нагородил?

— Ну… враги, мол…

— Теперь-то чего ж?.. — подал голос Вова. — Теперь колись, секретность снята. Интригуй даму.

— Все вместе к ней съездим, — сказал Сергей.

— Ага, ума у тебя много, — отозвался я.

— Да ты что, в браке с ней, что ли, состоишь?! — начал раздражаться чекист.

— А может, к тому и идет, — степенно произнес папа. — Почему парню с девочкой не пожить, не обтереться? Костюм, что на год-два покупаешь, и то мерять ходишь к портному. А тут, может, на всю жизнь жену берет, как без примерки?

— Главное, чтобы ему деревянный костюм примерять не пришлось, — сказал Вова. — Серега прав: осторожность, товарищи, исключительно осторожность…

— Да, — встрепенулся отец, — а чего это ты про снаряды какие-то плел? На центропосту?

— Ну, то ли гильзы, то ли что… Глухие.

— Стреляные? — спросил Вася. — Без боеголовок?

— Ну… как патроны для нагана. Особо не присматривался. Да и желания их кантовать — никакого.

— С утопленными боеголовками? — уточнил Сергей.

— Вроде. Но так или иначе — стремная штука, повторяю.

— Может, их заместо взрывчатки? — внес предложение Вова.

— Чего суетиться? — урезонил его отец. — У нас теперь спонсор, пусть напрягается. Еще чего — с гнилыми снарядами эксперименты ставить! Мне хоть и чуть осталось пожить, а все равно как-то…

— Саперных работ нам уже хватит! — подытожил Сергей. Вечером всей компанией мы заявились к Лене, а оттуда отправились в ресторан.

Сергею было торжественно сообщено, что Вера, закончив скорбное мероприятие, на днях вылетает обратно.

Джованни принял нашу компанию довольно радушно и, хотя погуляли мы на славу, от оплаты счета наотрез отказался, великодушно заявив, что за ударный труд под водой готов каждодневно потчевать нас бесплатными ужинами.

— А если работы затянутся? — спросил Василий, уминая вторую порцию лобстера.

— Сочтемся, — отмахнулся итальянец вальяжно, подсаживаясь ближе к Вове, повествующему разинувшей рот Леночке очередную тюльку, якобы связанную с его флотской службой.

— Рыбой мы на лодке уедались! — безапелляционным тоном травил Вова. — У нас там спецотсек был. Как гидролокатор косяк нащупает, команда: отсек раздраить! Р-раз, и косяк наш! Всосало! Спускаем воду, туда кок приходит, Борей его звали, сортирует рыбу. Лопатой. Однажды акула в общую массу втерлась и в зад ему вцепилась. Откусила полжопы! Напрасно ржете, смех хреновый… По радио объявление дали о сдаче крови для операции, бутылку спирта пообещали; так весь личный состав в очередь в санчасть по линейке выстроился, у лодки даже дифферент на нос пошел…

Я с самым серьезным видом переводил Бовин рассказ итальянцу.

— Он выжил? — спросил Джованни взволнованно.

— Вставили силикон, — мрачно кивнул Вова. — Мы потом в Бангкок пришли, на отдых, значит…

— Но там же нет моря, — слегка удивилась Лена, — там река…

— Правильно, — с уважением взглянув на эрудированного слушателя, согласился Вова. — По реке мы… Через устье, дельту то есть. И Борю один секс-турист за зад схватил, думал… ну, понимаете… Силикон, формы дамские… Мы с этого пило… ну, понимаете… потом неустойку за моральный ущерб получили. Купили на нее «Запорожец». Черного цвета. С антенной. И с радиотелефоном. Уже в Москве, естественно.

— А зачем радиотелефон? — спросила механически Лена.

— Как?! Чтобы связь с лодкой не терять. Мы же люди военные, вдруг аврал?..

— Вы человек с историей! — уважительно заключил Оселли. Лена, посвященная в сей вечер в таинство нашего предприятия, к сопутствующим ему сложностям отнеслась с невозмутимым пониманием, как и должно было человеку, пережившему период зрелого воровского социалистического благоденствия и гармонично пришедшего ему на смену развитого отчаянного бандитизма.

Убедившись в хладнокровной реакции дамы к непростым обстоятельствам нынешних будней, Сергей положил в ее сумочку свой элегантный «глок».

— Утром, Игорь, за тобой заедем, — сказал со вздохом. — Прошу об одном: спите чутко и беспокойно, товарищи.

— Я думаю, — успокоила его Леночка, погладив меня по головке, — враг не воспользуется нашим забытьем…

Последующие три дня, прошедшие в ожидании взрывчатки, чье отсутствие застопорило все дело, были посвящены подводу понтонов под утопленную яхту и возвращению ее изрядно помятой и поблекшей, на океанскую гладь.

С работами мы успели вовремя: едва невменяемую, глубоко просевшую за ватерлинию яхту подцепил буксировщик, гладь сморщилась упорным волнением, океан нахмурился, срывая испортившееся настроение на нашей посудине, скрипевшей от его увесистых тычков, и хотя на открытой воде качка переносилась довольно терпимо, куда хуже было у берега, где вздымались зеленые холмы, неистово колотящие в защитные отвалы бетонных чушек, рассекающих своей преградой спрессованные литые валы в пенные клочья.

Пробраться в тихую заводь по узкому проходу на языке мощной волны требовало ювелирной точности, но поднаторевший в данном искусстве Василий с рискованной задачей справлялся довольно ловко.

Как грибы в теплый дождь, побережье усеяли любители виндсерфинга, с риском сломать шею скользившие на своих досочках под многотонными навесами тугой ревущей воды.

Для этих ребят Фуэртевентура, с ее частыми свирепыми штормами, была раем, и недаром именно здесь, на острове диких ветров, ими проводились крупнейшие европейские соревнования.

Нам же, мирным мореходам, такой разгул стихии сулил лишь изматывающее, терпеливое уклонение от опасной схватки с озверелым исполином, способным расколотить катер в требуху.

Очередным утром, покрепче увязав к причалу пережидающий непогоду катер, мы, промокшие насквозь от брызг и водяной пыли, вернулись домой, дабы вкусить второй завтрак и переодеться в сухое.

Встретило нас подозрительное затишье. Вилла была пуста.

Обследовав апартаменты Фиры Моисеевны, мы поняли, что старуха, тщательно собрав вещички, куда-то исчезла со всеми своими отпрысками первого и второго поколений.

Дверь, ведущая на второй этаж, носила на себе приметы грубого и торопливого взлома.

Осмотрев свое имущество, мы недосчитались многих полезных предметов из личного состава недавно приобретенной кухонной утвари. Испарилась и наиболее приличная часть нашего гардероба.

— Старая ведьма свинтила в капитальные бега, — заключил Вова, отмечая пропажу своей модной спортивной сумки.

— Нет моего «поляроида»! — вдруг радостно воскликнул Василий.

— И тебе это, чувствую, нравится? — недовольно обернулся на него Сергей.

— Представь, да.

— Почему же?

— Аппаратик уже содрогался в агонии, — поделился Вася. — И не знаю, что меня подтолкнуло… но, в общем, в свете всяких там враждебных происков… Короче, отщипнул я тротильчика с полноготка от шашки и соорудил симпатичную бомбочку. Замыкание — на пуск. Так что у карги будет возможность сделать интересную фотографию…

К вечеру причины таинственного бегства Фиры Моисеевны прояснились: на виллу, где мы подсчитывали убытки по инвентарной ведомости, пожаловала благообразная супружеская пара пожилых англичан, осведомившихся, где находится бывшая хозяйка проданного им дома.

Я, моментально уяснив уже знакомую схему мошенничества, предъявил гостям документы, свидетельствующие о моем праве на владение вторым этажом строения, попутно поведав им о склонностях госпожи Лунц к определенного рода манипуляциям с недвижимостью.

Побелевший англичанин, потеряв на лестнице сетчатую шляпу, обеспечивающую прекрасную вентиляцию его мигом взопревшей лысины, кинулся в полицейский участок, но, когда слуги закона прибыли на виллу, мы уже давали необходимые пояснения хмуро выслушивающему их толстому усатому германцу, держащему в руках какие-то липовые «папиры» и недоуменно на них таращившемуся.

Объяснив полицейским сложившуюся ситуацию, я предложил начавшим излишне горячиться потерпевшим повременить со вспыхнувшими между ними спорами о вхождении в права владения первым этажом виллы, поскольку пребывал в уверенности, что в наше отсутствие Фира времени зря не теряла, действуя с колоссальной продуктивностью. И не ошибся: утром состав одураченного интернационала пополнили венгры, поляки и чехи.

Я любезно раздавал всем новоприбывшим предусмотрительно заимствованные у полицейского чиновника карточки из стремительно иссякающей пачки — с адресом и телефоном учреждения, должного ответить на вопросы, клокотавшие в грудных клетках претендентов на домик у теплого океана, едва ли, замечу, способного вместить всю массу соискателей.

Полицейские, в свою очередь, сокрушенно замечали оболваненным господам, что уж если Россия как таковая — государство с ограниченной ответственностью, то чего изволите ожидать от его отдельных граждан?

Джованни Оселли, оценив маневр старой аферистки, зашелся в жизнерадостном гоготе, высказав предположение, что отныне, кочуя с частой сменой галсов по весям курортных побережий Мирового океана и постоянно обогащая свой опыт, Фира Моисеевна в итоге сподобится впарить и бесплатную камеру в исправительном заведении, коли ее угораздит в ней прописаться.

Оселли привез мощнейшую, по его словам, взрывчатку, на вид представлявшую собой бежевые ровные брусочки, похожие на выцветшие шоколадные батончики.

Умелец Сергей, уважительно отозвавшись о качестве предоставленного материала, хорошо ему знакомого, тут же принялся за дело, герметизируя бруски в прочных пластиковых коробках из-под видеокассет.

И наконец наступил тот решающий миг, когда я уместил заряд на кремальере задраенной перегородки, скрывающей предполагаемые золотые запасы Третьего рейха.

Страшась детонации боеприпасов, валявшихся в центропосте, мы предусмотрительно заякорили катера на самом краю банки, однако опасения оказались напрасны: от взрыва на поверхности воды появилось лишь очерченное мелкой рябью пятнышко.

На последующее погружение пошли трое: Вова, я и чернобородый Рональд, поневоле обязанный проконтролировать финальную стадию наших изысканий на таинственной субмарине.

Орудуя монтировками, мы раздраили безжалостно изуродованную современной террористической взрывчаткой переборку.

Затем, заинтересованно скучившись в узком пространстве у заветного сортира, узрели в прожекторном сиянии фонарей четыре стоявших друг на друге ящика…

Я коснулся их зеленых, осклизлых боков из воистину мореного дерева, припомнив нашу компанию у камина в подмосковных Люберцах, обсуждавшую несбыточные, как тогда казалось, планы по поднятию этих сундуков из недр Атлантики…

Но насладиться сентиментальным ощущением достижения невероятной цели мне помешал Вова, бесцеремонным толчком в бок призвавший к активному действию.

Ухватившись за ржавые петли боковых ручек, стянули на пол верхний ящик. Даже под водой была ощутима его волнующая тяжесть.

Вова подцепил язычком монтировки крышку, но она не поддалась, металл лишь выкрошил из бортика деревянный обмылок.

Чернобородый, тронув моего нетерпеливого братца за плечо, указал ему на личину запора в ящике, а после ткнул пальцем в сторону выхода.

Мы, выразив бодрым похрюкиванием в загубники свое полнейшее согласие с приказом, подхватили сундук, чья буксировка в узком коридорном проходе оказалась задачей весьма многотрудной и каверзной.

Замешкавшись у перископной стойки, я снова обратил взор на странные боеприпасы и два пустых ящика — идентичных тем, что в данный момент нами выволакивались из субмарины.

На них многозначительно кивнул и Владимир, также осознавший, что, вероятно, мы поднимаем наверх опасный и бесполезный груз…

Подобная гипотеза, конечно, не окрыляла.

Попутно я отметил, что на пушистых от ила гильзах не угадывалось окружностей капсюлей, как у патронов для мелкашки.

Мои сомнения относительно содержимого ящиков Рональд воспринял с естественным унынием и опаской, тут же принявшись связываться по рации с Оселли.

Однако приказ, поступивший от итальянцев, был краток и бессердечен: сундуки поднять, вскрытие произвести на берегу.

Оставалось исполнить предписанное, тем более что синоптики обещали скорый шторм, и благодушием временно утихомирившейся стихии следовало продуктивно воспользоваться.

Потребовалось три погружения, прежде чем ящики были подняты и аккуратно сгружены на Васином, естественно, катере.

Все ценные указания осмотрительный Рональд давал нашей команде по мегафону, с беззастенчивой трусостью отдалившись на значительное расстояние от просевшего под тяжестью взрывоопасных реликвий носителя.

Из швов ящиков сочилась бурая гнилая водица.

Тяжесть принятого на борт груза была значительной, однако явно и печально не соответствующей по габаритам контейнеров весу золота.

Реальным трофеем стал найденный мной на центропосте рыцарский фашистский крест с мечами и дубовыми листьями, изрядно траченный водой.

По уверениям папани, крест принадлежал капитану погибшего крейсера.

Братья Оселли, своеобразно оценившие нашу дисциплинированность и лояльность, преподнесли нам сюрприз в виде упреждающего какие-либо отклонения от договоренности мощнейшего полицейского катера, чья избыточная сила движков несла его стремительный корпус как подпрыгивающую на волнах косатку, грозно мчавшуюся наперерез нашей глубоко просевшей в воду посудине.

С полицейского коррумпированного катера последовало распоряжение на ломаном английском, из которого следовало, что нам предстоит двигаться к рыбацкому поселку в качестве головного судна, а конвой полиции и чернобородого будет ориентироваться в своем движении с помощью сильного бинокля на наш кильватер.

Чернобородый Рональд прокаркал в осипший мегафон о необходимости продвижения к берегу на слабом ходу, исключающем тряску сундуков с заключенным в них вероятным несчастьем и горем.

Вася, обреченно крякнув, пустил движок.

По дороге к берегу мы не сказали друг другу ни слова, одинаково преисполненные черного пессимизма к содержанию замшелых сундуков.

Кульминационный момент раздела добычи, таивший в себе по всем, так сказать, канонам жанра каверзы всевозможных столкновений с партнерами-оппонентами, представлялся нам, пусть и лишенным дара ясновидения, весьма далеким от всякого рода романтических изысков.

Нарушивший договоренность с итальянцами Сергей хотя и проверил наличие патрона в стволе своего красивого «глока», однако поступок такого рода являлся всего лишь данью привычке, и, судя по выражению физиономии бывшего контрразведчика, он глубоко и справедливо сомневался в сегодняшней востребованности огнестрельного изделия австрийских оружейников.

По пути к берегу Вова, орудуя ножом, усердно пытался расковырять прикипевшую к краям стенок крышку ящика, что оказалось занятием безуспешным.

На берегу капкан захлопнулся: на причале толклась представительная делегация боевой дружины братьев Оселли, также почтивших нас своим присутствием в круге подчиненных им лиц итальянской национальности.

Встреча нашего экипажа стервятниками мафиозной структуры под мглистым небом, несущим в себе предтечу близкой грозы, — отличалась настороженной, сухой деловитостью. А так хотелось солнца, шумной толпы, духового оркестра, мелькания женских платочков и чепчиков, щедрой пены шампанского…

— Едем на мельницу? — спросил я.

— Нет, — качнул головой Джованни. — Незачем привлекать внимание местных жителей. Пойдут толки. — Он указал на стоящие у пирса микроавтобусы. — Давайте ко мне домой. Там в подвале все и откроем.

Возражать не приходилось: количественный перевес в силе складывался в пользу хитрого макаронника, тепло прощавшегося с продажными полицейскими.

Те, убедившись в доставке ответственного груза по адресу, удалялись нести свою дальнейшую правоохранительную вахту.

Тяготясь безысходностью обстоятельств, мы затащили сундуки в один из микроавтобусов.

Ни одна особь из банды Оселли по понятным причинам компании нам не составила.

Я сел за руль, неспешно тронувшись в сторону города — в старании не растрясти резкими торможениями и ускорениями непредсказуемое по своей реакции на внешние воздействия карго.

АЛИХАН

Жил Алихан в большом, бестолковом отеле, похожем на раздробленный лабиринт примыкающих друг к другу коттеджиков, рассыпанных в густой зелени субтропического парка, прорезанного узкими, петляющими в зарослях пальм и кактусов аллеями.

Бассейн отеля с целью отправления гигиенических процедур каждодневно навещала неблагополучная парочка уже знакомых ему чеченских бродяг, испытывающих, судя по всему, большие материальные затруднения.

«Опель» бродяг, снабженный голландскими номерными знаками, по-прежнему висел на хвосте «Мерседеса» Володина, но, судя по неуверенности действий нищих мстителей, повторить неудавшееся покушение покуда они не решались.

Между тем подводные изыскания подходили к развязке, и Алихан всерьез подумывал, не устранить ли ему этих потертых закулисных персонажей, способных, вылези они в неподходящий момент под свет рампы, внести сумятицу в грядущую мизансцену дня «Ч».

С другой стороны, при любом прогнозе событий он так или иначе успевал со стиранием кавказских мафиози, уделив им секунду-другую из резерва своего профессионального внимания. И, соответственно, пару пуль.

Беспокоило другое: он заметил за собой слежку.

Их было двое: молодая супружеская пара. Парень лет тридцати со скуластым лицом, холодными серыми глазами и маленьким, с тонкими губами ртом, похожим на рыбий. Супруга его была несколько моложе.

«Ничего так девка… — отметил Алихан. — Дворняжка, конечно, но с формами все в порядке, и личико с припудренными прыщиками довольно смазливое… Можно отдаться».

Национальные признаки семейства отличались весьма необходимой в разведке неопределенностью. Обычный европейский тип лиц, близкий к германскому, но — явно не отмеченный славянскими чертами.

Все как надо…

Парочка, проживавшая в соседнем коттедже, «вела» его виртуозно, и, вероятно, он прохлопал бы севших ему на хвост жандармов, как не сумел выявить его, Алихана, присутствие за своей спиной расслабившийся Одинцов, однако чувство постоянной настороженности да и стесненное пространство острова, затрудняющее слежку, помогли ему быстренько раскусить псевдокурортников.

Даже исходя из внешних данных супругов, можно было заключить, что владение искусством «топтунов» для них глубоко второстепенно и основной задачей является разработка объекта, основанная на вхождении с ним в тот или иной контакт.

Этой задаче противника Алихан поспособствовал, когда на завтраке, проходя мимо столика с супружеской парой, как бы нечаянно столкнулся с официантом, уронив соскользнувший с подноса стакан апельсинового сока на юбку дамы.

Последовали сокрушенные извинения, принятые довольно-таки благосклонно; затем, попросив обескураженного халдея принести бутылку шампанского, Алихан предложил распить в честь столь неудачно начавшегося знакомства по глоточку ледяного винца, прекрасно поднимающего тонус, и завтрак, к большому удовольствию занервничавшего метрдотеля, завершился миром и дружбой между постояльцами.

Супруги Курт и Эльза, учителя из Кельна, проводили, по их словам, третий день своего отпуска на Фуэртевентуре.

Алихан доверительно признался, что находится на острове довольно давно, скучает в холостом одиночестве среди основной массы пенсионеров, и, взаимно облегчая начавшийся процесс разработки, пригласил новых знакомых на обед в бразильский ресторан — с умопомрачительной, как он заверил, кухней.

Возражений не последовало.

— За всех нас! — заключил многозначительно Курт, и бескровные рыбьи губы его потянулись к бокалу.

Алихану не без труда удалось доиграть роль праздного бездельника: программа предстоящего дня выдавалась весьма напряженной.

Сегодня с подводной лодки вполне могли поднять заветный груз. Сие означало начало боевой операции, связанной с кучей трупов и с немедленным исчезновением с острова.

Сами по себе «супруги» какой-либо физической опасности не представляли. Однако надлежало выяснить, подстраховывает ли наблюдателей агентура внешней контрразведки, что они вынюхали и что сообщили в инстанции спецслужбы.

Зайдя к себе в номер, Алихан собрал сумку, заблаговременно готовясь к отъезду из отеля. Затем, проверившись, съездил в горы, взяв из захороненного в скалах тайника чемодан с оружием и спецсредствами.

В два часа дня, как и было договорено, он галантно усаживал в свой автомобиль новых знакомых.

Согласно легенде, выдающийся достоинствами своей изысканной кухни ресторанчик располагался в небольшом городке на севере острова, и, вырулив на узкую дорогу, каждодневно заметаемую песочными наносами с дюн, он тронулся, рассыпаясь в комплиментах очаровательной даме, к давно примеченному песчаному холму, в тени которого должна была завершиться обоюдная игра в разработку.

Свернув с дороги, выключил зажигание, резко выйдя из машины.

Наставив на супругов пистолет, произнес:

— Быстро покинуть салон! Малейший люфт — смерть! Приказы не повторяются!

Ни малейшего замешательства на лицах скромных учителей из Кельна он не усмотрел.

Супруги неторопливо покинули автомобиль.

— И зачем все это? — бесстрастно спросил Курт.

— Вперед, — процедил Алихан. — Нам следует объясниться.

— Что за фокусы?.. Какого черта?! — вступила в разговор Эльза. — По-моему, вы — сумасшедший…

— Разберемся, детка… — успокоил ее Алихан.

— Ну и в чем все-таки дело? — Очутившись за громадой холма, надежно укрывшего их трио от проезжающих по дороге автомобилистов, она вызывающе откинула назад свои пышные волосы, сузив презрительно водянистые зеленоватые глаза.

— Ваше задание, — глухо проронил Алихан.

— Вы ошибаетесь… Вы принимаете нас за кого-то… — Договорить Курт не успел: Алихан, даже не удосужившись взглянуть в его сторону, нажал на спуск, выстрелив ему в ногу.

Охнув от боли, тот упал на песок.

— Вы действительно психопат! — воскликнула потерянно Эльза и, обернувшись на корчившегося у ее ног партнера, страстно охватившего окровавленными пальцами простреленную конечность, произнесла с укоризной: — Я же говорила, что это — неспроста, что он все вычислил…

— Ваше задание, — отрешенно повторил Алихан.

— Хорошо! Успокойтесь! Мы — коллеги! — возбужденно проговорила Эльза, предчувствуя, видимо, что незадачливое знакомство способно обрести категорически печальный финал, грозящий уже не застиркой апельсиновых пятен, а кровавыми прорехами — причем не только в одежде. — Руководство просило нас проконтролировать операцию по ликвидации этого…

— Кого? — бесстрастно спросил Алихан.

— Ну… полковника…

— Имя?

— Я забыла… — произнесла она плачущим голосом. — Вы мне перевернули все мозги!..

— Его фамилия — Одинцов, — внятно подсказал ей по-русски Курт, постепенно справлявшийся с первым приступом жгучей боли. — Полковник Одинцов. Какие еще вопросы? Прекратите этот идиотизм, Алихан, он может вам очень дорого обойтись!

— Не пугайте меня расходами, — спокойно парировал Алихан, также переходя с английского на русский. — Претензий ко мне не будет. Я выявил подозрительных лиц, осуществлявших за мной наружное наблюдение, а позже — совершивших попытку разработки в установленном контакте. Поскольку лица мужественно и твердо отказались отвечать на мои вопросы, отрицая очевидные факты, я ликвидировал их. Как бы ни было недовольно начальство, к таким доводам оно не прицепится. Так что советую не выпендриваться и откровенно доложить мне о проделанной работе.

— Э-э… — выдавил Курт задумчиво.

— Хочешь что-то сказать, говори, — подбодрил его Алихан. — Но только то, что я хотел бы услышать.

Внезапно он подумал, что любовь, ненависть, страх не бывают иностранными. У чувств подданства нет.

Нервно сдергивая скользкий целлофан с пачки сигарет, Курт произнес:

— Пока мы установили лишь вас. И спрашивать должен я: выполнено ли задание Центра? Если нет, в чем причина задержки?

— Вы знаете, где живет Одинцов?

— Пока нет. — Он нервно закурил. — Мы так и будем обмениваться вопросами?

— Да. Кто вас страхует?

— Никто! Срочно окажите ему помощь! — истерически закричала Эльза. И тут же осеклась, наткнувшись на взгляд Алихана — задумчиво-пустой, как будто тот всматривался в нечто беспричинно и глупо ему померещившееся.

— Что вы успели накапать в Москву? — продолжился допрос.

— Час назад мы сообщили, что с вами установлен контакт. — Курт, стиснув зубами фильтр сигареты, раскачивался корпусом, держа на весу сцепленными на лодыжке пальцами простреленную ногу. — Сделав акцент, что контакт произошел по вашей инициативе. Существенная деталь, заметьте!

— Вы полагаете?

— Да! У вас есть еще вопросы?

— Нет, — вздохнул Алихан виновато. — Я отнял у вас и так много времени. К тому же большей откровенности едва ли добиться. Но и сказанного достаточно.

Первой он застрелил Эльзу.

Затем, сочувственно глядя в округлившиеся глаза этого Курта, наверняка имевшего оригинальное русское имя, еще раз нажал на спуск, отметив, какие же противные и бесцветные у парня губы…

Обыскал трупы.

Выпотрошив на песок содержимое сумочки Эльзы, забрал документы, кредитки, наличные и пластиковую карточку-ключ от номера в отеле.

Вернувшись к машине, вытащил из багажника складную титановую лопатку — любовно отточенную, с изогнутым, весьма повышающим коэффициент полезного действия черенком — проверенный инструмент, неизменно входивший в его арсенал.

Имея значительный опыт и сноровку в печальном деле рытья могил, за считанные минуты выкопал яму.

После, усевшись на утрамбованный песок, отстраненно подумал, что вскоре ветры и океан окончательно загладят этот безымянный последний приют двух русских ребят, когда-то избравших для себя и неопасную в общем-то профессию, лишь изредка чреватую действительно серьезными накладками…

Взглянул на часы.

Вскоре предстояло двигаться к рыбацкому поселку, у причала которого должен был пришвартоваться катер с возможной добычей.

Однако сначала он заглянул в отель, навестив номер убиенных соглядатаев, откуда вышел с портфельчиком, заключавшим в себе бесшумное оружие и оперативный набор спецсредств.

Устроившись поудобнее на теплом и нежном песочном бархане, через оптический прицел он разглядел стоявшие у причала микроавтобусы и машины, убедившись в правоте своих предположений: груз, таившийся в субмарине, наверняка извлечен и следует к берегу.

Спустя полчаса знакомый катер кладоискателей уже швартовался у пристани.

Не без удовлетворения обозрев бережную погрузку четырех заплесневелых сундуков в микроавтобусы, Алихан, упреждая старт автоколонны по направлению к городу, поехал впереди нее.

У дома Джованни Оселли остановился, расслабленно откинувшись на сиденье и впав в бездумное, схожее с медитацией отдохновение перед грядущей схваткой.

Из внезапно потемневшего неба сыпал редкий холодный дождь.

Микроавтобусы заезжали во двор виллы.

Неожиданно в зеркале заднего обзора возник знакомый чеченский «опель», приписанный к государству Нидерланды.

Крадучись и будто что-то вынюхивая через решетку радиатора, «опель» проследовал вдоль улицы, остановившись у железной кованой калитки, ведущей во дворик, заполненный машинами местной мафии.

Заинтересованно выкручивая шеи в сторону дворика, кавказцы вели некий горячий и деловитый разговор.

Алихан весело качнул головой:

«Ну, обормоты…»

Посмотрел на пистолет, лежавший на сиденье справа.

Желания убивать не было.

В глазах еще стояли безжизненные, залитые кровью лица с багрово-синими дырами в переносицах, нарядная блузка этой впечатлительной Эльзы, ее задравшаяся при сволакивании в яму юбка, открывшая полоски ляжек с пристегнутыми к черным чулкам резинками и атласные, отороченные кружевами трусики…

«А кто-то ведь говорил, что я — парень без эмоций и комплексов», — скорбно подумал он.

Собственно, очередная пощада «чехов» диктовалась необходимым выжиданием: ящики только заносились в дом, и суетиться до поры не следовало.

«Что в них, в этих ящиках? — размышлял он. — Неужели все-таки золото? То, переплавленное нацистами из зубных коронок и обручальных колец узников концлагерей?»

Подобная версия не являлась для Алихана неким отвлеченным умозрением.

Еще в Афганистане в одном из кишлаков ему довелось наблюдать, как старик моджахед привычно вспарывал кусачками красноватые оболочки металла, вцементированные в пеньки зубов, выбитых прикладами изо ртов убитых советских гвардейцев.

Равнодушно отбросив за порог корявые огрызки зубных мостов с желтеньким напылением титана, старик, бережно промыв разъявшиеся лепестки ценных коронок, начал плавить металл.

В памяти Алихана запечатлелся ковш с лившейся из него малиновой густой струйкой, заполнявшей закопченную керамическую форму, и вытряхнутый из нее на жестяной лист алый брусок с мелкими багровыми кавернами, что, постепенно светлея, приобретая завораживающую желтизну…

Машины мафии одна за другой выруливали со двора, отъезжая.

Чечены, пригнувшиеся к приборному щитку, провожали их напряженными взорами.

Алихан еще раз проверил оружие, поправив резиновый жгут, удерживающий на голени «вальтер»-дублер.

Гранаты, нож, запасные обоймы…

Вроде порядок.

Час пробил!

ВОЛОДИН

Кавалькада автомобилей въехала во двор виллы.

Нам снова было оказано высокое доверие в производстве разгрузочных работ и перемещении ящиков в подвал, где уже загодя был приготовлен широкий низкий стол, застланный плотным полиэтиленом.

Первый ящик торжественно водрузился на постамент.

— Вскрывайте, да поможет вам Дева Мария… — напутствовал Джованни, покидая помещение.

Оглядев капитальные бетонные перекрытия потолка, я взял мощную стамеску и, просунув ее между крышкой и стенкой, с пяти ударов кувалдой разломал проржавевший запор.

Вова дрожащей рукой откинул крышку.

Взору нашему предстала белесо-серая рыхлая масса, похожая на кисель.

Воздух наполнился кисловатым зловонным запашком.

Я криво усмехнулся. Затем крикнул восторженным голосом в сторону лестницы:

— Сюда, сеньоры Оселли!

Набил, Джованни и часть их приближенной свиты примчались на зов, как коты на запах валерьянки. Сгрудились вокруг сундука, хищно и недоуменно шевеля носами, вдыхающими специфический аромат загадочной по своей консистенции жижи.

— Что за блевотина? — растерянно вопросил Набил.

Вова, гадливо морщась, взял саперную лопатку, опустив ее в хлюпнувшее, содержимое сундука.

Лопата, скрябая по дну, перемешала жижу, в которой постепенно угадывалась фактура бумаги и расползшийся бесцветный картон канцелярских папок; удалось даже выудить тряпичную ветхую ленточку-завязку.

— Это были документы, — вздохнул папаня. — Может, и стоившие денег. Но сейчас если их кто и восстановит — так это машина времени…

На лицах итальянцев читалось нескрываемое разочарование.

Содержимое остальных ящиков, вскрытых на глазах мафиози, преисполнившихся наконец-то необычайной отваги, обнаружило ту же безнадежную, мерзкую кашу.

За более чем пятьдесят лет морская вода неторопливо совершила свою разрушительную работу.

— Думаю, нам все-таки крупно повезло, — сказал Василий поникшему Джованни. — Теперь у нас есть все шансы покинуть данный подвал, сохранив вертикальное положение бренных тел.

Пропустив мимо ушей его сомнительную остроту, Оселли обернулся к чернобородому. Уточнил:

— Больше в лодке ничего не было?

Тот категорически мотнул своей косматой шевелюрой:

— Там одна гниль, джентльмены…

— Вот единственно ценная находка. — Я вытащил из кармана на четверть истлевший рыцарский крест. — Но, полагаю, претендовать на этот сувенир вы не будете. А впрочем… возьмите!

Джованни, исследовав трофей, небрежным жестом вернул мне его. Произнес утомленно:

— Это — жизнь! Но так или иначе мы позабавились… Будет что вспомнить.

Во дворе заворчали моторами машины: банда разъезжалась.

Вова, Василий и папаня тоже отправились домой. Я и Сергей задержались: нам требовалось потолковать с господами Оселли, бестолково блуждающими вокруг исторических сундуков из ценнейшей мореной древесины.

Присев на пластмассовый раскладной стульчик, я открыл братьям секрет своего неведения тех личностей, что устроили на мельнице перепалку из засады.

— Может, у вас неприятности… — равнодушно предположил Набил. — Все русские имеют эти неприятности… Если их нет сегодня, будут завтра. Странная страна!

— Но как бы там ни было, — продолжил я, — а жизнь, слава Богу, продолжается. С золотом Третьего рейха вышла накладочка, извините, но теперь нам придется менять специализацию. И в связи с этим хотелось бы услышать ваш совет. Итак. У меня есть кое-какие деньги. Могли бы вы подсобить нам в открытии какого-нибудь дела?

— Какого? — без энтузиазма спросил Джованни.

— Вы вот и подскажите…

— Подскажите, как заработать денег? — усмехнулся Набил. — Впрочем, — добавил вдумчиво, — существует один проект… Но говорить о нем всерьез можно, если вы располагаете миллионом долларов.

— Увы! — отозвался я.

— Тогда могу предложить вам место сеньора Наума, — сказал Джованни. — Но вас, судя по всему, оно не устроит.

— И последний вопрос, — вступил в беседу Сергей. — Как быть с продлением виз?

— О! — оживился Джованни. — С этим придумаем. Только продление вряд ли вам что-нибудь даст. Мы сделаем вам нормальные европейские паспорта. Пять тысяч долларов за каждый, все надежно. Только не попадайте в полицию. По криминалу имею в виду.

Я молчал, сознавая, что остров с названием Фуэртевентура — конечно же, всего лишь перевалочный пункт в наших дальнейших, покуда неясных мыканьях.

— Ну, — поправляя пиджак, предложил Набил, — едем в ресторан, зальем неудачу?

В этот момент на лестнице, ведущей в подвал, прогрохотали чьи-то шаги, и в помещение вторглись, затравленно озираясь, два небритых, помятых типа: один был тощим, с сухим лицом, на котором блестели тяжелым и злобным, как у демона взором, глаза прирожденного мизантропа, второго же, низкорослого, круглолицего и толстенького, отличала благодушная флегматичность с оттенком некоего сиюминутного испуга.

В тощем парне я не без удивления признал негодяя Аслана.

Причиной испуга, застывшего на лицах чеченов, видимо, являлся конвоировавший их черноволосый подтянутый человек с аристократичным лицом оперного кабальеро. Впрочем, что-то в этом лице было порочно-отталкивающее.

В движениях «кабальеро» угадывалась сила и ловкость матерой рыси. Вместо шпаги, в руке он держал пистолет. С глушителем.

Бросив через оценивающий прищур короткий взгляд на нашу оторопевшую компанию, он произнес по-русски, с легким акцентом, загадочную фразу:

— Все в сборе, прекрасно! — И, обернувшись к своим небритым подопечным, вежливо приказал: — Вы… К стене, сесть на колени! Руки за голову!

Помятая парочка нехотя распоряжению повиновалась.

— Ну-с, показывайте ваши несметные сокровища, — обратился «идальго» на английском языке к настороженно замершим итальянцам.

— Алихан… — внезапно выдохнул Одинцов, механическим движением потянувшись к втиснутому за пояс джинсов «глоку», но незнакомец, крутнув через скобу свою пушку, добродушно рассмеялся:

— Ручки, Сережа… Ты чего? Забыл, с кем имеешь дело?

Если чекист и забыл, то теперь моментально вспомнил, послушно положив ладони на колени. Констатировал сокрушенно:

— Родина помнит, родина знает…

Мыском кроссовки кабальеро Алихан откинул крышку первого ящика, недовольно поморщившись от едкого специфического запашка. Затем вторую, третью…

— Что за студень? — спросил брезгливо, подступая к четвертому контейнеру.

— Не трудитесь, — остановил я его. — Всюду одно и то же.

— Что именно?

— Полагаю, бывшие документы Третьего рейха. Восстановлению не подлежащие.

— Значит, с золотишком осечка?

Похоже, он был в курсе наших фантазий, разбившихся в ошметки о твердейший гранит реальности.

— Чуда не случилось, — подтвердил я.

— Мне никогда не везло с легким хлебом, — доверительно поведал мне Алихан. Затем указал пистолетом на сидевшую у стены парочку. — Знакомьтесь, мистер Володин. Ваши убийцы. Несостоявшиеся, думается.

— За что же вы меня хотели разлучить с жизнью? — спросил я у кавказцев, одновременно понимая за что. — За ваш вонючий кокаин? Неверный ход, ребята. Я вас не закладывал.

— А другого ты и не скажешь, — низким, гортанным голосом произнес Аслан, глядя на меня с испепеляющей ненавистью.

— Скажу и другое, — возразил я. — Причем не оправдываясь, а излагая всего лишь личные принципы. Так вот: осведомительство терпеть не могу, но в данном случае действия стукача одобряю. Они сорвали гнусный, преступный план.

— Он тут и в самом деле ни при чем, — засвидетельствовал Одинцов. — Утверждаю это как офицер, курировавший операцию. Ты, — задумчиво прищурившись, указал пальцем на Аслана, — родственничек Куди вроде? Ишь ведь, добрался до Канарских островов, сыскаренок… Только напрасно. Ты шел по следу подставки. А осведомителя вам не вычислить. Даже я не знаю, кто он таков. Может, и кадровый разведчик. А в этом случае ваша месть глупа. Потому что у него своя работа, у вас — своя. Какие тут счеты? Правильно, Алихан? Вот ты, чувствую, тоже здесь в служебной командировке. И намереваешься хлопнуть меня. Так?

— Так было несколько минут назад, — сказал «кабальеро», имеющий, видимо, самое прямое отношение к секретным карательным ведомствам. — Покуда я не заглянул в эти сундуки с прокисшим дерьмом. Ныне обстоятельства переменились в вашу пользу, товарищ полковник. Ликвидацию считаю нецелесообразной. Тем более, пришлось бы переколотить и всех присутствующих. Много ненужного шума, а у меня еще на островах дельце…

— Ты решил уйти в автономное плавание? — спросил Одинцов. — Если я правильно понимаю ситуацию…

— Если ты правильно понимаешь ситуацию, — перебил его Алихан, — задерживаться тебе на Канарах не рекомендуется. Как и мне, впрочем. Кстати, вчера я говорил с Москвой. Твой начальничек с генеральскими погонами с должности снят. И — переведен в наш террариум. На днях он читал мне нотацию по телефону. Цитировал Хозяина: «решение надо доводить до результата», «пора развязывать гордеевы узлы»…

— Гордиевы.

— Они говорят «гордеевы». Так что делай выводы. — Убрав пистолет за пояс брюк, он одернул просторную шелковую рубашку. Сказал чеченам: — Все, бойцы, на выход. Свободны. Или хотите продолжить дискуссию?

«Чехи», шустро поднявшись с колен, бросились вверх по лестнице. Вслед за ними отправился Алихан. На выходе обернулся, заметив осунувшимся братьям Оселли:

— У вас сегодня тоже большой праздник. День рождения. Отметьте его с помпой. С салютом и плясками. — И, многозначительно качнув головой, удалился.

— Сегодня действительно есть повод для торжества, — подтвердил Одинцов. — Если бы этот человек захотел бы стереть наши имена из книги жизни… Он стреляет быстрее, чем думает. А думает он быстрее компьютера.

— Так вы из КГБ? — проницательно отреагировал Джованни. — Это меняет дело. Мы найдем вам работу по специальности.

— Вы постоянно предлагаете какие-то крайности! — не без раздражения ответил ему полковник.

АУТСАЙДЕРЫ

Мчась на «опеле» куда глаза глядят, лишь бы оказаться подальше от нехорошего человека, от которого буквально разило кладбищенской благодатью, Аслан и Джамбик уясняли, что чудом выбрались из гибельного переплета, отмеченного противостоянием весьма могущественных сил.

Наконец, обретя достаточное самообладание, друзья, свернув к харчевне рыбацкого поселка, запарковали машину и, пройдя на открытую веранду, уселись за столиком, глядя на пену прибоя, выдававшую скрывшийся в ненастной темени океан.

Выбирая в меню самое дешевое блюдо, они, изнывая от унизительного безденежья, вновь и вновь преисполнялись обоюдным пониманием необходимости побыстрее покинуть остров опасных сюрпризов, чему, увы, опять-таки препятствовал неразрешенный вопрос с изысканием финансовых ресурсов.

Боевой дух, толкавший к отважному разбою, начисто испарился после пережитого стресса, смененный парализующей неуверенностью, и Аслан хмуро согласился с заискивающим предложением Джамбика попытаться продать верного железного коня, дабы выручить сумму, достаточную для возвращения на материк.

Подозвав толстого, усатого хозяина харчевни, облаченного в фартук санитара (к счастью посетителей, не ведавшего, что именно эти иностранцы разворотили доставшуюся ему в наследство от конкистадоров пристройку к мельнице), Аслан отчаянными жестами глухонемого попытался объяснить, что им надо найти какой-нибудь авторынок для срочной продажи замечательного во всех отношениях немецкого автомобиля.

Хозяин, склонив голову набок, как заинтересованная обращенной к ней речью собака, терпеливо отслеживал драматическую жестикуляцию клиента, из которой почему-то вывел, что посетитель хочет заказать на ужин много-много закусок и — фирменное блюдо из стремительной по своим ходовым качествам акулы.

Умозаключения хозяина заведения, впрочем, остались для чеченцев тайной, и Аслан весьма озадачился, когда сутулый официант в лоснящейся безрукавке поставил перед ним огромную вазу с горой яблок — так осмыслялось кабатчиком упорно повторяемое клиентом слово «опель», расцененное в знакомой ему англоязычной версии как «эппл».

— Куда делся этот мудак? — вертя головой по сторонам в поисках исчезнувшего толстяка, спросил Аслан потянувшегося к преждевременному десерту Джамбика.

— Наверное, пошел смотреть «тачку», — вгрызаясь в яблоко, как дворняга в колбасу, предположил оголодавший товарищ.

Мудак, опять появившийся на веранде, при виде азартно ворочающего челюстью Джамбика восторженно поднял в воздух оба больших пальца, пролопотав, что, дескать, «опель» — вери-вери гуд!

— Вроде понравилось ему… — шепнул Аслан, вновь призывая покупателя автомобиля к столу для обсуждения вопросов ценообразования.

Попросив карандаш, вывел на бумажной салфетке: «1500» и, не успев дописать заветный знак — перечеркнутое двумя штрихами латинское «S», обозначающее доллары, — получил бодрым похлопыванием по плечу полнейшее подтверждение лояльности кабатчика к указанной сумме.

— Си, сеньор, си!

— Амэрикэн долларз! — добавил Джамбик внушительно.

— Си, сеньор американо, си!

Знак «$», все-таки внесенный Асланом в договор о намерениях, вряд ли что мог сказать провинциальному испанцу, как и большинство его сограждан, уверенному, что при наличных расчетах в его стране имеет хождение исключительно местная валюта, а полторы тысячи песет, которыми, как он понял, располагали посетители, плату за ужин вполне покрывали.

— Фрита, — сказал кабатчик, ставя на скатерть поджаренный в кипящем масле картофель, посыпанный зеленью.

Как звучит слово «картофель-фри» по-американски, испанец не знал, произнеся лишь половину словосочетания, ложно воспринятую Асланом как намек на бесплатное угощение.

— Фри [free (англ.) — бесплатный]? — на всякий случай переспросил тот.

— Фри, сеньор, фри!

Затем хозяина заведения, исчезнувшего на кухне, сменил прежний официант с огромным подносом всевозможных закусок.

Глядя на ломящийся от кулинарного изобилия стол, Аслан посетовал:

— Дешево «тачку» отдаем, прогадали…

— Кто знал! — глядя разбегающимися глазами на рябившие в них яства, механически проронил Джамбик.

Последовавшее за закусками внушительное горячее блюдо навело Аслана на мысль о возможном недопонимании кабатчиком поставленной перед ним задачи.

Обменявшись взглядом с товарищем, также, чувствовалось, заподозрившим неладное, он произнес:

— Не вышло бы лажи, а?

Джамбик, потупив взор, не ответил, обреченно уминая акулий бок.

Аслан, философски шмыгнув носом, подцепил вилкой запеченную в тесте креветку.

После пережитых потрясений, обильно залитых вином, возможные недоразумения с представителями частного общепита представились им в итоге незаслуживающей внимания чепухой.

Сыто откинувшись на стуле, Аслан, не удосужившись изучить принесенный официантом счет, поведал соратнику, что пора бы начать осторожно спускаться к машине.

Однако их продвижению к выходу воспрепятствовал решительно возникший в дверном проходе кабатчик, воинственно выставивший навстречу неплательщикам заслон своего обширного пуза.

Владелец заведения совершал сложенными в щепотку пальцами характерные движения, будто у него невыносимо чесались их кончики.

Без труда уяснив значение этого выразительного международного жеста, Аслан высокомерно заявил:

— Инглиш — си! Испано — ноу андерстэнд!

Кабатчик, по-тараканьи шевеля усами, выразительно кивнул высунувшемуся с кухни официанту, принявшемуся, судя по всему, названивать в полицию, чье вероятное появление Аслан воспринимал с равнодушием, полагая, что за случившийся казус репрессивных мер со стороны властей не последует.

Из кухни между тем доносилась взволнованная речь халдея, горьким лейтмотивом в которой звучало единственное понимаемое кавказцами определение «американо!». Перед данным словом варьировались различного рода прилагательные резко критического свойства.

Тут надо заметить, что смысловую разницу антонимов на неизвестных языках люди различают безошибочно, и семантическая противоположность позитивных и негативных определений очевидна не только искушенным лингвистам. Слова «хорошо» и «плохо», произнесенные хотя бы на диалекте дикарей Амазонки, идентифицируются органически безошибочно.

Вместо ожидаемой полиции, в харчевню пожаловали двое испанцев внушительной комплекции, с небритыми лунообразными физиономиями и густыми бровями, притащившие, видимо, хорошо им знакомого бомжующего британца, обитающего на пляже: нищих бродяг из Англии на островах хватало.

Бомж, выслушав изложенный в небрежной манере рассказ Аслана, с завистью покосился на стол с объедками, после чего объяснил кабатчику разницу между знаменитой маркой европейского автомобиля и широко распространенным фруктом, а также — между долларами США и скромными испанскими песетами, одинаково, впрочем, отсутствующими у едва стоящих на ногах под тяжким грузом ужина клиентов.

Одуревший от интересной информации владелец заведения, уяснив суть коммерческого предложения представителей странного американского народа, впервые встретившихся на его жизненном пути и мало чем напоминавших знакомых ему голливудских персонажей, выразил желание осмотреть предлагаемый к торгу «опель».

По таившемуся в его глазах подозрению, чувствовалось, он полагал, что реальная цена автомобиля едва ли покроет номинальную цену воистину королевского ужина.

Оценив свою незаменимость в ответственной миссии переводчика, сообразительный бомж также потребовал оплату предоставляемых интеллектуальных услуг в виде ужина, тыча грязноватым пальцем в заставленный опустевшими блюдами стол.

Через предельно плотно стиснутые зубы кабатчик процедил вынужденное согласие с требованиями меркантильного британца.

Осмотр «опеля» в свете уличного фонаря отличался известной дотошностью.

Склонив мохнатое ухо к двигателю, кабатчик безуспешно пытался различить в шуме поршней и коленчатого вала злокачественные шумы.

Далее была совершена пробная поездка, по окончании которой вконец оборзевший (характеристика Аслана) владелец харчевни предложил за машину пять сотен долларов, довольно лихо пересчитав в уме песеты в их заокеанский эквивалент.

Аслан выразил возмущенное несогласие с такой наглой оценкой транспортного средства, уже сожравшего целое состояние, но дружбаны кабатчика отреагировали на его запальчивые выкрики столь насупленным выражением и без того зверских физиономий, что оппоненту поневоле пришлось сбавить обороты.

Сошлись на сумме в восемьсот долларов без учета съеденных деликатесов, уже необратимо вступивших в активный процесс пищеварения.

Хозяин, решительно отобрав у продавцов ключи и документы на машину, сказал, что в восемь часов утра ждет их возле харчевни, откуда предстоит отправиться в полицию для перерегистрации покупки.

Ночь провели на пляже, покемарив, внемля романтическому рокоту прибоя под африканскими звездами.

Утром покатили в департамент автоинспекции — с кабатчиком и с недружелюбными громилами: новый владелец «опеля» явно не испытывал желания остаться наедине с его прежними наездниками.

Оставив Аслана и Джамбика в автомобиле под попечением громил, кабатчик скрылся в глуби учреждения, где пробыл около получаса, вернувшись оттуда с ответственным полицейским работником, на чьем округлом животе свисал под тяжестью кобуры с револьвером широкий кожаный ремень.

В одной руке работник держал ворох каких-то бумаг, в другой — дымящуюся синеватым дымком трубку.

Осмотрев номера «опеля» и сверившись с бумагами, страж порядка на дикарском английском языке сообщил Аслану, что предоставленные им документы — сплошная липа, номера «опеля» принадлежат иному транспортному средству, давно, судя по компьютеру, снятому с учета и отправленному под пресс, а потому требуется осуществить проверку номеров кузова и двигателя.

Аслан, возбужденный нежданным ударом судьбы, брызгал слюной, энергично тряся перед носом бесстрастного должностного лица купчей с подписью одного из украинских мошенников, пытаясь уверить окружающих в своей законопослушности и благонамеренности, а Джамбик, задумчиво, как мерин с колодезным воротом, бродивший вокруг машины, лишь тупо повторял неясную для обескураженных громил фразу: — Проклятые хохлы!

Громилы смотрели на него, как автобусные контролеры на сданного в руки случайного патруля безбилетника.

Тем временем равнодушный полицейский попросил занервничавших кавказцев, в чьих сумках, лежавших в багажнике, хранились пистолеты, пройти с документами, удостоверяющими их личности, в недра правоохранительного заведения.

Аслан, прикинув возможность побега, взором попавшего в силки орла посмотрел на виднеющиеся вдалеке горы. Нет, в них не спастись и не скрыться.

Остров на глазах превращался в ловушку.

Надеясь все-таки на благоприятный исход ситуации и невозмутимо поглядывая на раскрасневшегося кабатчика, расстроенного как срывом выгодной сделки, так и тремя напрасно скормленными бродягам ужинами, друзья покорно отправились вслед за инспектором.

Их завели в один из кабинетов, оставив там под надзором вооруженного человека в униформе.

Через полчаса явился другой полицейский чин, заявивший на отличном английском, что «опель» числится в угоне и он просит владельцев пройти к машине.

Увидев раскрытый багажник и сгрудившуюся вокруг него правоохранительную рать, Аслан понял, что надо готовиться к худшему.

Почтительно выслушав версию о пистолетах, найденных на пляже и специально привезенных для их торжественной передачи компетентным органам, главный полицейский чин пригласил Аслана и Джамбика в салон подъехавшего автомобиля, снабженного решетками и мигалкой.

Вскоре, пройдя помывочную процедуру, друзья оказались в чистенькой камере с двумя койками, телевизором и благоухающим апельсиновой химией толчком.

После сытного обеда улеглись на крахмальные простыни.

Что-что, но отныне проблемы с кровом и питанием были решены.

К вечеру следующего дня под конвоем трех мордоворотов кавказцы вылетали в Мадрид, где их с нетерпением ожидали представители посольства США.

Представители уже уведомили испанские власти, что американские паспорта задержанных достоверно отражают данные существующих в материальной природе физических лиц, весьма законопослушных и уважаемых, но! — одинаково, видимо, страдающих раздвоением личности, поскольку в настоящее время находятся внутри Соединенных Штатов и о существовании Канарских островов, будучи несведущими в географии, даже не подозревают.

Из мадридской каталажки Аслана и Джамбика снова отвезли в аэропорт.

На сей раз самолет направлялся в Нью-Йорк.

Конечным пунктом следующего рейса, как уныло предполагали соратники, будет Москва. А может, столица уже независимой Ичкерии. Время покажет. Тем более, грядущему перелету сопутствовал значительный перерыв наземного обслуживания пассажиров в исправительном заведении США.

За подделку федеральных документов чудаковатые американские юриспруденты карали серьезнее, чем за умышленное убийство.

Однако закованные в наручники пленники присутствия духа не теряли, философски размышляя, что жизнь еще впереди, а кошмарный остров в океане, едва не ставший их последним приютом, остался в безвозвратном прошлом.

Из тисков же американской юстиции, склонной к вердиктам зачастую парадоксальным, можно было еще и вывернуться, нашелся бы проворный да говорливый адвокат.

Другое дело — красноречивый юрист стоил кучу долларов, а с деньгами у лиц, находящихся на полном государственном обеспечении, дело обстояло никак.

АЛИХАН

Пока загружался паром, следующий на Тенерифе, Алихан из портового зала ожидания позвонил в Москву.

— Ну, это я, — сказал, услышав в трубке знакомый голос руководителя. — Докладываю: дело сделано.

— Все чисто?

— Не совсем… Была одна странность.

— Что такое? — спросили встревоженно.

— Ко мне клеилась настырная немецкая парочка.

— И?..

— На всякий случай я решил вопрос радикально.

— То есть?

— Пошел на увеличение расходного технического материала.

— Вы с ума сошли, это же наши люди… — донесся ошарашенный шепот. — Как вы могли…

— Да? Ну так и кто виноват? — беспечно отозвался Алихан. — Надо предупреждать! Я не люблю, когда за мной шляется кто-то, помимо моей тени.

В далекой Москве собеседник в немом негодовании шумно выпустил воздух через нос. Произнес с терпеливой злобой:

— Где вы сейчас?

— Отбываю на Тенерифе для дальнейшего прохождения…

— На прохождение вам — еще неделя! — прозвучало неприязненное указание. — Перед возвращением позвоните, вас встретят.

— Всенепременно! — глумливо отозвался Алихан.

Вот и все. Три дня он может жить вполне спокойно. Новых инспекторов по его следу не пустят, Москве хватит кадровых потерь.

Он с ухмылкой подумал, какой тарарам сейчас происходит в спецслужбе в связи с утратой двух ценнейших наверняка нелегалов и что думает о нем инициатор контрольной операции.

Анекдот!

Прибыв на Тенерифе, он немедленно взял напрокат машину, поехав в знакомый отель.

Отоспавшись, отправился ранним утром по указанному адресу, приступив к привычной процедуре наблюдения за аккуратным двухэтажным коттеджиком, где проживал финансовый агент известного российского депутата.

Доверенный порученец — чахлый молодой человек в круглых очечках, с реденькой блондинистой шевелюрой, сразу же вызвал у него симпатию своим наискромнейшим образом жизни.

Бесцветный тихоня таился на острове, как мышка-норушка: ни с кем знакомств не водил, продукты покупал в дешевом супермаркете «Сантьяго», девок к себе не таскал, а занимался чем положено, будучи финансовым директором зарегистрированной на острове оффшорной лавочки, куда перекачивалась его шефом, искушенным в выборе надежных сотрудников, валюта из государства, остро страдающего от бюджетного дефицита и недоимки налогов.

Без какого-либо труда проникнув в дом, Алихан по-хозяйски заварил себе чай и устроился у окна, безучастно ожидая встречи с хозяином, отправившимся на велосипеде за своим кефиром и овсянкой в ближайшую бакалею.

С приобретением провианта тот управился в неполную четверть часа. Увидев появившуюся под окном белобрысую голову, Алихан встал за дверью, лениво разминая пальцы.

Парень, что-то недовольно бормотавший себе под нос, вошел в гостиную, тут же утратив сознание от удара ребром ладони в основание черепа.

Подхватив обмякшее тело, Алихан уместил его в кресло и, взяв с подоконника недопитый чай, уселся напротив, ожидая, когда жертва придет в себя.

— Ну, — произнес участливо, глядя в разъезжающиеся, испуганные глаза, — будем знакомиться: вас зовут Николаем, а меня — вашими большими неприятностями.

Парень оторопело молчал.

Алихан спокойно и рассудительно поведал ему о финансовых махинациях босса, о несправедливо мизерной зарплате, выдаваемой алчным, бессовестным жуликом своему ответственному работнику, не должному подставлять под удар за эти гроши свою драгоценную голову, только что испытавшую известное потрясение.

— А потому, — закончил дружелюбно, — вам, Николай, надлежит выписать чек из банковской книжки и — отдать кредитные карточки, раскрыв их секретные коды.

— А если я не соглашусь? — прозвучала неумная фраза.

— То вам не понравится мой ответ на заданный вами вопрос, — произнес Алихан вежливо.

— Вы что, убьете меня? — нервно ухмыльнулась жертва.

— Думаете, это так сложно? — Алихан печально улыбнулся. — Вам сказать, скольких людей я убил? Впрочем, я и сам точно не знаю. Может, тысячу, может, полторы… Хвастаться тут, конечно же, нечем, тем более, я не маньяк и не садист и речь идет о довольно скучной и противной работе. Замечу: в вашем случае мне хотелось бы от нее уклониться.

— Так ведь не получится, — возразил Николай.

— Почему? Как только пройдет чек, я переведу деньги с одного счета на иной, они обналичатся и затеряются. А карточки у вас нелимитированные, ведь так? Через неделю капитал вашего босса несколько исхудает, и только. Вы же, в свою очередь, все ему сумеете объяснить… Признаюсь и в другом: заказчикам этой операции не достанется ни шиша, я все заберу себе. А кто такие заказчики — с удовольствием поведаю вам. Вы, соответственно — господину сенатору. Уверяю, начнутся увлекательные разборки! И нам они будут обоюдно на руку!

— Каким же образом пройдет для меня эта неделя?

— Не беспокойтесь, — сказал Алихан. — Свой кефир и кашку вы будете получать в изобилии. Единственное неудобство — вам придется переселиться в подвал. Телефон будет запараллелен. О кодовых словосочетаниях, указывающих на неприятности, ваш хозяин — человек самонадеянный — не позаботился, но если хотя бы малейшим искривлением интонации вы…

— Я понял.

— Вот, собственно, и все. По рукам?

— У меня просто нет выхода.

— Конечно, нет.

— Скажите, — внезапно произнес Николай, — а вы не боитесь Бога?

— Вот это да! — восхитился Алихан. — Наконец-то я дождался этого замечательного вопроса! Удивительно, Коля, но вы первый, кто сподобился его мне задать! Обычно находящиеся в вашем положении лица пекутся исключительно о собственном благополучии, а вы, чувствую, не эгоист и не трус. Это зачтется. Отвечу. Вы ведь имеете в виду какое-то посмертное воздаяние за грехи земные? На сей счет — у меня гипотеза личной выпечки. Она такова: все мы здесь отбываем срок. А тюрьма поневоле принуждает к злодеяниям. И если они вынужденные, им есть прощение и впереди — только лучшее. Кстати, тем многим, кому я помог в этот лучший мир перебраться, насильственная смерть, судя по утверждениям мудрецов, дает большие преимущества и послабления в дальнейшем устройстве на небесах.

— Вся ваша ерническая философия, — сказал Николай, — имеет конкретную материальную подоплеку. Неприглядную, замечу.

— Теперь о всякого рода меркантильных интересах, — покладисто кивнул Алихан. — Да, я люблю деньги. Почему? Потому, что если переложить все эти теории о загробной и нынешней жизни в аллегорию, то, на мой взгляд, она такова: пока не освободился столик в хорошем ресторане, пережди время в уютном баре.

— По-моему, вы утешаетесь ложными представлениями, — сумрачно изрек собеседник. — И если вам удобно жить с этакой мыслью, вам вообще не надо думать.

— Не стану спорить, тем более что для полемики у нас еще прорва времени, — подмигнул ему Алихан. — А пока будьте любезны… чек!

Конечно же, он лукавил. Все было ложью: и его пространные рассуждения о грехах и необязательном воздаянии за них, и обещания сохранить жизнь жертве. Он сказал правду лишь насчет присвоения им денег.

Несчастный же порученец Николай обязан был умереть. В неукоснительном соответствии с правилами жестокой игры.

Но в последний момент, когда дело было сделано и Алихан вошел в подвал, где спал в наркотическом забытьи на брошенном на цементный пол матрасе узник, правила были изменены: смертельная доза мутноватой жидкости в шприце тонкой струйкой выплеснулась в воздух.

Подтянув поршнем остаток снадобья к игле, Алихан, тщательно протерев спиртом набухшую от жгута вену пленника, аккуратно сделал ему безопасный укол.

Через сутки, вопреки всем установкам обязательной ликвидации свидетеля, бедолага очухается — и начнется сыр-бор…

Благодарности от Коли-Николая Алихан, естественно, не ожидал. Но убивать парня категорически не хотел. Почему — он и сам не знал. Может, как ему смутно и безо всякой усмешки подумалось, он начинал изживать некую карму.

В ожидании завершения банковских перепасовок он плавал в океане, праздно шатался по набережной, усеянной ресторанчиками, в одном из которых познакомился с компанией молодых англичан: двумя парнями и тремя девушками, прибывшими на Тенерифе на собственной яхте.

На днях ребята собирались покинуть архипелаг, направляясь через Гибралтар к побережью Италии.

Алихан, представившийся беженцем из Афганистана, проживающим ныне в Германии, где занимался частным бизнесом, выразил восхищение перед предстоящим ребятам морским путешествием — предметом его давней мечты. Заметил вскользь, что если компания примет его в свой состав, он непременно готов вложиться в общий котел.

Его вполне устраивало высадиться в одном из портов европейского побережья, будь то Франция или Италия.

Непарная глупенькая девочка Джейни, над тощим телом которой ему пришлось активно потрудиться пару ночей, как и задумывалось, оказала ему пылкую протекцию в зачислении в состав экипажа, и, погрузив свой чемодан с оружием и спецсредствами на борт яхты, Алихан вскоре смотрел на скрывающийся вдали Тенерифе.

Глядя в бегущую за кормой воду, он, отдохновенно-расслабленный, с неожиданным удовлетворением подумал об оставленном в живых порученце, должным вот-вот поднять запоздалую тревогу. Чем-то этот паренек его зацепил… И всерьез. Но чем именно — раздумывать не хотелось. Для этого еще будет время. Ведь впереди еще наверняка долгая жизнь.

А сейчас стихия океанских ветров и волн принуждала к зачарованному наслаждению их свежей могучей силой, словно вливающейся в него, растворенного в благодати сияющего солнцем и лазурью пространства.

Пути человеческой мысли зачастую путаны, темны и порочны.

Владелец яхты, двадцатисемилетний Генри Пейн, вежливый и радушный молодой человек с приветливым взглядом и улыбчивым открытым лицом, испытывал к принятому на борт пассажиру настороженную неприязнь.

Он не смог отказать своей двоюродной сестре — истеричной и взбалмошной Джейни, упорно настаивающей на включении в состав компании ее нового любовничка и грозившей в случае отказа остаться с ним на Тенерифе.

Пришлось уступить: за родственницу Генри нес ответственность и бросить ее на острове с каким-то подозрительным азиатом попросту был не в праве.

Азиат действительно внушал опасения: от него исходило темное поле какой-то жуткой угрозы, и Генри, в юности поколобродивший в воровской шайке и чудом избежавший тюрьмы, отчетливо уяснял глубоко и изощренно преступную натуру своего нового знакомца.

Нахождение на судне подобного типа вызывало в нем все нарастающее беспокойство.

Улучив момент, он, заранее подобрав отмычку, вскрыл чемодан пассажира.

Если бы в эту минуту Алихан увидел лицо интеллигентного добродушного паренька, он бы мигом утратил овладевшую им эйфорию: в глазах Генри появился стылый свинцовый блеск, а на скулах заходили ожесточенные желваки.

Закрыв чемодан, Генри вышел на палубу, рассеянно и светло улыбнувшись облокотившемуся на леера проходимцу, любующемуся на прелестную средиземноморскую синь: яхта уже шла у берегов Франции, держа курс к Ницце.

Девочки беспробудно спали после вчерашней веселой попойки, а похмеляющийся баночным пивом Марлоу, ближайший дружок и извечный спутник Генри в морских путешествиях, мужественно нес вахту у руля.

Марлоу был паренек не из нервных и отличался сообразительностью, а потому, выслушав короткий рассказ приятеля о содержимом чемоданчика пассажира, отрывисто произнес:

— Чертов бандит может захватить судно!

— В том-то и дело, — уныло подтвердил Генри.

— Стопорим дизель, берем спиннинги…

Дальнейшие действия мореходов отличались давно выработанной слаженностью и близким к телепатии единомыслием.

На третий заброс блесны Генри радостно вскричал, что подцепил меч-рыбу, и, заинтересованный его выкриком, Алихан перегнулся через леера, вглядываясь в желтоватую струну лески, уходящую в легкую волну.

Одного толчка сильных рук Марлоу оказалось достаточно, чтобы зазевавшийся попутчик оказался в воде.

— Мне очень жаль, сэр! — помахал Генри рукой изумленно взиравшему на него Алихану, безуспешно скребшему пальцами по гладкому боку яхты, отворачивая, ложащейся в крутой бакштаг.

— Что скажем девочкам? — озабоченно спросил Марлоу.

— Что они проспали порт, в котором сошел пассажир, — пожал плечами, мягко и печально улыбнувшись, Генри.

Алихан провожал долгим, исполненным ненавистью взглядом отдаляющееся от него судно, еще не веря, что проклятые сопляки сумели так ловко провести его, сбросив за борт, как мешок с камбузными отходами.

Он непростительно и глупо расслабился, позволив себе пренебречь явственно отмеченной им тенью двуличия, время от времени мелькавшей на лице этого благостного англичанина, в ком, тем не менее, не ощущалось ни малейшей способности к откровенному и жесткому насилию.

Он ошибся. Парни наверняка покопались в его багаже, и решительная их отвага продиктовалась самым обычным страхом.

Кому доверился! Отпрыскам лицемернейшей и коварной нации, недаром некогда властвовавшей над всем Востоком!

Скинув с ног кроссовки, он нащупал бумажник в заднем кармане шортов. Там были спасительные кредитки и документы. Спасительные, увы, для сухопутных передряг. Равно как утраченный чемодан с оружием и шпионскими причиндалами. Но да плевать на деньги и чемодан, лишь бы добраться до берега!

Подлые англичане все же оставили ему шанс. Сумеет ли он только проплыть отделяющие его от суши десять — двенадцать миль?

Весенняя средиземноморская вода была чувствительно холодна. Единственное, что утешало, — отсутствие в ней акул. Он был готов утонуть, но только не закончить свою жизнь в пастях прожорливых изворотливых тварей.

Перевернулся на спину, глядя в раскаленное марево дрожащего в вышине солнца.

Плавал он так себе, неважно. И теперь понимал, что отсутствие сноровки неумолимо уносит силы при каждом его дилетантском рывке к скрытому за горизонтом берегу.

С внезапным и острым отчаянием он осознал всю мизерность и случайность этого в общем-то пригрезившегося шанса остаться в живых. Не было никакого шанса, он обольщался.

И тут вспомнился разговор о Боге, затеянный пощаженным ил пареньком, и открылась обнаженно и страшно истина возмездия, и подкатил стыд от той самодовольной и праздной чуши, что он нес с высоты своего невежества, преисполненный уверенной силы и неуязвимости.

Но ведь он же начал, превозмогая зло, становиться другим; он уже сделал робкий шажок, свернув с дороги смерти и вероломства; он же хотел преображения души и ее спасения…

И неужели Бог не отведет ему время?!

И, глядя в качающуюся над головой воздушную бездну, он вознес в нее путаную отчаянную молитву, наполненный не страхом физической смерти, а ужасом несвершенности покаяния на ясно открывшемся ему пути — зримом, но уже недоступном.

И вдруг увидел парус. И загадал уже спокойно и обреченно: если заметят, значит, услышан.

ВОЛОДИН

На нашу компанию снизошла отупелая безмятежность банкротов, исповедующих учение и практику стоиков.

Ни скулежа по поводу скаредной судьбы, не расколовшейся на милостивые подарки, ни воздыханий о напрасно потраченном времени и деньгах ни один из членов нашего экипажа себе не позволял. Напротив, мы полагали, что удачно минули рифы значительных неприятностей, возведенных разноликими и многочисленными врагами, отныне бесследно исчезнувшими.

Впрочем, в ресторан братьев Оселли, утративших к нам хищный материальный интерес, мы захаживали, получая существенные дружеские скидки при оплате счета.

Итальянцы выправили нам необходимые документы, коренным образом облегчившие своей безвизовой первоосновой существование в западном обществе.

Из плебса третьеразрядной страны с сомнительной репутацией — так, по крайней мере, расценивались большинством «золотого миллиарда» затесавшиеся в его сытые ряды бывшие советские граждане, — мы трансформировались в джентльменов, допущенных в элитарную прослойку того населения планеты, что каждодневно укрепляло иммиграционные заслоны для чужестранцев, несущих в себе агрессивный груз неблагополучия своих нищих и беспокойных отчизн.

Одинцов, несмотря на риск возобновления преследования, ожидал свою подзадержавшуюся в Петрограде Веру, планируя с ее приездом определиться в дальнейших жизненных перспективах. Василий катал на катере туристов и туристок, дифференцируя оплату за предоставляемые им услуги в форме наличных или же — если подворачивались подходящие экземпляры — натуры, а Вова усердно охмурял местную красавицу — голубоглазую блондинку, ведущую свою родословную от знаменитых Канарских гуанчей.

Красавица относилась к Владимиру благосклонно, однако проявляла неслыханную и последовательную жестокость, не допуская к телу возбужденного кавалера, рассчитывавшего на легкий успех сексуального блицкрига.

В первый вечер знакомства, состоявшегося в ресторане итальянцев, я подвез парочку к дому аборигенки, получив от братца, напросившегося хлебнуть чайку, указание двигаться домой, куда сам он притопал в растрепанных чувствах через час, и на мой вопрос — как, мол, успехи? — ответил обтекаемо:

— Ну… у нее своя голова на плечах…

Осада крепости, невзирая на провал нахрапистого приступа, продолжилась, и в успешном ее финале я не сомневался, тем более что аборигенка, слабея под Бовиным напором, начала бормотать о своем глубоком уважении к священным узам брачного союза, получая положительную реакцию на такие намеки со стороны претендента на пользование ее великолепно сложенным телом.

С телами, необходимо заметить, Вове неизменно везло. Да и сам он, раздеваясь на пляже, своим мускулистым торсом и двухметровыми размерами по вертикали неизменно привлекал внимание женской массы, начинавшей при его появлении поерзывать на песочке или же заинтересованно высовываться из воды.

Я же, не находя себе достойного места в трудно благоденствующем курортном бизнесе, подумывал об отъезде в Америку: там все было знакомо, понятно, и вероятность найти себя в многообразии заокеанского хаоса, весьма схожего с привычным российским, бесспорно, существовала.

Папаня решительно возжелал остаться на Фуэртевентуре — лучшему, по его мнению, месту на планете. Чистый сухой воздух, редчайшие пасмурные дни, океан, на который он мог любоваться часами, — всем этим он наслаждался восторженно и неустанно, не испытывая ни малейшей ностальгии.

Права нашего владения вторым этажом виллы никто не оспаривал, а каждодневные стычки и дрязги между претендентами по поводу нижней части строения папаню не задевали.

Потребности старика были предельно скромны, а одиночество ему не грозило: очень скоро он стал полноправным членом в общине живущих на острове немецких пенсионеров.

— Дед, кажется, обрел свою стихию, — заметил на это Вова. — Старый фашист, блин! О чем они там трут каждый вечер в своей шарашке? О несостоявшейся расе господ?

Вова, будучи патриотом русского народа, к извечным его врагам относился с ощутимой прохладцей.

Папаня в споры с ним не вступал, но однажды все-таки не стерпел, высказался:

— Чего ты трещишь, балаболка! Немцы и евреи, евреи и русские… Везде не без уродов, вот чего я скажу. И не без приличных людей. А что касается нашего брата, чего его возвышать? То в коммунизм его тянет, то в капитализм… То — просто в романтику. А кончается все как в деревенской драке: увечьями и разором. Дураки кольями машут, воры мошну набивают. Вот тебе и народ-богоносец! А потом — то у него еврей виноват, то немец! Я себя спрашиваю: какая такая причина, что меня, всего Россией пронизанного и пропитанного, в нее сегодня дубиной не загнать?

— И какая?

— А устал я! И от России, и от народа ее, вот какая!

— Ну вообще-то, — отозвался тоном рефери Сергей, — в чем-то Гитлер был прав, когда утверждал, что каждой нации соответствуют определенные черты характера, составляющие суть… Немцы — хорошие механики и воины; чечены — квалифицированные бандиты; русские — идеалисты с уклоном в алкоголизм, по себе знаю…

— Евреи — паразиты, — не преминул добавить Вова.

— В общем, все мы хороши! — подытожил я. — И посему насчет однополярного мира — не получится, как бы кто ни старался. У каждого есть сильная сторона, защищающая слабину…

В один из выходных решили выйти в океан на подводную охоту, двинувшись к знакомой банке.

Здесь, в чистейшей воде окружающего отмель приглубья, имели обыкновение греться на солнышке будущие деликатесы.

Заодно я решил навестить лодку, попробовав снять цейсовскую оптику с перископов.

Исследуя заржавевшие крепления и крутясь вокруг стойки на центропосту, я задел ластом один из снарядов и, обмерев в испуге от нечаянной оплошности, увидел, как, воздевшись над своими замшелыми собратьями, он медленно опускается на их скученный завал.

И тут, забыв о цели погружения, руководимый неясными подозрениями, я, уяснив какую-то неестественную легковесность артиллерийского снаряда, набравшись смелости, взял его в руки.

И понял: держу полую гильзу. Закупоренную и — в чем убедился уже окончательно — со странным отсутствием капсюля.

Я дернул сигнальный конец три раза, оповещая борт о подъеме.

Увидев в моих руках заплесневелый снаряд, друзья-товарищи разродились комментариями, изобилующими ненормативной лексикой.

Мне стоило немалых трудов, хлебая забивавшуюся в рот соленую воду, уговорить принять меня на катер с данным загадочным предметом.

Соскрябав с гильзы зеленовато-серый водяной мох и накипь всевозможных отложений, мы различили утолщение на ее горловине, похожее на завинчивающуюся цилиндрическую крышку с конусообразным притоплением.

Надев плотные резиновые перчатки, Вова поднатужился, пытаясь крышку отвернуть. Я, способствуя его усилиям, соответственно вращал гильзу в обратную сторону.

Довольно быстро мы умаялись, и попытку вскрыть тубус повторили Сергей с Васей.

Прикипевшая резьба неохотно сдвинулась.

Завороженно глядя на постепенно открывающиеся мелкие витки оголенно-свежей, теплой от вращения латуни, мы удалили заглушку.

Я осторожно заглянул в глубину тубуса.

— Что там? — свистящим шепотом вопросил папа.

— Привет с того света… — Я тряхнул гильзу, вытащив из нее запакованный в тонкую вощеную бумагу тряпичный рулон.

Рулон составляли два холста.

Мы осторожно развернули первый.

На нас, сгрудившихся в океане людей, смотрел, улыбаясь из темноты уютного подвальчика, сидевший за уставленным снедью столом краснолицый весельчак в средневековом камзоле, воздевший в приветственном тосте украшенный вязью кубок.

— И вам не болеть, — сказал Вова извлеченному со дна морского весельчаку.

— Вот вам и золото, — резюмировал внезапно осипшим голосом папаня.

Сергей настороженно оглядел пустыню океана. Проронил:

— Ну и сколько же там этих гильз?

— Двенадцать! — ответил я, готовясь к срочному погружению и понимая, что два ящика очутились на центропосту не случайно.

При задраивании поврежденного отсека капитан, наверняка предупрежденный об особой ценности именно этих контейнеров, приказал перенести их в надежное и сухое место.

Позднее, видимо, полюбопытствовав о содержимом ящиков, их вскрыли, но на раскупорку тубусов уже не хватило времени, сил, да и желания, наверное…

Пусть бы в них содержались все сокровища земные — кому они были нужны в стальном склепе затонувшего крейсера?

Мчась в «Мерседесе» к дому, мы то и дело настороженно оглядывались на заднее стекло машины в закономерной боязни слежки.

Однако обошлось без неприятных накладок: и мафия, и опасные проходимцы-одиночки разочарованно и бесповоротно закрыли для себя тему, связанную с подводными сокровищами и сопутствующим ей устранением конкурентов.

Своим находкам мы были рады, но безоглядному ликованию препятствовала та угнетающая мысль, что отныне мы стали обладателями двадцати шести полотен, считавшихся наверняка утраченными во время войны шедеврами.

Впрочем, каждого из нас данная мысль угнетала по-своему.

— Где искать надежного покупателя? — хмурился, покусывая губы, Вова. — Да и с каталогами надо свериться, узнать, что почем…

— Реализация, — озабоченно втолковывал нам чекист, — самая главная вещь в любой коммерции. Это я к тому, чтобы не только не прогадать в цене, но и не нарваться на Интерпол или же мафию.

— Картинки могут стоить не только денег, но и жизни, — вдумчиво соглашался папаня.

— А как быть с моральным аспектом? — внезапно осведомился Василий. — Ась, господа алчные авантюристы? У нас же в руках общемировые ценности, между прочим! А если официально как-то, а?..

— Официально ты получишь грамоту в поощрение за благородство, — откликнулся папаня. — А может, медальку из золота самоварного. Не майтесь дурью! Моральный аспект! От людей ушло, к людям и придет, чего там базарить! В нужный час все по музеям разместится, а пока, друг, нам надо кушать, усек? И катер твой не морскую водицу предпочитает, а дорогой нефтепродукт!

Прагматические папанины рассуждения, далекие от упадочного идеализма, были приняты за идеологическую первооснову наших дальнейших действий.

В итоге чекист сказал:

— Теперь, братцы, нам предстоит многоэтапная долгосрочная операция. И мне, чувствую, будет чем заняться.

Вечер и половину ночи провели в пьянстве и в обсуждении механизма превращения уникального художественного собрания в безликую денежную массу.

Проснувшись с тяжелыми головами к полудню, обнаружили отсутствие Василия и нашего «Мерседеса». Следуя элементарному умозаключению, заглянули под кровать исчезнувшего партнера, где хранились тубусы. Естественно — тю-тю!

Володька, спавший в той же комнате, что и кидала, лишь сокрушенно вздыхал, разводя руками.

— Хорошо не жили, не хрена и начинать! — с досадой кряхтел папаня.

Взяв у Лены машину, я и Серега покатили к причалу, где обнаружился «Мерседес» с оставленными в замке зажигания ключами.

Катер Василия, надо полагать, уже давно растаял в дымке голубой.

Вдрызг расстроенные предательской выходкой вчерашнего высоконравственного моралиста и непритворно скорбя об одержавшей верх над чувствами дружбы и солидарности корыстью, мы вернулись домой, поведав о необратимой утрате нашего капитала довольно спокойно выслушавшим нас папане и Вове.

— Теперь можно сообщить и властям, — заключил я. — Сообразно принципу: не нам, значит — никому!

— Вот что, — лениво пережевывая бутерброд, отозвался Вова. — Запомните, что надо делать в таких случаях: ехать в надежный банк, снимать там ящик в хранилище и правом допуска к нему наделять лишь полностью укомплектованную команду дольщиков — и никого по отдельности. И без обиды, и без искушения…

— Да и вас троих достаточно, — поправил его папаня. — Мне-то зачем? Вдруг откину концы, наживете правовой геморрой.

— Ты случайно не путаешься во временах и наклонениях? — спросил я. — Благодаря интенсивному общению на немецком?

— Понимаешь, — перебил меня Вова, неторопливо запивая бутерброд кока-колой, — вчера я отметил, что у Васьки забегал взгляд. У него, жулика, он и без того плохо фиксировался…

— Как у алкоголика, — счел своим долгом уточнить папа.

— Не, у алкоголика взгляд плавает, — выразил несогласие Вова.

— Ну-ну! О деле давай! — нетерпеливо прикрикнул Сергей.

— Вот. Пошел друг Вася перед сном сортир и душ навестить, вы — поддатые, храпака задаете, а я, покумекав, вытряхнул от греха картинки из гильз да и припрятал их. А в гильзы старых газет напихал — уже сколько времени макулатуру на помойку не отнесем…

— Так где картины? — выдохнул я.

— Погоди! — поморщившись, отмахнулся Вова. — Ну, залег я, глаза прикрыл, жду. Чего будет. И, блин, прозевал! Уснул-таки! А он, жучара, свинтил! Чисто, с концами. Просыпаюсь — привет!

— А что же ты, изверг, молчал?! — вытирая испарину со лба, рявкнул Серега.

— Зато сколько восторга! — молвил Вова. — Или нет? Ну, извиняйте, я хотел, как лучше…

— Еще один прикол — и получишь укол! — предупредил я. — Но — не иголочкой!

— Да, мы у него в должниках, — двусмысленно произнес Сергей.

Предварительно сфотографировав полотна, мы поспешили воспользоваться весьма уместной Военной рекомендацией относительно банковского хранилища.

Вечером заглянули к Лене, узнав, что только что по телефону ей звонил наш сбежавший друг.

Через час звонок прозвучал вновь.

Замечено, что собственной подлости особенно стыдятся, если ее не удалось довести до конца: путаясь в междометиях крупного рогатого скота — то есть застенчиво мыча и блея, Вася выдвинул покаянную версию: дескать, произошло замыкание в мозгу, остро возжелалось вернуть культурные ценности мировому сообществу, но теперь проводка восстановлена и заизолирована, так что — простите, ребята!..

В своем ответе предателю я руководствовался версией, выработанной Сергеем, опасавшимся, что за первой пакостью от Васи способна последовать вторая.

Я сообщил, что отныне картины пребывают в надежном и недоступном месте, далее — категорически отверг возможность проживания под одной крышей с оскорбившим наши лучшие чувства мерзавцем, прибавив, что побег скостил ему половину положенной доли, обязанной выплатиться по реализации.

Когда сей чудный миг произойдет? Звоните, Вася, пишите письма. Надейтесь.

— И не дай тебе Бог, идиот, начать какие-нибудь хитрожопые игры! — перехватив у меня трубку, веско предупредил изменника чекист. — Тогда гарантирую точный пролет! И — приземление в глубокое дерьмо! Понял?

Вася, поневоле удовлетворившись иллюзорной надеждой, понял. И с этого момента здорово тратился на звонки, едва ли не каждодневно справляясь о новостях и о нашем драгоценном для него здоровье.

Я неоднократно предлагал простить негодяя, высказывая предположение, что он нарвался на оставленную Фирой Моисеевной мину с вирусом шельмовства, но жестокосердные компаньоны, глубоко уязвленные гнусным поступком нашего бывшего приятеля, апелляций не принимали.

— Никаких амнистий! — стучал кулаком по столу папа. — Статья звонковая! Взяли в долю как человека, а он черной неблагодарностью заплатил!

— Переплатил даже… — поднял палец чекист.

— В паршивых овцах стадо не нуждается! — подтвердил Вова справедливость доводов товарищей.

— Это точка зрения волка? — попросил уточнить я.

— Пастуха, — откликнулся Сергей. — За этой овечкой серьезный присмотр требуется, что — утомит!

Жить я переехал к Леночке, куда постепенно подтянулся Сергей, оказавшийся в одиночестве, и теперь мы сутками просиживали у компьютера, чувствуя, что скоро приобретем заочное образование искусствоведов.

Полотна принадлежали кистям известнейших европейских живописцев. Лица же, способные заинтересоваться их приобретением, проживали на Американском континенте, куда с разведывательно-ознакомительным визитом мне вскоре предстояло направиться.

А покуда мы ожидали задержавшуюся в Питере Веру, от которой уже давно не было никаких вестей.

Что наводило на объективные тягостные размышления.

ОДИНЦОВ

Он увидел этих парней и — сразу почувствовал неладное.

Парни стояли, совещаясь, у ворот виллы и воровато поглядывали на окна, у одного из которых, скрытый портьерой, стоял он, Одинцов.

Национальность и род занятий этих коротко стриженных, накачанных субчиков в долгих определениях не нуждались: стандартные российские группировщики.

— Игорь! — Он взял с журнального столика «глок», прикрытый газеткой. — Зови Лену, у нас гости!

Володин, оторвавшись от компьютера, бросил короткий напряженный взгляд во двор. Вздохнул — с истомленным пониманием ситуации.

— Леночка, — обратился Одинцов к хозяйке дома. — По-моему, сюда направляются нехорошие ребята. По чью душу — неясно. Твоя задача: спокойно прими их. Если спросят, кто в доме, ответь: ты и ребенок. Веди их в гостиную.

Лена, заметно побледнев, молчаливо кивнула. В этот же миг брякнул колокольчик у входной двери.

— Э, есть кто дома? — осведомился развязный баритон.

— Да, слушаю вас… — донесся испуганный голос Леночки. Сергей указал Володину на подсобку, располагавшуюся рядом со входом в гостиную:

— Давай туда!

Прикрыв за собой дверь, они услышали раздавшиеся в коридор шаги, а затем баритон продолжил довольно вежливо:

— Мы от Веры… Вы ведь Лена, я не ошибаюсь?

— Да, что с ней?

Проигнорировав этот вопрос, второй мужской голос — простудно-гнусавый, с одобрением произнес:

— А ничего ведь так хижина! Вот же расстарался покойник, а так и не воспользовался. За что, спрашивается, башку сложил?

— Простите, да кто вы?

— Мы-то… Друзья сеструхи твоей. В доме кто есть?

— Нет… То есть ребенок…

— Это хорошо. Значит, Ленок, так, — произнес наглый баритон. — Докладываю: очень, понимаешь, Вера о своем спиногрызике переживает, убивается, я бы сказал, но приехать не может, все дела и дела…

— Какие же дела? — невозмутимо спросила Лена.

— Дела-то? — вздохнул гнусавый. — Покойник подбросил проблем вдовушке, он всему виной. И вкратце ситуация обстоит так: должен он нам денег. А потому… Сделаешь банковский перевод — это раз. Два — переоформим хижину. Вот и все.

— И… что дальше?

— А дальше, детка, — довольно рассмеялся баритон, — катись в Питер, к сестренке своей ненаглядной, мы тебя честь по чести проводим, не сомневайся…

— А мудрить надумаешь, — гремя угрозой в сиплой интонации, добавил другой бандит, — так мудри, дело твое. Но учти: жизнь сестры на себя берешь, такая вот цена всей мудрости… Это ясно?

— Ясно.

— Ну и ладушки. Спокойная ты, погляжу, девка, уживемся.

— Вы здесь собираетесь жить? Гангстеры зашлись в восторженном гоготе.

— Конечно, дорогая! Готовь, кстати, обед! Одинцов толкнул локтем Володина: пошли!

Встав в дверях гостиной, произнес, безразлично глядя на подобравшихся посетителей:

— Не знаю, как насчет обеда, Ленок, но в одном наши гости угадали: им действительно придется тут некоторое время пожить. И ничего не поделаешь. — Вздернул «глок», направив его в переносицу начавшего подниматься с кресла короткопалого типа с приплюснутым носом и крутым боксерским затылком. Пояснил холодно: — Замри, гнида, котел враз разнесу!

Короткопалый угрюмо переглянулся со своим сотоварищем, рыскавшим по сторонам колючими цепкими глазками загнанного в угол хорька.

Подобного сюрприза визитеры явно не ожидали.

— Пора, думаю, представиться, — произнес Одинцов. — Я — по всем вашим понятиям — мент. Квалифицированный, как пишут в характеристиках, специалист по вопросам организованной преступности. Вашего шакалья завалил гору. Я не хвастаюсь, а подсказываю вам вывод… Хотя вы тут уже чесали что-то об излишней мудрости, необходимости повторяться нет.

— Ты пожалеешь, волк, — сказал короткопалый, оказавшийся обладателем баритона. Из-под его голых, лишенных ресниц, век таращились прозрачные, навыкате глаза.

— О чем пожалею? — усмехнулся Одинцов. — О ваших загубленных жизнях? Едва ли. Но если хотите их сохранить, выполняйте команды. Команда номер один: лечь на пол.

Парочка, угрожающе пыхтя, подчинилась приказу, подкрепленному выразительными передвижениями в воздухе не дающего осечек ствола.

— Веревки! — обронил Одинцов в сторону Лены, умело обыскивая арестантов и отбрасывая в сторону швейцарские офицерские ножи и бумажники. Кивнув на ножи, заметил Володину: — Откуда, интересно, моду переняли? От црушников? Их ведь стандартный причиндал…

— А ты грамотей, — пропыхтел короткопалый, уткнувшийся носом в ворс ковра.

— И тебя это, чувствую, не радует, — произнес Володин, перетягивая пленникам запястья надежными и грамотными морскими узлами.

— Ты где так канаты вязать научился? — поинтересовался у него злобным голосом сиплый. — Ослабь, гад, больно…

— Потерпишь. А за «гада» могу тебе показать, как делать петлю для висельника.

Протянув напарнику «глок», Одинцов, уцепившись в короткий бобрик волос сиплого, резким рывком приподнял взвывшего от боли бандита на колени.

— Сейчас двигаем в подвал, там сегодня у тебя ночлег, — пояснил миролюбиво. — Ну, подъем!

Бандитов следовало по одиночке подвергнуть жесткой психологической обработке. Технологию обработки полковник знал досконально.

На лестнице гнусавый выказал неподчинение приказу, попытавшись оказать сопротивление конвоиру, но, получив ошеломляющий удар в печень, мгновенно присмирел.

Припоминая уроки Володина, Сергей, подтянув лодыжки бандита к его завернутым за спину запястьям, увязал дополнительный «простой штык», обычно применяющийся в морской практике для крепления швартовов за рымы.

После, не без удовлетворения оглядев кряхтящий куль, вернулся в гостиную, где, хмуро уставившись на немигающий зрачок пистолета, сидел в коленопреклоненной позе посередине ковра короткопалый.

— Итак, продолжим, — деловито обратился к нему Одинцов. — Ребята вы, думаю, ушлые, сообразительные, а потому надеюсь на взаимопонимание и логику… Или обольщаюсь?

— Надеяться не вредно, — донесся надменный ответ.

— Ты зря огрызаешься, — укорил его Одинцов. — Мы же теперь партнеры, понимаешь? И у нас общая задача: вернуть сюда Веру.

— Как я ее тебе…

— Ты можешь ее вернуть, — с нажимом произнес Одинцов. — И сейчас, не сходя с места, мы вместе начнем думать, как это осуществить. Более того, плодотворный мыслительный процесс в предложенном направлении в первую очередь необходим тебе самому. И касается он твоих насущных интересов, потому что при отрицательном результате мы закопаем вашу парочку живьем в песок. Это я тебе твердо и конкретно обещаю. Очень твердо и очень конкретно. И своей тяжкой смертью ты загладишь, поверь, все прежние грехи, я уж постараюсь. Но грехов у тебя наверняка много, а потому в деле заглаживания придется оказать тебе помощь в виде имеющегося утюга системы «Филипс». Снабженного отпаривателем. Помнишь такую рэкетирскую рекламу: «Изменим жизнь к лучшему»?

— Ребята, — сказал короткопалый неожиданно дрогнувшим голосом, уяснив, видимо, несомненную реальность угроз. — Ребята… но что мы можем? Нам приказали… Ну мы, ясное дело…

— Это ты потом своим авторитетам заправлять будешь, — перебил его Одинцов. — А пока еще раз предлагаю начать совместный мыслительный процесс. Или предложение отвергается?

— Не, почему же…

Через два часа, уместив и второго бандита в подвале, Одинцов, Лена и Игорь прослушивали записанный на пленку разговор короткопалого с его боссом в Москве:

— Антон Михайлович, все в полном ажуре! Бабки сняли налом, пока там эти переводы, мура всякая финансовая…

— Как девка?

— Кошелка с пониманием, как шелковая… но только накладочка с хибарой выходит, без этой сучки — н-ну, этой…

— Понятно-понятно.

— В общем, без нее — непротык. И кстати, там еще часть денег на ней…

— Что предлагаешь?

— А пусть Семен и Гоша ее сопроводят… Но для начала мы ее с сестренкой соединим, она ей в момент все растолкует…

— Думаешь, пройдет?..

— А почему нет? Лена нам тут уже обедик варит-парит… Не, вы, конечно, как знаете…

— Нал, значит… Зарой, ясно? Во избежание…

— Само собой!

— Ладно, ждите звонка. Из дома никуда!

— Да а куда мы… Отбой.

Речь короткопалого, как отметил про себя Одинцов, три раза прослушав запись, отличал изряднейший артистизм, удовлетворивший бы самого взыскательного режиссера.

Впрочем, виртуозная естественность сыгранной гангстером роли вполне отвечала столь же естественным причинам снизошедшего на него вдохновения.

Следующий звонок раздался через час.

— Леночка, милая, это я… Как вы там?

— Не волнуйся, все в порядке. Слышишь? Все очень хорошо! Плюнь на этот дом, приезжай сюда, без тебя кирпичи не переоформят…

— С тобой точно все в порядке?

— Да, хамство в пределах нормы, терпимо. Только я тебя умоляю: пройди пограничников — и тех и других безо всяких… ну, ты понимаешь. Им наши головы не нужны… Ты-то как?

Отбой.

Криминальный босс, перезвонивший на следующий день, повелел короткопалому встретить Веру и ее сопровождение, прилетающих через сутки на Фуэртевентуру местным рейсом с Тенерифе.

Уяснив близость развязки, бандиты уже заискивающе и доверительно советовались с Одинцовым относительно своих перспектив, сетуя на невозможность возвращения в российские пространства, где вынужденный артистизм короткопалого будет оценен аплодисментами весьма определенного рода.

Володин, решивший посвятить братьев Оселли в перипетии малоприятной ситуации, вернувшись из ресторана, несколько утешил узников подземелья, сказав, что за примерное поведение им будет казано одолжение, которое они оценят завтрашним днем.

Российско-итальянская группа встречающих прибыла в аэропорт за полчаса до приземления самолета.

Вышедшие из стеклянных дверей два внушительных по комплекции и росту типа, сопровождающие Веру, были корректно и умело оттеснены от нее ратью Оселли.

Володин, выступавший в качестве переводчика, настоятельно порекомендовал гостям острова Фуэртевентура избегать резких телодвижений.

Сохраняя степенную невозмутимость, бандиты через испытующий прищур наблюдали, как к ним подводят их изрядно помятых и лишенных какого-либо гонора соратников.

— Кореша, здесь полный антракт… — буркнул вместо приветствия короткопалый.

Вышедший из здания аэропорта полицейский чин, уверенно проследовавший к кучкующимся у автостоянки представителям различных мафий, попросил паспорта у прибывших на остров господ мужского пола.

Затем, уместив документы на крыше одной из машин, щелкнул два раза хромированным штемпелем, изуродовав черными грязными метками сияющие голографией визы.

Вручил паспорта владельцам, пояснив сухо:

— У вас есть сутки, чтобы покинуть территорию стран Содружества. Через час идет рейс на Тенерифе. Советую поспешить. — И, пожав руки хорошо ему, видимо, знакомой итальянской братии, двинулся со своим штемпелем обратно к зданию аэропорта.

— Не, минуточку, давайте разберемся… — вякнул один из гостей, но сиплый истомленно перебил его:

— Гоша, давай без базара! Тут беспредел…

— Гестапо, твоя кавалерия! — подтвердил ожесточенно короткопалый.

— Вот. — Володин протянул ему паспорта. — С вашими визами покуда порядок. У вас есть время перебраться на материк. Оцениваешь? Мы ребята приличные… Согласен?

— Да уж куда там!.. — скрипнул зубами сиплый, убирая паспорт в карман.

— И еще вам бесплатный совет: не задерживайтесь на Тенерифе, там опасные глубины…

— Значит, у ребят все заладилось, — устало произнесла Вера, проводив взглядом уходящих в спальню Игоря и Лену. — Как думаешь, — покосилась на Сергея, — у них это серьезно?

— А у нас? — Он притянул ее к себе.

— Ты… — Она осторожно провела пальцами по его лицу. — Ты… уверен?

— Я так… ждал тебя…

— И я тоже, — выдохнула она. — Сережа, может, я поступаю безнравственно…

Из спальни Лены донесся смешок и невнятный веселый голос Володина.

— Ну ладно. — Она высвободилась из кольца его рук. Открыла холодильник, достав бутылку шампанского. Сказала просто:

— Пошли спать, Серега!

ЭПИЛОГ

На следующей неделе я отбывал в ответственную командировку на восточное побережье Соединенных Штатов.

Провожавший меня в аэропорт Володька внезапно притормозил на пятачке в горах, остановив машину на узкой обочине.

— Давай-ка выйди, — предложил вдумчиво. — Скажи острову «до свидания». Как полагается…

Он верно выбрал место стоянки. Отсюда виделось все: горы, небо, вода, все стихии… Без прикрас. Вся суть…

Я вышел на утоптанную площадку над обрывом.

Дул теплый настойчивый ветер. Океан смеялся рассыпанной улыбкой миллионов солнечных бликов.

И вдруг сбоку мелькнула тень.

И прилетел ворон. Одинокий, случайный.

И если я удивился ему, то лишь чуть. Наверное, так должно было случиться.

Я смотрел в живые бусины его глаз, а ворон спокойно приблизился ко мне, будто знал, что мы понимаем друг друга и нужны сейчас, здесь, в этот час, в этой жизни.

Я прошел к машине, обнаружив, к досаде своей, лишь пакетик орешков в кармашке сумки, и, не зная, понравятся ли они вещей птице или же нет, вновь вернулся к обрыву.

Ворон взял желтый катышек с ладони, покосившись на рассыпанный под его кожистыми ногами арахис, а потом мы просто сидели, глядя на вечное небо и вечную землю, и в глазах птицы тоже стыло отражалась вечность, и ветер отверзывал перья ворона, открывая серую подпушку, и казалось, что в следующее мгновение вечность, царящая здесь, отменит время…

Впереди же был Тенерифе — праздничный и праздный. А после — очухивающийся от снежной и долгой зимы Нью-Йорк.

И только в сумерках ночного салона «боинга» я вдруг не то понял, не то озадачился:

«А вдруг это был тот ворон?»

1998 г.

Content

Андрей Молчанов
КАНАРСКИЙ ВАРИАНТ

ПРОЛОГ

ИГОРЬ ВОЛОДИН

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

ИГОРЬ ВОЛОДИН

АЛИХАН

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

ИГОРЬ ВОЛОДИН

СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ

АЛИХАН

ИГОРЬ ВОЛОДИН

ОДИНЦОВ

ИГОРЬ ВОЛОДИН

СЫСК

ИГОРЬ ВОЛОДИН

ЧЕЧЕНСКИЙ СЫСК

ГЕНЕРАЛ

АЛИХАН

ИГОРЬ ВОЛОДИН

МОСКОВСКАЯ МЯСОРУБКА

ЧЕЧЕНСКИЙ СЫСК

АЛИХАН

ОДИНЦОВ

ИНТРИГИ ГОСПОЖИ ЛУНЦ

МАНЕВРЫ ХИТРОГО ТОФИКА

ИГОРЬ ВОЛОДИН

КАВКАЗСКИЕ МСТИТЕЛИ

АЛИХАН

СОВМЕСТНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

ВОЛОДИН

АЛИХАН

ВОЛОДИН

АУТСАЙДЕРЫ

АЛИХАН

ВОЛОДИН

ОДИНЦОВ

ЭПИЛОГ