Далия Трускиновская, Ярослав Веров, Юлиана Лебединская, Дмитрий Лукин

Иррационариум. Толкование нереальности

Книга первая. Сон разума

Ярослав Веров. Горячее лето восемьдесят третьего

Пролог

Ночное шоссе, ветер, шелест листьев. Неяркое зарево отдаленного города. Шоссе пустынно, слышно, как с тихим шорохом прокатились тронутые ветром мелкие камушки.

На обочине некто, он смотрит в темноту, слушает, наблюдает. Приближается на большой скорости машина. Стремительно войдя в поле зрения наблюдателя, вытягивается метров на десять, и ход ее замедляется. Она медленно ползет, искажается, будто в кривом зеркале, пока не вырывается из-под взгляда и не уходит стремительно в ночь двумя красными огоньками. С обочины срывает банку из-под пива; вот она, тускло поблескивая, появляется в пределах видимости наблюдателя, лениво, как в замедленной съёмке, кувыркается и скатывается в кювет.

Наблюдатель поднимается к верхушкам тополей. Смотрит на электрическое свечение города. Переводит взгляд на небо. Звезды перестают мерцать, а яркий росчерк метеорита замирает на оси зрения белой крупной звездой…

Областной город в центральной России. Летний солнечный день. Город сверху выглядит зеленым парком с беспорядочно рассыпанными кубиками зданий.

Взгляд где-то на уровне крон, плывет сквозь листву и ветви. Наконец, останавливается у верхушки могучей вербы. Мелкие, трепещущие листочки укрупняются, словно приближается к ним объектив микроскопа. Четко видны клетки, темные пятнышки ядер, зерна хлорофилла, тонкие стенки мембран. Взгляд еще ближе: вместо клеток – лишь хаос дрожащих, изломанно двигающихся частичек.

Мгновенно все становится на свои места – листья вновь трепещущей массой окружают наблюдателя, а он спускается наземь.

Под вербой – столики; облокотившись на столешницы, пьют пиво люди. Вокруг пивбара – невысокий заборчик.

Взгляд скользит дальше. Фигуры посетителей расплывчаты, туманны. Вдруг наблюдатель останавливается, а потом возвращается чуть назад – смотрит на человека, пьющего в одиночестве. Человек этот виден очень четко.

Глава первая

– Извините, можно мы вас потесним?

За столом стоял худой и высокий работяга лет тридцати, в джинсах и клетчатой зелено-желтой ситцевой рубахе. Кепка-«аэродром» лежала на столе, рядом с нею – три вспотевшие кружки со светлым «жигулевским» – разбавленным, на газетке две воблы.

Юрик Хавченко, для друзей и приятелей просто Хавчик, отложил полурастерзанную воблу и глянул на двоих, подошедших к его столику. Слово «извините» настроило его на саркастический лад, мол, сейчас поговорим с умными людьми.

Но оба подошедших выглядели нормально. Даже как-то по-свойски выглядели, разве что не подмигивали со словами «привет, брат, а помнишь, как мы вместе?..»

«Надо же – близнецы, – подумал он, – и вроде не вспомню, а вроде – виделись. Где виделись? Щас имя мое назовут, а мне как? Не вспоминаю, как их там…»

– Отчего ж нельзя? Можно.

Юрик приглашающе кивнул, посмотрел на руки близнецов. Этим своим психологическим способом распознавания он весьма гордился. По рукам определял – правильный собеседник или нет. Короткие пальцы – однозначно признак тупости, толстые – жадности, тонкие – слабости, маленькая ладонь была ему ненавистна, большая и крепкая вызывала уважение. Нежная белая кожа, присущая интеллигентам, вызывала лишь усмешку. Любил Юрик крепкие рабочие ладони, с соразмерными пальцами, с надежными мозолями и мощными заусеницами.

У этих двоих руки выглядели нормально – руки как руки, в заусеницах, кожа темная, крепкая, значит, можно поговорить. Да, парни симпатичные. Юрика посетил прилив воодушевления.

– Давайте, мужики, – показал на воблу, – не стесняйтесь.

Один близнец полез в карман брюк и извлек поллитровую.

– Казенка? Я больше домашнее уважаю.

Близнецы виновато улыбнулись – Юрику и это понравилось. «Свои в доску, – чуть ли не восторженно думал он. – Что называется, повезло».

– Вы, мужики, здесь впервой, или как?

Те переглянулись, но ничего не сказали.

– А я здесь всегда пиво пью. В других пивняках водой разбавляют. Порошок стиральный сыпанут для пены, народ травить.

Юрик подмигнул, опорожнил бокал и выдвинул его на середину стола:

– Давайте, наливайте, что ли.

Ему и в голову не пришло, что водка, может быть, и не для него выставлена, ведь ни словом не обмолвились, ни жестом не пригласили. Даже до воблы не дотронулись, а сосут себе пивко и жмурятся на солнышко. Забыл, что ему сегодня во вторую, и что мастер Сан Саныч-угорелый за это дело пошлет бетономешалку чистить; мужики в «козла» в слесарке будут, а ему или отбойничек от мастера или цементную пробку пробивать. Не думал обо всем этом Юрик. Ликующая свобода поселилась в его душе, весна среди жаркого лета.

– А в этом пивняке, вон, Тоня, она на недоливе работает. Пусть меньше – да лучше. Я так считаю. Тоня – свой человек, ее мужик каждые полгода в ЛТП отдыхает. А у вас как с этим делом?

Юрик вновь подмигнул.

И опять Юрику не пришло в голову, что немногословные собеседники и не спросили: с каким это таким делом? Будто они должны понимать его с полуслова, или уже понимают, о чем он.

Он раскупорил бутылку, плеснул в пустой бокал водочки на два квадратика, и спросил:

– Ну? Кто первый?

Молчание.

– Ну что ж. Я так я. Ну, за знакомство. Или мы уже? Знакомы?

Юрик задержался с бокалом, разглядывая физиономии собеседников.

Не понять: знакомы – не знакомы. А, ладно, главное – свои парни.

И он выпил.

– А как вас звать-величать? – шутливо спросил Юрик, отхлебнув пива и наливая вторую порцию. – Ну, кто из вас?

Те брать бокал не спешили.

– Ну, блин, какие вы одинаковые, – улыбнулся Юрик, – это ж если у меня резкость поплывет, это вас будет четверо. В натуре.

И он захохотал.

Те не смеялись, водку не пили, но были для Юрика свои, ближе некуда, чуть ли не его второе Я.

– Че, не пьете? Не употребляете, значит? Ну и правильно. Моя мамочка, жена в смысле, мне тоже не советует, – и Юрик в который уже раз подмигнул. – Значит, можно?

Близнецы кивнули, впрочем, без особого энтузиазма. Это вызвало в Хавчике взрыв воодушевления. На такой благоприятной волне он долил в бокал последнюю треть.

– Ну, мужики, вы классные мужики. Нет, вы, блин, не знаете, какие вы классные мужики. Вы меня слушайте, я вам говорю: вы – что надо! Я говорю!

Он энергично перелил в себя водку, запил это дело пивом, шваркнул бокалом об стол и угрожающе-серьезно рубанул:

– Значит, так. Допиваем – и ко мне. Мамочка закусь сообразит, у нее всего, что надо. Вы же мне как родные, мужики. Я для вас – всё! Последнее!

Они брели тихой безлюдной улицей, лишь изредка громыхали грузовики; по одну руку тянулся непрерывный бетонный забор, внезапно обрывавшийся железными воротами с небольшой табличкой «Швейное училище», затем пошли гаражи, железнодорожные пути с тупиками и высокой платформой – разгрузочной площадкой плодоовощной базы.

Улица уводила в какую-то степь, среди которой, связанные утоптанными дорожками, торчали пятиэтажки с тонкими молодыми деревцами у краснокирпичных фасадов.

– Мой вон тот, – сообщил Хавчик, сделав неопределенный жест.

Но ему-то было ясно, что близнецы прекрасно его поняли и уже оценили и дом, и его преимущества – гастроном и пункт приема стеклотары.

– Мужики, значит так. Я сейчас сбегаю на разведку. А вы тут постойте, – говорил Хавчик у гастронома, – если все путем, я в окно крикну. Ну, я пошел.

Юрик ввалился в квартиру и ринулся открывать все двери подряд.

– Рая! Мамочка, ты где?

– Ты что, псих, готовый? Скотина. Попил пивка? И такой на работу сунешься? Ну, вы видели – готовый!

– Да подожди, мать, какая работа! Я с такими пацанами пришел. Ты давай закусь на стол мечи, угостить надо, как надо. Ты упадешь – это такие ребята! Рая, надо посидеть. Раиса! Блин!

– Иди ты, знаешь куда, со своими друзьями! Пистон ходячий!

– Так, да? Ну, Раиса, ну ладно! Щас. Да что там! – сорвавшимся голосом выкрикнул Юрик и устремился к серванту, где лежали семейные деньги, сберкнижка, а в выдвижном ящике в шкатулке с вязанием – супругино золото: колечко, сережки и брошь, всё доставшееся ей по наследству.

– Ты это куда? Ты это зачем? – опешила супруга.

– Не время сейчас. Потом.

– Не пущу, – Раиса загородила дверь и приготовилась благим матом орать «караул!».

– Я те дам «не пущу», стерва!

Юрик с такой силой толкнул жену, что она отлетела в коридор и, ударившись о стенку, тихо ойкнула и, насмерть перепуганная, опустилась на пол.

Юрик выбежал из подъезда, радостно размахивая сумкой с добычей:

– Порядок, братва! Гуляем! Мамочка дала добро!

Через три дня в райотделе милиции царило дружное веселье. Смеялись все: сменившиеся с поста пэпээсники, дежурный по РОВД майор, катались от хохота опера.

Участковый, еле сдерживаясь, улыбался. Перед ним сидел помятый Юрик Хавченко, держа на коленях раздутый чемодан белого дермантина. Он требовал разобраться с близнецами-гипнотизерами, лишившими его семейной жизни. Повода для уголовного дела не обнаруживалось, для гражданского иска тем более, поскольку сам Юрик настаивал на чистой добровольности своих действий, без всякого на то понуждения или же просто предложения словом или жестом со стороны пресловутых близнецов.

Выходила такая история. Гражданин Хавченко в состоянии алкогольного опьянения вынес из дома совместно нажитые деньги и материальные ценности, оскорбив словом и действием жену, и спустил все это дочиста в компании с двумя неизвестными гражданами, с которыми познакомился в пивном баре. За что был изгнан из дому. В оправдание своих действий гражданин приводит объяснения мистического порядка. С его слов выходит, будто собутыльники, чье имя и приметы назвать затрудняется, кроме того, что близнецы, являлись гипнотизерами, чуть ли не колдунами, неизвестным способом отдавали ему роковые приказы мысленно.

Юрик горячился, чуть было не обложил представителей органов матом, однако рассказ его был подробный и на удивление связный. Но об одном он умолчал, не специально – сам даже не заметил, как умудрился забыть об этом.

Сегодня рано утром – где они были ночью после очередного ресторана, в аэропорту, на жд/вокзале? – итак, утром, в парке, у скамейки. Он сидел, они стояли над ним. И как-то жалко, как-то потерянно они выглядели. Почему оно так казалось?

– Вы чего это, мужики? – опешил Юрчик.

Ощущение счастья, бившееся в нем, куда-то улетучилось. Волшебная радуга растаяла, что-то оборвалось в душе, что-то праздничное исчезло.

– Кто мы? – тихо, в общем-то, без интонаций, но внятно спросили близнецы.

Хавчик недоуменно пожал плечами. На ум пришло: «Какой хрен разница?» Но вслух не сказал, ему захотелось удержать за какую-то случайную ниточку убегающее счастье. А близнецы развернулись и пошли прочь по аллее.

Все вдруг встало на свои места, мир вновь был прежним, обычным, за исключением того, что когда Юрик вернулся домой, в прихожей его ждал тщательно собранный чемодан с его, Юрика, вещами. С женой разговора не вышло, потому как инициативу на себя взял тесть. Тесть сказал:

– Бери манатки и катись отсюда.

– Куда ж я пойду?

– Хоть в общежитие, хоть на…

Юрик решил идти в ментовку, спасать семейную жизнь.

Глава вторая

Квартира, однокомнатная и неухоженная, принадлежала когда-то одинокой пенсионерке. Темные, давно не крашеные панели, потерявшие цвет обои, грязная старая плита, удручающая сантехника, протекающие трубы.

Переехал он в эту квартиру недавно, в каком виде получил, то и принял. Как человек ответственный, Дмитрий всю мебель оставил жене. Но это неважно. Расставшись с женой, он вдруг остался один. Приходил домой, жарил картошку с тушёнкой, ужинал и кормил той же картошкой кота. А потом ложился спать. Вставал, кормил кота, бил подвешенную в дверном проеме кухни боксерскую грушу, уходил на службу. Собственно, груша и кот были единственным совместно нажитым имуществом, которое он оставил себе. Грушу повесил сразу в день переезда, на этом изменения в квартире и закончились.

К своим двадцати восьми Дмитрий стал законченным опером, по складу души и образу мыслей. Ментовская работа была для него родной стихией, забывалось в ней напрочь все, ее не касавшееся.

О семье он старался не вспоминать, иначе посещала тоска, странная память об уюте, тепле, общих надеждах, которых на самом деле-то и не было. Может, тоска не об оставленной семье, а о той, которая представлялась ему, когда ухаживал за Галкой, или в редкие минуты семейного покоя – тоска о несбывшемся.

Было уже поздно, горизонт налился темнотой, оставив лишь узкую синюю полоску, зажглись фонари. Дмитрий лежал на диване, слушал портативный приемник – передавали классику. Вечер вяло затекал в распахнутое окно и растворялся в духоте квартиры.

В голове плавали обрывки прошедшего дня. Так как события были совершенно ясны, то обрывки получались неясными, спутывались в различных сочетаниях, а смысла не обнаруживалось никакого.

Зазвонил телефон. Он стоял в коридоре на древней этажерке; беспокоили Дмитрия нечасто, он еще не успел привыкнуть к негромкому старому аппарату. И сейчас просто лежал и слушал. Телефон замолчал, но вскоре вновь ожил.

Дмитрий встал и поднял трубку. Это оказался Гера, школьный товарищ, приятель по школе милиции, куда вместе же и поступали. Полное имя Геры, немало поспособствовавшее закалке характера, расшифровывалось как Геракл. Но все остальное в биографии Геры было в полном ажуре – и его сразу после окончания милицейской школы взяли в Комитет Госбезопасности стажером.

– Не спишь, чегевара? – поздоровался Геракл.

Дмитрий обрадовался, с Герой он не общался уже года три, тот как-то так из стажеров ушел в большую таинственную жизнь спецслужбы, потеряв интерес к прежним приятелям. Даже не то чтобы потерял интерес. Наверное, работа в Комитете оставляла не много времени на то, что не имело к ней отношения. И если ты не входил в круг интересов ГБ, то запросто выпадал и из круга интересов его сотрудников; а, может, Геракл был просто говнистым парнем. А потому вместо встреч, приглашений друг к другу в гости на семейный ужин, остались лишь телефонные звонки, потом и они рассосались.

– Привет, Гера, рад слышать. Что стряслось, старик?

– Почему обязательно стряслось? Может, я просто так, пообщаться?

– Не крути, Гера, я ведь тебя знаю.

– Знаю, что знаешь. Я к тебе сейчас подъеду. Не возражаешь?

– Возражений нет. И все-таки ты, Гера, говнюк. Сколько не звонил.

– Дела, – значительно произнес Геракл. – Дела творятся – обосраться можно, – уже с иной, скучной интонацией добавил Гера и положил трубку.

Хотя Дмитрий и охладел к школьному товарищу, но сейчас с интересом ждал встречи. В конце концов, это с Гераклом бегали они на танцы в музучилище и в институт легкой промышленности. В конце концов, это Геракл познакомил его с Галкой, студенткой по классу скрипки. А сам ухаживал сразу за двумя девицами из института, из-за которых случилась солидная драка – провожали аж на Запрудное, провожали и нарвались на местных. Двое против пятерых – Дмитрию такой воодушевляющий расклад понравился. Будучи более отвязного характера, чем Геракл, он взял на себя троих, оставив тому одного. Еще одного взяла на себя девица – тот оказался ее братом. Потом подвалили новые молодцы, и Геракл, выхватив из кармана точную копию ТТ, дурным голосом заорал:

– Лежать, суки, всех положу!

В его голову тут же прилетел кирпич, и Дмитрий тащил на себе раненого Геракла до автобуса, потом сдал в травмпункт.

Гера явился какой-то вялый и помятый. Тем не менее, с интересом оглядел квартиру и скептически заметил:

– Да, брат, опускаешься. Я в курсе твоих дел, ты не думай. Но жить в таком сарае нельзя. Хочешь, дам телефончик – приятная девка, в твоем вкусе. Мигом поднимет тонус. И вообще…

Геракл закурил у окна, уставившись в ночной мрак, сгущаемый тусклым фонарем подъезда.

– Дерьмо все. Было, есть и будет.

– Гляжу, научился ты на умняк падать.

– Жизнь учит, будь она неладна.

– Чаю или покрепче будем?

– Иди ты с чаем. Я с собой прихватил, «пять звезд», как у благопочившего Генсека. Помнишь анекдот про «пять звёзд»? Нет? Это когда вампиры поймали Брежнева, отрезали голову, и один говорит: что, вот так, из горла? Нехорошо, всё-таки «пять звёзд»!

Дмитрий наскоро настрогал мелкими ломтиками подсохшего черного хлеба, крупными – два плавленых сырка; порывшись в холодильнике, извлёк и открыл банку дефицитных шпрот. Отнес все это в комнату, где возле дивана на трех шатких ногах стоял старый этюдник. Дмитрий откопал его в кладовке, внутри этюдника были только ссохшиеся тубы масляных красок. Этюдник использовался в качестве обеденного стола, чтобы не отвлекаться от телевизора, лампового черно-белого «Электрона», смотреть который можно было, только потушив свет. Кот Тимур тут же изловчился похитить сырок и, заныкавшись в углу за телевизором, с урчанием принялся за ужин.

Гера выставил коньяк, «самтрест»:

– Куда насыпать, чегевара?

Дмитрий принес покрытую пылью нераспечатанную коробку со стопками чешского хрусталя, они выпили за встречу.

– Ну, рассказывай, как живешь? – спросил Гера. – Чего с Галкой поцапался? Хорошая баба, хозяйка.

– Не заладилось что-то. Сперва я ей доказывал, что умный. Потом она. Не знаю. Понимаешь, Гера, какая штука, если бы знал, то все бы наладил. Наливай. Между первой и второй…

– Помнишь, как потащила нас на концерт, в училище?

– Ну?

– А ты заснул. Храпел. Она на скрипке солирует, а ты храпавицкого.

– Да, смешно, конечно.

– Нет, брат, это тебе смешно, а женщины все помнят. Так что мотай на ус.

– Ну ладно, будет. Ты-то что? Уже майор?

Гера вздохнул. Наполнил стопки. Приглашающе кивнул. Выпили.

– В судьбу веришь? – спросил он.

– Ты бы еще спросил – верю я в бога?

– В бога не знаю, в судьбу?

– Наверное. Знаешь, меня ведь контузило, год назад. Да, точно, год.

– Рассказывай.

– Ночное дежурство. Вызов из частного сектора – один псих, кстати, числился в розыске, сожительствовал с гражданкой, допился и по пьяни зарезал ее отца и брата. Она как-то вырвалась, а псих заперся в доме, пустил газ, да еще разлил канистру бензину. Прибыли на место, я и Володя Шлопов. Сунулись, а этот орет – не лезь, взорву. Ну и взорвал. Володька впереди шел, всего два метра между нами было – его убило. А меня контузило. Не помню ничего, говорят, я прям на улице встал и давай в небо из своего ТТ шмалить. Салют, значит. Вот такая судьба, Гера, шел бы я первым – он бы салютовал, а меня – в цинк и ногами вперед…

– Видишь, какая история неприглядная. Ну да, мне не слаже. Не быть мне майором теперь.

– Залетел?

– Если это судьба, то чем-то я этой стерве сильно не понравился. Дай папиросу.

– «Мальборо» зажимаешь? – улыбнулся Дмитрий.

– Да пошел ты! – рявкнул Гера и швырнул свое «Мальборо» об этюдник. – Можешь курить.

– Не мечи икру. Что там у тебя с судьбой, выкладывай.

Гера поведал странную историю.

Давеча возвращался он домой после встречи со студентом института легкой промышленности. У них там в институте назревало что-то вроде диссидентского кружка – какую-то газетенку готовили; какой-то диспут-клуб. В общем, сопли, конечно, но дали в разработку – изволь, поработай.

Студент при первом же свидании в штаны наложил, бумагу подписал, кличку принял, а толку ноль. Подсовывал Гере какую-то липу, чего-то крутил.

Итак, Гера шел домой с неприятным чувством: для отчета начальству ничего «такого» агент снова не сообщил.

По дороге, кстати, попался пивняк. Решил рвануть пару-тройку кружек, восстановить резкость.

Уже собрался уходить, как появляются эти двое. Вежливые. Показалось ему, – парни из наружки, даже припомнилось, будто встречались на каком-то собрании. Гера, сам не зная как, выложил им всю закрытую информацию об агенте и их гребаном кружке. Вчистую агента засветил. Те сочувствовали, кивали, но ведь, бляха-муха, ничего не говорили, а он разливался соловьем. И откуда он взял, что студентика надо дожать? Показалось, будто близнецы посоветовали – так взяли и сказали: «А ты его дожми. Что с ним сделается?» И такая шиза накатила, что прямо втроем поехали к студентику на дом, в нарушение всех мыслимых инструкций.

Он вызвал студента на улицу, под грибок, и там дожал. Дожать его было легко. У Геры имелась информация – юноша замечен в гомосексуальных связях, имевших место в общественных туалетах. Гера так и сказал: «Или ты, пидор, сейчас и здесь излагаешь все, и письменно, или завтра… нет, сегодня, о тебе всё будет знать ректор. И в справке об отчислении будет указана причина. Воображаешь формулировку?» Здесь Гера стал дико, нервно хохотать, что тоже было очень странно. Студент плакал, писал под диктовку Геры донесения, но все было не то, и эти бумажки Гера тут же рвал, приговаривая: «Настоящее давай, сука, настоящее…» А потом плюнул, зловеще прошипел: «Вешайся, гнида», развернулся и пошел к тем двоим, а они все это время на лавочке сидели. Только Гера к ним, мол, как я, здорово провел работу? – те встали и ушли, только их и видели.

Той же ночью студент повесился. И записочку, паскуда, оставил. И началось для Геры страшное – начальство на ковер, служебное расследование, временное отстранение от дел, вопрос о соответствии занимаемой должности…

Гера рассказывал, а Дмитрий смотрел на него и думал, что надо же – эдакая сволочь друг детства, а все-таки друг, и он, Дмитрий, сидит, слушает; а тот рассказывает такое, что никому и никогда. Но что-то тут есть неуловимое, что-то темное-темное, глухое, как последний «глухарь». И вот из-за этого чего-то неуловимого ему жаль подлеца Геру. Влип Гера во что-то гадкое, как и тот гегемон, что прибегал к ним в отделение с заявой на близнецов-гипнотизеров. Сказать или не сказать? Для Геры это важно, может пригодиться.

– Знаешь, Гера, ты не первый.

– Ну и что, что не первый. Не первый и не последний. Только почему я? На кой оно мне?

– Я об этих близнецах. Засветились они уже в пивняке.

– В каком пивняке? – мгновенно собрался Гера.

– В «Ивушке», под вербой.

«Ивушкой» пивняк окрестил народ, так у оперов она и называлась.

– Сходится. Павильон «Пиво», от гастронома «Душанбе». Ты давай, рассказывай.

– Да, хватка у тебя. Говоришь, близнецы – из вашего Управления?

– В том-то и дело, что нет у нас таких.

Гера это выяснил сразу же после «залета», близнецы из «наружки» – обстоятельство редкой примечательности.

Дмитрий рассказал историю пролетария Хавченко.

– Заявление у него взяли? – быстро спросил Гера.

– Да ты что, какое заявление? У нас все покатом лежали.

– Зря. Найти его можно? Впрочем, не надо, не твоего ума это дело. Так говоришь, покатом лежали? Так смешно?

– Мне не очень. Что думаешь делать?

– Что делать? Зря все это я тебе рассказал.

– А че так?

– А так – не твоего ума это. И не обижайся, потому что и не моего тоже. Я так думаю – эти двое оттуда, – Гера показал пальцем в потолок. – Прибыли отрабатывать чего-то. Слыхал про такие штуки – психотропное оружие, электронное оружие?

– Так, краем.

– Напшикали в бокал отравы или распылили в окрестностях боевую химию. Или навели электронный пучок из-под стола. Поэтому я попрошу тебя обо всем этом никому не говорить.

– Ладно, чего там.

Дмитрий сходил на кухню, принес бутылку водки.

– Нет, знаешь что, я пойду. Поздно уже, – поднялся Геракл.

– Завидую я вам, никакой гаишник не тронет, сколько ни пей.

– О нашем разговоре никому ни слова, понял? Прощай… чегевара.

Гера ушел. Дмитрий закрыл за ним дверь и усмехнулся – да, дела. Судьба, иначе не скажешь. Надо же – свела на таком темном деле. Если бы Гера пришел раньше, до того работяги. А теперь получилось нехорошо, оба они выложили друг другу лишнюю информацию. Для Геры я стал нынче неудобен. Впрочем, неудобным стану, если начну разрабатывать близнецов. «А на кой они мне?» – Дмитрий хмыкнул. В самом деле, зачем они ему? Партия сказала надо – комсомол ответил есть. Гера хоть и друг, а вполне официально высказался – не лезь.

Он подошел к груше и пару раз от души саданул по ней.

Глава третья

Сегодня, перед утренним разводом профорг лейтенант Инесса раздавала месячные талоны на птицу, масло и яйца, которых город на прилавках магазинов давно не видывал. С приходом нового Генсека этот важный ритуал обрел регулярность. Вторым важным следствием смены лидера оказалось то, что оперативников принялись отвлекать в рабочее время на бессмысленные рейды по кинотеатрам и местам отдыха граждан. От последнего, кто хотел, быстро научился косить, заменяя себя дружинниками, которых уже официально приходилось отрывать от работы.

Выйдя из кабинета Инессы, Дмитрий, как обычно, оторвал половину «масляных» талонов и протянул приятелю, лейтенанту Савелию Комлеву. Тот, как обычно, попытался отказаться. Но двое детей – не откажешься.

На разводе Дмитрию достался рейд по четвертому маршруту трамвая. Поступили данные, что сегодня на «резине» будет работать некто Вася Зелёный, щипать пассажиров. Чем не угодил органам Зелёный, Дмитрию было понятно. Оперативники прекрасно знали, что у начальства с ворами вась-вась, и если уж поступило такое задание, значит, пресловутый Зелёный сунулся на чужой маршрут без согласования с участковым, или с кем повыше. Видно, придавило беднягу – карточный долг поджимает, или влюбился.

День выдался душный. С самого утра солнце принялось поджаривать город, запекая пассажиров в железных коробках трамвайных вагонов, как яблоки в утках. Дмитрий с двумя понятыми колесил по четвертому маршруту уже битых три часа, а щипач Зелёный все не попадал в поле зрения. Трамваи шли полупустые, а зачем профессионалу полупустой трамвай? Он ждет себе в тенечке, когда работяги повалят во вторую смену на завод точного машиностроения, номерное предприятие. Тут и настанет его звёздный час – вырежет «лопату» у солидного фраера. Все это напоминало Дмитрию популярный сериал «Место встречи изменить нельзя», только там хотели найти, а он просто тянет лямку.

Трамвай пересекал площадь Революции, когда Дмитрий увидал в окно двух девчушек-близняшек. Они шли по обе стороны от мамы мимо магазинов, заглядываясь на витрины с пирамидами консервированной морской капусты и сухой молочной смеси «Малютка», с плохо одетыми манекенами и рулонами тканей неброских расцветок.

Дмитрию вспомнился недавний визит Геры: «Вот же, интересными делами занимаются люди, а ты тут как последний чудак».

– Значит так, ребята, – скомандовал он понятым, сотрудникам их же РОВД – девушке из машбюро и связисту Сане, – если обязуетесь хранить молчание – сейчас расходимся, и встречаемся, – он глянул на часы, – в четырнадцать тридцать на «пятачке». Понятыми, если что, пассажиров привлеку.

Молодые люди с готовностью дали самое честное. Девушка из машбюро глянула благодарно, улыбнулась, и даже показалась Дмитрию вроде как симпатичной.

– Не сомневайтесь, Дмитрий Игоревич, – крикнул Саня из дверей вагона, – не засветимся!

Дмитрий, конечно, знал, где вероятнее всего будет работать Зелёный – три самые людные остановки, включая «Проходную» завода. Поэтому с легким сердцем вышел там и устроил себе небольшой пикник с мороженым и минералкой.

В общем, не поймал он Зелёного. То ли наколка ложная была, то ли у Зелёного тоже источники информации имелись.

А после обеда начался аврал. Всех офицеров собрал в «красном уголке» замполит и огласил ЧП – пропала дочь первого секретаря горкома партии. Известно, что дома не ночевала, а вчера утром вроде видели с приятелями на «Волге», что из гаража обкома, номер такой-то. Взяли на пять минут покататься. «Так, не понял. Отставить ухмылки». Поэтому все переводятся на круглосуточное дежурство, и отслеживать, рыть носом, и если вдруг кому повезёт, если что узнаете, в первую очередь доложить мне, лично. Самостоятельных действий не предпринимать, и никакого трепа. Нам лишние слухи не нужны.

– Петр Семенович, – спросил кто-то из отдела экспертизы, – если ничего не предпринимать, как найдёшь-то?

– Вы, товарищ лейтенант, меньше спрашивайте и больше слушайте. У вас голова, а не кочан капусты, – пояснил замполит и, так как никакого плана поисков не было, отпустил личный состав.

Дмитрий в числе прочих поставил отметку в журнале дежурств, они с Савелием запрыгнули в ПМГшку и укатили на опорный пункт номер три, что на заводе ЖБК.

На опорном, конечно, было душно, и совершенно нечего делать. Устроились в меньшей, где наличествовали два распахнутых окна и хоть какой-то ток воздуха, комнате. Дмитрий предложил Савелию в картишки, но после двух-трех партий «подкидного» мозги у обоих сделались совсем ватные.

Время от времени подъезжала очередная дежурная ПМГшка, набитая то нетрезвыми гражданами, употребившими, презирая жару, немало водки, то мелкими дебоширами, в общем, привычным контингентом. Во второй комнате опорного еще с утра маялась под присмотром сержанта доставленная дружинниками группа школьников, неудачно сходивших на дневной сеанс.

Дмитрий с Савелием высунулись посмотреть: есть ли чего занятного? В другой комнате окон не было, висевшая на проводе под потолком лампочка, казалось, изливала вместе с тусклым светом духоту. Школьники выглядели бледно.

– Отпустил бы ты их, сержант, – предложил Дмитрий.

– Зачем же вы, орлы, с занятий бегаете? В кино сходили? – поинтересовался Савелий.

– Так точно, – ответил за школьников сержант. – Только отпустить Анатолий Петрович не разрешил. Ему надо, для отчётности.

Анатолием Петровичем звали участкового, который, скорее всего, под видом обхода занимался личными делами.

– Так какого хрена они здесь сидят? – удивился Савелий. – Кино когда закончилось?

– Да из школы всё никак не явятся. Ни завуча, ни директора.

– Так, орлы, – обернулся к школьникам Савелий. – Дуйте отсюда, чтоб я вас не видел.

И распахнул дверь комнаты.

Те не заставили ждать. Даже спасибо лейтенанту не сказали.

– С Петровичем мы договоримся, – пообещал сержанту Дмитрий.

Они вышли на крыльцо, размышляя, чем бы себя занять. Подъехал очередной «луноход», он же патрульная машина, и здоровенный усатый старшина-хохол выволок щуплого парня лет двадцати пяти, интеллигентного вида, в джинсах и расхристанной рубахе. Невооруженным глазом было видно, что юноша пьян и еле на ногах держится. На плече у юноши болталась черная сумка. Парочка смотрелась забавно.

– Смотри, Савелий, твой клиент, – толкнул приятеля Дмитрий.

– В чем дело, старшина? – спросил Савелий. – Нарушал? Дебоширил?

– Не, товарышш лейтенант, – заулыбался тот. – В кабаке, прям за столом дрых.

– Что в карманах, ничего запрещенного?

– От, – старшина вытащил из кармана связку ключей и кошелек.

– На каком маршруте?

– Третём.

– Теперь давайте по пятому.

– Эге, – старшина кивнул, отпустил юношу и полез обратно в «луноход».

– Вперед, молодой человек, – ободряюще хлопнул молодого человека по спине Дмитрий.

Они зашли в маленькую комнату. В сумке обнаружились восемь пустых, источавших характерный запах, бутылок из-под пива и одна полная бутылка 777-го портвейна.

– С приятелями принимали, потом решили в кабаке добавить?

– Ну, – ответил юноша.

– Документы есть? – поинтересовался Савелий.

Юноша долго шарил по карманам джинсов. Наконец добыл пачку фотографий и протянул Савелию.

– Вот.

– Что вот? Гляди, Дима, семейный человек, а уже алконавт. Жена?

– Жена и дочка.

– Сколько дочке-то?

– Шесть месяцев. Отпустите меня, товарищ начальник. Недосыпаю. Заснул, ну что здесь такого? Я ж не нарушал?

Юноша продолжил шарить по карманам.

– Вот! У меня комсомольский билет есть.

– Еще и комсомолец, – зловеще произнес Савелий и взялся за бумагу и перо. – Значит так. Где трудимся?

– В КБ номер семнадцать, – убитым голосом произнес юноша.

– Должность?

– Ведущий инженер.

– Даже ведущий, – тем же тоном прокомментировал Савелий и нарочито пристально посмотрел на задержанного.

В разговор вмешался Дмитрий, который доселе спокойно сидел с папироской у окна да стряхивал пепел за подоконник.

– Блин! Молодой человек, ну че тебе не хватает? Работа хорошая, в закрытом учреждении. Небось, премиальные имеешь за всякие там внедрения? Жена молодая, ребенок симпатичный – зачем бухать-то?

Юноша виновато вздохнул и ничего не ответил. Савелий продолжал гнуть своё:

– Значит так. Сейчас направляем вас в вытрезвитель – и письмо руководству предприятия. Так, мол, и так…

– Не надо письмо! Пожалуйста, – взмолился задержанный.

И неожиданно твердым голосом добавил:

– Готов уплатить штраф.

Савелий улыбнулся.

– Не положено, вообще-то, – и сделал паузу.

– Сколько? Я заплачу.

Молодой человек почувствовал, что попал в нужную струю.

Савелий взял комсомольский билет и многозначительно постучал ногтем по обложке:

– Видите, какого цвета?

– Красного, – юноша несколько секунд соображал. – А! Понял. Червонец?

– Держи, – пододвинул ему вещи Савелий.

Юноша раскрыл кошелек и с радостным восклицанием: «Как раз одна осталась», – вручил Савелию десять рублей.

– Может, тебя до дому подвезти? – предложил Дмитрий. – А то еще по дороге снова к нам попадешь.

– Сам дойду, – гордо ответил юноша, – мне здесь недалеко.

– Ну, иди, орел, – отпустил его довольный Савелий. – Эй, сумку забери. Только сегодня портвейн-то не пей. Оставь на завтра.

Тот вышел, Савелий вопросительно глянул на Дмитрия.

– Берешь половину?

– Я же сказал – твой клиент.

– Понял. Тогда с меня пиво.

– А это можно. Пошли, а? Чего тут сидеть? Скажем – наркоту пошманаем.

– Правильно. Эй, сержант, Петрович когда подойдет?

– Да вот должен уже…

– Ну ладно. Ты че там паришься? Заходи сюда. Значит, сообщи Петровичу, что мы здесь останемся на ночь, на дежурстве. А сейчас пойдем в ДК, на дискотеку. Если кто из начальства появится – мы на операции. А где-то в одиннадцать-двенадцать, в общем, ближе к ночи, подойдем. Записал?

– Так точно.

Они прогулялись в заводскую столовку, взяли по бутылочке пива и гуляш. После гуляша пошли на речку, там, в тени, у журчащей воды попили пивка.

Вечерело, духота отступила, и можно было начинать импровизированный рейд.

В городе имелось до смешного мало мест молодежного досуга. Официально все эти дискотеки не одобрялись, а между тем росли как грибы – при заводах, фабриках и институтах. Дискотека при ДК ЖБК, на молодежном жаргоне просто «жаба», считалась фешенебельной дискотекой. Невзирая на отдаленность от центра, любила золотая молодежь «жабу» – за маленький уютный зал, оснащенный всеми необходимыми прибамбасами: шикарной цветомузыкой, зеркалками, мигалками, кварцевыми лампами и языкастым диск-жокеем Стёпой. Входной билет стоил дорого – пять рублей. Местная рабочая молодежь дискарь не посещала, но любила толпой подкараулить завсегдатаев, естественно, с достойной целью учинить побоище. В побоищах с равным удовольствием участвовали обе стороны, как «грибы», так и «мажоры».

Дмитрий и Савелий появились на «жабе» около девяти вечера. Под стенами клуба отдыхали от скачек несколько подростков, покуривали, вяло общаясь, но смачно матерясь.

Сперва осмотрелись в предбаннике с широко распахнутыми дверями в зал. За столиком шла бойкая торговля соком. Девушка-буфетчица предлагала на выбор два вида яблочного сока, оба в одинаковых кувшинах и одинаковые на цвет: двадцать копеек стакан и семьдесят. Большинство брало тот, что за семьдесят. Взяли этого сока и оперативники. Оказалось – «сухарь», причем разбавленный водой чуть ли не наполовину.

– Ныряем? – предложил Савелий.

– Только танцев не надо.

В зале горели кварцевые лампы. Лиловый свет выхватывал ослепительными пятнами лишь светлые детали интерьера, как то: зубы, белки глаз и фосфорически-белые рубашки танцующих. Перекрывая ликующую «Феличиту», надрывался диск-жокей Стёпа, нёс он, по правде сказать, сущий бред. Опера примостились у стеночки, послушать кто, что, о чем.

Ждать пришлось долго. Выпитый «сухарь» уже успел выйти десятым потом, когда наконец-то прозвучало слово «косячок». Трое поддатых парней вывалились в предбанник, а оттуда на улицу.

Детки зашли через широкий пролом в заборе на территорию ЖБК и, не особенно таясь, обсуждали детали предстоящего дела: что за зелье – «драп» или «маца»?

– «Маца», конечно, за кого ты меня держишь.

– А откуда?

– Индийская конопля.

– Не гони, Воха, откуда индийская…

Воха уже разминал в руке косячок, когда Савелий резко вырулил из-за забора и схватил его за эту самую руку, плотно зажав между ладоней.

– Так, чем мы тут занимаемся? «Пыхнуть» решили? А ну, пошли на свет.

Вся троица послушно вернулась к входу, под яркий свет фонаря.

– Дима, проверь у этих карманы, – деловито распорядился Савелий. – Ну, молодые люди, сразу расскажем – где брали, у кого, как часто употребляем наркотик?

– Да мы здесь вообще ни при чем, – сообщил приятель Вохи. – Мы даже спиртного не употребляем.

Дмитрий уловил интонацию высокомерного презрения. Пробежал взглядом по юнцу – бритые виски, косой чубчик, джинсы обвешаны разнокалиберными английскими булавками и буржуйскими брелочками. «Да, детки козырные». Наконец-то, впервые за весь этот тягучий, душный и бестолковый день он ощутил прилив воодушевления.

– В самом деле? А лет сколько? – поинтересовался он.

– Лет – шестнадцать, – сообщил молодой человек.

– А перегар откуда?

– Бутылочку пивка выпил, что такого? – так же вежливо-нагло отвечал тот. – А наркотики, товарищ, мы ни-ни. Нам комсомол запрещает.

– Это он курить хотел, – ткнул в сторону Вохи второй приятель. – А мы просто за компанию вышли, свежим воздухом подышать.

– Одну минуту, Славик, – Дмитрий взял парня под локоток.

– Только без рук, пожалуйста, – успел сказать тот, когда Дмитрий, заломив ему руку за спину, повел за забор.

Разбираться – с уликами или без оных – с сынком высокопоставленного папаши было, конечно, чревато неприятностями. Но в Савелии Дмитрий не сомневался, если что – прикроет. Поэтому, поставив оболтуса перед собой, с легким сердцем зарядил ему два раза в грудину. Юноша стукнулся спиной об забор и, неожиданно перейдя на шепот, попросил:

– Не надо. Пожалуйста.

– Дуй отсюда, козёл, – приказал Дмитрий. – Вот туда.

Он указал в сторону корпусов завода.

– Хорошо, я понял, – прошептал тот и канул во мрак.

Дмитрий выждал пару минут и, вернувшись обратно, поинтересовался у первого вохиного приятеля:

– Что ты мне про комсомол заливал? Может, ты и нашу партию не любишь?

Наверное, юноша вообразил, что его дружбан уже валяется избитый под забором, поэтому лишь сглотнул слюну и ничего не ответил.

– Значит, утверждаешь, наркотики не употребляем? А приятель утверждает обратное. Готов изложить письменно.

– Честное слово, – обрел дар речи юнец, – в первый раз попробовать решили. Честное слово.

– В первый раз, говоришь? – улыбнулся Дмитрий. – А ну, пошли на очную ставку.

Он хотел взять парня за руку, но тот с неожиданной прытью вырвался и стремглав ринулся наутёк. Савелий захохотал. Успокоившись, предложил:

– Давай, Дима, хоть этого в опорный доставим.

– Далековато. Давай машину вызовем – пусть в отделении разбираются.

– А из опорного ко мне, поужинаем. Вот, смотри, что у этого карася в кармане, – Савелий повертел в ладони небольшой пакетик с белым порошком. – Небось, не «косячок», а? Если в отделение – тут же папик хватится, отмажет. А так – спокойно поработаем, протокол составим…

– Понял. Повели.

И, взяв незадачливого Воху с двух сторон под руки, двинулись в сторону опорного.

Со слов задержанного выяснилось, что в пакетике – кокаин, редкий наркотик, экзотика. Воха стал борзеть, угрожать папахеном, который оказался заместителем прокурора области. Ему объясняли, что с таким вещдоком может не поздоровиться и родителю. Вот если бы он возглавлял областную милицию, тогда да, можешь борзеть, а так будем посмотреть.

На столе лежала оперативная сводка. Дмитрий изучил список лиц, взявших поиграться машину из гаража обкома партии, и спросил:

– Как, говоришь, твоя фамилия?

– Куроедов.

– Владимир Куроедов, – прочитал по сводке Дмитрий. – А не вы ли с друзьями вчера утром угнали машину, государственный номер три нуля семь?

– Не угнали мы, а покататься с Лёвой взяли. Ленка Зверева на море захотела.

– Это которая дочь «первого»? – оживился Савелий.

– Ну да.

– Эх, Димыч, вот пруха нам сегодня! Слушай, мудак, – предложил Вохе Савелий, – давай, рассказывай подробно, где там они сейчас на том море, а мы протокол вместе с порошочком аннулируем, сжигаем на твоих глазах. И иди на все четыре стороны.

– Правда? – обрадовался задержанный.

– Ты советским органам не доверяешь?

– Ну, в общем, на дачу в Рыбацкое они собирались с Лёвой. Любовь у них, – цинично ухмыльнулся Володя. – Только я вам ничего не говорил. Папахен у нее грубый – жениться Лёву заставит.

– Лёва – это Александр Леваков? – уточнил по тому же списку Дмитрий.

– Ну да.

– А у него кто родитель? – спросил Савелий.

– У него мать завунивермагом.

– Тогда заставит… Адресок дачи помнишь?

– Да там, в Рыбацком, она одна такая – двухэтажная.

– Смотри, Володя, мы свое слово держим, не обмани.

Савелий неторопливо порвал протокол, бросил обрывки в пепельницу, сверху высыпал порошок и, поставив на подоконник, поджег.

– Иди, негодяй, отдыхай, – пожелал напоследок юноше Дмитрий.

Тот поднялся, повел плечами, вытер ладони о джинсы, улыбнулся иронично.

– А вы – мужики что надо. Как в кино американском. «Жара в Лос-Анджелесе», на видике. Видели?

– Куда нам.

– Ты ступай.

– Ну, я пошел.

– Да иди уже! – рявкнул Савелий.

Когда Воха наконец убрался, спросил:

– Какие наши действия? Замполита поднимать?

– Нет. Позвоним товарищу Звереву. Пусть девочку замуж выдает, сколько можно из-за семнадцатилетней кобылы личный состав во все дыры долбать. Сегодня она с Лёвой, завтра с Петей…

– Да иди ты.

– А че? Мысль интересная. Анонимный звоночек устроим. Он, конечно, в Рыбацкое референта пошлет с водителем. Все шито-крыто. Парня вот немного жаль – только жизнь начинает. Ну, тут головой нужно думать, а не головкой…

– Я не согласен.

Дмитрий и в самом деле не прочь был устроить такой звонок, но дело понятное – приятелю третью звездочку на плечо тоже получить хочется. Только он, на самом деле, ситуацию неправильно понимает, случай ведь не тот. Затаиться надо и молчать – скорее эту звездочку получишь.

– Да прикалываюсь я, – хлопнул он друга по плечу. – Хочешь, звони замполиту. Только потом не удивляйся. Не Лёву, а тебя раком поставят.

– Да? – обескуражился Савелий.

– Отвечаю.

Незадачливый Савелий лихо плавал только в штатных ситуациях, как вот, скажем, с давешним ведущим инженером. Большая политика была ему не по зубам. Но другу доверял.

– Тогда что – ко мне? Люба тебя любит.

– Ты смотри, скаламбурил, как поручик Ржевский. А не поздновато – час ночи?

– Ничего. Я ж говорю, она тебя любит.

После ужина, в ночь глухую, их опять понесло на опорный. Устроились на стульях и так перекантовались до утра. А часов в шесть позвонили из отдела и дали отбой. Нашлась дочурка.

После этого оба вырубились мертвым сном, и проснулись около десяти. Разбудил их участковый Анатолий Петрович, пожилой нагловатый капитан. Оказалось, что ему надо работать с населением. «И так уже битый час народ на улице держу из-за вас». Народом оказалась пенсионерка, пришедшая сигнализировать на пьяницу-соседа.

– А давай по пиву серьезно вдарим? – предложил Савелий. – У нас же вроде теперь как выходной?

– Щас же. Дежурство организовывал замполит, значит, начальство это во внимание не примет.

– А мы в журнале за наряд расписывались.

– Тоже правильно. Совсем башка не варит.

– Вот и я о чём говорю. Поэтому дорога у нас одна. Да и обещал я проставиться за инженера.

– Уговорил. Поехали. А куда?

– А я знаю куда.

– Ну, рули, командир, раз знаешь. У меня башка – я уже докладывал…

Прибыли они, естественно, на «Ивушку», единственный на районе приличный пивняк.

– Ого, уже очередь, – удивился Савелий. – Вот тебе укрепление трудовой дисциплины. По скольку брать будем?

– По два. Для рывка. Слушай, странно, вчера по городу ездил – никаких очередей.

– Так это ж «Ивушка», место тихое. Наш брат редко шманает.

– Не объяснение. Ты иди, бери. Знаешь что, корочку покажи, а то сил ждать нет.

– Само собой…

Они сосредоточенно сосали пиво, хмуро ожидая расслабухи. А тогда можно будет закурить, повторить, а там, чуть подальше, и пельмешков взять – их пока все равно не завезли.

Стояли и пили, не глядя ни друг на друга, ни вокруг. Наконец Дмитрий отставил кружку, вынул папиросу и, прикуривая, огляделся. «Это они, – ясная, как будто пришедшая со стороны мысль, посетила Дмитрия – по дорожке между рядами столов шли двое. – Близнецы».

Словно услышав его мысль, близнецы разом посмотрели на Дмитрия и повернули к ним. Ноги у опера сделались ватные. «Драпать надо», – подумалось ему, и он перестал что-либо соображать.

А двое, между тем, подошли, и кто-то из них, – а может, оба, – глядя в глаза, спросил:

– Извините, можно вас потеснить?

Савелий не успел поставить кружку, а близнецов уже вязали подскочившие от соседних столиков люди в штатском. Один небрежно провел перед носом оторопевшего Савелия красной корочкой:

– Не вмешивайтесь, товарищи.

Через минуту близнецов затолкали в «жигуленок», скромно стоявший на противоположной стороне улицы, и тот резво взял с места. За ним, выскользнув из проулка, рванули две черные «Волги».

– Это чего было? – ошалело вопросил Савелий.

Дмитрий его не расслышал. Он смотрел вслед удаляющейся кавалькаде и, отвечая не на вопрос приятеля, а на что-то своё, произнес:

– Они.

– То, что гебисты – я разглядел. Я вообще…

– Гебисты? Нет, это я о другом… Ну что, раз такие дела – возьмем еще?

– И водочкой заполируем.

– Замётано.

Глава четвертая

Этой же ночью явился к Дмитрию Геракл, без звонка, заполночь.

Отдохнуть днем Дмитрию не дали. Около двух он пришел домой и сразу завалился спать. А в полчетвертого позвонили из отделения, вызвали на службу – отдежурить до десяти вечера, за отгул.

Вернулся около одиннадцати, включил телевизор, лег – и вырубился.

Гера звонил, наверное, долго, потому что первая его фраза была: «Чего не открываешь?»

Зашли в комнату. Гера посмотрел на мельтешение «снежинок» пустого телеэкрана, вновь спросил:

– Чего не открываешь? Спишь, что ли? – и сам выключил телек. – Ну, докладывай, как оно?

Дмитрий зевнул, почесал живот. Попытался собраться с мыслями, но все как-то плавало в голове, не хотелось стоять на ногах, даже сидеть не хотелось – тем более думать, соображать, о чем это говорит Гера.

– Чего молчишь? Что, никаких вопросов ко мне нет? – с некой настойчивостью спросил Геракл.

– Служба достала.

– А… дочка «первого» и вас достала?

Дмитрий посмотрел на часы.

– Понимаю, – перехватил его взгляд Гера.

– Только сменился. Спать хочу, как черт.

– Слушай, друг, давай чаю? Крепкого чаю. Да пошевелись, я же к тебе в гости пришел. Поговорить надо. Какой-то ты вялый, чегевара. С чего так, а?

– А чего мне? – неопределенно спросил Дмитрий, ставя чайник на плиту.

– Сухой чай жевать пробовал? Помогает. Или крепкой заварки хлебни.

– Заваривать надо. Я в кружке завариваю.

Дмитрий присел на единственный в кухне табурет. Гере не было куда присесть, поэтому он оперся на подоконник.

– Нас тоже на уши поставили с этой Зверевой. Молодежь нынче наглая – мы одного парня, с которым они кататься поехали, нашли быстро. Ох, наглый. Уперся рогом – я с ними, говорит, всего десять минут катался, так что куда потом поехали, не знаю; я, говорит, думал – уже по домам сидят. И все ведь врет, собака.

– Тебе покрепче заваривать? – спросил Дмитрий.

И вдруг вспомнил наглого Воху:

– То не прокурорский сынок?

– Откуда знаешь? – удивился Гера.

– Да так, в оперативке было.

– Это ты просто угадал – там их в машине пятеро было, сынков. Ну, предположим. Слушай, дочка эта нашему «первому» – такая головная боль: спит с кем попало, лярва.

Гера несколько преувеличил и исказил подвиги девушки. Спала она не с кем попало: был у нее раньше один – одноклассник, первая любовь. Лёва оказался второй любовью. Подвиги ей нравились другого рода – обожала подбить пацанов из компании на какую-нибудь серьезную пакость. Поскольку «мажоры» – ребята расчетливые, то всякий хотел видеть себя зятем товарища Зверева и выполнял прихоти юной принцессы с энтузиазмом.

– А знаешь, где мы их разыскали?

– В Рыбацком, – сказал Дмитрий без всякого выражения.

– Что-о? А это ты откуда?.. Ну, предположим. В общем, девочка-колокольчик – уединилась с очередным. Такое вытворяли – ночью голяком на берегу вытанцовывали…

– Так ведь ночью же.

– А очередной приятель не кто иной, как…

– Сын заведующей ЦУМа.

– Ну, ты даешь. Давай, колись, чегевара, откуда источники?

– Не буду колоться. На, пей, готово.

Гера принял кружку, попробовал – горячо, и отставил на подоконник. Больше к ней так и не притронулся. Дмитрий взял свою, стал пить частыми мелкими глотками.

– Бабы, дружище, они все такие. Я тебе, между прочим, завидую, захотел – развелся. Я б, может, тоже развелся – партийность не позволяет. Я недавно Томку встретил – твоя Галка уже со своим дирижером сожительствует. Помнишь Томку? Как-то расплылась наша Томка. А ты думаешь, когда твоя с тобой жила, у нее с дирижером ничего не было?

Дмитрий хоть и плохо сейчас соображал, но понимал, что единственный достойный повод для визита у Геры может быть один – близнецы. Между тем, о них он молчит, а несет чепуху.

– Гера, для ясности – я рад за Галку. Ей нужен нормальный мужик, её круга.

– Ты это… извини, я это вообще, о бабах. Надо нам в жизни, знаешь, хобби иметь. У кого-то бабы, кому-то «зелёный змий». А кому нельзя водки и баб – тому вот это самое хобби. У нас многие картины собирают, иконы, ложечки всякие, часики, финтиклюшечки золотые. Хочешь знать, чем мой начальник промышляет? Старинные золотые монеты: пиастры, дублоны, «екатеринки»…

– Ну, а ты?

– Что я? Вот, стихи пишу. Душно тут у тебя, так что слушай про духоту.

– Геракл, не надо стихов. В другой раз, а?

– Нет, ты послушай. Все говорят – хорошо…

За окном подозрительно заскрежетало. Геракл подскочил, словно ужаленный.

– Что это?

– Нервы, брат, что ж еще. Тимка с прогулки лезет.

Действительно, в форточке обозначилась лохматая физиономия кота. Тимур замер, оценил ситуацию и, хриплым низким голосом мявкнув, прыгнул на середину кухни.

– Пришел, бродяга? Дрался? – Дмитрий наклонился и погладил кота за ушами. – Целые уши. Жрать будешь? Я нам талонного цыпленка укупил.

Дмитрий занялся кормежкой. Геракл смотрел на все это без интереса.

– Ну что ж, – буркнул он, – мне, пожалуй, пора. Отдыхай, чегевара. Ваша служба и опасна, и трудна…

И уже в дверях повторил:

– Отдыхай.

Дмитрий пожал плечами: «Чего он тут комедию ломал? Зачем приперся среди ночи?»

Об этом он решил подумать завтра, утро вечера мудренее. А сейчас спать.

– Пожрал, пират? Тогда отбой.

Ему показалось, что он только заснул, как снова звонок в дверь. «Опять Гера, зараза».

Поднялся, ничего не соображая, не различая – во сне ли он поднимается, или уже как бы проснулся. На автопилоте поискал ногами тапочки – не нашлись. Наконец, продрал глаза, глянул – за окном рассвет.

Густое фиолетовое марево затопило небо, с востока поднималось золотое свечение, растворяя в себе остатки ночи. Розовые нездешние облака, казалось, пришли из фантастических далей, вслед за рассветом.

– Ни фига себе, – произнес Дмитрий и пошел открывать.

Перед ним стояли близнецы, те самые. Стояли и молча смотрели. Жалобно как-то смотрели. И Дмитрий смотрел. Смотрел будто на что-то знакомое, такое, что, раз увидев – уже не забыть; словно знал он их когда-то. Дурацкое дело: никогда он их не знал, и знать не желает, но вместе с тем полное ощущение знакомства. «Да кто ж вы такие, ребятки?»

– Вы проходите, что ли.

Они вошли, потерянно осматриваясь по сторонам, словно попали в чуждый им мир.

– Да вы проходите дальше.

Из комнаты появился Тимур, обнюхал непрошенных гостей, фыркнул и ушел обратно на шкаф, досыпать своё.

Поведение животного успокоило Дмитрия. «В самом деле, – подумалось, – близнецы, люди. Какие-то несчастные они». Раздвоенность ощущений исчезла, сейчас они для него были лишь несчастными людьми, и только. Он даже вспомнил, что будто бы должна возникнуть волна безумия – как с Хавченко и с Герой. Но ничего этого Дмитрий не чувствовал – и удивился.

– Давайте на кухню, туда.

«Экие неловкие, пока не покажешь, куда…» Может, стеснительные, или больные на голову? Говорят, шизофреники умеют убеждать кого угодно, может, в этом все дело? Надо бы их разговорить, прояснить. Э нет! Начнут говорить – и у меня крыша поплывет, если шизофреники или гипнотизёры. Черт, не вспомню – приезжали в город гипнотизёры с сеансами или нет? Нет, все это какая-то лажа. Давай, Дима, как положено.

– А документы, ребята, у вас есть?

Те переглянулись, но ничего не ответили.

– Ладно. Где живете – помните?

– Помним.

– Где?

Те опять едва заметно переглянулись и не ответили.

– Ладно… А показать, где живете, сможете?

– Сможем.

– Ну, с этим ладно. А работаете где-нибудь?

– Работаем.

– А подробнее можете?

Они опять не поняли.

– Какое место работы у вас?

– Жарко.

«Похоже, всё-таки идиоты. И как только довели столько народу до ручки»?

– Вам сейчас жарко?

Было по-рассветному прохладно.

– Жарко на работе.

– Ага. На работе.

«Похоже, этим товарищам нужно задавать очень точные вопросы».

– Как называется предприятие, на котором работаете, на котором жарко? Можете сказать?

– Завод сварных металлоконструкций. Термический участок.

«Ну ни фига себе! Зачем комитетчикам устраивать засады в пивняке, когда люди трудоустроены, прописаны, – без прописки на такой завод не устроишься, – значит, с документами у граждан все в порядке. Дай разнарядку по первым отделам – в миг близнецов найдут, или по паспортному столу проверяй. Это ж какая особая примета – близнецы. Тем более, другие приметы, возраст известны. Фигня какая-то выходит. Что-то опять не так».

Дмитрию стало не по себе. Он внимательно посмотрел на одного, затем на другого. «А может, я их не за тех принимаю?» Впрочем, за кого он их сейчас принимал, он сам себе сказать не мог. За несчастных людей? Но это к делу не подошьешь.

Он вспомнил герыну историю. Ни фига себе – человек повесился. И органы их повязали, а теперь выпустили. А они ко мне, на рассвете, торопились, что ли? Стоп. А как они меня нашли?

– Мой адрес вам был известен?

Молчание. Смотрят чуть ли не в рот, будто силятся понять, что же он от них хочет?

– Как вы нашли меня?

– Ты нас увидел.

Час от часу не легче. Как будто это что-то объясняет, что я их увидел.

– Это вчера, в пивбаре? Что ж тут такого? Посмотрел – и увидел.

– Нет. Не посмотрел. Увидел.

– Невидимки вы, что ли?

Дмитрию подумалось, что эти двое, наконец, начали свою игру. Нездоровый какой-то разговор пошел. «Да, еще немного, и я поплыл. Надо как-то гнуть своё».

– Ну, раз так – надо произвести некоторые следственные действия.

Близнецы молчали и не возражали. Их молчание было, пожалуй, лучше, чем слова.

– Предлагаю, раз документов у вас нет, пройти…

Дмитрий хотел по привычке произнести «в отделение», но спохватился:

– К вашему месту жительства. Дорогу указать, надеюсь, сможете?

Те кивнули.

Они пересекли микрорайон и вышли к реке. По железнодорожному мосту перешли на другой берег, в частный сектор. Близнецы шли молча, скорым шагом. Чувства Дмитрия обострились, как при выезде на задание. Подумалось: это всё оттого, что в дело замешано КГБ, а он где-то внутри плетущейся чужой интриги. Черт его знает – то ли эти двое уже действуют по указке органов, то ли не по указке, а в качестве живца – но это чепуха, я-то зачем им нужен? Или я в качестве живца, но для чего?

Переплетение коротких, поросших бурьяном улиц вело вверх, на холм, за которым города уже не было.

«Уверенно ведут. А прикидываются чуть ли не иностранцами». Он споткнулся и, чертыхнувшись, приостановился – глянуть на ту колдобину. Близнецы выпали из поля зрения, и он подумал с недоумением: «А за какими это я уликами пру?»

Профессия накладывает на людей отпечаток. Человеку, заматеревшему на раскрытии преступлений и работе со всяко-разными подонками общества, свойственно видеть в любом встречном, будь то незнакомец в очереди, или бывший одноклассник, или коллега по работе, преступника. Что-то заставляет думать, что не-преступников не бывает. Это как в больнице: через час стояния в очереди мерещится, будто все люди в мире – больны, здоровых не бывает.

Одни оперативные работники вытесняют этот психологический комплекс рассуждением, что мол, раз взяли – значит, есть за что. «У нас ни за что не сажают». Наверное, пресловутая презумпция невиновности и создана для борьбы с подобной психологией. Другие сотрудники, кто почеловечней, те или алкоголем снимают шизу, или в конце концов увольняются. А еще бывает так, что преступная среда становится естественной для оперативника, его тянет туда, он знает всех воров в законе и мелких бандюг на районе; они его знают. Такие работники особенно в цене у начальства и, хотя борются с преступной средой крайне нехотя, но уж когда получают команду, то, владея обширной информацией и связями, свое дело делают безукоризненно.

Дмитрий относился к тому разряду ментов, кто умел отслеживать эту самую «презумпцию виновности», и временами она вызвала приступы отвращения к себе.

Подумав об уликах, он удивился: «Улики? Я что, их в чем-то подозреваю?» Он невесело усмехнулся. «Так в чем же я вас, ребята, подозреваю? Не хочу ведь подозревать, нет в вас этого вонючего душка».

Мысль об уликах увлекла его – дело как-то странно выворачивалось, напоминало игру. Он был охотником за неизвестной науке дичью.

Ни с того ни с сего спросил:

– Вас когда отпустили, вечером?

Те опять-таки его не поняли. И Дмитрий уточнил:

– Вас вчера утром задержали. Увезли на машине. Когда вас отпустили?

– Мы ушли.

Ушли и ушли, что с чудаков возьмешь. Значит, отпустили.

Добротный пятистенок стоял под старой здоровенной шелковицей, влево от него шел дощатый забор, за ним – большой разбитый на грядки огород.

– Кто мы? – совершенно беззащитно, доверчиво спросили близнецы.

Дмитрия качнуло. Не от вопроса, нет, и не от того, как он был задан. Что-то чуждое и неземное посмотрело сквозь старшего лейтенанта и сбило дыхание.

– А вот это нам предст…

Близнецы синхронно развернулись и прошли через калитку. Дмитрию ничего не оставалось, как последовать за ними.

Хозяйка, женщина лет шестидесяти, поливала из шланга помидоры. На гостей не обратила ни малейшего внимания. Близнецы невозмутимо прошли дальше, поднялись на крыльцо и скрылись в доме. Дмитрий подошел к хозяйке.

– Доброе утро.

– Здравствуй, коли не шутишь, – ответила женщина, даже не глянув в его сторону.

– Вы извините, что я так рано.

– А мне что за дело?

– Я – сотрудник милиции. Эти двое, с которыми я пришел – ваши жильцы?

– А ко мне-то какое дело? Живут.

– Понятно. А как вы можете охарактеризовать постояльцев?

– Раз натворили чего – сами и разбирайтесь.

Она отвечала равнодушным голосом, выражение лица нисколько не менялось.

– Воду перекрой, – указала на торчащую у крыльца водяную колонку.

Дмитрий выполнил просьбу, а она взяла тяпку и принялась полоть сорняки.

– Извините, конечно. Как вас зовут?

– Авдотья Тихоновна.

– А меня – Дмитрий Игоревич. Вы не волнуйтесь, я не по поводу прописки.

– Кто ж вас знает, по какому вы поводу?

– Ваши жильцы этой ночью ночевали?

– Сами, небось, знаете.

– Меня интересует – приходили они домой ночевать или нет?

– Не было их. Ушли вчерашним утром. Вон сейчас вернулись. Мне что за дело?

– А как долго они у вас квартируют?

– А они не говорили?

– Я, может, хочу проверить их слова.

– Да с месяц, должно быть.

– И все это время вели себя тихо, платили исправно?

– Люди они культурные. В огороде помогают, по хозяйству, когда попрошу чего.

– Как их звать, говорите?

– А у них в паспорте не написано?

– Да видите ли, паспортов при них не обнаружено. Беспаспортные у вас они, что ли?

– Может быть, что и беспаспортные, – невозмутимо ответила хозяйка.

– Так вы их документов не видели?

– А зачем мне их документы? Люди спокойные, непьющие, работящие. Я не на документы смотрю.

– Значит, не видели. Ну а как вы к ним обращаетесь? Видите ли, они назвать себя отказываются. А у нас есть подозрение, что один из них – злостный алиментщик. Мне поручили это дело. Вот и приходится вас беспокоить.

– Вон оно что. Нет, не алиментщики они. Тех я знаю – глаза бегают, лодыри и норовят стянуть. А имя – что имя. Зову просто – сынки. Скажу: «Сынок, прополи грядку». Он прополет. Все равно одинаковые.

Дмитрий уяснил себе характер отношений близнецов и хозяйки и понял, что на этом пути ему не продвинуться. Ей, по-видимому, ничего толком не известно. Но зато складывается впечатление, что близнецы на хозяйку никак не воздействуют. А вот это интересно.

– Авдотья Тихоновна, собственно, вопросов у меня к вам как таковых уже нет. Но, если позволите, задам еще один.

– Задавай уже, куда от вас денешься?

– Видите ли, нам известно, что ваши постояльцы временами бывают несдержанны. Вот и хочу вас спросить – не замечали вы чего-нибудь такого?

– Какого такого?

– Не были они с вами грубы, требовательны?

– Боже упаси. Случись такое – вмиг от ворот поворот. Мне такие выкрутасы не нужны. Мне мой дед покойный нервов попортил, хватит.

– То есть, вы хотите сказать, что у вас с жильцами с самого начала установились хорошие отношения?

– Та какие там отношения? Стара я уже для отношений. Живут себе тихо, когда-никогда по хозяйству помогут. А так я с ними не разговариваю.

– Спасибо, Авдотья Тихоновна. Вы нам очень помогли.

– Помогла – и слава богу.

– И последнее. Не разрешите ли посмотреть в доме, как они живут?

– А вам это зачем?

– Так, для полной ясности.

– А документ есть?

– Это вы про ордер? Нет, с вашего согласия.

– Нечего там смотреть. Как живут – я говорила. Как все люди живут.

– Ну, тогда что ж. Тогда прощайте. Извините за беспокойство.

Дмитрий пошел к калитке. Близнецы из дому не выходили, и его это обрадовало. Общаться с ними не хотелось. Он глянул на часы – ого. Провозился, однако. Не опоздать бы на службу.

Близнецы его больше не интересовали. Он спускался узкими улочками к реке, думая о делах служебных, о том, что хорошо бы в отпуск, но ведь летом, как всегда, не дадут, что Леночка из канцелярии как-то загадочно смотрит при встречах, но надо ли этим воспользоваться? Наверное… нет.

Вдруг подумалось – а ведь из КГБ их не выпустили бы. «Сейчас же пойду выбивать у шефа отпуск. Драпать от всего этого надо, подальше». Уж больно хренотень складывалась нехорошая, непонятная. Непонятный, дикий визит Геры – теперь он виделся совсем в ином свете. Внезапно пришел и внезапно ушел, а потом эти двое, так же внезапно. А чего в «Ивушке» к нам за столик поперлись? Предположим: случайность. Но уж все остальное – не случайность. Через Инессу надо с отпуском действовать. Сочувствует мне. Жалеет, что жена бросила?

С этими мыслями он и явился на работу. Дежурный по РОВД окликнул:

– Дима! Белозеров! Тебе уже три раза звонили.

«Ну вот. Песец подкрался незаметно».

– Из Конторы, – добавил, понизив голос, дежурный. – Оставили телефон, чтобы перезвонил. – Держи.

Дмитрий взял бумажку и пошел к себе в кабинет.

Глава пятая

В кабинете Дмитрий повертел бумажку с номером, глянул в окно. «Мы все спешим за чудесами…» – сообщил он окружающему пространству. И добавил, уже из припева: «Под крышей дома твоего… над крышкой гроба твоего».

Придвинул телефонный аппарат и, насвистывая все тот же популярный антоновский мотивчик, набрал номер. Трубку подняли сразу.

– Кто это? – спросил с той стороны голос Геры.

– Это я, Гера.

– А, старик! Хорошо, что появился. Надо бы нам встретиться. Ты, думаю, сам понимаешь, по какому делу.

– Ну?

– Зайдешь вечером, в восемнадцать ноль-ноль. Назовешь кабинет номер двести семнадцать и мою фамилию.

– А чего не ко мне? Вечерком. Вроде традиция уже? – Дмитрий решил оценить размер неприятностей.

– Да нет, старик. Лучше – у нас. Это в том числе и в интересах твоей безопасности.

«Мило, товарищ старлей – о безопасности твоей позаботились».

– Ты где ночью шлялся? – вдруг спросил Гера.

– А что?

– Ну, старик, это не разговор. Давай, жду. Вполне официально жду, усек?

– Усек, – мрачно ответил Дмитрий и положил трубку.

«С отпуском не успел».

Всё, день оказался смят. Дмитрий думал лишь о том, чтобы его не задержали на службе, чтобы успеть до визита заскочить домой.

Посреди рабочего дня заглянул Савелий, как обычно, посоветоваться. Дмитрий разгребал бумажные завалы, оправдывая это бесполезное мероприятие необходимостью упорядочения документации. Надо оставить после себя, кроме доброй памяти, еще и тщательно упорядоченную документацию.

Савелий держал в руках тощую папочку.

– Дима, привет. Анекдот слышал? Ученые открыли единицу страха!

– Ну?

– Один андроп!

– Слышал.

– А… Ладно. Дима, ты глянь. Тут мне свежак подбросили. Не пойму, че с этим делать? Глянешь?

– Хочешь знать, че делать, Славик?

Дмитрий непонимающе посмотрел на приятеля, но вдруг улыбнулся и, подмигнув, предложил:

– Застрели его. Скажешь, пытался оказать сопротивление, угрожал топором.

– Ты чё? Это бухгалтерша, баба.

– Значит, бухгалтерша угрожала топором. Слышишь, Славик, оставь ты меня в покое. Не до тебя, извини.

Савелий пожал плечами и, буркнув: «Я тогда позже…» – вышел.

А потом вдруг звонит начальство и загадочно сообщает:

– Ты, Дима, что-то там насчет отпуска спрашивал. Так вот, пиши заявление с завтрашнего дня на июль-месяц. Ты в последнее время потрудился… Контузия там твоя… В общем – пиши.

– Это приказ, товарищ подполковник?

Шеф промямлил что-то, а потом добавил вполне разборчиво:

– Если тебе так понятнее, то приказ.

– Слушаюсь, товарищ подполковник.

– Да ладно тебе… Я сказал – ты делай. Всё.

По дороге домой широко и ясно думалось, что неплохо бы прихватить на рандеву с Гераклом зубную пасту, щетку, мыло и папирос, побольше папирос, пачек десять; военный билет, а паспорт и «корочку» спрятать, заныкать, лучше закопать во дворе. А там скажу, что потерял по собственной халатности, пусть штрафуют. А этих гадов, скажу, в глаза не видел. Вот стоял, гражданин начальник, за столиком, а этих в упор не разглядел. Всю ночь на ногах, возьмите в разумение, водки бутылку употребил, на жаре, с пивом. Ночью же был дома, на звонки, если были, – хоть в дверь, хоть куда – не отвечал, потому что не слышал, спал мертвецки. Не поможет. А что поможет?

«Мы все спешим за чудесами. Но нет чудесней ничего, чем та земля под небесами…» Вот привязалась, зараза, целый день крутится – «над крышкой гроба, над крышкой гроба…» Чтоб вас всех!

Дома ничего собирать в дорогу, разумеется, не стал. Позвал в окно Тимку. Тот, предвкушая трапезу, живо объявился на кухне. «Мур-р», – энергично произнес Тимур, в смысле «че хавать будем, хозяин?». Дмитрий сгреб кота в охапку и понес к соседке.

У соседки-пенсионерки он оставлял кота, когда уезжал в январе в отпуск.

– Зинаида Германовна, приютите моего бродягу.

– Конечно, Димочка, конечно. Вы же знаете – мы с Тимошей в прекрасных отношениях.

– Дело в том, что я в командировку. Скорее, что длительную. Возьмите пятьдесят рублей, если не хватит, я еще вышлю.

– Да-да, разумеется… Я поняла, – растерялась соседка.

Дмитрия она уважала, само соседство с офицером милиции вносило спокойствие в жизнь Зинаиды Германовны.

– Ну, вот и спасибо. Я надеюсь на вас, Зинаида Германовна. До свидания.

Монастырь КГБ – в свое время мужской общежитский монастырь, а теперь «большой дом» – стоял на самом высоком холме, нависая над городом. Территория с двумя трехэтажными зданиями и перестроенной под спортзал церковью отгородилась от мира крепостной стеной с башенками, крытыми черепицей свежего зеленого цвета.

У ворот Дмитрия окликнул из будки КПП офицер. Дмитрий сообщил, к кому и куда. Его записали, выдали временный пропуск.

– Ближнее здание. Второй этаж.

Дмитрий потянул на себя массивную деревянную дверь, вошёл в гулкий пустой вестибюль, огляделся. С портрета над раздевалкой взирал Феликс Эдмундович – серьезно, решительно. Узкая, под низким давящим полуарочным сводом, высеченная из камня лестница, истёртая за несколько сотен лет сандалиями – или что они там носили? – монахов, привела на второй этаж, испещренный, иначе не скажешь, нишами с дверьми. Хорошие стены. Мощные. Бронебойным не прошибёшь.

В кабинете номер двести семнадцать тишину тоже ничего не нарушало – окон не было, да и откуда им взяться в бывшей монастырской келье? Только дым клубами расходился под тусклой лампой в казённом абажуре. Гера восседал за столом, многозначительно уставившись на мохнатый ковер под ногами, твердо опершись о спинку кресла.

– Садись, чегевара, – указал он на стул.

– Лучше – присаживайся, – уточнил Дмитрий. – Курить у тебя, вижу, можно? Не задохнёмся?

Геракл не ответил, только ткнул пальцем вверх: там, в потолке, имелось что-то вроде зарешёченного отверстия, и Дмитрий запыхтел беломориной.

– Так где, говоришь, ночью шлялся?

– Не чуди, капитан. Ты ж сам у меня был. Куда мне шляться?

Гера задумчиво разминал в пальцах «Мальборо». И сам был задумчивый. Не сказать – пришибленный.

– Это да, – наконец ответил он, – бакш от тебя слегка пёр застарелый. Водка с пивом, а?

Ну да, вспомнил Дмитрий, Геракл ещё в школе милиции любил спорить, что по перегару определит, кто чего с чем намешал. И всегда выигрывал. Ему бы да в ищейки с таким нюхом. Так ищейка и есть. Ходит кругами, принюхивается… друг детства.

– А дверь мне чего сразу не открыл?

– Слушай, Гера, давай чётко, что у нас тут: допрос подозреваемого, опрос свидетеля, или как?

– Для определённости – разъяснительная беседа. Я тебе даже бумажки официальной не прислал, не заметил?

– Да! – Дмитрий в ярости загасил «бычок», смяв мундштук. – Сидел с близнецами, проводил сеанс чёрной магии, тут твой звонок, я их в окно, благо – первый этаж, быстро глоток водки, прикинулся сонным… Тебе это надо услышать?

– А ты не горячись, чегевара. Потому как дело тут – государственной важности. Я тебя предупреждал – не лезь. Предупреждал?

– Да где ж я лез?

Геракл, наконец, закурил.

– А что я должен думать? На пивняке они к кому пришли? К тебе пришли. Скажешь, случайность? Допустим. Только работа у нас такая, что не верим мы в случайности. Мы Комитет Государственной Безопасности. Государственной! Книжка такая полезная есть, больше в самиздатах распространяют, а я бы её миллионными тиражами. «Жук в муравейнике» называется – не читал? Зря. А я по роду службы… Там хорошо сказано, что наше дело – при малейшем подозрении на появление чёрта организовать производство святой воды в промышленных масштабах. И пусть мы ошибёмся и над нами будет хохотать весь мир… пусть мы ошибёмся…

А ведь плохо тебе, сукин сын, понял вдруг Дмитрий. И колбасит тебя, и штырит, и не знай я тебя, спортсмена, коммуниста, образцового семьянина, решил бы, что обдолбался ты дрянью какой редкостной, а теперь ловишь отходняк.

– Дожать не хочется? – негромко сказал Дмитрий.

– Что?

– Дожать. Как того студента.

Взгляд Геры сделался страшен. Нет, не ярость полыхнула в нём, не злость: пустота и холод безумия глянули бездонными колодцами на оторопевшего старлея.

– Забудь, – чужим скрипучим голосом произнёс Геракл. – Никогда. Или убью. Сразу.

– Извини, Гера. Извини.

Геракл завозился с очередной сигаретой, сломал несколько спичек, подкурил.

– Теперь о главном. Я задерживаю тебя на неопределённый срок. Посидишь в нашем ИЗО. Так надо, прежде всего, для твоей безопасности. И не только твоей. Мы задержали всех, кто контактировал с феноменом.

Вот значит как.

– Документы тебе сдавать или где?

– Ты снова не понял. Ничего не сдавай. Табельного оружия, надеюсь, при тебе нет?

– В отпуске я, – буркнул Дмитрий. – Можно подумать, не знаешь.

– Знаю. Папиросы есть?

– Две пачки.

– Закончатся – сообщишь. Условия у нас тут, как в гостинице, не ваши СИЗО да зоны.

Видно, Гера нажал кнопку под столом, потому что дверь распахнулась, и на пороге кельи возник бравый сержант-«краснач».

– Медынский!

– Слушаю, товарищ капитан!

– Препроводить задержанного в изолятор временного содержания. Бокс номер два, с удобствами.

– Есть! – козырнул сержант и поправил зачем-то пояс.

– Помни, – крикнул вслед Геракл, – для твоей безопасности!

Гостиница – не гостиница, а за общагу сканает. Не соврал Гера. Келейка небольшая, стены забавные – кверху круглятся. Окошко узенькое, даже «намордником» не забрано. Койка с бельем – это тебе не нары. Стол, стул, полка с книгами. Дмитрий рассеянно взял одну – в тусклом электрическом свете прочёл: «В. И. Ленин. Материализм и эмпириокритицизм». Воспитывают. Зато сортир отдельный – рукомойник и унитаз. И даже мыло имеется.

На столе графин, стакан, жестяная банка из-под консервов – пеплом воняет. Закурим, значит. И подумаем. Крепко подумаем. Пора бы тебе, старший оперуполномоченный Белозёров, извилиной пошевелить. Как говорит замполит – голова, а не кочан капусты.

Первое. Гера сильно на взводе. И не он отдал приказ меня сюда засунуть. Он – тоже пешка в игре. Дальше. О появлении у меня близнецов и визите к Авдотье Тихоновне они не знают, иначе другой разговор вышел бы. А что они знают, и что им надо? Стоп. Какая-то в словах Геры чепуха, неувязочка. Думай, старлей, думай.

Дмитрий лежал на койке и старательно прокручивал в голове подробности последнего разговора. Вот оно! «Мы изолировали всех, кто контактировал с феноменом». Кем бы или чем бы ни были близнецы, врать они не умеют. И если сказали, что работают на заводе – там и работают. Так это надо полцеха изолировать, да отдел кадров, да… Что там уже Авдотья Тихоновна. У гэбэшников было время допросить, хм, феномен, и тогда никакого изолятора Монастыря не хватило бы. Или… или не было? Что за ад здесь творился, пока близнецы не «ушли»? Если бы знать. Но Гера-то – знает.

Дальше. Дальше – проще. Тот же Гера в курсе, что близнецы имеют привычку «выжимать» своих клиентов до упора. Шли они к Дмитрию, а тут им помешали. В «жигулёнок» – и сюда. Выходит… Как только близнецы «ушли» – интересно, кстати, как они ушли, свели с ума пару сотрудников по ходу дела? – а, не суть, Гера кинулся ко мне. Значит, около одиннадцати ночи. Теперь всё на свои места становится, и его пустые разговоры, и как он от Тимки шарахался… Ждал. Вдруг – объявятся, меня «дожимать». Но – ушёл. Это тоже понятно, ушёл, когда «наружка» подтянулась. Время тянул, даже стихи читать удумал, паршивец.

Тут, правда, нестыковочка. Вышло всё вроде как по-Герыному. Пришли они ко мне. А что «наружка»? Или близнецы отводить глаза умеют? Нет, тут что-то проще. Тоже ждали. А там пересменка, или ещё какой сбой…

Липкий озноб прокатился по спине Дмитрия, старлея передёрнуло, он даже одеялом тюремным укрылся. Пришли и дожали. Попал он под их гипноз. Он ведь что Гере обещал? Не лезть. Что сделать должен был, как этих уродов на пороге узрел? Правильно, сигнализировать, звонить. Сам же сколько раз себе повторял: на фиг ему эти козлы не упали! Теперь всё импровизированное «расследование» виделось старлею совсем в ином свете. И близнецы. Так же себя и с пролетарием вели, так же и с Герой. Раз – потеряли интерес, и всё, ищи их. Хорошо хоть без таких последствий. Хотя – вот они, последствия…

Наверное, он задремал, потому как очнулся оттого, что кто-то теребил его за плечо.

– Вставай… чегевара.

Гера был весь какой-то помятый, глаза красные, взгляд блуждает, будто ищет, за что зацепиться, и не находит, соскальзывает. А ещё в форме и при оружии. Убьёт? Ну, это мы будем посмотреть.

– Ты мне правду… правду скажи… как другу, не для протокола. Не требую – прошу.

– Гера, друг, да ты присядь. Успокойся.

– Правду! – прохрипел капитан. – Ты с ними имел контакт?!

– Было дело. Утром пришли.

– Хе… Прохлопали. Говорил я Симону – не жалей людей, выдели. Спросили тебя?

– Про… кто они такие? Спросили. Тебя, значит…

Гера расхохотался. Дико, до слёз. Вытащил из кобуры «макарова» и швырнул на стол.

«Рехнулся», – решил Дмитрий.

– Ты иди.

Гера, наконец, отёр выступившие слёзы, успокоился.

– Куда? – опешил Дмитрий.

– На кудыкину гору! На вот, – протянул пропуск на выход, – я всех отпустил.

– А Симоненков?

– Да насрать на Симоненкова! На всех насрать, понял?!!

Гера отвернулся. И, не поворачиваясь, глухо, не своим голосом добавил:

– Только помни – отсюда, – постучал пальцем по черепу, – отсюда никуда не убежишь.

Дмитрий повертел пропуск – настоящий. Гера бормотал что-то совсем невнятное.

Дмитрий прислушался.

Эта нить бесконечной скуки,

Бесполезной, пустой жизни пена,

Холодеют лицо и руки,

Только кровь все течет в венах.

Стихи.

Он отступил к порогу камеры под герыно бормотание.

Липнет страх, холоднее морга,

Воцарился в пустых, мертвых стенах,

Погибают нейроны мозга,

Только кровь все течет в венах.

Разбегаются прочь рифмы,

Этот страх, он сидит где-то в генах,

И уже загнивает лимфа,

Только кровь все течет…

Спятил. Эх, Геракл… Дмитрий двинулся гулким коридором изолятора. Ни души. Он почти дошёл до выхода из корпуса, когда до слуха донёсся короткий треск выстрела. Из «макарова». Он замер. Вернуться? Ясно, что увидит. Но надо. Всякое бывает, и недострелы тоже.

Заглянул в камеру. Лучше бы не заглядывал. Он, конечно, всяких трупов нагляделся, и резаных, и огнестрелов, и висельников, и утопленников, и такого, что лучше вовсе не помнить… но то трупы, а это Гера. Товарищ. И пострадавший. А свели его с ума чёртовы близнецы.

Быстрым шагом Дмитрий покинул здание изолятора.

Калитка КПП была нараспашку, дежурного не видать, а на пороге, обхватив голову, сидел человек. Сидел и тоненько подвывал. Дмитрий потянул его за руку, человек обернулся. Пролетарий Хавченко, собственной персоной.

– Юрий Эдуардович? Тоже отпустили?

– Отпустили… Туды его мать. Только жить не хочется. Думал, хоть тут разберутся, помогут. Не помогли. А ты кто?

– А я у вас показания в РОВД снимал.

Дмитрий уселся рядом, закурил. Хавченко скривился.

– Не могу. Тошно мне.

– Это почему же?

– Не поймёшь ты. Это ж такое счастье, такое счастье, век бы так. А они ушли – и всё, хрясь, обломись-ка. Только на кой хрен мне такое счастье надо, если только пить да гулять?

– Так ты бы определился, гражданин Хавченко, что тебе надо.

– Так вот то-то и оно – тошно мне. Не хочу быть скотиной.

– А хочется…

– Жуть как хочется. Всё бы отдал, чтобы ещё хоть разок. А тут – они, однояйцовые эти. Я к ним – это ж я, Юрик! Я ноги вам целовать буду, у меня руки не из жопы растут, я вам смастерю хоть что, только счастья мне! Счастья!

– А они?

– А они с этим козлом в синей фуражке что-то своё перетёрли и пошли.

– Что-о? – Дмитрий вскочил. – Куда пошли? Когда?

– Да только вот. Вон туда.

Он махнул в сторону улицы Левицкого, застроенной ещё в довоенное время крепкими двухэтажными домами, в основном для семей рабочего класса.

– Тошно мне.

Юрик снова обхватил голову и заскулил. Но Дмитрий его уже не слушал. Он летел с холма, не чуя ног. В этот раз близнецы «взяли» лейтенанта КГБ при табельном оружии.

Глава шестая

Фонари горели через один, по сторонам улицы теснились однообразные двухэтажки, и было как-то непривычно тихо, разве что за открытыми окнами бубнили «говорящие ящики». Дмитрий, не сбавляя ходу, глянул на часы – ого, поспал, однако, пол-одиннадцатого. Чутьё подсказывало – направление верное. Неужели он начал ощущать… этих. И ведь не обманулся – бахнуло где-то впереди. «Кажется, я сегодня такое уже слышал», – подумал опер и припустил шибче.

У подъезда очередной двухэтажки – дом номер тридцать восемь, рефлекторно отметил Дмитрий, – нерешительно переминался крепкий мужик в шароварах, майке и тапочках.

– Что тут у вас?

Дмитрий вынул «корочку».

– Так это, товарищ…

– Старший лейтенант.

– Товарищ старший лейтенант, – мужик понизил голос, – из КГБ пожаловали. И к кому? К Андреевым. Нешто они дисиденты какие?

– Вот я и говорю – безобразие, – из подъезда явилась полная тётка, монументально встала, уперев руки в боки. – Врываются, левольвером грозят.

– Цыц, Клава, – цыкнул мужик.

– Так, какой этаж, где окна? – перебил Дмитрий.

– Первый, вот он – зал, – мужик ткнул в освещённое, но занавешенное окно, – а кухня с той стороны. Однокомнатная у них, втроём ютятся, интелехенция…

– Так, ждите, я скоро.

Дмитрий метнулся за угол, обогнул дом, считая окна. Вот оно. Хоть тут свезло: в кухне свет погашен, а окно раскрыто. Мягко, не хуже своего Тимура, перебрался через подоконник и приземлился в квартире. Прислушался.

– А потом я отдеру у тебя на глазах твою лярву, – доносился из залы размеренный и оттого страшный голос.

Со своей позиции старлей видел только маленький кусок залы – дальний угол, частично отгороженный от остального помещения шкафом и столиком с рассыпанными оловянными солдатиками. И маячили там ненавистные фигуры близнецов: они с отрешённой тоской взирали на невидимое Дмитрию действо. «За шкафом детская кровать. Чёрт, с голыми руками против пистолета… Не покатит!». Дмитрий в полутьме принялся аккуратно выдвигать ящики кухонных столов под размеренный голос из залы.

– После этого перережу глотку твоему ублюдку, а потом ей. И только потом… пото-ом придёт твой черёд. Отрежу тебе всё, что у тебя висит. Заставлю сожрать. Что стоишь, дура? Раздевайся и вставай раком! Вот так! Упрись в диван! Проживёшь дольше…

Есть! Под руку попался тяжёлый молоток для отбивки мяса. Дмитрий скользнул в коридор, поглядывая на близнецов. Нет, нет им до него дела.

Заглянул в комнату, и включился привычный автопилот. Обезумевший лейтенант нависает над жертвой, покорно принявшей указанную позу. Рука с пистолетом на отлёте, дуло вниз, вторая лихорадочно расстёгивает штаны. Мужчина прикован наручниками к батарее отопления, рот заткнут кляпом, кляп зафиксирован брючным ремнём, затянутым на затылке. На полу обломки штукатурки – пулевое отверстие в потолке. В другом углу – мальчик лет десяти. Не связан. Весь анализ – доли секунды. Ещё секунда – мягкий бесшумный прыжок. Обрывки мыслей: «не по затылку – убью… по темечку».

Влажный стук молотка по черепу, короткий всхрап гэбэшника, выстрел – пуля идёт в пол, насильник падает на задницу и, откинувшись на спину, бьётся затылком об пол. Готов. Сонная артерия – пульс есть. Ключ от «браслетов» – на поясе. Пистолет. Дмитрий подхватил с пола какую-то тряпку, не сильно задумываясь, что это трусы хозяйки, сухо бросил, не глядя на неё:

– Одевайтесь, гражданка.

Завернул в трусы пистолет, наощупь поставил на предохранитель, сунул в карман. Ключи. Так, освободить хозяина. Заковать урода. А! Близнецы! Конечно, и след простыл.

– Дядя! – вдруг произнёс мальчик. – Это был настоящий маньяк, да?

– Фантомас это был, – ответил Дмитрий.

– Да? А тогда почему он без маски?

– А он в маске. Даже видишь, переодетый. Просто, парень, у него сейчас такая маска современная, что от человеческого лица не отличить. Сечёшь?

Дмитрий подмигнул мальчику.

– Ага, – неуверенно ответил тот.

Мужчина уже освободился от кляпа:

– Агх… гх… шс… спаш… си… бо…

– Супругу пока успокойте, гражданин, – так же сухо бросил Дмитрий.

Женщина сидела в углу дивана, поджав ноги, плотно завернувшись в халат, её била крупная дрожь.

Где здесь телефон?

– Дежурный по Пролетарскому РОВД капитан Сенцов слушает.

– Значит так, капитан. Говорит старший лейтенант Белозёров из Центрального. Давай живо наряд на Левицкого, тридцать восемь.

– Димка! Ты, что ли?

– Ну, я.

Дмитрий в упор не помнил этого капитана, но знакомство сейчас кстати.

– Что там?

– Маньяка взял. И учти, капитан, маньяк – не простой.

Короткая пауза.

– В погонах?

– В погонах, да только не в наших. Сообразил?

– Понял. Звёздочки хоть не крупные?

– Мелкие, наше счастье.

– Понятых готовь.

И дал отбой.

Дмитрий распахнул входную дверь – на лестничной площадке двумя привидениями маялись Клава с супругом.

– Проходите, граждане. Понятыми будете.

Наряд примчал вихрем. Закрутилась обычная следственно-процессуальная чехарда. Дмитрий наскоро настрочил, мол, я, такой-то, такой-то, шёл по частной надобности, услышал и прочее… Расписался и попросил прибывшего старшого – целого майора:

– Слушай, друг, устал я, как собака. Пока вы тут будете вошкаться, пусть ваш водила туда-сюда промотнётся, меня на хату подкинет.

– Лады, герой, – буркнул тот.

Заходя в свой подъезд, Дмитрий глянул на часы и снова изумился – одиннадцать с копейками. Неужто прошло всего полчаса? Тогда – забрать Тимку. Германовна, вроде, поздно спать ложится.

– Я это, Дмитрий, сосед ваш! – ответил на встревоженное «кто там» из-за двери.

– Димочка! Вот так сюрприз! Что же вы, голубчик, говорили – надолго? Заходите!

Зинаида Германовна, в строгом чопорном платье, впустила гостя в прихожую. Тут же полосатой ракетой вылетел Тимур, немного не вписался в поворот, с разгону запрыгнул хозяину на грудь и полез целоваться. Чего за ним отродясь не водилось.

– Тимка! Пират хре… эдакий, прекрати немедленно!

– Дмитрий, – всплеснула руками пенсионерка, – да на вас лица нет! Что стряслось?

– Служба, Зинаида Германовна. Задержал опасного преступника.

– Вооружённого?

Дмитрий попытался кивнуть, отбиваясь от тимурова натиска.

– Ох, Дмитрий, Дмитрий, и кого вы хотели обмануть… Знаете, Тимоша вел себя очень необычно. Был грустный, вечером отказался от еды. А буквально вот сейчас – поел трески.

– Да посмотрите, что творит! Обнимается! Раньше никогда…

– Это он смерть чуял, Димочка, – глухо сказала пенсионерка. – А теперь радуется, что обошлось. Вы бы зашли, посидим, чаю попьём, у меня варенье, вишнёвое.

– Устал…

– Понимаю. И впредь меня не обманывайте! – Зинаида Германовна кокетливо погрозила пальцем, и ей, удивился Дмитрий, это удалось. – Неужели вы могли подумать, случись что… нехорошее, я выставлю Тимошу за дверь?

Дмитрий счёл за благо промолчать – именно так он и думал.

– Запомните, юноша, – в голосе пенсионерки неожиданно прорезалась сталь, – я из Ленинграда, блокадница, и скорее сдохну сама, чем позволю себе обидеть кота.

Какая связь между блокадой и котами Дмитрий не уловил, а потому сменил тему:

– А в наших краях как оказались?

Зинаида Германовна помолчала.

– Знаете, Дима… После эвакуации не стали возвращаться. Здесь осели. Страшно там было. Очень страшно. Вот, деньги, я потратила только чуть.

Дмитрий принял свои сорок пять рублей с копейками. Обычно он добавлял пенсионерке немного «сверху», но сообразил – не тот случай, и поспешил распрощаться.

Поставил будильник на семь утра. Бродила в голове дурацкая мысль, и вытряхнуть её не получалось. Значит, придётся действовать. Тимур, опять же против обыкновения, не полез на шкаф, а устроился на груди и тихонько замурлыкал…

С утра он уже торчал на подворье Авдотьи Тихоновны, покорно ожидая, когда хозяйка соизволит закончить полив грядок.

– Ишь, спека какая, – недовольно сказала она, усаживаясь в тень шелковицы. – Всё горит, только поспевай. Что, сынков проведать пришёл?

Дмитрий покачал головой.

– Другое у меня дело. Не служебное. Да и нету, небось, у вас сынков этих.

– Вам там виднее, чего есть, чего нету.

– Авдотья Тихоновна, – Дмитрий замялся, – мне бы… священника. Только чтобы настоящего, а то сейчас, сами знаете, через одного из-под рясы погоны торчат.

Старуха окатила его взглядом – будто с головы до ног ощупала.

– Не служебное, значится, – пробормотала она… – Оно, может, и так…

– Вот честное слово! Слово офицера!

– Та какие вы там офицеры? Дед мой – сержант, под Варшавой своё отвоевал, вот его слово было – кремень! Ладно, – смягчилась старуха. – Вижу, хлопец ты правильный, и на душе у тебя муторно. Далёко тебе ходить без надобности. Пойдёшь по улице вот так, на третьем проулке вправо поворотишься и ещё столько пройди, большой дом из белого кирпича увидишь. Он там один такой, не заплутаешь. Отец Георгий, скажешь – от меня.

– Священник?

– При Никитке-Кукурузнике и приход забрали, и церкву порушили. Гляди, ежели дело твое служебным выйдет… Прокляну.

Дмитрий вздрогнул. Другая какая-то Авдотья Тихоновна это сказала. «Ведьма, что ли?» – мелькнула дурная мысль. И ведь близнецы на неё никак не влияли… А, потом, всё потом.

Дом и вправду нашёлся быстро – возле резной калитки Дмитрий столкнулся с женщиной. Та, заметив его, поспешно сдёрнула с головы белый платок. «Незаконное отправление религиозных обрядов», – Дмитрий механически вспомнил номер соответствующей статьи УК, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл в дом.

Хозяин, мощный бородач с мясистым носом, лет пятидесяти, в клетчатой рубахе с коротким рукавом и невзрачных штанах не слишком походил на тайного священника, но вот глаза… Особые глаза, не опишешь. Смотрит, как душу вынимает. Дмитрий сказал, как было велено, и получил приглашение в трапезную. «Слово какое-то ненашенское – трапезная», – мимоходом отметил он.

Трапезная оказалась обычной гостиной пополам с кухней. Хозяин поставил кипятить на балонный газ чайник.

– Сказывай.

«Что я тебе, кот-баюн?». Но рассказ начал. С пролетария Хавченко, подробно, как в кабинете следователя, будто с повинной пришёл. Хозяин не перебивал, неторопливо разлил по чашкам заварку, вскрыл и высыпал в вазочку пачку печенья «Нежность», добавил конфет, долил в чашки кипятку. Дмитрий глотнул, чуть не скривился.

– Это что?

– Это сбор. Травы.

С третьего глотка сбор оказался не таким уж и омерзительным; к концу чаепития Дмитрий изложил все факты по делу близнецов.

– В Бога веруешь?

Дмитрий промолчал.

– Понятно. Хотя б крещён?

– Бабуля говорила – крестили маленьким.

– Чего же ты, сынок, от меня хочешь? – вопросил отец Георгий.

Старший лейтенант задумался. А и вправду, чего он хочет?

– Не знаете, что такое эти близнецы?

– То мне неведомо. Может, и догадываюсь, да от догадок проку мало. Не провидец я, сынок. Людей вижу, дал Господь такой дар, уж не знаю за что, а эти – эти не от мира сего.

– Черти, значит?

– Боже святый, Боже крепкий, Боже безсмертный, помилуй нас, грешных… – Отец Георгий размашисто перекрестился. – Это с какой стороны глянуть.

– В людях, говорите, разбираетесь, отец Георгий? – Дмитрий решил глянуть с другой стороны.

– Дал Господь дар.

– Вот всех людей они с ума сводят, а меня – не свели. Почему? Чем я такой особенный?

– Истинно хочешь узнать?

– Хочу.

Священник помолчал, а потом медленно, нараспев, будто повторяя заученное, произнёс:

– Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты теплохладен, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих!

– Не понял.

– Поймёшь. Потом. Ещё не время. А теперь – ступай с Богом!

Напиться, думал Дмитрий, переходя через эстакаду. До чёртиков, до поросячьего визгу, в хлам, в дрова, в драбадан, чтобы полная отключка – и всё. В отпуске он или где?

Зашёл в продуктовый. В винно-водочном нарядно сверкали боевые построения горячительного – всё больше водка и дешёвая «бормотуха». Особо выделялась недавно появившаяся «андроповка» по четыре семьдесят – ядовито-зелёная этикетка с лаконичной чёрной надписью «Водка» на белом фоне. Взять, что ли? Алкаши говорят, с ног валит вусмерть. Поколебавшись, всё же взял «Посольскую» за шесть пятьдесят, три банки томатной кильки в рыбном отделе и половинку «украинского» в хлебном.

– Вчерашний, – честно предупредила продавщица. – Через час свежий завезут.

Дмитрий только рукой махнул.

Напиться не вышло. Только он принял первые пятьдесят капель и закусил корочкой, щедро сдобренной консервным соусом, затренькал телефон. Небось, по поводу вчерашнего. Шутка ли – маньяк из КГБ. Он вообразил себе такой заголовок в вечерней газете, и сделалось немного не по себе.

Не угадал. Звонил ликующий Савелий. Орал в трубку так, что пришлось отвести от уха.

– Димыч! Прикинь, Димыч! У нас тут дела – дурдом! Сейчас с повинной знаешь, кто явился? Угадай!

– Не буду угадывать, – обронил Дмитрий.

– Это верно, старик, не угадаешь. Зелёный явился! С чистосердечным! А тут как раз я дежурю, вот пруха-то.

Конечно, Савелий, как обычно, грезил о третьей звёздочке на погон. Понятно – двое детей, повышение оклада. Но… Кажется, товарищ старший оперуполномоченный, след близнецов ты научился распознавать. И верно.

– Только вот обстоятельства…

Савелий перестал кричать и добавил негромко:

– Ты не мог бы заскочить, посоветоваться?

Дмитрий тоскливо оглянулся на початую бутылку.

У себя в кабинете Савелий поведал всю историю. Зелёный объявился поутру, часов в восемь, как раз когда Дмитрий общался с Авдотьей Тихоновной. Подошёл к стойке дежурного и выложил перед ошалевшим Савелием груду драгоценных изделий.

– Я столько золота и каменьев в одной куче отродясь не видывал, – Савелий от волнения не мог сидеть, расхаживал по кабинету. – А самое смешное, Зелёный – это не погонялово, а настоящая фамилия.

– Ты не отвлекайся, – перебил Дмитрий друга.

В общем, история получилась такая. Около одиннадцати вечера в кабаке «Юбилейный», где гулял Зелёный, появились близнецы. Тут щипач и осознал, что ему по плечу великие свершения. За ночь он «взял» ювелирный – «прикинь, Дима, сигнализацию отключил», – сберкассу и три «комка» с радиоаппаратурой. Всё свёз на хазу. Бомбанул бы и больше, да ночи летом короткие.

– Вот, говорит, гражданин начальник, я теперь не щипач поганый, а настоящий вор. И хочу отсидеть, чтобы всё по закону. Поэтому оформляйте мне явку с чистосердечным, и всё тут.

– А близнецы?

– О! – Савелий важно поднял палец. – Вспомнил я тут и показания гражданина Хавченко, и как мы сами этих близнецов видели, и…

Он понизил голос.

– И кто их «закрыл». Смотрю – а парочка эта на пороге тусуется. Зелёный к выходу, они заходят. Перемолвились парой слов, и вроде как уходить, и Зелёный тоже. Вот тут с тобой посоветоваться хочу. Повязали мы всех. Зелёного отдельно, этих отдельно.

– Правильно, – кивнул Дмитрий и закурил.

– Ведь, если этих оттуда выпустили, то мало ли что? А? Как думаешь?

– Думаю, этих надо отпустить. Ты хоть их не допрашивал?

– Я – нет. Ребята говорят – чисто дебилы. Какие из них пособники? Короче, отправили на «дурку», проверять на вменяемость. Правильно, как думаешь?

– Посмотрим.

– И ещё. Тут, – Савелий вытащил из папки листок, – список конфиската с хазы Зелёного. Смотри. Бобинник «Акай», двухмоторный, с реверсом, три головки… Мечта жизни! Мне ж на такое до старости копить. Может, прихарить?

– Прихарь, конечно. «Комок» с того не обеднеет. И так жируют.

Савелий просветлел лицом.

– Слушай, может, и тебе чего надо? Ну, приёмник «Грюндик», или магнитола классная, «сонька».

– Спасибо, друг. Приемник у меня есть. Значит, в какую психушку закрыли?

Савелий помолчал.

– Знал, что заинтересует.

Зазвонил телефон.

– Да, товарищ подполковник! Начальство, – прикрыл трубку ладошкой. – Никак нет. Конечно, не отвечает, вот он у меня в кабинете… Ага… Да… Всё. Понял.

Глаза у Савелия были круглые.

– Димыч, ты это… Я чисто на автомате. Шеф тебя разыскивает. Домой звонил. Извини, если что. Поднимись к нему, говорит, срочно.

– Так куда этих упекли?

– А? А! В первую психиатрическую, как всегда.

Дмитрий хлопнул друга по плечу.

– Без обид. Оно даже к лучшему. Всё равно добрались бы.

И пошёл к шефу.

Товарищ подполковник, в точности как и Савелий, не восседал в начальственном кресле, а разгуливал по кабинету, разве что более обширному, чем у простого опера.

– Такое дело, Дима, – без обиняков начал шеф. – Не знаю, что ты натворил, но тебя срочно желает видеть Михалыч.

Михалыч – перевода не требуется. Владимир Михайлович Буров, генерал-майор, начальник областного УВД. Большой человек. Раз в год по праздникам видим.

– В общем, я ему отзвонился, он выслал за тобой машину. С минуты на минуту. Смотри, Дима, будь осторожен. Лишнего не болтай, честь отделения не посрами. И запомни, – шеф доверительно наклонился поближе, – Михалыч – хитрая бестия. Вид добродушный, но ты не верь, и обещаниям тоже не верь. Никаким. Понял?

– Так точно, понял.

– Иди. Подъедет чёрная «Волга» – значит, за тобой.

Чёрная «Волга». Однако… Дмитрий рассчитывал на обычный уазик. А тут – королевские почести. Эх, не сносить тебе головы, товарищ старший лейтенант. И до близнецов не добраться.

Глава седьмая

В кабинете у Бурова было прохладно – чудо-юдо, кондиционер «Баку» грохотал и завывал, но дело своё делал исправно. Сам Михалыч расплылся в кресле, выпятив брюхо, отечески улыбался замершему по стойке «смирно» оперу. С широкого, немного обрюзгшего лица. Только глаза… серые буравчики лениво сверлили гостя. Генеральский китель небрежно накинут на плечи, видать, Михалыч опасался застудить спину.

Дмитрий много чего слышал о главе областной милиции и знал: Буров – настоящий профессионал, с серьёзным послужным списком. И без советов шефа знал.

– Да ты расслабься, старлей, не на эшафоте, – Михалыч всё улыбался. – Прямо как не наш. Присаживайся вон.

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор.

– Слушай, оставь ты это бряцание. Давай по имени-отчеству.

– Хорошо, Владимир Михайлович.

– Вот и хорошо, что хорошо. Одно дело делаем. А ты у нас прямо герой. Год назад, смотрю – контузия на операции, а вчера так вообще. Вот, думаю, орденом тебя пора награждать.

Дмитрий молчал. Буров к чему-то клонит, пусть сам и выведет.

– А потому, на тебе бумагу и ручку, и не валяй дурака, пиши, как оно всё вчера на самом деле происходило, – вроде бы так же добродушно, но с холодком сказал Михалыч. – Ведь не просто так на Левицкого прохлаждался? Нет? Так и пиши. А там решим про ордена.

Дмитрий задумался. Ясно, что врать бессмысленно. Он начал писать: «Вчера, такого-то числа, я, такой-то, получил телефонное приглашение от сотрудника Городского Управления…». Писал долго, умолчал только о самоубийстве Геракла, подсократил беседу с Хавченко, описал близнецов… Невзирая на прохладу в кабинете, спина взмокла. К тому же, Буров не курил, это знали все, и курильщиков недолюбливал. А закурить страсть как хотелось. Закончил сочинение, подписался.

Буров принял бумагу, пробежал взглядом по тексту, усмехнулся.

– Это хорошо. Хорошо, что не врёшь, старлей. А вот что не всё договариваешь – плохо. Ладно, с бумажкой этой, – он потряс «сочинением», – где надо разберутся. А я так скажу: или тебе ещё одна звёздочка на погон и медалька, или… Да, – отвлёкся он на селекторный вызов. – Невменяемый? До сих пор? Даже так? На судмед его. Твой вчерашний, – Буров добродушно улыбнулся, – никак в разум не придёт. Или ты его удачно оглоушил, или?..

Он вопросительно уставился на Дмитрия.

Чувства старлея обострились, как никогда. «Пора делать ход», – понял он.

– Скорее, «или», Владимир Михайлович. Разрешите присутствовать при освидетельствовании!

– Эвона ты куда хватил. Ну, нет. Этого я не могу. Я, хоть и генерал, но не господь бог. Да и шут его знает, когда освидетельствование то будет.

– Товарищ генерал, – глядя в пол, раздельно произнёс Дмитрий. – Я. Прошу. Присутствовать на территории клиники при передаче медикам задержанного. Просто так меня туда не пустят.

– Аргументы? – прищурился Буров.

– Будут. Потом.

– Хорошо, предположим… предположим.

Генерал порылся в ящиках стола, вынул бланк, заполнил, приложил печать и протянул Дмитрию.

– Вот это предъявишь в клинике – пропустят. Дуй, бесов сын, твоего клиента уже повезли.

– А это… «Волгу» не дадите?

Буров глянул на часы.

– Нет. Обед скоро. Своим ходом дуй. Орёл…

«Этот тайм мы уже отыграли», – мысленно напевал Дмитрий, летя на случайно подвернувшемся такси в «психушку». Ехать предстояло через весь город. Время подумать было. Словоохотливого водилу он заткнул «корочкой», и теперь катили в молчании.

Муторно было на душе у старлея. Ясно, вошёл в большую игру. Сумел сделать удачный ход. Даже два. Не стал кривить душой у Бурова и прорвался в клинику. Вот только кто он в этой игре? Пешка или повыше? Не ферзь, точно. Но… выходит, и не пешка. Ясно, Буров сам хотел, чтобы Дмитрий поехал в клинику. Мог приказать, но ждал инициативы. Это ему понравилось, факт.

Ясно, что его «пасут». Ясно даже – почему. Сейчас козырь с клиникой у него уйдёт. Игра продолжается. Ставка – близнецы. Чёрт бы их побрал, но он, Дмитрий, должен взять их за жопу. Должен!

– Приехали, товарищ капитан! – повысил его в звании таксист и принялся скурпулёзно отсчитывать сдачу.

Дмитрий только рукой махнул и устремился к пропускной.

На пропускной хватило удостоверения, а вот для корпуса тяжёлых нервных расстройств понадобилась генералова грамота. Неприветливая медсестра сообщила:

– Сперва на третий, отметиться у Николая Степановича.

Дмитрий глянул непонимающе, и она добавила раздражённо:

– У главврача! В первый раз, что ли?!

Николай Степанович, похожий на сушёную воблу, засунутую в белый халат, чуть ли не обнюхал «грамоту».

– Ну, Бурову виднее, – пробормотал он.

И добавил громче:

– Вам на первый этаж, в ординаторской лечащий врач Максим Олегович Дубровин. Все вопросы к нему.

Накарябал что-то на бланке, расписался. Приложил печать. Почерк Дмитрий разобрать не смог.

Максим Олегович оказался невысоким подвижным брюнетом с быстрым, но точным взглядом. Да, пациента, вернее, задержанного, доставили. Состояние? Как вам сказать. Стабильно тяжёлое. Агрессивен, маниакальное поведение. Нет, пока, до экспертизы, никакого лечения, только диагностика. Анамнез, так сказать, затруднён, сами понимаете. Санитары зафиксировали, конечно. Да, можно просто Макс, какие вопросы. Мы где-то ровесники. Да, а я пятидесятого. Возраст Христа, так сказать. Близнецы? Близнецы поступили. Как вам сказать? Тяжёлый случай аутизма, но замечательно интересный, всё-таки аутизм у близнецов – нечастая штука. Думаю, статейка получится, если не монография. Нет, безобидны, совсем безобидны. Конечно, задержанный в наблюдательной палате, по коридору направо, да, изолирован, а близнецы – палата двадцать три. Да не за что. Это мой долг.

Дмитрий вышел. Неуютно. Вот куда бы не хотелось ни за какие коврижки. К словоохотливому доктору Максу.

Он двинул по коридору. Из-за какой-то двери раздавался заунывный монотонный вой. В другой палате кто-то громко и с выражением читал стихи. Ага. Коридор буквой «Т», и у «ножки» табличка: «Боксы строгой изоляции». Жуть пробрала старлея: из противоположного конца коридора приближались две одинаковые фигуры. Он метнулся вправо, ага, вот она – «наблюдательная палата», надавил на двери – заперто.

Близнецы – в больничных пижамах, тапочки бесшумно ступают по кафельному полу, лица спокойные, отрешённые. Каким-то сдвигом сознания, самым краем, Дмитрий увидел… ощутил… понял – они уже не совсем одинаковые. Чем-то отличаются. Чем? Ну, ребята, как в бокс попадёте?

Один близнец нажал кнопку звонка. Дмитрий обругал себя за идиотизм – почему не заметил? В двери открылось зарешёченное окошко.

– Разрешите войти? – сказал один.

Или оба?

Дмитрий не сомневался – разрешат. Тяжёлая дверь распахнулась со скрежетом, близнецы вплыли в палату, а Дмитрий сунул под нос генералову бумагу попытавшемуся преградить путь медбрату. Или санитару, хрен их разберёт.

Кагэбэшника зафиксировали жёстко. Лежал, прихваченный к койке и за руки, и за ноги, и за талию. На лице – звериная злоба. Но – увидел близнецов, глаза вспыхнули.

– Ребята! – прохрипел задержанный. – Пришли! Не бросили! Ну, теперь мы этот курятник распотрошим! Всех уродов порежем. Ненавижу гадов, ненавижу! Плесень, черви, ничтожества, только жрать и еб…ться им…

Близнецы нависли над койкой и пристально глянули ему в глаза.

– Кто мы?

«Не беспомощно. Уверенно», – отметил Дмитрий.

Задержанный дёрнулся раз, другой, забился в судорогах, пытаясь высвободиться, коротко, страшно вскрикнул – и обмяк. По вискам его текли слёзы.

Двое синхронно развернулись.

– Стоять! – скомандовал Дмитрий.

Остановились.

– Вы что творите, уроды? Вы что с людьми делаете? Не выпущу, пока не расколетесь. Не забыли? Я вас «увидел», я один, сами признались!

– Не увидел. Сопоставил. Ошибка.

– А ну стоять, кому сказал!

Близнецы пошли прямо на Дмитрия. Он схватил обоих за предплечья и с воплем отдёрнул руки: правую ладонь обожгло лютым холодом, будто в жидкий азот окунул, а левую – как к раскалённому металлу приложил.

Двое обошли его невозмутимо, словно предмет мебели. Дмитрий подул на ладони. Будут ожоги, факт. «Если бы ты был холоден или горяч» – вспомнилось. О чём там говорил хрыч Георгий?

– Ты, эта, товарищ, – вдруг подал голос медбрат, – с задержанным уже всё? А то вон…

Дмитрий ещё раз глянул на кагэбэшника. Тот содрогался в рыданиях.

– Да. Спасибо.

Близнецов искать бесполезно. С их-то способностями. Дмитрий мрачно зашагал прочь. На солнце стало легче, даже боль отступила. Он присел на лавочку в больничном дворике, неловко достал папиросу, закурил. По больничному саду прогуливались пациенты, некоторые с родственниками. Осмотрел ладони. Красные, но, похоже, обойдёмся без волдырей. Докурил, потянулся. Дальше-то что? Увидел, убедился. Будто и так не догадывался. Выбирайся теперь отсюда – автобус раз в два часа, считай, за городом…

Он снова ошибся. Выбираться не пришлось. Сразу за воротами ожидали двое в штатском. Вежливые. Один предъявил удостоверение аж целого майора КГБ.

– Дмитрий Игоревич, прошу в машину.

– Подвезём! – добавил второй.

Подвезли. «По-моему, я здесь недавно был», – думал Дмитрий, когда служебная «Волга» заезжала в ворота монастыря КГБ. Вот только временного пропуска никто не выдал.

– Прошу следовать за мной, – так же церемонно сообщил майор, выпуская Дмитрия из машины у входа в главный корпус.

Поднялись на третий этаж и остановились у дверей с табличкой: «Симоненков С. В». Дмитрий еле удержался, чтобы не присвистнуть. То главный «мусор» области, а теперь вот – начальник городского УКГБ, полковник Сергей Викторович Симоненков. Майор сделал приглашающий жест, и Дмитрий вошёл.

Симоненкова в лицо он раньше не видел никогда. Был это высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти, в молодости наверняка спортивного телосложения, да и сейчас ничего, если бы не слегка выпирающий живот. Седина на висках, лицо волевое, глаза… глаза умные, но взгляд… не понять. Нет выражения у взгляда. Воля есть, выражения нет.

На стене – куча дипломов, грамот, а вместо портрета Дзержинского, Ленина или Генсека – сам Симоненков с нынешним Генсеком на пару. И оба моложе лет эдак на двадцать. Наводит на мысли…

– О! Вот и герой!

Симоненков поднялся и через стол протянул руку.

Это было неожиданно, но Дмитрий ответил. Рукопожатие у главного спецслужбиста было что надо. Симоненков жестом указал на стул.

– Чай, кофе, лимонад?

– Хватит воды, товарищ полковник.

Дмитрий показал на графин и два стакана.

– Отлично, Дмитрий.

Чем-то Симоненков Дмитрию нравился. Хотя, с другой стороны, работа у них такая – симпатию, когда надо, внушать.

– Распишитесь.

Дмитрий взял бумагу. Ого. Расписка о неразглашении государственной тайны. Всё-таки взяли в игру. Отчего не расписаться?

– Давай так, старлей. Я тебе кое-что расскажу, даже много расскажу, из такого, чего никому знать нельзя, но и ты нам расскажешь. Баш на баш. Сыграем по-честному. Дело государственной важности, если ещё не догадался.

– Догадался.

– Договоримся о терминах. Этих двоих называем «объект», а то, что они делают с людьми – «захват».

– Захват… Точное слово, товарищ полковник.

– Геракл, земля ему пухом, про Хавченко у тебя разведал?

– Не разведал. Не так дело было.

Дмитрий рассказал, как. Гере уже всё равно, а делу, глядишь, поможет. Только какому делу?

– Тут ведь как, Дмитрий… Благодаря этому он и не вылетел со службы. Убедил меня устроить засаду в пивбаре. Операция «Контакт». Людей у нас мало, подготовленных – совсем нет. Поспешили, рано было вязать. Ждать надо было, пока захват не пойдёт.

Дмитрий решил промолчать. Молчание – золото.

– Доставили их к нам, и началось. Выяснили, где работают. Метнулись на завод – а там сплошные странности. Ни имени их нет, ни фамилий, но все их знают, все помнят. Кадровичка чуть с ума не сошла – говорит, всё оформляла по закону. Кассир зарплату выдавала. Без ведомостей. В цеху работяги характеризуют положительно, но ничего конкретного сказать не могут. По месту жительства тоже – старушка божий одуванчик: сынки и сынки…

Ага, божий одуванчик, не без злорадства подумал Дмитрий. «Молчание – золото»!

– Самая чертовщина началась, когда их по отдельным камерам развели, прессовать всерьёз. Как к фантастике относишься?

– В смысле? К литературе, что ли?

– Конечно.

– Я как-то вообще мало читаю.

– Зря, Дмитрий. Читать надо много. И фантастику тоже. Итак, чтобы тебе было понятно, в каждой камере их всё равно было двое.

«Молчание – золото!»

– Вижу, тебя ничем не удивишь. А наши работники чуть с ума не сошли. Объект утверждает: мы можем быть только вместе, всё, точка. Тут и меня вызвали, я был в отъезде. Лично убедился. И Геракл мне не понравился. Всё его к объекту тянуло. Не в смысле расследования.

– Понимаю.

– К ночи на них плюнули, пусть уже будут в одной камере, а они исчезли. Твой ход, лейтенант.

Дмитрий – в который раз – рассказал о ночном визите Геры, утреннем визите близнецов, вызове в КГБ, последнем разговоре с Гераклом, беседе с Хавченко и захвате взбесившегося дежурного по управлению. И последний штрих – больница. Откровенность за откровенность. Как он сказал – баш на баш? Ну, получи. Вспомнил про термические эффекты, хотел показать ладони, но вдруг понял, что руки-то – не болят. Глянул украдкой – ладони как ладони, чистые. Этот козырь в игре оставим. Хотя, может, это и не козырь окажется.

Симоненков потёр виски. На лицо будто уронили маску усталости.

– Выводы, выводы, старлей. Мы должны понять, что такое «захват».

Дмитрий пожал плечами.

– Тут как раз всё понятно. Объект усиливает в человеке до предела… как бы это… то, чего тот больше всего от жизни хочет, такое, в чём иногда сам себе не признается.

– Главную волевую доминанту.

– Как? Ну, да, красиво сказано.

– Усиливает или внедряет своё?

– Ясно же, что усиливает. Хавченко. Главная мечта – вечно бухать с понимающими собутыльниками. Гера… – Дмитрий осёкся.

– Да, ты прав. Только почему из людей только дерьмо прёт? Обидно.

– А это ещё бабушка надвое сказала, товарищ полковник. Дерьмо на то и дерьмо, что воняет. И воняет крепко. А хорошими делами прославиться нельзя. Может, они кого и на хорошее сподвигли, только кто об этом узнает?

– Да, тут ты меня, старлей, подловил. Версия принимается. А сам-то как?

Вот он, главный вопрос. Есть человек, бывший в захвате, и вроде – ничего. Осторожно, Дима, осторожно.

– Сам-то… Много думал, товарищ полковник. Был захват, не отрицаю. Понесло меня в оперативно-розыскную степь. С тех пор, несомненно, обострилась интуиция и аналитические способности, оперативные навыки усилились.

– К объекту тянет?

– Тянет. Но в том же ключе. Разобраться и повязать.

– Отлично. Хоть один нормальный. И второй – под наблюдением специалистов.

– Там уже лечение надо.

– Да, мы следим за развитием ситуации. В общем, старлей, как бы Михалыч не пугал, а быть тебе капитаном. И награду получишь – от нашего ведомства, так весомее. Не Михалычу со мной папахами мериться. Геракл покончил с собой – это уже факт.

– Если я инсценировал его самоубийство, зачем бы выпускать Хавченко?

– Так и Хавченко той же ночью…

– Суицид?

– Так точно. Поэтому будем нашего сотрудника лечить и опекать. – Симоненков снова потёр виски. – Понимаешь, Дмитрий, что такое неуправляемый фактор в стране? В нашей стране?

Дмитрий кивнул.

– Ни хера ты не понимаешь, опер. А если я в захват попаду? Или секретарь обкома? А о том, что у нас ядерная держава, ты забыл?!

– Ох, мать его…

– Боюсь я. Просто по-человечески – боюсь. Всякого видал, но такого…

Симоненков открыл шкаф, вынул коньяк. Импортный. Плеснул сразу по полстакана.

– Давай, капитан, за нашу победу. До дна.

Они чокнулись, Дмитрий вылил в себя огненную жидкость. Удивительно, но закусывать не понадобилось. Умеют делать буржуи.

Глава восьмая

Старший лейтенант Белозёров ошибся. То ли переоценил Дмитрий своё новоявленное чутьё, то ли последствия нового контакта с «объектом» сказались, но близнецы не покинули клинику. Просто вернулись в палату номер двадцать три.

Вечером дежурный врач – а это как раз был всё тот же доктор Дубровин – после просмотра новостей решил сделать обход больных. Формально обязательный вечерний обход многие врачи запросто пускали побоку, но к алкоголизму Макс был не склонен, с медсёстрами шашней не заводил, памятуя золотое правило: где живешь, там не гадь. Не спится, а занять себя чем-то надо. К тому же, погода за окном менялась – синих летних сумерек не случилось, город накрыло плотной тучей, вдали слабо ворчали раскаты грома.

Максим выбрался из ординаторской, зевнул. Прошёл мимо поста дежурной медсестры. Дежурила нынче Зинаида, тридцатипятилетняя жилистая тётка ростом под метр восемьдесят, с лошадиной челюстью, узкими, вечно поджатыми губами, малоразличимой грудью и сорок пятым размером обуви. Макс её недолюбливал, хотя та могла в одиночку любого больного усмирить.

– На обходец, Максим Олегович? А укольчики-таблеточки потом?

– Потом, Зина, потом.

Обход – рутинное, в общем, дело. Осмотр пациента, опрос, пометка в журнале – следующий. Однако перед палатой номер двадцать три доктор Дубровин ощутил прилив воодушевления. «Аутисты»!

Близнецы недвижно сидели на койках. Макс поставил стул посреди палаты, уселся.

– Что, ребята, как самочувствие? Молчите? Как же мне вас расшевелить? Ничего, завтра начнём работать. Эх, а ведь я вам где-то завидую. Посижу с вами. С кем ещё поговоришь, душу выльешь? – доктору вдруг сделалось необычайно уютно, молчаливые собеседники внушали доверие, с ними – и поговорить о наболевшем, хоть и пациенты, а всё же люди, не манекены. – Плохо мне тут, ребята. Три раза курить бросал – всё равно начинаю. Страшные тут дела творятся.

Близнецы глядели на него, и было в их взглядах столько искреннего сочувствия, что доктор Дубровин незаметно для себя уже полагал, будто собеседники не только осознают его слова, но и целиком, как говорится, разделяют и поддерживают.

– Что благодарные родственники и пациенты несут – это ладно, это правильно. Зарплата врача – сами знаете. Чаще, конечно, конфеты и бухло – не поверите, пацаны, уже не знаю, куда эти бутылки девать – иногда товар какой дефицитный, но лучше бы почаще деньги несли. Хотя и связи, да. Знакомства тоже важно. Это правильно. Если б к нам ещё диссидентов не сплавляли на лечение, вернее – так называемое лечение. Диагноз «вялотекущая шизофрения» знаете?

Двое кивнули, приведя Макса в состояние, близкое к восторженному трансу. Свои люди! Можно доверить наболевшее!

– Не могу я здоровых людей калечить! Я же врач, я клятву давал! Для кого-то, может, пустой звук, а я так не хочу! За последние два года троих нам присылали. Двоих потом выпустили – там психика восстановится, психика, братцы, вообще штука пластичная, – третьего обратно забрали… туда. Ну, вы понимаете.

Они понимали. И Макс понимал, что понимают, и что понимают, что он понимает, что они понимают… Матрёшка в голове играла яркими красками, и доктор сбился на скороговорку.

– А с девчонкой этой – не могу, ребята, не могу, это уже выше моего понимания, что с ней творят, нельзя так с человеком, пусть она хоть настоящий антисоветчик, но чтобы так глушить, и санитары её месяц каждый день насиловали, пока ей всё равно не стало, а я даже к главному ходил, хоть верьте, хоть не верьте, ходил, что ж вы делаете, а упырь этот, согласно моим сведениям, лечение протекает по правильной схеме, и вообще, молодой человек, не суйте свой длинный нос, прищемят, вот так, а что я могу? Что я могу?!

Макс перевёл дух. Закурил. Закашлялся. И медленно произнёс:

– А я могу. Ребята. Давайте её освободим. Вы ведь мне поможете? С санитарами я управлюсь: скоро придут спирт клянчить. Я туда две ампулы клофелина…

– Три, – неожиданно сказали близнецы.

– Что – три?

– Три ампулы.

– Эх! – доктор Дубровин стукнул кулаком о ладонь. – Я так и знал! Вы ж медики! Точняк, на таких бугаёв в аккурат три ампулы. И салазки не загнут, и спать будут мёртво. Только вот Зинаида ещё… Что-нибудь придумать надо… Придумаем, а?

И понял – придумают.

– Сейчас я клофелин забодяжу, Семён же при этом… в наблюдательной неотлучно, значит, загляну, они и спросят насчёт «накатить». Ну, была не была.

Макс, решительно сверкая карими глазами, заломив густую бровь, вышел из палаты, держа на лице выражение крайней озабоченности. Быстро вернулся в ординаторскую, отцедил в мерный стакан двести граммов спирта, вытянул шприцом содержимое трёх ампул и вогнал в спирт. Так же решительно ворвался в наблюдательную – на ночь её никто не запирал.

Санитары были оба здесь.

– Как пациент?

– Хреново, Олегович, – отозвался Степан. – Как мешок с говном.

Макс бегло осмотрел лежавшего лицом к стене лейтенанта – да, симптомы депрессии проявлялись с невероятной скоростью, но сейчас доктору Дубровину было не до этого.

– Олегович… Нам бы это… вечерок скрасить…

Санитары получили свой спирт. Макс выждал для верности минут пятнадцать. Сидеть он не мог – метался по ординаторской, курил одну за другой. Небо раскололось вспышкой, хлынул ливень. «Пора», – решил доктор.

Возле наблюдательного поста дежурной медсестры отсвечивали пижамами близнецы. Сама Зинаида возвышалась над ними и что-то излагала. Рядом сверкала хромом тележка со шприцами и препаратами.

– Максим Олегович, хороший ты мой, – Зинаида так резво кинулась к доктору, что он чуть не отскочил в сторону. – Давай сегодня с этой сучки начнём? Давай, а?

– Это вы о ком, Зина? – на всякий случай уточнил доктор, хотя уже догадался.

Придумали! Ребята что-то придумали!

– Со шлюхи этой антисоветской!

– За что ж вы её так?

Зинаида упёрла руки в боки.

– Ей, значит, жужжать можно, да? Она, значит, советскую власть не любит, и ей можно? Я, может, тоже много чего не люблю, да только не жужжу, вон, клизмы молча дебилам твоим ставлю да капельнички! А эта, значит, страдалица! Шлюха!

– Зина, что вы, право. Знаете, что не по своей воле.

– Расскажи кому другому! Кабы не хотела – голову себе об стену б разбила, вены бы перегрызла. А раз терпит – хочет. Ненавижу этих чистеньких. С этого дня – фиксировать сульфазином. И двойной галоперидол, и аминазин. Чтобы овощем стала, чтобы ссала под себя, но жила!!! Жила, гнида!

Всё это Зинаида изрекала, двигаясь размашистым шагом, катя перед собой лязгающую тележку. Невысокий доктор еле поспевал следом. Двое держались чуть позади.

– Открывай, – рявкнула медсестра.

Макс пожал плечами, отворил бокс.

В тусклом жёлтом свете слабой лампы – маленькое, без окон, помещение. Из мебели – только койка да привинченный к полу табурет. На койке женщина: пустой равнодушный взгляд серых глаз, сбитые в колтун светло-русые, словно выцветшие, волосы, белое, прозрачное даже в этом болезненном освещении лицо. И нельзя сказать, было ли это лицо красивым или, напротив, не очень – оно никакое, пустота льётся откуда-то изнутри и не даёт понять.

– Эй, красавица, а ну, спускай штаны, – бушевала Зина.

В руках у неё холодно блеснул первый шприц. Сульфазин. Две инъекции в ягодицы – и пациентке, да полно, какой пациентке – жертве, станет нестерпимо больно. А шелохнуться не сможет.

– Пошевеливайся! Ну, кому сказала, жопу подставляй.

Женщина медленно и равнодушно откинула одеяло и принялась поворачиваться на спину.

Дохнуло холодом. Мимо Макса промелькнула тень – он не сразу сообразил, что это близнец. Тот взял медсестру за предплечье – тем же жестом, каким его давеча хватал Дмитрий, и небрежно толкнул на табурет.

Зина ойкнула, шприц упал и разлетелся вдребезги.

– Кто мы? – голоса прозвучали громом, не хуже, чем только что за окном.

Зинаида закатила глаза, содрогнулась, уронила голову на грудь.

– Жить будет? – деловито осведомился доктор Дубровин.

Двое кивнули.

Женщина на койке лежала, подложив руку под голову, и смотрела куда-то в одной ей ведомые дали…

У изголовья встал второй близнец. «Как я их различаю»? – запоздало удивился доктор, и тут же понял – от этого веяло теплом. Близнец сомкнул ладони над головой женщины. Веки её медленно смежились, черты лица смягчились, а дыхание сделалось ровным.

– Да… – тихо выдохнула она. – Да… Так… Так хорошо.

И стала медленно садиться. Близнец продолжал держать ладони сомкнутыми над её головой, не касаясь, однако, волос.

– Я помню… лето, у бабушки на даче… качели… папа ловит рыбу… папа, не надо, она живая, ей больно…

Близнец уже не просто держал ладони, он делал движения, будто месил невидимое тесто.

– Школа… Антон… зачем лезть целоваться, когда не умеешь?.. ура… я поступила… сессия… Иван… Сергей Анатольевич… кружок… Стругацкие… хватит… хватит!

Близнец сделал особенно закрученное движение и резко отдёрнул руки.

Серые глаза открылись.

А ведь они не совсем серые – с зеленцой.

Женщина смотрела осмысленно, смертная тоска ушла с лица.

– Что происходит? – спросила она.

– Женечка, послушайте, – заторопился Дубровин. – Мы пришли спасти вас.

Подобие улыбки скользнуло по бескровным губам.

– Вы шутите. Это какой-то очередной иезуитский эксперимент.

– Нет! Пойдёмте же. У нас мало времени!

Дальнейшее доктор помнил туманно. Вот он запер Зину, храпящих санитаров, вот пишет близнецам адрес – отвезёте, там укроют. Вот звонит на проходную – Корнилыч, отворяй, срочный вызов. Вот лихорадочно ищет в каптёрке, во что бы переодеть Евгению, близнецы свою одёжку отыскали, а для Жени нашлось лишь замызганное драповое пальто, ничего, сойдёт. На улице ливень, доктор под козырьком машет на прощанье больничному катафалку, – так персонал называет это почтенное средство передвижения, но двое возвращаются и, не обращая внимания на струи воды, стекающие по лицам, глядят в само сердце:

– Кто мы?

«Пациенты», – думает доктор. Боже, конечно же, пациенты. А он? Что он наделал? Совершил преступление, говорит голос внутри. Восстановил справедливость, возражает другой. «Шизофрения», – обречённо ставит сам себе диагноз доктор.

Машина вылетает за территорию. Ещё не поздно позвонить, перехватят. А он что-нибудь да придумает. Доктор на ватных ногах возвращается в ординаторскую и набирает ноль-два.

– Алло, это… это скорая помощь?

– Мужик, ты чё, нажрался, пальцем в нужную дырку не попадёшь? – донеслось из трубки. – Милиция это, а «скорая» – ноль-три.

«Не могу», – доктору сделалось вдруг легко. Пусть будет так. А он тоже не пропадёт. «Москвичонок» припаркован за «пожарной калиткой», двоюродная тётя по матери в Донецке после двух замужеств – не вычислят. Сейчас домой, самое необходимое, сберкнижку, деньги, документы – и на вокзал.

– И хрен меня достанешь! А девочка пусть живёт.

Доктор показал неведомо кому выразительный русский жест.

Красный москвич, натужно скрипя дворниками, пёр сквозь ливень к вокзалу. Доктор Дубровин улыбался. Он был счастлив.

События в больнице никаким краем не задели Дмитрия. Никто больше его никуда не вызывал, никто не дёргал. Наслаждайся отпуском, опер!

Не тут-то было. Смутное беспокойство поселилось в душе старлея. Он вроде бы бездельничал, ходил в киношку, даже купил фантастическую книгу, вспомнив наставление Симоненкова. Прельстился звучной фамилией де Спиллер, раз пять честно начинал читать и бросал – байда какая-то, звездолёты, бластеры-шмастеры, всё какое-то ненастоящее, деревянное не живое. И чутко отслеживал городские новости: покупал «вечёрку», стал захаживать на чай к Зинаиде Германовне. Пенсионерка охотно делилась свежими слухами.

В городе и вправду продолжалось. Германовна поведала, что сняли Первого – якобы внеочередная сессия, за что, с какой формулировкой – покрыто мраком. Дмитрий ждал. Не может быть, чтобы его выкинули из игры: кто ещё устоит перед гипнозом близнецов, у него есть информация и чутьё на них. В почтовом ящике обнаружилось письмо с работы – официально уведомляли о присвоении очередного звания; выбросил в мусор. Следом уведомление из Комитета, за подписью Симоненкова: о награждении медалью «За отличную службу при охране общественного порядка»; отправил туда же. Неужели Симоненкову больше сказать нечего?

А потом враз отпустило. Так отпустило, что Дмитрий на радостях напился и ещё два дня приходил в себя. На третий позвонил Савелий и полушёпотом давай сообщать, что, по слухам, Буров давеча улетел в Москву, да так и не вернулся, что-то, говорят, нехорошее вышло, и теперь на его место то ли «варяга» ждут, а может, и нашего до полкана повысят, ну и, сам понимаешь…

Дмитрий повесил трубку. Близнецы в Москве, это ясно. Там их не достать. Быть посему.

Вечером он наминал картошку с тушёнкой, когда в открытое окно влетел увесистый предмет и ударился об пол, чуть не огрев крутившегося вокруг этюдника Тимура. Дмитрий подорвался – выскочить в окно и надавать по шее, но кинул взгляд на предмет и передумал: что-то, завёрнутое в бумагу и обвязанное верёвкой.

«Что-то» оказалось таки булыжником, а вот на внутренней стороне бумаги крупными буквами размашисто выведено: «Приходи, как стемнеет. Нужна помощь. о. Георгий».

«о.», – а, отец Георгий!

Апатию как рукой сняло.

Она была словно из китайского фарфора. Худая, как спичка, бледная до прозрачности, но с невозможными серо-зелёными глазами…

Дмитрию стало стыдно. Как же он прокололся, почему не «дожал» близнецов в больнице, почему не догадался, куда делось хвалёное чутьё? С другой стороны – вот они, невозможные глаза… Интересно, что с доктором Дубровиным? И почему всё-таки его, Дмитрия, проигнорировали. Обида и злость играли в капитане Белозёрове.

– Вот так Господь управил, – закончил историю отец Георгий.

И шумно глотнул из чашки.

– Это ты её тогда не видел, сынок, – продолжил он. – Сейчас вычухалась маленько.

– Евгения, – перебил его Дмитрий, – вы подтверждаете, что вас излечил, мнэ… близнец?

– Я плохо помню события до этой минуты, – она говорила очень спокойно, с лёгкой иронией. – Знаете, когда вам ежедневно вкатывают два кубика аминазина и ещё кучу всякой дряни, поневоле перестаёшь соображать. Но – да, отец Георгий очень точен в описаниях.

– А как же вас, за что?

– О! А вы и не догадываетесь?

– Одно дело догадываться, другое – знать. От моих догадок мало проку.

Дмитрий с некоторым злорадством глянул на священника, мол, принимай обратно свою же подачу.

Тот лишь усмехнулся в бороду.

– Приехала из Подмосковья, поступила в Московский Горный, на четвёртом курсе образовалось что-то вроде кружка. Стругацких перепечатывали… Даниэля с Синявским, статьи Сахарова по теории конвергенции.

– Чего?

– Теории постепенного стирания различий между капитализмом и социализмом.

– Экая антисоветчина.

– Так мне и сказали в Конторе Глубокого Бурения. Товарищ майор. Или в тюрьму или…

– Это понятно, в осведомители.

– Вот именно. Пришлось отказаться и от того, и от другого. А он мне: тогда, гражданочка, есть третий путь… понимаете?

– Да уж. Услуги интимного характера.

– Я ведь красивая была… Исцарапала его холёную харю в кровь.

– Всё, дальше понятно, – оборвал Дмитрий. – Не может советский человек в здравом уме и твёрдой памяти применить насилие к работнику органов. Только сумасшедший.

Да, такого комитетчики не прощают. Девчонку закатали по полной. Если бы не доктор Дубровин, ещё год-два догнивала бы. И всё.

– Димитрий, – прогудел отец Георгий. – Помочь девочке надо.

– Кстати, сколько девочке лет? Извиняюсь, конечно…

– Двадцать три, – тихо ответила Евгения.

Господи… Дмитрия пробрал озноб. Это ж как надо над человеком издеваться. Ах, молодца девка, вон, глаза какие… какие глаза.

– Нельзя ей больше у меня, опасно. Да и документы нужны. Паспорт бы новый.

Чего-чего?

– Граждане, вы понимаете, на что меня толкаете?

– Конечно! – подтвердил отец Георгий.

Ладно, антисоветчина… дело такое. Конвергенция какая-то. Но… Не любил Дмитрий связываться со всякими скользкими делами. Досада и злость вскипели с новой силой.

– Не могу я противоправными вещами заниматься.

– Боитесь, – с лёгким оттенком презрения сказала она.

– Нет, доченька, – неожиданно возразил Георгий. – Не трус он. Под пули бандитские ходил – не боялся. Тут иное.

Что ещё за иное?

– А! – она улыбнулась. – Как я сразу не поняла. Вы – правильный мент. Я думала, это только в кино.

Дмитрий помолчал.

– Да. Я – правильный мент.

– Господи, как же не хочется снова туда, – сказала она.

Почти равнодушно сказала.

– Эх, сынок, – Георгий подался вперёд, так, что чуть носом своим мясистым Дмитрию в лицо не упёрся. – Есть польза и вред. Для того законы писаны, чтобы пользы было больше, а за вред наказывать. А есть добро и зло.

– А разница?

– Добро – это то, что от любви сделано. Только не от любви к себе. А зло – от ненависти. Посмотри на неё – ты её ненавидишь? Зла хочешь?

«А ты мне тут на жалость не дави», – чуть не слетело, чуть не сорвалось. Но не сорвалось, потому что вдруг всплыло в памяти усталое лицо Симоненкова и его же, Дмитрия, слова, гулко, как в пещере: «…хорошими делами прославиться нельзя. Может, они кого и на хорошее сподвигли, только кто об этом узнает»…

Схватился за голову. Сварганить паспорт – дело плёвое. Ребята не такие вещи проворачивают. Так почему? Почему?

– Почему?

– Что, Димитрий?

– Почему они спрашивают «кто мы»? Почему помогли ей?

– А кто – мы? Разве они делают? Не мы ли?! – голос священника загремел. – Не наши ли пороки и добродетели – эти двое? Не думал так?!

Капитан медленно провёл ладонями по лицу. Будто липкое что-то стряхнул. Серо-зелёные глаза ждали приговора.

– Только имя вам, Женя, придётся подобрать другое.

Сверкнули глаза.

– А мне никогда это дурацкое имя не нравилось. Как у мальчика. Хочу быть Надеждой!

– Станете Надеждой. И волосы русые это хорошо. Станете брюнеткой.

– Готова!

– Второй вопрос: как вы относитесь к котам?

– Я обожаю котов.

– Тогда поживёте пока у меня. Если кот разрешит. Квартира однокомнатная, но я стану спать на кухне. Аргумент: у меня как раз искать и не подумают.

Отец Георгий пошёл к иконам в углу и принялся творить молитву.

Эпилог

– Димка! Да Димка же! Хватит дымить, когда уже бросишь? Тащи салат на стол!

Надя Белозёрова стремительно влетела на кухню, бесцеремонно выдернула папиросу у мужа из зубов.

– Пошли, отец Георгий говорит – по телеку что-то интересное!

Год назад они расписались. Уже тогда фарфоровая худышка превратилась в ослепительную красавицу. Придуманная Дмитрием «легенда» отработала своё без сучка и задоринки. Праздник, на котором уместно быть только троим. Он, Надя, и их крёстный отец – Георгий. И, конечно, Тимур, куда ж без него. Кот уже залёг в засаде под столом, в предвкушении добычи.

А на экране новый, молодой генсек уверенно и воодушевлённо вещал сперва о приоритетном развитии машиностроения, потом о товарах народного потребления, а далее совсем уж невозможное – «перестройка», «гласность», «застойные явления»… Глаза у Нади разгорались, а Дмитрий… Дмитрий снова был в знойном лете восемьдесят третьего. Близнецы были там. Нет, не в восемьдесят третьем, и не в телевизоре, а в Кремлёвском зале… или рядом.

– Они там, – шепнул, наклонясь, Георгию. – Я знаю.

– Там. И в больших силах.

В «захвате» сам Генсек.

– Что теперь будет? – спросил Дмитрий громче, чем надо.

Жена услышала.

– Теперь всё изменится! Ты слышал? Слышал это? Видел этого человека? Вот увидишь, не пройдёт и двух-трёх лет, и мы будем в Москве! Всех наших выпустят, и мы такое устроим! Такое!

«И тебя я тоже потеряю», – понял он.

Надя уйдёт в свою стихию, начнёт снова менять мир к лучшему, а он… ему-то всё это глубоко до лампочки. Вот он мир – был, есть и будет. И ни в какую Москву он не поедет. Его место здесь. Он не хочет ничего менять. Он не хочет меняться. Он такой, какой есть. Почему? Почему так?

«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты теплохладен, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих»…

– Теперь ты понял, – одними губами произнёс Георгий.

– Мужчины, о чём вы? Всё прекрасно! Я маму хочу повидать… она ничего обо мне столько лет не знает.

«Знает», – подумал Дмитрий.

Об этом капитан в своё время позаботился.

– Что теперь будет? – повторил он.

– Не провидец я, – вздохнул Георгий. – Ладно, оно хоть и не положено…

Достал из портфеля книгу. «Библия» – понял Дмитрий.

– Открой не глядя, ткни пальцем в строку, а я прочитаю.

– Суеверия, – фыркнула Надежда.

Дмитрий зажмурился и сделал, как велено.

Георгий принял книгу, вгляделся и чужим, далёким голосом прочёл:

– «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде „полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Где-то в необъятной запредельности вздрогнули и ржаво сдвинулись с места чаши вселенских весов.

Дмитрий Лукин. Леночка сдаёт экзамен, или Персональный отбор

(финансовая повесть с автомобильной динамикой и специальными эффектами)

Предыстория. Спонсор в печали

Дядюшка Доу Джонс[1] по-прежнему добр ко мне. Садюга! Его родственники в других странах и на других площадках придерживаются той же линии. Семейные интересы превыше всего! И тут уж ничего не поделать.

Эти парни умеют ненавидеть. Не успокоятся, пока не сотрут жертву в порошок и не развеют по миру.

Любят они тоже неистово. Уже который год отвязаться не могу.

Но я не обижаюсь, пусть… если им так нравится… Я почти смирился. В конце концов, надо уметь проигрывать. Пора вылезти из этой песочницы и подыскать себе новое развлечение. Хватит, наигрался уже. Больше не хочу.

Я бы давно перестал биться головой о стену в поисках заведомо провальных решений и призрачных возможностей, если бы не персонал. Моя гордость, моя слабость, мое ноу-хау и, в общем-то, просто хорошие люди. Выбрасывать на произвол судьбы или дарить чужим компаниям такие кадры – это предательство. К тому же обидное. Вложить столько сил и времени в каждого топ-менеджера, в каждого трейдера, в каждую девчонку-оператора на приеме платежей, слепить из них идеальную команду, а потом отойти в сторонку и наблюдать, как твое детище накрывается медным тазом?! Жаль, но, похоже, ничего другого не остается. Проклятый Доу Джонс меня достал!!! Я больше не могу выносить его доброту.

Хотя бы одна ошибка, одна потеря! Так нет же, только выигрыши, только прибыли и сверхприбыли! Никаких сбоев, никаких проблем. Стопроцентное везение в каждом финансовом начинании. Понятия риска не существует. Оно полностью атрофировалось. Мои хранилища и счета переполнены, а денежные потоки не оскудевают. Мне никто не мешает. Наоборот – все рады помочь. Всюду зеленый свет.

Только я заикнусь какому-нибудь бизнесмену об «интересном предложении», и он тут же, не дослушав, рвется подписать документы. Разве это не грустно? С чиновниками та же песня.

Никто не хочет со мной играть. Ни одной атаки на мою Корпорацию, на мои банки и компании. Ни одной инсайдерской утечки. Никаких «маски-шоу». Даже критических статей в прессе нет. Одни панегирики.

Скука смертная. Оставлен и забыт. Будь здоров, Неуловимый Джо…

Разумеется, все это не просто так. Я вкалывал по шестнадцать часов в сутки, у меня отличная служба безопасности и конкурентной разведки, лучшие аналитики и все остальное в том же духе, но… если феноменальное везение продолжается дольше трех месяцев – это уже пахнет серьезной подставой, а мои компании жируют в долине благоденствия десятый год.

Я слишком поздно заметил надвигающуюся катастрофу.

Семь лет назад.

Тогда меня увлекли другие забавы. Пришлось на некоторое время отойти от дел. А когда вернулся, момент был упущен.

Я поговорил с людьми, проглядел документы и понял, что каждая сделка – разумеется, удачная – работает против меня. Ситуация довольно редкая, но известная. Какой-то шутник решил поиграть со мной, откормить, как свинью на заклание, и устроить небольшое барбекю. Если тебя не пытаются растащить по кусочкам, значит, хотят сожрать целиком. Известная схема. У нее много вариантов: поглощение, слияние, рейдерство. Но суть одна: смена хозяина. Я сам не раз такое проворачивал.

Кто-то заложил бомбу под основание моей империи. Другое объяснение тогда просто не пришло мне в голову.

Где-то неделю я искал мифического диверсанта, чтобы в дружеской беседе за стаканом шотландского виски предостеречь товарища о возможных проблемах с пищеварением.

И нашел. Но дружеская беседа не состоялась. Очень приятно было узнать, что бомбу заложил я сам. Призрачная надежда обрести достойного соперника развеялась как дым. А где-то в самой глубине моего детища неприметные часики продолжали обратный отсчет.

Я создал идеальную финансовую империю. Неуязвимую и неприступную. Ни врагов, ни конкурентов – они быстро поняли, что со мной выгоднее дружить. Только друзья и партнеры. Тишь да гладь. А потом успокоился, потерял бдительность, и ситуация вышла из-под контроля. График моего успеха вопреки всем экономическим законам пущенной стрелой устремился вверх. Что-либо исправлять было уже поздно.

Аудиторские проверки одна за другой только подливали масло в огонь: империя процветает, обороты растут. Прогнозы самые радужные. Все не просто благополучно, все идеально! За что боролись, к тому и приплыли…

Любая армия теряет боеспособность, покрывается жирком и начинает разлагаться изнутри, если долго не участвует в боях. С финансовыми корпорациями ситуация покоя невозможна в принципе. Они по определению воюют всегда и за все. Контракты, конкурсы, клиенты, недвижимость, кадры, налоги, контроль рынка, места в парламенте – ни одна из этих составляющих прибыли не дается просто так. За все нужно драться. Стоит немного расслабиться, уступить – и ты несешь убытки. Меня вполне устраивает это априорное status quo. Я принимаю правила игры. Пожалуйста! Никаких проблем! Так почему нам все и всё уступают без боя?!

Решение пряталось в густом тумане. Пойди отыщи! Я никому не мог рассказать о неминуемой катастрофе и попросить помощи. Жене, как всегда, было не до моих игр: «С этим ты и сам справишься», а коллеги подняли бы меня на смех. Нельзя конкурировать с пустотой, нельзя играть в убыток. Мои парни не поймут. Я слишком хорошо их натаскал, чтобы они безболезненно пошли против первой заповеди, против базовой прошивки. Да и какой смысл? Все равно ничего не получится. Пусть они десять раз лучшие в своей области, но и у них есть границы применения.

Мне нужен был человек, способный перевернуть Корпорацию с ног на голову, вытрясти из нее пыль, а потом снова все расставить на свои места. Только где же такого взять? А если случится чудо и он все-таки найдется – как поставить задачу?

Идея привлечь кризисных менеджеров со стороны поначалу казалась мне чистым безумием: компания процветает, о каком кризисе можно говорить? Не хотелось позориться и показывать свою слабость. Но потом я понял, что позвать человека со стороны необходимо. Пришлось пересилить гордость и уцепиться за соломинку…

Я не стал приглашать лучших специалистов. Громкие имена привлекают внимание, порождают слухи. Мне нужна была «свежая голова», просто грамотный менеджер – не засвеченный в экономической прессе и наших кругах, из тех, кому можно доверять не запугивая. Предварительный список насчитывал десять имен. Я решил начать с Гриши Корзуна. Мы вместе учились и старались не терять друг друга из виду. Талантливый паренек. Вытащил пару заводов из гарантированного банкротства, а потом, когда понял, что банкротить выгоднее, чем спасать, впал в депрессию, стал заниматься какой-то ерундой и утонул в ней по уши. В высший эшелон не полез, утверждая, что ему и так неплохо.

Встреча прошла в теплой дружеской обстановке и оказалась совершенно бесполезной.

Гришка заявился в серой несвежей рубахе с длинными рукавами, в черных потертых брюках и давненько не чищенных ботинках. Весь какой-то неухоженный и опустившийся. Но с неизменной американской улыбкой.

Для начала он отбросил мою протянутую руку и полез обниматься. После шуточных упреков из серии «что-то ты совсем забыл старых друзей, но мы все равно тебя любим» я выслушал двадцатиминутную оду в собственную честь. Думал, не выдержу – и меня стошнит в собственном кабинете. Но ничего, обошлось: распахнул окна, вдохнул утренний июньский воздух на уровне сорокового этажа и оно как-то сразу полегчало. В конце хвалебного песнопения даже воспрянул немного: Гришка перешел на заговорческий тон:

– Ты, конечно, извини, друг, но, прежде чем сюда прийти, я навел о твоей Корпорации кое-какие справки. Так, чисто на всякий случай. Заглянул в два твоих банка, а потом уже и здесь посмотрел, как у тебя люди работают…

– Ну и… – прошептал я, стараясь не показывать волнение.

– Здорово живешь! Завидую. Это же не компания, а швейцарские часы, математический маятник! Ты создал эталон стабильности и успеха! Буду всем приводить тебя в пример! «Вот как надо работать! Вот уж кому точно не понадобится моя помощь!» Ха-ха! И о чем ты хотел поговорить?

После такого у меня резко отпало желание приглашать кого-то еще.

Гришку пришлось взять на работу. Парень головастый – в хозяйстве пригодится. Да и как не помочь хорошему человеку?

Вечером я всё рассказал жене. Но она, человек совершенно далекий от финансов, только усмехнулась, взъерошила мои волосы, обняла и прошептала в самое ухо:

– Вот и хорошо. Будет тебе, над чем поразмыслить на досуге. А теперь выкини из головы эту ерунду и давай поговорим о серьезных вещах…

В результате мы остались один на один. Я и моя проблема. А часики тикали.

В какую-то минуту я подумал, что развал империи – это не так уж плохо. Из всего надо извлекать прибыль. Да, проиграю, да, потерплю поражение. Зато открою для себя новое ощущение. Как эта штука называется? Радость познания. Вот! Неплохой вариант, но уж больно он походил на банальное оправдание слабости, и мне пришлось опять скрипеть мозгами.

Сколько ни напрягал я извилины, но так и не сумел ответить на вопрос: «Как поддержать боеспособность Корпорации?» Переутомленный мозг выдал всего лишь два относительно вменяемых способа: постоянная ротация персонала и внутренние диверсии, но ни одним из них я не мог воспользоваться. Выбрасывать на улицу таких людей, чтобы набрать непонятно кого?! Не смешите. Тогда все развалится еще быстрее. А диверсии… Ну… я же не за красивую улыбку ценю своих людей. Они вычислят меня за пару минут, начнут задавать вопросы… И на этом, опять-таки, все закончится.

В конце концов я отстранился и решил: пусть все идет, как идет…

Семь лет все шло неплохо.

Мои ребята жирели, незаметно теряя осторожность и мастерство. Опыт поражений забылся, гонора прибавилось. Внешне мы до сих пор неприступны. У нас хороший запас прочности. А внутри – хуже не придумаешь. Если у бойцов нет внешнего врага, они начинают воевать друг с другом. Чудо, что мы продержались так долго. Все-таки семь лет – некислый срок. Но кажется, это всё. Ресурсы исчерпаны. Предел прочности достигнут.

Неделю назад Корпорация основательно зашаталась.

Аналитики рынка акций ополчились на отдел стратегического планирования. Те в долгу не остались. В отсутствии общей стратегии трейдеры пересобачились между собой и начали творить полную отсебятину. О командной игре пришлось забыть. Но прибыль не падала, что еще больше убедило каждого в своей правоте, и всеобщая грызня вышла на новый уровень.

А вчера в десять утра мой первый зам не выдержал и решил уволить самых рьяных бунтарей, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Через час мне позвонила заплаканная Олечка Пронина из отдела кадров и внутрикорпоративного пиара. Сообщила, что она с этим больше не справляется и ее тоже нужно уволить. Видишь ли, потеря таких трейдеров и аналитиков – это сокрушительный удар по компании, а значит, и лично по ее профессиональной репутации.

Пришлось ехать и решать проблему на месте.

Я все разрулил, всех успокоил.

Первым делом зашел к Олечке, подарил ей букет роз, бутылку шампанского, колье с бриллиантами и ключи от новенького «БМВ» – универсала. Поблагодарил за отличную работу, профессиональное мужество и попросил не бросать Корпорацию в такой сложный момент. Куда я без вас? Она осталась.

Я же говорил, у меня отличная команда. Девочка сдерживала моих бойцовских псов семь лет. Где я еще найду такого пиарщика?

Дальше все было просто. Игры в доброго дядю закончились. Я собрал своих управленцев, аналитиков и трейдеров – остальные кадры сами подтянулись – и жестко заявил:

– Никто никого не уволит. Но. Если. Я еще раз увижу. Или узнаю. Что Олечка Пронина плачет на работе. Вы все вылетите отсюда в ту же минуту. Даю слово, – после чего откланялся и сразу же поехал в Академию.

А почему бы и не уволить? Все равно с этой песочницей пора заканчивать! Не терплю, когда хорошие люди плачут. Сразу начинаю действовать: то за ручку хватаюсь, то за меч. В любом случае слезы высыхают очень быстро.

Перфоманс удался, должно хватить на неделю. Потом случится еще что-нибудь. Начнут разваливаться банки, дочерние компании, а я физически не смогу лично всех успокаивать. Интересно, как быстро мы исчезнем?

Из машины позвонил жене и после второго гудка услышал ее радостное: «Здравствуй».

– Приветик, можешь меня поздравить.

– С чем? – Тон подозрительный.

– Помнишь, я рассказывал тебе об одной сложной задачке, а ты посоветовала мне подумать над ней на досуге?

– Разумеется. И что? – Кажется, она заинтересовалась.

– Все закончилось. Решения нет. Я проиграл.

– Ты шутишь! – Заливистый смех.

– Нет, все очень серьезно.

– Я тебе не верю.

– Но это правда.

– Нет, – категоричным тоном отрезала моя дражайшая половина и перестала смеяться.

– Почему?

– Ты никогда не проигрываешь.

– Это тоже правда, – ответил я коротким гудкам.

Создать идеальную финансовую империю из реальных людей вполне возможно. Меня угораздило. Сбылась мечта идиота. Потешил самолюбие. Опять немного заигрался, чуточку недоглядел, но в целом затея удалась. Наверное, я должен радоваться, даже если Корпорация развалится к чертям. Все-таки десять лет у нас было.

Вот теперь сижу на подоконнике у открытого окна в пустой поточной аудитории, радуюсь и…

Лекция. Автосалон: что у нас тут за тачки?

…жадно вдыхаю двадцатиградусный мороз.

Выйти из игры оказалось не так-то просто – затянуло по самые уши. Сбежать или начать новый сезон?

Ответа нет.

Но есть две минуты на размышление. Потом сюда ворвутся три сотни первокурсников.

Сейчас они притворяются дикими гуннами и носятся по коридору, наводя ужас на почтенных преподавателей. В эпицентре улюлюкающего сумасшествия, прижавшись спиной к дубовым дверям аудитории, стоит секретарь учебной части, моя разлюбезнейшая Валентиночка Григорьевна, и, притворяясь Цербером, наводит ужас на «диких гуннов». Коридорные войны в прямом эфире. Какие страсти, какие эмоции! Полноценная драматургия! Все ради того, чтобы обеспечить мне пять минут тишины и покоя. Три минуты я уже бездарно потратил. Осталось две…

Они называют ее Глашатой УЧАСТИ и предпочитают не связываться. Весьма мудрое решение. Печальный опыт прежних поколений не прошел даром. Детишки учатся выживать, а первое правило выживания в Академии финансов гласит: хочешь получить диплом – не ссорься с УЧАСТЬЮ и ее Глашатой. Даже я – что уж там греха таить – побаиваюсь эту женщину и никогда не лезу на рожон. Хотя диплом Академии для меня – просто бумажка. Пылится где-то в ящике стола.

Казалось бы, ну кто она вообще такая, эта Валентина Григорьевна? Чего так выпендривается, и почему ее до сих пор не поприжали? Ведь никому житья не дает, ведь все в Академии, начиная со студентов и заканчивая ректором, ее ненавидят и… боятся?!

Да, собственно говоря, никто. Человек-феномен. Полная громогласная тетенька пенсионного возраста с завышенной оценкой собственной значимости, абсолютно уверенная, что начальство ее катастрофически недооценивает, что на своем месте она незаменима и что только благодаря ей вся эта прогнившая насквозь Академия окончательно не развалилась. Налицо – типичный комплекс профессиональной нереализованности. Ладно бы еще молчала в тряпочку. Так нет же, навешивает каждому встречному-поперечному о своей исключительности, чтобы все знали, кто в доме хозяин. Меня, например, от ее душещипательных монологов уже давно потрясывает. И тем не менее… бывают минуты… как сейчас, например… когда я понимаю, что она во многом права…

Мне захотелось пяти минут тишины и одиночества. Я спросил Валентину Григорьевну, возможно ли это устроить? И вот пожалуйста – пока в коридоре идет эпическое противостояние темных веков и античности, вся аудитория номер триста восемь предоставлена в мое личное пользование.

Как у Глашатой получаются такие штуки – ума не приложу. Настоящая женщина-загадка. Впрочем, поговаривают – и я сам неоднократно это слышал, – будто у нее имеется серьезный покровитель на самой вершине финансового олимпа. Но не думаю, что все объясняется так просто…

А хорошо все-таки за окошком! Свежо! Морозец! Припудренные машинки сбрасывают скорость у перекрестка, ползут, как слепые котята, и почти не воняют. Но гаишники все равно зарабатывают деньги, обеспечивая безопасность на заледеневших дорогах. Заботятся о гражданах. Вот опять какой-то «бимер» тормознули. Снежинки опускаются и не тают. Людей нет. Благодать! Выйти бы сейчас туда и учудить что-нибудь развеселое, чтобы весь город взбодрился, а потом неделю вспоминал! Но нет… Стой и дыши мелом два часа! Ищи иголку в стоге сена.

Я всегда выбираю второй семестр. Начинать раньше неспортивно. Слишком скучно играть в мессию и лепить фигурки из пластилина. Детям нужно дать шанс. Пусть у них сложится собственное представление о профессии, об Академии, о преподавателях, пусть они походят в библиотеку и почитают умные книги, усвоят организационные вопросы и академические формальности. Пусть у них сформируется собственный внутренний стержень. Хотя бы чуть-чуть.

Ко встрече со мной надо серьёзно готовиться…

Это уж точно! Кто не спрятался – я не виноват. Кто не успел – тот опоздал! Молчу-молчу…

По-хорошему, нужно дать им еще пару годков, но уже ко второму курсу выбирать будет не из чего. Мозги, промытые кабинетной отравой а-ля «Экономикс», для серьезной игры не годятся. Частные вечеринки, биржевые площадки и ленты телеграфных агентств – три доски, на которых настоящие деньги пишут свои законы в реальном времени, навсегда останутся для них terra inkognita, как, впрочем, и для большинства здешних преподавателей, да простят они меня.

Если вовремя не вмешаться, то гарантировано станешь зрителем трагикомедий, театра абсурда или дешевого фарса. У меня эти спектакли уже в печенках сидят. Я наблюдал их сотни раз. Больше не могу.

Юношеская психика честно пытается переварить лекционный бред, а потом выдает спецэффекты. Детишки мучаются кошмарами, просыпаются среди ночи в холодном поту и не могут уснуть. Куда это годится?! Я, конечно, все понимаю, но если тебе ночью является невидимая рука Адама Смита[2] и показывает кукиш, то первым делом надо предложить столь редкой гостье чашечку кофе и устроить романтичный тет-а-тет. Не сориентировался? Банально проснулся от собственного крика? Извини, дорогой, ты выбрал не ту профессию. Забудь о финансах и займись чем-нибудь другим.

Но нет, не хотят… Страшно смотреть, как юные создания лезут из кожи вон по головам друг друга, чтобы только их заметили, полюбили и оставили на кафедре, где они в тепличных условиях смогут писать нудные статьи-перепевки, стареть и, в свою очередь, пудрить мозги студентам.

Нет ничего плохого – правда, и хорошего тоже – в том, что ты высидел книгу об инвестициях, не сделав ни одного вложения. Просто замечательно, если твой опус купят, а тебя самого еще и какой-нибудь премией наградят. Ну посмеялась над тобой судьба, ну боишься ты подойти к бирже на пушечный выстрел и даже в бухгалтерию Академии заходишь с опаской – это не имеет значения. Главное, ты не сдулся, не стух, не опустил рук. Ты накропал нетленку, сумел ее продать и даже сорвал банк в виде премии. Это заслуживает уважения. Жму руку. У меня только одна просьба: ради Бога, не впаривай свою книгу студентам!!! Кто знает, может быть, они еще сумеют устроиться по специальности! Зачем же перекрывать детям кислород?!

Какая-то нескончаемая дедовщина. И все из-за чего? Это не фатум, не злой рок и не козни завистливой соседки. Просто кому-то когда-то приснился не тот сон.

Асфальтоукладчик – вот ночной кошмар будущего трейдера. Или открытое окно сорокового этажа! Это я понимаю. Это по-нашему! Кому приснится, сразу беру к себе! Асфальтоукладчик… Ха! Неплохо получилось. Надо запомнить. Может быть, вставить его в сегодняшнюю лекцию? Кусочек реальной жизни на полотне теории. По крайней мере, после такого рука Адама Смита моих студентов точно не побеспокоит.

Я тебе так вставлю, что сам не рад будешь!

Ну ладно, ладно… я же пошутил.

Значит, лекция все-таки состоится?

А куда деваться? Дети не виноваты в том, что я полный идиот и моя империя рушится. Повеселимся напоследок! Погоняем!

– Первый курс! Заходим в аудиторию! Быстро, тихо и спокойно! Спокойно, я сказала!!! Ща как двину! Профессор уже ждет! – Глашатая послала мне напоследок очаровательную улыбку, протиснулась бочком в дверной проем и растворилась в шумном потоке юных любознательных созданий.

Всё, сваливать поздно. Игра затягивается как минимум на один сезон.

Ну что ж, ребятки, сегодня я добрый. Считайте, вам повезло.

Окошко прикрой, добренький ты наш! Мороз на дворе! А теперь топай к столу и присядь.

Нам выделили старую триста восьмую аудиторию, похожую на обычный школьный класс, только размерчиком побольше. Никакого тебе амфитеатра перед преподавательской кафедрой. Никаких ступенек. Да и кафедры тоже никакой нет. Только стулья, шесть рядов парт и стол для преподавателя. Проще некуда. Получите свободный доступ к телу каждого студента. Всё, как я и просил. Приятно, когда администрация идет тебе навстречу, не задавая лишних вопросов.

Попались, касатики! Посмотрим, что из вас можно сделать. Мне нужно всего два-три потенциальных игрока, но буду рад и одному. Вас тут ровно три сотни. Вероятность успешного поиска – чуть меньше двадцати процентов. Придется попотеть.

Юные мордашки еще светятся интересом и, не стесняясь, сверлят глазами мой чемоданчик. Это хорошо… Это очень хорошо… Хе-хе. Слава идет впереди меня и значительно облегчает работу.

Сейчас их можно брать голыми руками, делать с ними всё, что захочешь, а они тебе еще и спасибо скажут. Молодые, наивные… Но уже страстно желают нагрести побольше деньжат всеми доступными способами. Весьма, кстати, похвальное желание. Мы всегда рады поспособствовать, подтолкнуть в правильном направлении, хе-хе. Поделиться опытом…

Молодость и наивность очень скоро уйдут. Жажда денег останется навсегда. Приятная неизлечимая болезнь, которую, раз подцепив, хочется носить и лелеять в себе до самой смерти. Дальше всё будет очень скучно: презрение и недоверие ко всему вокруг, патологическая, всё возрастающая неудовлетворенность на самых глубинных уровнях и запредельные развлечения, чтобы от этой неудовлетворенности отвлечься. Ни молодости, ни наивности. Все четко и ясно. И невыносимо скучно.

А пока что у нас и то, и другое, и третье. Только, вот, денег маловато. Обожаю такие мгновения. Они – как наркотик. Неужели я подсел и без него уже не смогу?

У меня есть тридцать секунд, пока дети рассядутся и начнут требовать внимания. Что же выбрать для первой лекции: шоковую терапию или теоретическое занудство, разбодяженное анекдотами и реальными казусами?

На занудство у нас нет времени. Разрешаю терапию. Только осторожнее.

Пора начинать спектакль. Озвучим домашнюю заготовочку.

Теперь главное – не заиграться и роли не перепутать. Встань и прогуляйся до окошка, а потом обратно. Тогда и начнешь. И давай без пошлятины, как в прошлый раз. «Друзья», «коллеги»… Придумай что-нибудь новенькое. Поехали…

Да, чуть не забыл, я не профессор. Но все равно приятно!

Поехали!

– Здравствуйте, ребята! Вставать не нужно, не нужно… Потом ведь приседать придется. Передо мной не стоит. Господь с вами! Присаживайтесь, ножки берегите… Они вам еще пригодятся. А я и так знаю, что вы меня уважаете.

Это слишком круто. Давай помягче.

– Хочу, чтобы вы сразу уяснили себе истинный смысл наших занятий. Он очень прост. Мы будем учиться зарабатывать деньги. Всё. В течение семестра мы будем заниматься только этим!

А теперь сделай небольшую паузу, чтобы они прониклись моментом, осознали…

Да зачем же смотреть на меня как на мессию?! Куда ни плюнь – обязательно попадешь в чей-то открытый рот. Противно. Деньги… в них скрыта великая сила, но не настолько же?! Родные мои, это уже становится скучным. Если так пойдет и дальше, я ведь уйду от вас…

Нашел себе родственничков! Просили же как человека, не надо панибратства. Хорошо, хоть вслух не ляпнул. Продолжай… Потом будешь медитировать. Расскажи им про сладкое.

– В конце лекции каждый, кто останется в аудитории, получит по сто долларов из этого чемоданчика…

Я открыл свой кейс, показал его аудитории и лишний раз убедился, что в отечественном образовании чемоданчик, набитый под завязку американской валютой, по-прежнему остается лучшим демонстрационным материалом.

– …только за то, что досидел до конца. Да, и желательно не опаздывать. Со следующего раза вы будете получать по сто долларов еще и в начале лекции. Награда за пунктуальность. Вы уважаете меня – я уважаю вас.

Это еще что за пошлость? Какое уважение?! Смотрится очень дешево. Не подмазывайся.

Восторженный гул.

– Экзамены, кстати, тоже будут оплачиваться. Тысячу получит каждый, кто сдаст на «отлично». Надеюсь, вы ничего не имеете против платных экзаменов? А то некоторым студентам, я знаю, не нравится…

Одобрительный смех.

– Посещение лекций строго добровольное.

Ехидные ухмылки как результат внутренних комментариев. Молодцы. Понятливые ребятки.

– Если у вас есть более важные дела или вы считаете, что уже и без меня умеете прилично зарабатывать, нет проблем, дверь не заперта. Приходите сразу на экзамен. Я поставлю вам «отлично» и выдам обещанную тысячу, деньги к деньгам, только подтвердите, что ваш годовой доход превышает… ну… учитывая юный возраст и необходимость тратить время на учебу… скажем, один миллион.

– Долларов? – спросило сразу человек двадцать.

– Без разницы. Кому как удобнее. Рубли, доллары, евро… Главное, чтобы вы заработали их сами и не в папином кресле. Справки мне не нужны – достаточно вашего слова, но обманывать не советую.

А теперь снова маленькая пауза, чтобы отделить вступление от выступления.

– Итак, запоминайте! Пункт первый и основной. Речь пойдет о вашей внутренней организации. Вы должны избавиться от всего, что вам мешает зарабатывать деньги. Без этого никуда. Можете даже не пытаться. Ничего не выйдет. Записывать не обязательно – главное, чтобы мои слова отложились у вас в голове. Для начала вы должны выяснить, что именно вам мешает. Это может быть что угодно. У каждого свои заморочки и тараканы, свои барьеры. Ваша задача – распознать их и безжалостно устранить. Если у вас есть мечты, какие-то моральные установки или суждения, мешающие зарабатывать, избавьтесь от них. Поверьте мне – ценности человека, у которого нет денег, силы или власти, стоят немного и очень быстро меняются. Они так и кричат: «Раздави нас, раздави!» Я вас уверяю: им не придется упрашивать долго. Хорошей обуви с рифленой подошвой кругом хватает. Любителей потоптаться на чужих ценностях – тоже. Не доводите до этого. Избавьтесь от своих тараканов сами. Если их раздавит кто-то другой, вам будет больнее.

Так выглядит первый шаг на пути к настоящим деньгам. Шаг очень трудный, но строго обязательный. Те из вас, кто найдет в себе силы его сделать, будут купаться в богатстве. Остальные никогда не увидят настоящих денег. Это не я придумал, таковы законы финансового мира.

Бла-бла-бла! Откровенно сливаешь! Закругляйся.

– По первому пункту вопросы есть?

– А как же любовь? – спросил звонкий девичий голос.

Тишина…

Упс… Дальше сам выкручивайся… А я понаблюдаю.

Ну вот, подбили на взлете! Получи, фашист, гранату! Не дали поиграться, речь до конца дотолкать… Вопросы, между прочим, не предполагались! Это я так… для порядку сказал, чтобы сделать тактическую паузу, а потом продолжить с новой силой. Но куда теперь продолжать?! От семнадцатилетней любви не отвяжешься второпях. Вот засада! Каждый раз одни и те же грабли!

Пауза, похоже, затягивается.

А ведь хорошо пошло! Меня даже слушали! Почти искренне! Почти не за деньги! Правда, в конце немного занудно получилось. Отсылка к законам финансового мира – явный слив. Но я же не Цицерон! Где-то могу ошибиться.

Притормози немного и улыбку дурацкую спрячь. Тебе задали вопрос. Про любовь, между прочим!

Мне не пришлось долго отыскивать ее взглядом. Она встала сама и теперь с вызовом смотрела на меня. Защитница любви. Ну-ну… Впрочем, так даже интереснее. Елена Латникова, дочь нищих родителей. Каким чудом ее вообще сюда занесло? Девочка рискнула бросить мне вызов. Мне! Даже не припомню, когда такое случалось последний раз. Да и случалось ли вообще? Иных уж нет, а те далече… В ее вопросе не было ничего удивительного или странного – обычная наивность. Но взгляд, поза, голос! Она хотела войны. Кипящей битвы! О, юношеский максимализм! Нашла с кем бодаться. Смелая девочка. Еще бы ума побольше – вообще бы цены ей не было. Но не всё сразу, не всё сразу… Для начала и так неплохо. Я даже проникся к ней некоторым уважением. Да что там уважением – я готов был ее расцеловать! Красавица девка. Есть на что посмотреть. Белая блузка, черная юбка. Классика.

Спокойно, ты отвлекаешься. Все-таки кроме нас тут еще три сотни студентов. Не забывай о воспитательной функции. Просто объясни ей, куда она может засунуть свою любовь…

Ну вот сейчас и позабавимся. Раз девочка смелая, почему бы и нет? Можно ведь?

Можно, только осторожно.

Меня аж перекосило. Точно я целый лимон без сахара зажевал.

– Фу, какая пошлость! И вам не стыдно, Латникова? Мы тут о серьезных вещах разговор ведем, а вы к нам со своей хиромантией лезете. Детский сад какой-то устраиваете. Вы хоть сами-то знаете, что это такое, ваша любовь? Можете нам четкое определение дать?

– Нет…

Смутилась, бедняжка. Глазки долу. Значит, протест не подготовлен. Просто оса ужалила в одно место. А вот мы подготовились…

– Ну так о чем разговор, юная леди? Вы отказываетесь от денег ради неизвестно чего? Послушайте, ребята: вам предлагают выбор. Я не хочу на вас давить, вы взрослые люди и живете в демократической стране. Так что решайте сами. На одной чаше весов непонятная абстракция, обильно смазанная романтическими соплями, на другой – деньги и ваше положение в обществе. Думайте, что вам ближе и определяйтесь. Здесь я учу зарабатывать деньги. Любви вас научат в другом месте.

– Да идите вы к черту с вашей лекцией!

Смело, но мимо. Голосок у нее приятный.

– А там не так уж плохо, Елена Владимировна. Может, составите мне компанию и мы вместе к нему сходим? Я вас познакомлю… Не желаете? Будет весело. Обещаю! Что скажете?

– Я вас презираю! Вы ничтожество! От ваших слов становится дурно! – Бедняжка аж покраснела, запыхалась вся.

Какая страсть!

– Зато ваши слова настоящий бальзам для меня. Продолжайте, Елена Владимировна, прошу вас!

– Я ничего вам больше не скажу!

– Ну вот и славненько! То есть вы образумились и даете мне возможность продолжить лекцию? – Дружный хохот.

– А у вас хорошая обувь?

Первая осмысленная попытка. Очень, очень неплохо! Девочка пытается держать удар. Снимаю шляпу!

– Замечательная!

– И вы, надо понимать, хорошенько в ней потоптались на чужих ценностях?

– Так понимать не надо.

– А почему же? Все бизнесмены топчутся, и только вы один жалеете нас, несчастных?

– Я жалею свою обувь. Не хочу ее пачкать лишний раз. Отмывать потом долго. – Опять дружный хохот.

Аудитория на моей стороне. Надо же быть такими идиотами?! Я выигрываю по всем пунктам.

– Как вам не стыдно набивать наши головы этой отравой? Неужели вы не понимаете, что делаете всем нам только хуже?

Всё, осмысленные попытки закончились. Это уже истерика, еще чуть-чуть – и ребенок заплачет. Что-то я увлекся.

Успокой девочку. И помягче, помягче…

– Я так не считаю, Елена Владимировна. Я учу зарабатывать деньги, и всё. Учу тех, кто этого хочет. Я никого не заставляю. Есть здесь хоть кто-то, кого заставили учиться на финансиста под угрозой физической расправы?

Аудитория ответила дружным смехом. Это уже становится подозрительным. Интересно, если я им средний палец покажу, они и тогда грохнут?

Не отвлекайся!

– Вот видите? Вы ведь, Елена Владимировна, тоже добровольно пошли учиться финансовому делу? Или по глупости? А может быть, деньги вам просто не нужны? Может быть, вы очень богатая? Но не все же такие богатые, как вы.

Ты чё творишь, сука? Ты кого мочишь под дых кастетом? Чистая игра без фолов!

Ошибочка вышла! Занесло немного!

Сдавай назад. Медленно и осторожно.

– И вообще, я же не в монастырь пришел, а в Академию финансов. Так какие претензии ко мне? Я просто учу зарабатывать деньги. Тех, кто этого хочет. Там, где этому надо учить. Еще вопросы?

– Все равно вы сволочь! Меня от вас тошнит! Я не могу здесь больше находиться! – Она развернулась и пошла к двери. Вся пышущая праведным негодованием. Каблучки – цок-цок. А туфельки старые. Не один год им уже. Ножки стройные, юбочка – прелесть. Красота-то какая! Так бы и расцеловал всю! Красавица девка!

Про красавицу уже было и про поцелуи тоже. Ты повторяешься.

Но никакой жизненной хватки. Мысли о самоубийстве скорее всего приводят в ужас, а собственными руками перечеркивать свое будущее, закрывать одну дорожку за другой – это пожалуйста, это сколько угодно. Копает сама себе могилу, а еще туда же, о любви рассуждает. Дитя природы. На удар сил не хватило, так хоть в рожу плюнула напоследок. Ай да молодец! А если дать ей силу? Может получиться очень интересно…

– Нищенка! – бросил кто-то с последних рядов и, разумеется, испортил весь спектакль. Показательный мастер-класс превратился в коллективное избиение. А это уже совсем неспортивно.

Она дрогнула, словно ее вытянули кнутом вдоль спины. Мне показалось, еще немного – и на белоснежной блузке выступит кровавая полоса.

Я слишком заигрался и опоздал. Перепутал предвиденье с фантазией.

Аудитория утонула во тьме. Огненный бич слепящей синусоидой настиг беззащитную жертву и тут же исчез. Вместо крика – звенящая тишина. Только сейчас я понял, что моя правая ладонь уже секунду сжимает теплую рукоять меча. Мог бы успеть… И рассыпалась бы алая змейка пеплом.

Поздно, тормоз! Даже не думай.

Кому это дите помешало? Сама себе могилу роет. Доходяга доходягой.

Ты тоже неплохо ее приложил. Показал пример!

Это моя лекция! И я всё контролировал!

Не всё. Ты заигрался.

Сейчас мы это исправим…

Успокойся, Цицерон. Поздно. Уже ничего не исправить. Только хуже будет. Не при детях же мечом размахивать! Потом поквитаемся.

Черта с два! Они за это ответят, я обещаю!

Успокойся! Начал оратора изображать – продолжай. Нельзя останавливать время надолго. Еще секунда – и они увидят твой меч. Мальчишку не трогай, он здесь ни при чем.

Снова стало светло. Дверь захлопнулась. Единственный человек из трех сотен, которому не хватало денег на еду, покинул аудиторию с пустыми карманами и двадцатью рублями в сумочке. На это в нашей столовой тарелку супа не купишь. Все правильно – деньги к деньгам. Вот и поиграли в благотворительность.

Обожаю устраивать спектакли, но сегодня комедия несанкционированно превратилась в драму.

Я резко повернулся и отыскал студента, который одним словом перечеркнул себе дорогу в финансовый мир. Он все еще показывал какие-то знаки в сторону двери.

– Вы действительно так думаете, Валерий Арнольдович? Не торопитесь. Финансист не должен делать поспешных выводов. – Я решил дать ему шанс.

– А чё тут делать? И так всё ясно! – Наглая самодовольная морда улыбалась.

Откормленный боров. Смотреть противно. У папаши пятьдесят процентов колбасного завода и полуподвальный бар возле метро «Таганская». Это не контрольный пакет «Лукойла» – сыночек мог бы вести себя поскромнее.

Ну что ж, я сделал всё, что мог. Откровенный брак. Осталось двести девяносто восемь болванок под станок и горстка пепла. Если так пойдет и дальше…

Ладно тебе, не грусти, прочитай им какую-нибудь нотацию: может, полегчает.

– Не совсем, Валерий Арнольдович, не совсем. Боюсь, что вы невнимательно меня слушали. Я сказал, что на моих занятиях мы будем учиться зарабатывать деньги. И всё. Я даже готов поощрять вас за внимание и пунктуальность. Но я не собираюсь поощрять хамство! Это понятно?

Тишина.

– Теперь насчет различного финансового положения. Думаю, оно у всех вас одинаковое. Где-то на уровне нуля. Доходы родителей мы не учитываем.

Закругляйся. Они все поняли.

– Да! Насчет этой девушки… – я кивнул в сторону двери. – Как вы думаете, она сможет заработать много денег?

Они так не думали. Они засмеялись.

– Может быть, кто-нибудь еще не хочет научиться зарабатывать деньги? Тогда он может последовать за ней. Уйдете сейчас – на экзамене проблем не будет. Обещаю. Денег не дам, но и зачетку не испорчу. У вас есть минута на раздумья. Встаньте, назовите свою фамилию и уходите.

Конечно, я не надеялся, что уйдет весь поток – хотя это было бы круто, – но человек десять-двадцать могли бы и составить компанию бедной девушке.

Никто не ушел. Один было привстал, но его тут же усадили обратно. Второй попытки не последовало. Жаль. Забавный паренек. Игорь Кудрявцев. Могли бы и поиграть. Отец – юрист в Сбербанке, мать – главбух супермаркета. Короче, бедность. Ладно, возьмем на заметку. За неимением поступков радуешься и намерению.

– Продолжим, господа. Шаг второй: освобожденные от всякой ерунды головы будем наполнять знаниями. А вот теперь записывайте…

Разбор полетов. Автосалон: давайте-ка вот эту поближе посмотрим

Ее подвели ко мне после второй пары…

Я шел по коридору, предвкушая горячий обед, и тут на полдороге к столовой меня перехватили. Глашатая шагала впереди, рассекая встречный поток на два рукава, а за ней, словно на цепи, семенила моя строптивая студентка. Бледная, дерганая, перепуганная. Метнула в меня ненавидящий взгляд. Я дружески улыбнулся – ее чуть не стошнило.

А где же радость по поводу начала семестра? Где огонек в глазах? Где улыбка? Нету их. Только страх с осколками ненависти, обреченность, жгучая обида и ожидание неминуемой расправы. Тяжеловатый коктейль для семнадцати лет. Водка, джин-тоник и черный перец. Вселенский депресняк на празднике жизни.

В показе коллекций от европейских домов моды мы не участвуем, обсуждать мировые курорты – не желаем. А играть гадкого утенка – пожалуйста. Подходящая роль.

Не понимаю. Ну, обозвала ты преподавателя сволочью, ну, хлопнула дверью, ну, и молодец! Печалиться-то зачем? Гордиться надо! Я бы на ее месте ходил и всем рассказывал о своем подвиге.

Огненный бич.

Н-да… Алая змейка хорошо напортачила.

– Вот, привела! – выдохнула Глашатая и замолчала, чтобы отдышаться. Стоит, смотрит на меня со значением, а Леночку за руку держит. Оцени, дескать, начальничек, мой труд по поимке беглой каторжницы! Я оценил. Судя по одышке, задачка выдалась физически не из легких. С такими габаритами за студенткой гоняться… Отважная женщина!

– Отойдем к балюстраде, – сказала Глашатая, подталкивая меня в указанном направлении. – Тут поговорить не дадут… И вам здравствуйте, Моисей Абрамович!

С ней лучше не спорить. Пришлось развернуться и топать куда приказали.

Здесь, на галерее, было поспокойнее: трое парней сидели на балюстраде да влюбленная парочка зажималась в углу за бюстом Джорджа Сороса. Скамейки пустые. Можно и поговорить.

– Прежде всего, – начала Глашатая строгим официальным тоном, – я хочу вам сказать, что наша академия – старейшее учебное заведение страны. И здесь свято чтят традиции высшего образования. Куда вы смотрите?

– На Джорджа Сороса. Коллега невозмутим и холоден в двух миллиметрах от вулкана страсти. Я бы не выдержал: или отошел, или отвернулся. А ему дела нет. Что это – старость или сила воли?

– Это бюст! А безобразники еще получат. Как только я с вами закончу. Латникова, а ты куда смотришь?

Леночка вздрогнула и поспешно отвернулась.

Я переключил Глашатую на себя:

– Валентиночка Григорьевна, так что вы там говорили о традициях высшего образования?

– Безобразие!

– Полностью с вами согласен!

– Уважение преподавателя – незыблемый принцип, и если какой студент или студентка, – она бросила уничтожающий взгляд на Леночку, – позволяет себе всякие вольности, то это исключительный, вопиющий случай, который ни в коей мере не должен…

Надолго зарядила. Тормозни старушку.

– Помилуйте, Валентиночка Григорьевна, я прекрасно знаю все традиции высшей школы и особенно традиции нашей академии. Нисколько не сомневаюсь, что они живы, будут жить еще очень долго и даже нас переживут. Скажите лучше, зачем вы привели ко мне эту студентку?

Глашатая тяжело вздохнула.

– Тут у вас произошел конфуз во время лекции. Леночка недостойно себя вела, ругалась и теперь она хочет извиниться. Правда, Леночка?!

Заканчивай с этим. Надоело.

– Валентиночка Григорьевна, вас неверно информировали. Скорее всего, это моя вина. Деньги, знаете ли, обладают гипнотическим эффектом, вот студентам и видится всякое, а Леночка… Да, она действительно подошла ко мне в самом начале лекции, пожаловалась на недомогание… Как она это сказала? Мне плохо или что-то в этом роде – ну знаете, у женщин иногда такое бывает – и попросилась уйти. Я не увидел тут ничего криминального и сразу же ее отпустил. Надеюсь, что теперь у нее всё в порядке. А в чём, собственно, дело? Мне даже интересно.

Неплохо загнул!

Глашатая растерялась:

– Я просто хотела сказать, что…

Не надо! Не могу больше!

– Валентиночка Григорьевна, и не говорите! Не надо! Мы же не кони в валенках! Мы все понимаем! Традиции надо беречь, у них должен быть хранитель. Но труд сей не оплачивается. Поэтому я как представитель финансовой среды хочу исправить ситуацию и обратиться к вам с коммерческим предложением. Давайте-ка мы под вашим началом создадим фонд поддержки хранителей высшего образования. Для меня было бы огромной честью стать первым вкладчиком этого фонда. – Я протянул ей три стодолларовые купюры – они тут же исчезли в пухлой ладони.

– Ой, спасибо! Вот вы правда всё-всё понимаете!

– Кстати, Валентиночка Григорьевна, а как ваш внучек поживает? Николай. Не болеет? Если что нужно, лекарства там… или еще что-нибудь, вы только скажите.

– Нет-нет, вылечился, всё хорошо, – просияла Глашатая. – Теперь бегает как заводной.

– Передавайте от меня привет и купите ему какой-нибудь подарок. Умный мальчишка. Сейчас такие редкость. – Я протянул заботливой бабушке еще двести долларов, но уже с осторожностью. Их постигла та же участь.

– Обязательно передам! Он вас очень любит, спрашивает про вас всё время!

Постояли, поулыбались друг другу.

Когда улыбки закончились, я взял Глашатую под локоток, отвел чуть в сторонку и многозначительно произнес:

– Валентиночка Григорьевна…

– Да?

– У меня к вам будет еще одна маленькая просьба, если, конечно, не особо затруднит. Это касается Леночки. Она человечек хороший. Добрая душа. Я в этом уже убедился на лекции. А в людях я разбираюсь, вы же знаете… Так вот, если у нее возникнут какие-то проблемы, любые, с финансами там, или с успеваемостью, или конфликты с кем-то, не сочтите за труд, сообщите мне. Кто знает, вдруг случится чудо и у меня получится ей помочь? А то ведь она сама не скажет, постесняется, девочка скромная, тихая.

Ага, теперь-то уж точно тихая!

– Могу я на вас рассчитывать?

Секунду она смотрела на меня непонимающими глазами, а потом разоралась на всю балюстраду:

– Да что вы переживаете?! Это же мой долг! Да я за нее грудью встану!

Я посмотрел на необъятный бюст Глашатой и успокоился. Переть против такой груди мало найдется желающих.

Глашатую понесло:

– Да я всех на куски разорву! Ишь, чего выдумали – Леночку обижать. Да она же у нас солнышко, ангелочек. На лекциях с парнями не тискается. За бюстами никому не отдается. Не то, что Ирка Зябликова. Я всё вижу! А Леночка даже не целуется ни с кем. Скромная! – Леночка чуть лужей по полу не растеклась, услышав такую похвалу. Влюбленная парочка разъединилась, и оба скоренько потопали в направлении лестницы. Парни на балюстраде тоже ретировались от греха подальше. – Да, если на нее кто-то не так посмотрит, я тут же декану докладную записочку под нос и суну. Не место таким нахалам в нашей академии!

– Я тоже так думаю, Валентиночка Григорьевна. Золотой вы человек, здесь все только на вас и держится. Но не смею больше задерживать…

– Пошла-пошла, а то там без меня полный бедлам! За всем надо следить, никакого порядка!

Она сделала пару шагов и остановилась:

– Зябликову я узнала, а кто был рядом с ней? Леночка, ты его не знаешь?

– Знаю, это был Джордж Сорос.

Глашатая усмехнулась, покачала головой и скрылась в коридоре.

Мы остались вдвоем.

Леночка стояла на месте, боясь пошевелиться, и даже моргать перестала.

Я помахал ладонью у нее перед глазами.

– Тебе плохо?

– Нет-нет, – она ожила и села на ближайшую скамейку. – У меня галлюцинация?

– Не знаю. Всё может быть. Я присяду?

Она отрешенно кивнула и уставилась на белые балясины.

– Давайте мы кое-что проясним. Вы, наверное, не совсем правильно понимаете происходящее.

– Я вообще ничего не понимаю! Зачем вы за меня заступились? Теперь я вам обязана, а я не хочу быть вам обязанной!

– Потому что я сволочь?

Она отвела взгляд. Снова на балясины смотрит.

– Да не надо переживать! В конце концов, это мои проблемы, а не ваши.

– Я просто не хочу быть вам обязанной!

– И замечательно! И не надо! Забудьте эти глупости раз и навсегда. Вы мне ровным счетом ничего не должны. Я вам сейчас кое-что объясню. Послушайте… Вы можете слушать?

– Да.

– Я люблю деньги. Так уж устроен, и ничего с этим не поделаешь. Кому-то, например, марки нравятся или значки. У каждого свое хобби. Вы понимаете?

– Нет!

– Хорошо, давайте по-другому. Здесь, в Академии я занимаюсь благотворительностью. Война с вами в мои планы не входит. Я не желаю вам зла и не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Так понятно?

– Я вам не верю! – Она потеряла интерес к балясинам и стала изучать свои поношенные туфельки.

– Думаете, мне интересно бодаться с семнадцатилетней девчонкой?

– Да. То есть нет! Спасибо. – Леночка потихоньку начала успокаиваться. Проморгалась, тряхнула головой, посмотрела по сторонам, повернулась ко мне и выдала: – Впервые вижу человека, которого любит наша стерва!

– Деньги, Леночка, деньги. В них скрыта великая сила. Теперь Валентиночка Григорьевна и вас будет любить. Очень-очень, вот увидите. И сразу перестанет быть стервой. Вы узнаете ее с лучшей стороны, откроете в ней доброго, понимающего человека. Наглядный пример, как деньги преображают людей, облагораживают их, открывают в них самое лучшее.

– Очень смешно!

В двести двадцатой напротив нас распахнулись двери, и студенты высыпали на галерею. Третий курс. Кто-то тут же оседлал балюстраду, кто-то потянулся в коридор. Очевидно, следующая пара у них в той же двести двадцатой.

– Послушайте, с вами что-то не в порядке. Вы можете сказать что?

Леночка покачала головой:

– Я бы хотела остаться одна.

– Живот болит?

– Да, но совсем не потому, о чем вы только что говорили! Придумать же такое!

– Я сейчас пойду в столовую обедать и прошу вас составить мне компанию.

– Нет! – Она резко отвернулась.

– И все же я настаиваю. Если вы упадете в голодный обморок, все подумают, что это из-за меня. Дескать, после общения со мной девушки теряют сознание. Зрители вон уже собрались. Начнутся сплетни, слухи, шушуканья за спиной. Зачем оно надо? Я вас очень прошу не портить мою репутацию. Пойдемте пообедаем, а потом вы сможете снова ненавидеть меня всеми силами вашей чистой, светлой души. На сытый желудок это делать намного приятнее и не так вредно для здоровья.

– Как вы узнали?

– Что вы с утра ничего не ели?

– Да.

– Легко. Ты себя в зеркало видела? Ведь вся зеленая. У тебя голодный взгляд, глаза голодные, упрямство голодное, нервозность, ну и далее по пунктам.

– А вы-то откуда это все знаете? Вы же…

– Я отвечу в столовой. Пойдемте, не будем терять времени. – Я взял ее за руку и помог встать. Наверное, на сопротивление у нее уже не было сил.

Перед уходом пришлось еще разок навестить Глашатую, зато на следующий день учебная часть организовала Леночке бесплатные обеденные талоны.

Вторая лекция. Автосалон: диагностика

– О, Леночка! Решили почтить нас своим присутствием? Неужели вы одумались и очистили свой разум от сентиментального мусора? – Я поиграл замками чемоданчика. – Желаете сто долларов?

Аудитория прыснула в кулачок. Открыто смеяться ребятки уже боялись, но и удержаться не смогли. Их можно понять.

Леночка смотрела на меня и молчала. Потом покачала головой.

Святая наивность! Она думала, после нашего общения тет-а-тет все проблемы закончились.

– Ответ отрицательный… Нестыковочка получается. Вам плохо от моих слов, но вы приходите, чтобы их слушать, и даже денег не хотите брать. Вы что, враг себе?

– Так ведь экзамен… – выдохнула Леночка и тут же запнулась.

– При чем тут экзамен?

– Будет сессия, стипендия…

– Я вас вообще не понимаю! На каждой моей лекции вы можете заработать двойную стипендию. Всего-то нужно – высидеть пару, внимательно меня слушая. Но вы не хотите, вы по-прежнему отказываетесь от денег, считая их злом или чем-то неподобающим. Замечательно! Можно искренне посочувствовать. И вдруг – капитуляция. Что случилось, Латникова? Почему вы наступаете на собственные принципы ради стипендии? Куда девалось ваше геройство? Отказываясь от сравнительно больших денег, вы согласны ломать себя за малые? Объясните нам, какой в этом смысл.

– Вы правы, никакого. Но экзамен… Меня же отчислят. – Голос дрожит, дыхание сбилось, глаза опущены. Уже сама не рада, что пришла.

– Ну и что? Зато вы одержите духовную победу. Ваши принципы останутся в первозданной чистоте, даже пыль вытирать не придется. Разве не это для вас главное?

– Ну так… образование. Мне диплом не дадут. Я же тогда на работу не смогу устроиться, деньги зарабатывать, – понуро промямлила Леночка.

О! Самое время обратиться к публике.

– Ставки растут, вы чувствуете? Начинаются торги. И деньги побеждают. Даже в душах самых идейных. Вот это, ребята, называется реальность.

Я снова повернулся к Леночке:

– Так чего же вы нам тут спектакли устраивали, если, как ни крути, всё упирается в деньги? А, Латникова?

Молчит, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну решайтесь: или вы присоединяетесь к нам, встаете на путь истинный и больше не будете устраивать душеспасительные шоу, или уходите и не мучайте ни себя ни нас. Середины не дано. Ну? – Я подошел и помахал стодолларовой купюрой у нее перед носом.

Она молча взяла сумочку. Положила в нее тетрадку с ручкой, развернулась и пошла к выходу. Каблучки цокали уже не так уверенно, как в пошлый раз. Туфельки оказались те же самые.

Ну почему я такой добрый? Разбазариваю возможности… А ведь можно было и не отпускать ее…

Случайные встречи. Тюнинг

После второй лекции и до самого экзамена мы виделись всего дважды.

Где-то примерно через месяц мне позвонила Валентина Григорьевна и сообщила, что у Леночки какие-то проблемы с банковскими дисциплинами. Обещала попридержать ее у себя после третьей пары. Пришлось вмешаться. Я не хотел пропустить такое шоу. Мне, скромному владельцу трех крупных банков, стало очень интересно, какие вообще могут быть проблемы с банковскими дисциплинами.

Когда я вошел в УЧАСТЬ, Леночка сидела возле стола Валентины Григорьевны, понурив голову. Увидела меня – вскочила, улыбнулась, глазки заблестели, спинка выпрямилась. Уж не влюбилась ли? Обеденные талоны – великая вещь! Я молча кивнул ей на дверь и вышел в коридор. Она появилась через пару секунд.

– Здравствуйте!

– Приветик! Давай-ка отойдем в сторонку, и ты расскажешь дяде, что у тебя там с банками не сложилось. Мне безумно интересно!

Отошли снова к балюстраде.

– А вам как рассказать: все с самого начала или в двух словах?

– Попробуй с начала.

– Хорошо. – Она глубоко вдохнула. Волнуется, как на экзамене. – Ну, у нас по программе стоит посещение Монетного двора, печатной фабрики и банковского хранилища…

– Продолжай.

– Это всё. Меня туда не пускают! Точнее, я просто не могу туда попасть!

– Почему?

– Ерунда! Простите, что побеспокоила. Я не хотела, это все Валентина Григорьевна… Увидела у меня недопуск и начала вас отыскивать.

– Правильно сделала. Очень важные базовые экскурсии. Так почему не пускают?

– Ну, понимаете… Этот Гознак… – она покраснела, всплеснула руками, чуть не выронив книгу, и опустила взгляд.

– Нет.

– А вы когда-нибудь сами бывали на Монетном дворе или где купюры печатают?

Это правильный вопрос! Давай, расскажи ей про ваши посиделки с архивариусом и директором. Коньячок под шелест неразрезанных банкнот. Пивко под звон монет. Как по монетам стреляете, тоже расскажи. Девочка проникнется.

– Леночка, сейчас речь не обо мне.

Она огляделась и прошептала:

– Ну… понимаете, там надо раздеваться. Догола. Брр! Потом этот осмотр. А я не могу. Мне стыдно. Не смотрите на меня так!

Леночка попыталась скрестить руки на груди и заехала мне по плечу «Разумным инвестором» Грэхема.

– Ой! Извините!

А если бы это был «Экономикс»?!

Она опустила руки и поникла.

Теперь я любовался ее ровным пробором и чистым воротничком. Аккуратная девочка, сразу видно. Каждый день, что ли, блузку стирает, или у нее их две?

Не глумись. Дитё на взводе. Стипендия под вопросом. Полшага до истерики. Вдохни глубоко и досчитай до десяти.

На счете «пять» Леночка проскулила:

– Мне их деньги сто лет не нужны! Я и так ничего не унесу, неужели нельзя поверить? Вот вам же верят? Вас же не раздевают? Или… – она запнулась, испугавшись глупости собственного вопроса.

Зрит в корень. Чего молчишь? Расскажи ей, как умные люди очищают Гознак от излишков денежной массы. Расскажи, как на спор умыкнул два центнера сторублёвок.

Я же вернул! Это был всего лишь эксперимент. Мне свои девать некуда.

Расскажи!

Леночка подняла голову:

– Что думаете?

– Ситуация довольно скользкая. Хочешь увидеть деньги – понагибайся голышом? Получается, что Академия из вас проституток делает? Интересная новость.

– Нет! – испугалась Леночка. – Я не это хотела сказать! Просто…

– Хватит, не приседай. Все правильно. Монетный двор – это вам не баня, не бордель и не Серебряный Бор. Здесь иногда порядочные люди встречаются пивка попить. Нам тут голыми жопами сверкать не надо.

– Да! – ответила Леночка, не особо понимая, о чем идет речь.

Тревожный знак. Над этим придется поработать.

– Поздравляю! Ты молодец! Тебе зачтется!

– Так не зачли! В этом и проблема! – крикнула она чересчур громко, испуганно посмотрела вокруг и прошептала: – Как же мне быть?

– Хранилище посмотришь в моем банке. Тебе проведут подробную экскурсию, а Монетный двор и фабрику…

– Что, не получится договориться? – забеспокоилась Леночка.

– Там все свои, народ понимающий, но… Я бы хотел лично поприсутствовать. На правах вашего преподавателя. Это ведь магические места. Философия денег, их запах, первозданная красота… В общем, сама увидишь. Сможешь во вторник, в два часа…

– Конечно!

– …ночи?

– А зачем ночью? – испугалась Леночка.

– Так символичнее. Декретные деньги[3] – творенье ночи, – я улыбнулся и подмигнул.

– А если серьезно?

– Ночью там народу нету. Никто под ногами не мешается. Больше увидишь. Больше почувствуешь. Больше поймешь. Только есть одно «но». Я уже говорил про магию этих мест. Деньги кружат людям голову. И сила воли здесь бесполезна. Кто-то в ботинках монеты выносит, кто-то грузовиками купюры умыкает. Искушение – страшная сила.

– Но я…

– Не зарекайся раньше времени. Пообещай только, что не будешь выносить деньги в ботинках.

– Обещаю!

К сожалению, совместная экскурсия по предприятиям Гознака не состоялась. В понедельник днем я уже знал, что вся ночь вторника у меня будет забита по минутам. Пришлось звонить Валентине Григорьевне и объяснять ситуацию. Она выслушала, не перебивая, а потом сказала:

– Моя задача – сообщить Леночке следующее: совместное рандеву у вас не получится, и вы дико извиняетесь, но это еще не повод рвать на себе волосы и впадать в депрессию, потому что вечеринка состоится при любой погоде: ровно в час к общежитию подъедет служебный «Роллс-Ройс» и отвезет ее туда, куда вы договаривались, а потом обратно или куда она скажет. Еще я должна сообщить водителю адрес Леночкиного общежития и ее телефон; если Леночка не знает, как выглядит «Роллс-Ройс», пусть ориентируется на черный автомобиль с мигалкой и синими номерами; водителя зовут Алексеем. Я ничего не забыла?

Как не любить такую женщину?!

Так получилось – безо всякого умысла, – что, устраивая Леночке экскурсии, я слишком увлекся организацией процесса и совершенно забыл об отчетности. Но здесь мое вмешательство не понадобилось. Леночка справилась сама.

Валентина Григорьевна рассказала мне, как было дело.

Леночка заявилась на кафедру банковских дисциплин, подошла к столу своего преподавателя и вежливо проворковала:

– Я хочу, чтобы вы мне зачли посещение Монетного двора, печатной фабрики и банковского хранилища.

– Да ну? С какой радости? – огрызнулся старый хрыч.

Глашатая так прямо и сказала: старый хрыч.

– Потому что я там была.

– Что-то я тебе не верю, скромница ты наша истеричная… Раздеваться она не хочет!

– Скромницы нынче на вес золота! – спокойно возразила Леночка. – Вот, смотрите, директор просил показать вам лично. – Она развернула на столе рулон тысячерублевых купюр. По диагонали зеленого листа крупными черными буквами шла надпись: ЛЕНОЧКЕ ЛАТНИКОВОЙ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ДЕВУШКЕ, НА ПАМЯТЬ О ПОСЕЩЕНИИ МОСКОВСКОЙ ПЕЧАТНОЙ ФАБРИКИ ГОЗНАКА В ЗНАК НАШЕГО ВОСХИЩЕНИЯ И ГЛУБОЧАЙШЕГО УВАЖЕНИЯ. С ПОЖЕЛАНИЯМИ ФИНАНСОВЫХ УСПЕХОВ, ДИРЕКТОР (подпись), АРХИВАРИУС (подпись, дата).

Через две секунды вся кафедра нависла над столом, изучая надпись. Подлинность предъявленного артефакта сразу же подтвердилась многочисленными возгласами «Ух ты!» и «Вот это да!» Заведующий кафедры не нашел слов и зааплодировал.

Это был сокрушительная победа.

Но Леночке показалось мало. Она решила до конца насладиться триумфом:

– Сувениры из Монетного двора тоже имеются. Но они потяжелее будут. Шкатулку я оставила в учебной части. Принести или так поверите?

– Нет-нет! – испугался хрыч. – Я вам верю. «Автоматик» не желаете?

Она молча протянула ему зачетку.

Никаких сувениров из Монетного двора в УЧАСТИ уже не было. В среду утром перед занятиями Леночка притащила Глашатой хозяйственную сумку, заполненную шкатулками, украшениями, монетами и прочей дребеденью из благородных металлов. «Срочно передайте Финансисту! У меня в общаге сопрут!» Пришлось после второй пары отвезти все эти цацки к себе на сороковой этаж и положить в маленький сейф. Так в моем кабинете появилась банковская ячейка Елены Латниковой.

Девочка умеет блефовать. Чувствует момент. Это обнадеживает. Может быть, она успеет. В любом случае, проблем с кафедрой банковских дисциплин в ближайшее время у нее точно не будет.

Вторая наша встреча произошла абсолютно случайно.

Хватит врать. «Абсолютно случайно»!

Ну хорошо, я обставил все так, что наша вторая встреча произошла абсолютно случайно.

Дело было в понедельник утром. Я собирался утрясти некоторые вопросы с ректором, но не хотел заявляться к нему со знаменитым чемоданчиком. Начал думать, куда бы пристроить реквизит, уже собирался возвращаться к машине и тут вдруг встретил Леночку. Хотел было ее остановить, но она сама бросилась ко мне:

– О!!! А… О!..

– Леночка, я бы вам советовал начать с ПБОЮЛа[4]. Или, на худой конец, с «трех яиц»[5], потому что сразу связываться с акциями…

– Спасибо вам огромное! Это просто сказка! Мне столько всего понадарили! И шкатулку, и часы, и украшения, и медаль именную при мне сделали, и монеты в карман сыпались – все до одной поймала! – Слова, очевидно, закончились, и Леночка аж подпрыгнула, чтобы адекватно выразить эмоции.

– Я слышал, у тебя уже есть один «автомат»…

– Да!

– Поздравляю! Продолжай в том же духе. Кстати, ты не посмотришь за моим чемоданчиком? Я только схожу к ректору и вернусь. Три минуты, не больше. Найдется время?

– Это тот самый чемоданчик? – Она ткнула в него указательным пальцем, подняла голову, выдвинула вперед подбородок и посмотрела на предмет нашего разговора как через высокий забор.

– Угу.

– Хорошо! Я послежу, но если меня убьют, это будет на вашей совести.

– Опять неликвидные атавизмы пиаришь? Нет у меня совести, Леночка! Зато есть деньги. Вместе им не ужиться. Понимаешь, о чем я? Будут деньги – любая совесть заткнется. Моя, например, так и поступила. Молчит и не рыпается.

Да молчу, молчу. Иди уже давай быстрее.

Вернувшись, я увидел, что мой раскрытый кейс лежит на скамейке, а Леночка сидит рядом и держит в руках четыре толстые «котлеты». Заметив меня, она мило улыбнулась, и опять стала рассматривать пачки денег.

– Никогда не держала в руках такую сумму! – пояснила мне свой восторг и подцепила мизинцами еще одну «котлету», очевидно, чтобы поставить рекорд.

Честно говоря, я немного опешил. Когда уходил, кейс был закрыт на два кодовых замка. В каждом по пять дисков. Коды разные.

Не все так просто, оказывается. Сколько у нас еще скрытых способностей?

Выходишь из роли!

– Ну и как ощущение?

– Прикольно!

– Можешь оставить их себе.

Она вздрогнула, бросила деньги обратно в кейс, захлопнула его и отдернула руки.

– Надеюсь, ты хоть пару купюр умыкнула?

– Не смешно!

– Приобщаешь тебя к деньгам, приобщаешь, и всё без толку.

Леночка встала и принялась переминаться с ноги на ногу.

– Мне надо идти. У меня уже лекция началась.

– Конечно! Иди.

Чудо все-таки, а не девушка. Сколько ни смотрю ей вслед, каждый раз походка другая!

– Спасибо, что приглядела за чемоданчиком! Очень выручила!

– Ла-ла-ла, – отозвалось эхо.

Леночка обернулась и, не переставая цокать каблучками, крикнула:

– Не за что! что! что!

Обожаю это здание. Истинный храм знаний. Стены метровой толщины, коридоры-рекреации – есть, где эху разгуляться, стеклянный купол над центральной лестницей, балюстрады на галереях, высоченные потолки, огромные окна, старый добрый паркет, арки и, конечно же, чудеса. Куда без них? Дух старины и великих открытий витает в воздухе. Романтика! В какой-нибудь бетонной коробке Леночка смотрелась бы полной идиоткой, но здесь она героиня. Эдакая принцесса восемнадцатого столетия в аутентичном замке. И злобный колдун с сундуками золота в наличии имеется – козни строит, проходу не дает. Бежит от него принцесса куда глаза глядят, бежит, да всё почему-то кругами. Отпустить? Без нее будет скучно. Романтика исчезнет, а стены перестанут нашептывать предания.

Ну как, хорошая сказка получилась?

Эк тебя накрыло!

Экзамен

А потом началась сессия, и пришло время экзамена.

Экзамен закончился, а Леночка так и не появилась.

Киднеппинг с элементами стрит-рейсинга

Я заметил ее, мнущуюся у балюстрады. Принарядилась. Юбочка и туфельки те же самые, а блузку надела новую, с красивой вышивкой в виде старорусского орнамента, и еще брошку приколола – стеклянный цветок на металлическом стебельке. Ромашка, что ли? Смотрится неплохо. И можно спокойно хранить в общаге: не сопрут.

Наверное, хотела подойти, но, увидев толпу вокруг меня, передумала.

Я подошел к ней сам.

– Мужественный поступок, признаю. Уважаю людей со стержнем. Все-таки принципы?

Она понимающе улыбнулась:

– А больше у меня ничего нет.

Про сувениры молчи.

– Сочувствую вам, девушка а-ля Коперник!

– Я вам тоже, мужчина а-ля инквизитор!

– Конфронтация? Так не пойдет. Я не воюю с семнадцатилетними девчонками.

– Мне уже восемнадцать, – грустно ответила Леночка. – Можете воевать. Только поторопитесь, иначе не успеете: я чую дым костра.

– Быстрее не получается. Прости.

Она отвела взгляд.

– Кстати, ты замечательно выглядишь! У тебя праздник?

– У меня экзамен. У любимого преподавателя!

– Но экзамен закончился, а ты так и не заглянула…

– Не решилась…

Она втянула голову в плечи и принялась кусать губы. Глаза потухли.

Я перешел на официальный тон:

– Зря. Надо быть посмелее. С вами довольно сложная ситуация получается.

– Я как раз хотела об этом поговорить! – с надеждой выдала Леночка. – А когда вы будете в Академии в следующий раз?

– Не знаю… боюсь, что не скоро. Вероятнее всего, дня через три, а потом уже в следующем учебном году.

– Нет! – выдохнула Леночка. – Сессия заканчивается в пятницу!

– Ну хорошо, – я тяжко вздохнул, – давайте вашу зачетку. – Не хочу оставлять вас без стипендии. Раз уж она вам так нужна. Тоже деньги, верно? А без них никуда, – я хитро улыбнулся, и моя фирменная улыбка сработала.

– Нет, я так не могу, – заныла Леночка. – Скажите, а что надо почитать?

– Читать уже поздно, Латникова! На лекции надо было ходить. А сейчас мне пора ехать в компанию. С торгами сложности. Я сделал для вас всё, что мог. Попробуйте найти меня в понедельник утром.

Умеешь, скотина, умеешь!

– А… Понятно… – Леночка сразу прочувствовала, кто я и кто она.

– До свидания. Удачи вам в следующем году!

– Нет! – простонала Леночка. – Стойте!

– Ну что еще?

– Я пойду с вами до машины, и мы все обсудим по дороге!

– Хорошо, только не отставайте.

И понеслась!

Многие люди боятся, что за спиной к ним незаметно подкрадется старость, схватит костлявой лапой и уже никогда не отпустит. Вот они и бегут, нервно оглядываясь через плечо: не подкралась ли? Я никогда их не понимал.

Я тоже спешил и тоже нервно оглядывался через плечо, но за мной бежала юность и никак не могла догнать. Я слушал перестук ее каблучков и упивался этой музыкой. Сначала по паркету легко-легко – вечная классика, потом звонко – по мрамору лестницы и снова по паркету, но уже быстрее, затем гулко – по гранитным плитам холла и чуть приглушенно – по бетонным ступенькам крыльца и асфальту стоянки.

Не отставать было трудно. Уж об этом я позаботился, хе-хе! Леночке пришлось очень постараться, чтобы, протискиваясь и лавируя между толпами студентов – передо мной они расступались сами, – сохранять взятый темп и не терять меня из виду.

В сессию коридоры Академия переполнены. Студенты толпятся, подпирают стены, сидят на полу, на скамейках, на балюстраде – и УЧАТ. Редкое, трогательное зрелище. На экзамен их запускают по одному, оставшиеся перегревают нервную систему в коридоре. Стрелка тахометра в красном секторе, передача нейтральная. Система выдерживает недолго. Через пару часов ожидания те, кто прочитал всё, помнят в лучшем случае половину. Те, кто прочитал половину, помнят одну треть, но волнуются намного меньше. Те, кто ничего не читал, за время ожидания успевают прилично поднабраться знаний и совсем не переживают. Еще через час шансы получить положительную оценку окончательно уравниваются. Студенты впадают в сомнамбулический транс. Барабан продолжает крутиться. Тяните билетики…

Нет уж, ребятки, мы в такие игры не играем! Мы уж как-нибудь сами. Я совсем не против стрелки в красном секторе тахометра, но будьте добры, обеспечьте мне бешеную динамику или предельную скорость. По-моему, так честнее.

У нас и правила свои, и билеты казначейские.

А Леночка вообще молодец. Имела я вас всех в виду! Даже движок прогревать не стала. Чего зря дергаться? У нее бортовой компьютер от суперкара. И корпус приличный. А вот с движком и ходовой надо поработать…

Я мог бы идти помедленнее или схватить ее за руку, но зачем? Это свело бы на нет весь план. Пусть побегает. О! Чуть в Глашатую не врезалась. Надо поднажать. Традиции высшего образования подождут. Я прибавил шагу, но глаза оставил на затылке. С этой принцессой никакой определенности. А вдруг споткнется? Будем ловить.

Как она за мной бежала! Чудо в перьях! Дышит ртом, смотрит под ноги, волосы растрепались, правая рука прижимает сумочку к животу, левая выброшена в сторону для равновесия, верхняя пуговица на блузке расстегнулась…

Квинтэссенция юности в солнечных лучах.

На один короткий миг я даже засомневался: а не послать ли всю эту затею к чертовой бабушке? Все-таки первый курс – еще рано.

А потом уже поздно.

Наверное, я слишком резко остановился. Леночка врезалась в меня со всего маху.

– Дорожно-транспортного происшествия избежать не удалось, но пострадавшие отделались легким испугом, – проверещала она и восторженно посмотрела на меня. Глазенки – хлоп-хлоп. – Куда вы так торопитесь?

– Не распахивай глаза – душу видать. Рискуешь.

– Не волнуйтесь, это просто дурь!

– Тоже показывать не нужно.

Леночка послушно улыбнулась, глазки сузились.

– Другое дело. Так держать!

Про стипендию она уже забыла. Про заваленную сессию – тоже. Любимый преподаватель рядом, чего волноваться? Главное – люди.

Какого рожна я это делаю?

Перед глазами опять полыхнул Огненный бич, рисующий кровавую полосу на белоснежной блузке. А что там, под этой блузкой? И кожи, наверное, давно не осталось.

Если бы! Огненный бич не портит кожу. Ему нужна другая добыча. Он выжигает…

Сердце, алчущее любви. Ведет себя как ребенок.

Идиот! Она и есть ребенок.

Пальцы машинально поправили галстук и сквозь тонкий хлопок рубашки нащупали успокаивающий кевлар. Так ни одна ж сука не хлестнет и не стрельнет! Ну ничего, мы еще поквитаемся!

Выходишь из роли!

– Что с вами? Вам плохо? – забеспокоилась Леночка. – Сердце? Доктора вызвать? Нельзя столько работать! Вам надо больше отдыхать!

Я молча развернулся и побрел к машине. На фоне студенческих «Мерседесов», «Бентли» и «Мазерати» моя заряженная «Альпина» смотрелась бедной родственницей. Скромность – наше всё.

– Стойте! Подождите! Ну куда же вы?!

Разумеется, по дороге мы ничего не обсудили. Я на это и рассчитывал. Теперь главное – затащить ее в машину.

Двери открыты, движок прогревается, я сижу за рулем и барабаню пальцами по рычагу коробки передач. Меня слегка мучают сомнения. Перспективы не радуют, но что делать? В игру вступила третья сила, и забава стала необратимой. Теперь отходные пути закрыты, карты смешаны, правила изменились.

Леночка наклоняется, заглядывает в салон и что-то проникновенно щебечет. Она всё еще переживает о нашем столкновении и убеждает меня показаться врачу, потому что я ей «не нравлюсь».

Мне не хватает решимости, но и тянуть дальше нельзя.

Я вижу солнце в ее волосах. Светлая девочка…

Стоять ей неудобно. Левой рукой она держится за крышу, а правой то хватается за ручку двери, то убирает непослушные пряди с лица. Я показываю на сиденье справа от себя. Это просто вежливость. Леночка усаживается, не прекращая говорить. Ей очень важно донести до меня какой-то бред. Через минуту я закрываю дверь и прошу ее сделать то же самое, чтобы выхлопные газы не шли в салон. Она, не задумываясь, выполняет мою просьбу и продолжает эмоционально беспокоиться о моем здоровье. Мне остается только передвинуть рычаг и выжать газ. В конце концов ей уже восемнадцать.

Она пришла в себя, когда мы выехали за МКАД.

– Ой! А куда мы едем?

– В мою Корпорацию.

– Это надолго?

– Как пойдет.

– О, значит, поговорить успеем.

– Пристегнись. Кстати, как тебе моя машинка, нравится?

– Да, очень! Лучше, чем троллейбус! А как пристегиваться?

Консультация. Диагностика бортового компьютера

Сидит, в дверь вжалась, на меня украдкой косится и думает, я не замечаю. Представляю, что творится в ее голове! Мысли, скованные страхом, стукаются друг об друга, как замороженные куриные тушки. И нет ни одной спасительной идеи. Родители далеко, где-то под Харьковом. Отец – пьяница, мать – пенсионерка. Друзей нет. Даже позвонить некому, сообщить, что ее похитили. А ведь чувствует, что не просто так в машине оказалась. Пытается вспомнить, проиграть ситуацию, но придраться не к чему. Никто за руку не тянул. Сама села, сама дверь закрыла, сама решения принимала. Все получилось само собой. А теперь сидит в чужой машине наедине с малознакомым мужчиной и дрожит от страха. Правильно, в общем-то, делает.

Даже я не знаю, чем закончится наша поездка: очередным выигрышем или двумя горстками пепла под развалинами гигантской империи. В том-то и прелесть большой игры.

Только одно смущает: невелика честь – затуманить голову голодной студентке. Конечно, прямого воздействия не было, обошлось чистой манипуляцией, но всё равно. Тухло как-то получилось. Тухло.

Второй фол.

Уже молчу, чтобы не сорвалась. Успокаивать ее бесполезно. Только хуже будет. Глядишь, деревцами полюбуется, оно и отпустит. Рулю тихонечко, в правый ряд перестроился. И тут она заявляет:

– А я вас не боюсь!

Приехали!

Молчу от греха подальше.

– Что вы хотите со мной сделать? Только честно!

– Честно? Не представляю.

– Врете!

– У тебя же есть телефон! Позвони кому-нибудь и сообщи, где ты, с кем, куда едешь. Близкие будут в курсе, и ты успокоишься.

– Какой смысл звонить? С вашими-то связями! А вы правда не хотите со мной ничего сделать?

– Леночка!!! Р-р-р!!! На самом деле я хочу увезти тебя в сырую пещеру или подвал и там загрызть заживо, а потом обсосать и выплюнуть все твои косточки. Ну что, успокоилась? Отпустило немного?

Она отстранилась от дверцы и попыталась улыбнуться.

– Да, вроде полегче стало.

– Отлично. Истинные намерения выяснили, можно заняться делом. Итак, на лекции вы не ходили по принципиальным соображениям, а теперь хотите сдать экзамен, чтобы получать стипендию и продолжить обучение. Я правильно говорю? Поправьте, если ошибаюсь.

– Всё правильно, – ответила Леночка и тяжело вздохнула.

– Продолжим. Я предлагаю вам поставить оценку по своему курсу, дабы не перечеркивать вашего светлого будущего, но вы категорически отказываетесь. Скорее всего, опять-таки по каким-то своим принципиальным соображениям. Я правильно излагаю?

– Да. Так получилось.

Дорога пошла приличная. Можно было держать сто пятьдесят без особого вреда для подвески. Я набрал сто двадцать и перестроился левее.

– Проблему определили – едем дальше. Поймите и вы меня правильно: я целый семестр тоже не ерунду втирал. И за пару-тройку дней выучить весь курс даже при наличии желания и всех лекций не очень получится. А у вас и желания-то нет.

– Есть! И очень большое! – запальчиво крикнула Леночка. – Но у вас же какие-то совершенно необычные требования!

– Разве? У меня вообще никаких требований. Только сиди и слушай. Три тысячи за семестр – твои. Не хочешь слушать – не надо. Свободное посещение. Приходи сразу на экзамен. – Стрелка спидометра остановилась на ста пятидесяти. – Нет, Леночка, дело не в моих требованиях, дело в ваших принципах. У меня к вам вопрос: сколько вы заработали за этот семестр?

– Ноль, – ответила Леночка и сразу же поникла.

– Давайте не будем сходить с ума и просто уладим эту академическую формальность. Доставайте зачетку.

– Нет, – отрезала Леночка и отвернулась к окну.

Погода меняется на глазах. Солнца уже не видно. Почти полнеба затянуло тучами. Ветер гонит их прямо на нас. Дождя еще нет, но гаишники на постах уже накинули плащи.

– Здорово! Ваши принципы играют с вами злую шутку. Это какие-то совершенно неправильные принципы! Вредительские! Если вы себя не измените и будете культивировать в голове эту заразу: любовь, честность, ну и всё такое, то рядом с вами всем будет очень хорошо, а вам самой очень плохо. Вас очень быстро съедят. Каждый, кто окажется с вами рядом отгрызет по кусочку, а потом еще кусочек, и еще… И так до тех пор, пока у вас будет хоть что-то!

– И вы тоже? – надменно спросила Леночка.

Откуда у нее такой взгляд? Посмотрела как царица на простолюдина.

– Не перебивай преподавателя! Ну ладно, если бы вы просто не умели зарабатывать деньги! С трудом, но можно понять! Такое иногда бывает! Но отказываться, когда деньги сами идут вам в руки?! Не понимаю!

Отличная пошла дорога! Я перестроился в крайний левый ряд и чуток подбавил газку. Стрелка спидометра остановилась на ста восьмидесяти.

– Вы будете подыхать от болезни и голода, вам принесут еду и лекарства, а вы отбросите это все и скажете: «Уйдите от меня все, оставьте меня наедине с моими принципами, не надо мне от вас ничего!» Так оно и будет.

Двести тридцать.

– Вы хоть понимаете, что это не нормально?! Это отклонение! Это моральное уродство! Оглянитесь по сторонам, посмотрите, как люди живут, кто успеха добивается, подумайте, проанализируйте ситуацию минут пять и сами все поймете!

Двести шестьдесят.

– Вам ничего с такими принципами не светит! Даже умереть красиво не получится!

Двести девяносто.

– Я вам добра желаю!

Триста.

Хорош. Дальше «Бентли» «тошнит». Сбавляй.

Что-то она подозрительно затихла. Я сбросил скорость до ста пятидесяти и посмотрел на нее: уставилась невидящими глазами в лобовое стекло, по щеке текут слезы. Молчит. Насупилась.

– Что скажешь?

– Вы абсолютно правы! Я моральная уродка, и мне нет места в этом мире! – сказала и утерлась. И еще носом шмыгнула. – Я так думаю, – опять шмыгнула носом, – в свете вышесказанного вопрос об экзамене отпадает сам собой.

– Вы все поняли совершенно неправильно!

– Да?

– Да.

– И как же быть?

– Думайте, думайте. Я вас не тороплю. Кстати, в бардачке есть салфетки. Можете воспользоваться. Всё лучше, чем сопли по ладоням размазывать.

– Я хочу выйти! Высадите меня. Вы обещали! – Она потянулась к бардачку, открыла его, ойкнула и отдернула руки.

– Что случилось?

– Что это у вас там лежит?

– Много чего!

– Железное такое, похоже на рукоятку пистолета!

– А! Не бойтесь, это и есть пистолет. Ничего страшного, он не кусается.

– Газовый?

– Зачем газовый? Так и отравиться недолго. ТТ. Кстати, заряжен. Хотите пострелять из окна, когда притормозим? Только осторожнее с отдачей…

– А разрешение у вас есть?

– А у кого спрашивать? – Я повернулся к Леночке и подмигнул. – С моими-то связями!

– Вы нарушаете закон!

Я поспешил ее успокоить:

– Ничего, как-нибудь переживу.

– Значит, вы – мафия? – догадалась она.

– Не обижайте меня. Мафия – в самом низу пирамиды, а я все-таки поближе к вершине.

– Остановите! – простонала Леночка. – Мне плохо.

– Ладно, хочешь, я его выброшу сейчас же, если он тебя так нервирует? Жаль, конечно, хорошую вещь, завтра придется новый купить и снова пристреливать, но ради твоего спокойствия могу его выкинуть. Или давай по-другому сделаем: я позвоню ребятам, и через полчаса мне к машине поднесут разрешение хоть на гранатомет! Всё ради твоего спокойствия!

– Остановите машину. Пожалуйста! – снова простонала Леночка.

– А что с пистолетом делать? Выбрасывать?

– Что хотите. Мне всё равно. Только остановите машину. Вы очень плохой человек.

Получил?

– И куда ты пойдешь?

– Подальше от вас! Придумаю что-нибудь! Не пропаду. Остановите машину!

– Мы едем по скоростной автостраде. И уже проехали шестьдесят километров. Автобусы здесь не ходят. Переход на встречные полосы отсутствует. Ехать в обратном направлении строжайше запрещено. Так вас высаживать? Не пропало желание?

– Остановите, пожалуйста, машину. Я выйду.

Девочка закусила удила.

– Как прикажете.

Я медленно сбавил скорость и прижался к обочине.

– Прошу вас! Места не живописные, смотреть не на что, но капризы юной леди превыше всего!

Пистолет. Пустырь. Нелюбовь. Диагностика электроники

Она вышла из машины, опираясь на мою руку, и передернула плечами от холодного ветра. Я набросил свой пиджак ей на плечи.

– Что будете делать дальше?

– Не знаю, – искренне ответила она и удивленно мне улыбнулась. – Не думала, что вы остановите. Я испугалась, что вы… Я лишь хотела проверить.

– Нет проблем! Раз уж мы вышли, давайте разомнем ноги и подышим свежим автострадным воздухом! Я очень рад, что вы не доверяете людям. Хоть что-то восприняли из моих лекций. Для вас это особенно полезно.

Она не ответила. Уперлась взглядом себе под ноги и начала сосредоточенно тыкать носком правой туфельки в засохшую гусеничную колею. Потом опустилась на корточки, взяла в руки комок земли с бурыми травинками и стала разглядывать. Я заинтересовался:

– Чего там нашла?

– Трактор проехал – ромашку задавил, – проскулила Леночка.

– Не трактор, а бульдозер! Или экскаватор! Следы-то от гусениц, а не от шин! Понимаешь? Здешние застройщики не используют гусеничные тракторы.

– Да… конечно… Это очень важно… – пробормотала Леночка. – Как я могла перепутать?! Спасибо, что указали на мою ошибку!

Отвернулась. Природой любуется.

И мы тоже полюбуемся!

Пейзажик девочка выбрала снайперски, в аккурат для поднятия настроения! Свинцовое, нависшее небо. Поле, раскуроченное экскаваторами и слегка подрихтованное грейдерами. По периметру – остовы сгоревших гастарбайтерских вагончиков. Чуть дальше – серые параллелепипеды невнятного строительства, заглохшего и заброшенного в самом начале. А прямо перед нами – импровизированная мусорная свалка.

Холодная, дикая тоска, разлитая кругом, пробирает даже сквозь кевлар.

Представляю, как себя чувствует Леночка!

– Скажите, что вы видите. Только честно! – попросила она.

– Какая-то сука срезала у земли лоскут кожи, поковырялась в мясе, нагадила, оставила рану открытой и побежала гадить в другое место. Земля корчится и гниет. Холодное, мерзкое зрелище! А мы стоим и смотрим. Тьфу!

– Спасибо, – выдохнула она и всхлипнула.

А потом резко переменила тему:

– Зачем вам пистолет? Еще один инструмент для регулирования финансовых механизмов?

– Ну что за глупости? Это для забавы. По монетам пострелять, по банкам алюминиевым. Для финансов нужны более тонкие инструменты. Но о таких вещах в Академии не расскажут.

– Странно, вот вы преподаете экономику, а говорите совсем не экономические…

– Я никогда не преподавал и не буду преподавать экономику! Не оскорбляйте меня. Простите, что перебил, но я учу зарабатывать деньги. Это не имеет никакого отношения к экономике. Забыли, по какому предмету сдаете экзамен?

– Практика увеличения капитала, – тут же выдала Леночка.

– Вот именно! Вслушайтесь в эти слова: ПРАКТИКА УВЕЛИЧЕНИЯ КАПИТАЛА! Экономика здесь абсолютно ни при чем. Поняла?

– Да!

– Что ты поняла?

– Экономика здесь ни при чем! А трактор – это не бульдозер, у него колеса есть!

– Это еще с какой радости?

– Это я тоже поняла!

– За ромашку обиделась? Ну-ну.

Вдруг в ней что-то сломалось.

– Никто меня не любит! – ни с того ни с сего доверительно, как отцу родному, Леночка сообщила мне свою самую страшную тайну. – Почему?

Все-таки первый курс – это еще слишком рано.

Я промолчал. Нашла кому плакаться! Лучше бы взаймы попросила!

Как у тебя роли забавно переплетаются. Из разных спектаклей в одной сцене. Плохо играешь. Ребенок тебе не верит!

Она отошла на пару метров. Я увидел, как у нее дрогнули плечи и не на шутку испугался за свой пиджак. Время экстренных мер по спасению! Вперед, Цицерон! Я в два прыжка приблизился к Леночке сзади, подхватил падающий пиджак за рукава, снова набросил его на худенькие девичьи плечи и обнял это печальное вздрагивающее существо. Получилось что-то вроде смирительной рубашки на мускульных замках.

– Это потому что у меня ничего не получается! – заныла Леночка. – Кто-то может хорошо песни петь, кто-то стихи писать… А я даже экзамен сама сдать не могу-у-у…

Я немного ослабил объятья. Она тут же этим воспользовалась: выпростала свои ладони, судорожно схватила меня за предплечья и напряженно затихла. Видимо, рыдать в таком положении ей было не очень удобно. А вот если развернуться и прижаться щекой к моему плечу, то пойдет намного лучше! Молодчина! Рыдания продолжились с новой силой и прекращаться не собирались.

Пришло время маленького бонуса!

– Леночка! Красавица ты моя! Жаль, конечно, тебя разочаровывать, но должен сообщить, что ты ошибаешься.

– Что вы хотите сказать? – Она выскользнула из моих рук и отошла на шаг.

– Да так… Есть один парнишка, который к тебе не ровно дышит. Об этом весь ваш курс знает, и я, и Глашатая. Только ты одна пребываешь в неведении.

– Это вы сейчас только что придумали, да? Чтобы меня успокоить?

– Помнишь мою первую лекцию?

– Нет!!!

– В конце я всем присутствующим раздал по сто долларов.

– Ну!

– Один парнишка отказался и не взял. Вот тебе и «ну»!

– Да?!

– Я его и спрашиваю: «Чего это вдруг? Тоже любовь?» А он мне: «Зачем говорить о таких сложных абстракциях? Просто из солидарности. Не оставлять же девушку в одиночестве? Так, за компанию».

– И как его зовут? – спросила Леночка.

– А вот этого я тебе не скажу! Слишком уж ты торопишься.

– Так! Быстро говорите! – Она топнула правой ножкой и сжала кулачки.

Бедные туфельки! Интересно, что она запоет, когда каблук отвалится?

– Не скажу.

Леночка бросилась к машине, распахнула дверь и полезла в бардачок. Я стал чувствовать удары сердца. Сейчас она вылезет с пистолетом, и все пропало. Я уже ничего не смогу сделать. А это слишком большая потеря. Столько работы – псу под хвост.

Оказалось, я ее недооценил. Она вынырнула из машины, зажимая в правой руке сразу две или три салфетки, громко высморкалась и заявила:

– Я не сойду с этого места, пока вы мне не скажете, как его зовут!

– Ну что ты, хорошая моя! Конечно, скажу. Только попозже. Вот сдашь экзамен, тогда и скажу. Обещаю. Это, чтобы всякие сентиментальные мысли от экзамена не отвлекали. Договорились?

– Ну ладно, – смилостивилась Леночка. – А как он выглядит, ничего?

– Ты знаешь… вполне прилично! Очень даже!

Приглючилось же такое! Леночка с пистолетом!

Знамение. Знамение

Полицейский «Форд» с включенной мигалкой остановился в десяти метрах от нас. Завывание сирены резко оборвалось. Поставить, что ли, свою мигалку?

– Вы так мечтали о приключениях, Леночка, вот они и пожаловали. Это по нашу душу. Не испугался номеров. Смелый парнишка. Или глупый. Можешь ему рассказать о заряженном пистолете у меня в бардачке. Исполнишь, так сказать, гражданский долг. Глядишь, наши доблестные правоохранительные органы тебе благодарность объявят в письменном виде. За проявленное мужество в борьбе с незаконным оборотом оружия… Кстати – но это уже по секрету – у меня в багажнике лежит снайперская винтовка Лобаева. Пацаны дали поиграться на неделю, да все руки никак не дойдут…

Полицейский не спеша вылез из машины и вразвалочку направился к нам. Громила под два метра ростом. Выражение лица такое, будто он десять минут назад запил селедку литром йогурта и теперь мучительно пытается вспомнить: селедка была несвежая или йогурт просрочен? Короче, парень настроился решительно. Запястье правой руки специально повернул так, чтобы мы увидели наколку «За ВДВ». Пришли крутые перцы…

Ничего не имею против десантуры, но к себе в охрану набираю спецназ ГРУ. И навыков у них побольше, и пока что не подводили. А переплеты бывали такие, что ой-ой-ой!

Он остановился в двух метрах. Осторожничает.

Представился:

– Сержант Краснов. У вас все в порядке?

– Да, разумеется, – ответил я.

– А теперь пусть ответит девушка. Вопрос тот же.

– Да. Все нормально, – спокойно подтвердила Леночка.

Он посмотрел на меня:

– Будьте добры, отойдите от девушки на два шага вправо и разведите руки в стороны.

Я молча подчинился.

– Вы уверены, что у вас все в порядке и вам не нужна помощь? – спросил он Леночку.

– Да, конечно.

– Ваша машина стоит на обочине…

– Меня укачало, и я захотела выйти на свежий воздух. А почему вы спрашиваете?

– Тут всякое бывает на дорогах. Женщин крадут, продают, а потом выбрасывают. Через день кого-нибудь находим. Я решил убедиться, что вам ничего не угрожает.

– Так грамотно работаешь и все еще сержант? – спросил я, опуская руки.

– Потому и сержант… – он горько ухмыльнулся.

– Ну тогда мы поможем, как говорится, чем можем, честным сотрудникам внутренних органов! Погоди-ка минутку!

Я вынул из машины кейс, положил его на багажник и открыл.

– Бери, сколько унесешь в руках! Хорошим людям надо помогать!

– Настоящие?

– Обижаешь!

– Настоящие-настоящие, – неожиданно поддержала Леночка. – Он всем хорошим людям предлагает брать сколько хотят.

– И что, берут?

– Я не взяла, – ответила Леночка и потупилась, словно сказала или сделала что-то нехорошее.

– Ну, тогда и мы как-нибудь проживем, – решил сержант. – Счастливого пути!

Я дождался, когда «Форд» отъедет метров на сто, и передернул плечами:

– Брр!

– Что такое? – встрепенулась Леночка.

– Долго мы еще будем нервировать честных сотрудников правоохранительных органов? А то у меня есть предложение свалить поскорее из этого оккультного места, пока еще чего-нибудь не привиделось.

На этот раз она не возражала: вернула мне пиджак, юркнула в машину и пристегнулась.

– Как насчет перекусить? Есть хочешь?

– Хочу!

Старый друг. Страховка

Ресторан «Черный кот» пользовался громкой славой в очень узком кругу. Тут все было обставлено для своих: черные шторы на стенах, черная мебель, черные скатерти, черные фраки на официантах. Ни окон, ни электричества – только восковые свечи. Специфическая эстетика для особых случаев.

Никаких ритуалов, никаких развлечений, никаких женщин.

Тьма и тишина.

Тишина и тьма.

Ничего лишнего.

Адептов сюда не водили.

Серьезное место для серьезных встреч.

Помнится, последний раз я был здесь два года назад. Хорошо посидели…

А теперь привез Леночку…

Вообще-то за такие дела можно раствориться в воздухе и уже никогда не материализоваться в лучшем из миров. Рискованная шутка… Но должно обойтись. Все-таки хозяин этого темного кабачка – мой старый друг.

«Черный кот» прятался за деревьями в десяти километрах от федеральной трассы. Готический замок в современном исполнении. Сосновый лес и озеро прилагаются. Чистый здоровый воздух. Граф Дракула и мечтать не мог о таком особняке.

Рекламы и указателей не наблюдалось. Сначала въезд преграждали двое охранников и оранжевый шлагбаум с табличкой: «Частная территория». Это для случайных машин. Потом дорога упиралась в стальные шипованные ворота и пятиметровую каменную стену. По углам стены и над воротами – охранные башни с бойницами. Всё, как полагается в настоящей крепости. Только вместо лучников – пулеметчик и автоматчики. Поправка на время.

Ворота были крепкие, закаленные, рассчитанные на полноценный штурм. Шесть лет назад на скорости около сотни в них врезался бронированный «Хаммер». Хрупкая оказалась машинка. Не для экстремальной парковки. На воротах даже вмятины не осталось – только пара шипов затупилась.

Приятное место. Сидишь себе, отдыхаешь. Все тихо-спокойно – и вдруг такие спецэффекты, такой драйв, будто тебе все внутренности ледяным душем окатило! Прикольные ощущения! И мозгам разминка, и заодно можно узнать, из чего у тебя сделаны нервы. Когда-то мне здесь очень нравилось. Потом надоело. Скучно стало.

Шлагбаум Леночка восприняла относительно спокойно, а метров за тридцать до ворот, когда сосны расступились, открывая вид на замок, она вцепилась в ручку двери и заерзала на сиденье, как на сковородке. Больше всего ее напугали ворота. Мы уже въехали на стоянку, а она все еще выворачивала шею, глядя, как сходящиеся створки отсекают нас от внешнего мира. Ну и глазенки!

Полминуты она сосредоточенно рассматривала замок. Наконец выдала:

– Окна узкие даже для готики. На трубах черные кошки вместо петушков. Это нормально?

– Это коты.

– Откуда вы знаете? Проверяли?

– Дизайнер сказал.

Леночка передернула плечами.

– Как же надо ненавидеть мир, чтобы жить в таком доме!

– А ты сама-то любишь его, этот прекрасный добрый мир?

– Так нечестно, – отозвалась Леночка. – О присутствующих не говорят.

– Зато счет один – ноль в мою пользу.

– На чужом поле.

– Да нормальный дом! Крепкий, добротный, спокойный! Чего ты?

– Тюрьма это, а не дом, – прошептала Леночка, глядя в бардачок. – Там, наверное, вампиры в гробах спят! Тьма и беспросветность!

– Беспросветность, Леночка, это у тебя. А здесь живут неисправимые оптимисты, и, можешь мне поверить, они умеют радоваться жизни. Просто радость у них черная. Как икра! Любишь черную икру?

– Понятно… Два – ноль. Вы победили. Реванша не будет.

Она затихла, обняла себя за плечи и вся сжалась.

У соперника проблемы с полем.

Всю дорогу Леночка то и дело впадала в легкий транс. Поглядывала на меня украдкой, прижимала колени к двери и нервно оправляла юбку. При этом делала вид, что я ее совершенно не волную. Дескать, всего лишь задумалась, о своем размышляю, а деревянная мимика, остекленевшие глаза и дерганые движения – это к делу не относится.

Профессиональные приемы соблазнения в исполнении Леночки меня не на шутку пугали. С таким же успехом она могла бы повесить на грудь табличку: «Хочу любви, прямо сейчас! Не проходите мимо!» Трудно ей будет в жизни. Сядет к случайному водителю – и здравствуй приключение!

Она действительно боялась. Я чувствовал ее страх. Терпкий, будоражащий, он разливался в воздухе незримыми флюидами и щекотал мне ноздри. Беззащитная девушка наедине с мужчиной, которому доверяет наполовину. Как тут не бояться?!

Вроде бы все понятно и особо удивляться нечему, но меня смущала эта странная периодичность. Вот она дрожит от страха, вжавшись в дверь, и видит во мне потенциального насильника. Потом открывает рот, несет какую-то чушь – и я тут же превращаюсь в самого близкого ей человека, она готова меня обнимать, делиться сокровенными тайнами и мечтами. Казалось бы, друзья навек! Но нет! Проходит минута, две… У меня на рубашке еще не высохли ее слезы, а Леночка снова прижимается к двери, и я чувствую ее страх.

Схема нашего доверия – четыре метаморфозы в час.

И вот опять то же самое. Пора выходить, а Леночка обнимает себя за плечи и дрожит, как будто в проруби искупалась.

О какой игре может идти речь?!

Поначалу идея затащить сюда Леночку казалась мне забавной и логичной одновременно, но теперь почему-то стало не до смеха, да и логики во всем этом спектакле поубавилось. Узкая дорожка разветвлялась на множество вероятностей, подсветка наиболее выигрышных направлений неожиданно исчезла, и я остался в темном лабиринте с горсткой пепла в руках.

Я заглушил двигатель, но почему-то не спешил вынимать ключ.

– Что не так? – спросила Леночка.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза.

Ты уверен?

Будешь тут уверен, когда рядом такой ангелочек с пушистыми ресницами! Не очень-то она похожа на горстку пепла. Скорее комок оголенных нервов. Неужели Огненный бич выжег не всё?

Угадал.

Тогда это еще хуже. И в десять раз больнее. Они вернутся и добьют наверняка. Ошибка должна быть исправлена. Оставить подранка – позор. Я почувствовал, и они почувствуют.

Мягкая ладонь осторожно коснулась моего лба.

– Вы горячий, – сказала Леночка. – Вы болеете, у вас температура.

– Не бойся: я не заразный.

– А почему глаза закрыли? Вам плохо? Голова болит?

– Леночка, вы верующая? – спросил я и открыл глаза.

– Да, – серьезно ответила она и убрала руку.

– Часто ходите в церковь?

– Нет, но стараюсь.

– Когда последний раз были?

– В воскресенье.

– Значит, серебряный крестик на вашей груди – это не просто бабушкин подарок и дань моде?

– При чем тут мода?! – крикнула Леночка и тут же еле слышно прошептала: – Что происходит?

– Пока еще ничего.

Она с тоской посмотрела на ворота, отсюда они выглядели не так устрашающе. Темные башни замка и черные коты на фоне багрового заката смотрелись намного эффектнее. Такая эстетика мне нравилась, а Леночка не знала, куда от нее бежать.

– Мы не можем поужинать где-нибудь еще? – с надеждой спросила она, по-прежнему глядя на ворота.

– Можем, но у меня здесь деловая встреча.

– Почему же вы медлите?

– Думаю. Видишь ли, это несколько необычное место…

– Я уже поняла!

– Это очень нехорошее место. Тебе сюда нельзя.

– Я знаю, что это за место…

Она знает.

– Откуда?

Леночка повернулась ко мне и пожала плечами:

– Чувствую.

Чувствует.

– Но вы ведь не возложите меня на алтарь? Хотя на роль жертвы я подхожу по всем параметрам…

Это она тоже знает… Начитанная девочка.

– Здесь не проводят ритуалов.

– А если бы проводили?

Теплая рукоять меча сама легла в ладонь…

С такими умницами ты еще не играл?

– Вообще-то, мы договаривались насчет пещеры или подвала. А вы привезли меня в склеп. Меняете правила по ходу игры?

В следующий раз прицельней шути.

– Вы ведь меня любите? Это я тоже чувствую. Только не понимаю! Сильнее денег…

– Леночка!!! Не богохульствуй!

– Пистолет будете брать?

– Не знаю. Наверное, нет.

– А вы не торопитесь. Вы хорошо подумайте! Не нравится мне здесь.

– Честно говоря, мне уже тоже.

– Оставьте меня в машине, и всем будет хорошо.

– Шутишь? Машина-то застрахована, а вот если с тобой что-то случится…

– Никто не заплачет! – железным голосом сказала Леночка.

– Давай сделаем так: я выйду на пару минут, погуляю рядышком, сам подумаю и тебе не буду мешать.

Когда я открыл дверь, Леночка вцепилась в мое запястье обеими руками:

– В этой команде вы не самая большая шишка?

Я попробовал освободить руку. В результате Леночка чуть не оказалась у меня на коленях.

– Пусти!

– Вы меня правда любите?

– Душу спрячь! – грубо сказал я и вышел из машины.

Молилась она истово. Сияния в салоне я не заметил, но охрана в башнях у ворот заволновалась. Ребятки перешептывались, принюхивались и крутили головами во все стороны. Правда, увидев меня, тут же отворачивались, но сам факт!

Нашел, где устроить рандеву с набожной студенткой!

Правила изменились по ходу игры.

К чертям собачьим!

Я сел в машину и повернул ключ зажигания.

– Поехали отсюда. Пообедаем где-нибудь еще!

– А как же деловая встреча? Отменяется?

– В другой раз пообщаемся!

– Нехорошо, – вздохнула Леночка. – Так неправильно. Люди будут вас ждать. Что они подумают?

– Ничего хорошего! Это точно!

– Тогда пойдемте. Я не хочу портить вашу репутацию. Мы же не по пьяни сюда приехали! Значит, надо было зачем-то. Вы же все рассчитали заранее, готовились, а теперь вдруг запаниковали. Решения, принятые в панике, как правило, губительны для игрока. Вам ли не знать! Они подумают, что вы испугались, поймут, что у вас есть слабые места, и в следующий раз обязательно это используют. Дорога назад отрезана. Придерживайтесь прежней линии. – Леночка подумала секунду и уже совсем другим голосом добавила: – Вы ведь присмотрите за мной? Договорились?

– Но…

– Мне некуда возвращаться. У меня за спиной костер, и он уже пылает. Видите отсветы впереди?

– Это всего лишь закат. У тебя за спиной солнце!

– Вы уверены? – Она наклонилась ко мне. – Уж больно здорово припекает! Присмотритесь внимательнее!

Она подвинулась еще ближе.

Теперь я чувствовал ее горячее дыхание на своем лице. Душа распахнута настежь – ни страха, ни похоти, ни любви, только боль и пустота. А на самом дне, глубоко-глубоко, ползают огненные змейки. Значит, еще не закончили, еще есть, чем поживиться.

Две слезинки медленно вытекли у нее из глаз…

– Это похоже на солнце?! – спросила она и отстранилась.

– Никогда так больше не делай! Особенно со мной!

Я заглушил двигатель и вынул ключ. Потом вытер слезы у нее на щеках.

– Будут о чем-то спрашивать – молчи. Никому ни слова. Говорить буду я. Поняла?

– Да. Что еще?

– Ничего не бойся. Воспринимай это как Замок Ужаса в Диснейленде. Не получится – вспомни какое-нибудь побережье: Канары, Сейшелы, Красное море, Майами – всё, что угодно.

Леночка грустно усмехнулась.

Пьяного батю в луже она вспомнит!

– Ялта, Сочи, нет? Что, совсем по нулям?

Она грустно кивнула.

– Тогда держись за мою руку и не отпускай! Сядем рядом, а не напротив. Теперь всё, на выход!

Нас никто не встречал, но золотой канделябр с тремя горящими свечами и столовое серебро украшали только один столик – в центре круглого зала. Метра два вокруг столика были освещены. Дальше все окутывала тьма.

Мы ждали недолго. Только Леночка освоилась в полумраке, к нам подошел официант, посмотрел мне в глаза, сказал «Мяу» и повернулся, чтобы уйти…

В этот миг Леночка выпустила мою руку, чтобы взять черную папку-меню. Официант сделал пару шагов, развернулся и зашипел. Волосы на его голове стали дыбом, глаза загорелись зелеными пятачками, зрачки вытянулись вертикально, лицо стало покрываться шерстью, на пальцах выросли когти… Он оскалил трехдюймовые клыки и присел для прыжка. Мой меч уперся ему в горло. Котяра передумал прыгать, снова заделался человеком, жалобно мяукнул и убежал.

– Что-то паленым запахло, – сказала Леночка, не отрываясь от меню. – Вы чувствуете?

– Ерунда, не обращай внимания.

Леночка отложила папку, наклонилась ко мне и проговорила отстраненно, почти не размыкая губ:

– Здесь все очень дорого.

– Зато готовят вкусно, – ответил я.

Вообще-то деньгами здесь никто не расплачивался. Случайные люди сюда не попадали, а для своих всё бесплатно. Угощайтесь на здоровье! Цены в меню – часть стилизации. Но Леночке об этом знать не обязательно. Пусть поест. Запишем на мой счет. Для полноты стилизации.

– Вы что-нибудь выбрали? – прошептала Леночка.

– Да, я уже все заказал. И тебе тоже. Минут через пять принесут салат, потом первое и второе. Чтобы всё съела! Тебе нужно набраться сил.

– А что на второе? – спросила она с любопытством голодной бедности.

– Стейк из австралийской мраморной говядины, – ответил я, страшно прищурившись.

Леночка уже приоткрыла рот, но тут же глотнула воздух и продемонстрировала мне японскую улыбку. Сама нащупала мою ладонь и сжала ее изо всех сил. Улыбка сразу же куда-то подевалась.

Я думал, после небольшого инцидента со спецэффектами нас будет обслуживать другой официант, но нет, два салата из морских деликатесов притащил все тот же парнишка, только теперь – с пластырем на горле. Мурчит, ластится – прощения просит. Ну и повадки! Так и норовил потереться об меня бочком. Убежал только после того, как я сказал: «Брысь!»

Леночка дождалась, когда он растворится во тьме, и тут же перекрестила свой салат. Подумала секунду и быстренько, украдкой, перекрестила еще и мою тарелку. Заодно, надо полагать. После этого она старалась на меня не смотреть. Перепугалась жутко. Руки дрожат. Губы тоже. Набросилась на кальмаров с креветками, и давай их сосредоточенно уплетать за обе щеки. Едва успевала прожевывать.

– Приятного аппетита, Леночка.

– Угу… Пасибо… Ам… Уф-ф…

Смотрит в тарелку и чавкает на весь зал. Да еще причмокивает. Я не стал ее отвлекать. Пусть. Может быть, успокоится.

Не успокоилась. Краской начала заливаться. Мордочка покраснела.

Сейчас подавится…

– Как насчет алкоголя? – тихонько спросил я.

Леночка стала жевать медленнее, сглотнула, потом еще раз и еще.

– А вы что посоветуете? Надо?

Я кивнул.

– Вино? Красное?

– Водка. Белая. Мягкая. Холодная. Две по пятьдесят.

– А вы?

– Воздержусь. Нужды нет.

– Только меня хотите… ик!.. успокоить?

Я снова кивнул.

– Хорошо! Выпью! – Она махнула рукой. – Пусть будет по-вашему!

Водку еще не принесли, а чавкать Леночка уже перестала. Вспомнила о манерах и снова превратилась в культурную, воспитанную девочку, за которой нужен глаз да глаз. Чудо в перьях!

Мы почти допили чай…

Леночка любовалась распустившейся хризантемой в стеклянном заварнике, когда свечи затрещали, «зафыркали», и «заплакали» черными «слезами».

Я выбрал в телефоне самую яркую подсветку и положил его на стол экраном вверх.

Ш-ш-ш-ш-ш-шшшш… Легкое колебание воздуха – и свечи погасли. Телефон продолжал светить, но Леночка икнула.

Я прошептал ей на ушко:

– Не бойся, так и должно быть. Добро пожаловать в театр теней!

Леночкина ладонь вспотела и могла выскользнуть. Это будет совсем некстати. Я сжал ее запястье. Так надежнее.

Перед нашим столиком нарисовалась абсолютно черная фигура. Непонятно было: пошатывается она или расплывается.

– Присаживайся, – сказал я. – Прости, что разбудил. Давай словами. Пусть слышит.

– Ш-ш-ш-шутник! – ответила тьма голосом ожившей мумии и довольно заскрипела, усаживаясь в кресло напротив.

От этого смеха кожа у Леночки покрылась мурашками.

Наконец мой друг успокоился и произнес:

– Рад встреч-ч-че. Ис-с-свини за перс-с-сонал. Проблемы с-с-с кадрами, с-с-сам понимаеш-ш-шь.

– Леночка, познакомься с величайшим финансистом всех времен.

Черная фигура встала и скромно отрекомендовалась:

– Вс-с-сего лиш-ш-ш-шь бледная тень Великого Мас-с-стера, прос-с-стите с-са каламбур! Вс-с-сего лиш-ш-ш-шь бледная тень… – И снова скрип, как железом по стеклу. Сам пошутил, сам посмеялся. Никто не умер. Шутка удалась.

«Тень» опустилась в кресло.

– Как жизнь? – спросил я.

– Как вс-с-сегда. Делаю потих-х-хоньку с-с-свое ч-ч-черное дело. О тебе давно нич-ч-чего не с-с-слыш-ш-шал. С-с-сабыл с-с-старых друс-с-сей? С-с-совс-с-сем отош-ш-шел от дел? Вс-с-сё играеш-ш-шь в с-с-свои маш-ш-ш-шинки?

– Уже доигрался. Утром выпускаю монстра. Либо он сожрет меня, либо порвет рынок.

– Пас-с-сивный инвес-с-стор играет ва-банк?

– Именно так.

– Уверен?

– Нет.

– Я бы повременил. Оч-ч-чень неудач-ч-ч-чный момент. Многовато ш-ш-шелающ-щ-щ-щих на твое месс-с-сто. Одна ош-ш-шибка – и ты больш-ш-ше не поднимеш-ш-ш-ш-шься. С-с-сатопч-ч-чут. Поэтому, ес-с-сли нет увереннос-с-сти…

– Времени тоже нет.

– Поч-ч-чему?

– Огненный бич. Он засветился на моей лекции! Ты знал?

Тьма не ответила и растворилась в сумраке.

– Не увиливай! И девушку не пугай!

В кресле напротив снова объявился черный силуэт.

– Прош-ш-шло больш-ш-ше ч-ч-четырех-х-х мес-с-сяцев!

– Всё верно.

– Так с-с-сач-ч-ч-чем с-с-спраш-ш-шиваешшшшь?

– Хотел проконсультироваться со знающим человеком!

Тьма снова заскрипела, оценив шутку.

– Не лес-с-сь. Не с-с-советую. Он обх-х-ходил с-с-свои владения. Это наш-ш-ша вотч-ч-чина. Мы ш-ше его не в монас-с-стырь пос-с-слали!

– Последнее время вы и в монастырях неплохо окопались.

– Не во вс-с-сех-х-х! Но мы над этим работаем…

– Огненный бич, – напомнил я.

– Это прос-с-сто ош-ш-шшипка. Дос-с-садное недорас-с-сумение!

– Это неуважение!

– А с-са ш-ш-што тебя уваш-ш-шать? Ты уш-ш-шел от дел, на вс-с-стреч-ч-чах не покас-с-сываеш-ш-шьс-с-ся. Молодые тебя не с-с-снают.

– Это их проблемы.

– Не с-с-советую. Рас-с-свейся, ус-с-строй пароч-ч-чку революций, принес-с-си угнетенным народам с-с-свободу.

– Надоело уже. Я хочу просто играть в свои машинки.

– Вот и хорош-ш-ш-шо! Кто тебе ме-ш-ш-шает? С-с-сач-ч-чем пепел ворош-ш-шить?

– Огненый бич испортил мою лучшую машину!

– Не оч-ч-чень-то она ис-с-спорч-ч-чена!

– Это жалкий тюнинг. Ты не видел заводской версии.

– Так покаш-ш-ши. Отпус-с-сти руку и я в-с-с-се увиш-ш-у.

– Уверен?

– Ш-ш-ш-шутка! Поч-ч-ему ты не приш-ш-шел ко мне с-с-сразу? Мы бы с-с-сами в-с-с-сё отмотали.

– Тогда не было времени, сейчас оно появилось. Я хочу исправить вашу ошибку.

– Ворош-ш-ш-шить пепел? Давай! Только бес-с меня!

– Я на тебя рассчитывал. Услуга за услугу.

– Помню, но не могу. Ты, мне, конеш-ш-ш-ш-но, помог, но…

– Ладно, забудь…

– Играеш-ш-шь на наш-шем поле по наш-ш-шим правилам, с-с-сахапал с-с-себе с-с-самый ш-ширный кус-с-сок, но… ты ведь не наш-ш-ш. Пока ш-што об этом с-с-снаю только я. Пос-с-сле твоих с-с-сабав с пеплом ус-с-снают и ос-с-стальные.

– Они ничего не узнают. Я все сделаю чисто. По вашим правилам. Дело не в машине. Это гордость. Нельзя шалить на моих лекциях! Кажется, кто-то этого не понял. Придется объяснить доходчивее. Так сойдет?

– С-с-слиш-ш-шком многим придетс-с-ся объяс-с-снять!

– Это ничего! Я умею быть убедительным. У меня даже в Академии стопроцентная посещаемость лекций. Мне верят студенты Финансовой академии! Думаешь, ваших не разведу?

Кожа у Леночки снова стала гладкой.

– Не с-с-снаю. Мош-ш-шет быть… А мош-ш-шет, и нет. Пос-с-стновато прос-с-снулс-с-ся.

– Время – всего лишь переменная. Что хотим с ней, то и делаем.

– Да ушшш… Это тебе не пепел ворош-ш-шить! Мош-шет быть, отмотаем?

– А в следующий раз опять перематывать? Нетушки! Дешевле устроить спектакль. Раз и навсегда! Заодно с молодыми познакомимся. Но если вдруг…

Тьма растворилась в сумраке.

– Ты понял мою просьбу? – резко спросил я.

– А мош-ш-шет не надо? – заныла тьма. – Мы х-х-хоть и в рас-с-сных командах-х-х, но ты мне нравиш-ш-шься, с-с-с тобой интерес-с-сно опщ-щ-щатьс-с-ся и мне будет оч-ч-чень ш-ш-шаль…

– Ты понял мою просьбу? – крикнул я, вставая.

Тьма отшатнулась, просочившись сквозь кресло. Затем опять вернулась на место.

– Х-х-хорош-ш-шо, я с-с-сделаю вс-с-сё, ш-штобы твоего монс-с-стра никто не тронул, но, с-с-сам понимаеш-ш-шь, это не гарантия. Надеюс-с-сь, ещ-щ-ще увидимс-с-ся.

Тысяча свечей зажглись одновременно. Вспыхнуло красное золото, засверкали бриллианты, рубины, изумруды…

Леночка зажмурилась, ослепленная блеском невиданной роскоши. Потом встала как зачарованная. Панорамная мозаика из драгоценных камней на красном золоте кому угодно вскружит голову. Это тебе не чемоданчик с валютой! Величайший финансист меня переплюнул. Камни сильнее гипнотизируют. Никакого сравнения. Совсем другая магия.

Это был закат.

Всего лишь закат.

У меня за спиной – краешек солнца на фоне тропической зелени, у нее за спиной – багровые облака и алое небо. Над нашими головами – первые звезды.

Камешки двигались. Свечи гасли. Через пару минут солнца уже не останется. Потом померкнут облака. Тьма придет быстро, а вместе с ней и приключения. Вопрос десяти минут. Отвести взгляд невозможно.

Я в свое время не смог.

Пришлось коротать ночь с бутылкой виски и мечом наголо.

Но Леночке такие подвиги ни к чему. Минут через пять я ее уведу. А пока пусть посмотрит.

И мы тоже полюбуемся. Мало найдется в мире картин, притягательнее этой: отблески сотен тысяч самоцветов и пылающего золота в распахнутых глазах красивой девушки, алчущей любви. Вот это эстетика! Вот это катарсис!

Душа нараспашку.

Я не сразу понял, что Леночка смотрит на меня. И смотрит очень внимательно. Сколько прошло времени: секунда, две, пять?

– Вы ее не получите, – прошептала она. – Камешков не хватит.

– Я надеюсь.

Она улыбнулась и протянула мне руку.

– Тогда пойдемте, нам пора. Скоро стемнеет.

– Не торопись… Ты уже поняла, что можешь забрать с собой любые самоцветы? Они очень легко вынимаются. Принцип тот же: бери, сколько унесешь в руках.

– Мы это уже проходили с одним чемоданчиком. Нет!

– Зачем же так злобно?

Она мило улыбнулась:

– Не хочу портить уникальный шедевр.

– Нравится?

– Чертовски красиво!

– Я тут однажды рассвет встретил.

– Представляю!

– Хочешь всю оставшуюся жизнь провести в такой же роскоши и каждый день видеть небо в бриллиантах? Могу устроить. Только пожелай.

– За что? – печально спросила Леночка, пытаясь выдернуть руку.

– За красивые чистые глаза.

– Разве это преступление?

– Это повод.

– Послушайте, у меня больше нет сил спорить. Я устала. Просто уведите меня отсюда. Деловая встреча, как я понимаю, окончена, и мы можем идти. Нет?

– Видишь ли, все несколько осложнилось… Кто же мог предположить, что мой друг уберет шторы и начнет устраивать… – я несколько раз медленно провел рукой над нашим канделябром туда-сюда – свечи зажигались и гасли в ритме моих движений, – …альтернативную иллюминацию? Он очень редко это делает. Один раз в два-три года и только на очень важных мероприятиях. Видимо, ты ему понравилась. Это знак расположения. Короче, тебе придется что-то отсюда взять. Иначе мой друг обидится.

Леночка побледнела.

– Но я не хочу ничего брать!

– Надо. Моего друга лучше не обижать. Считай это подарком.

– Но так не честно!

Я пожал плечами.

Она подошла ко мне встала на цыпочки и прошептала:

– Вы с ума сошли? Мы же договорились! Забыли?

Я медленно отстранился.

– Ты сгущаешь краски. Все не так плохо. Считай это обыкновенной задачей.

– Решение есть?

– Придумаешь – будет.

– Уточните условие.

– Ты должна покинуть зал не с пустыми руками. Причем брать нужно только то, что действительно имеет ценность или может пригодиться, то, что значительно облегчит жизнь или доставит удовольствие.

– Темнеет, – проскулила Леночка.

– Думай.

– Тут везде золото и кровавые камни! Даже вилки серебряные! Зачем они мне в общаге?! А свечи здесь нехорошие! О чем прикажете думать?! Вы меня предали!

Она всхлипнула и со злости схватила все салфетки, что были в вазочке.

В следующий миг я уже тащил ее к выходу.

Высморкалась Леночка на улице.

– Всё хорошо. Успокойся.

Я попытался ее приобнять, но она вырвалась и отбежала на пару метров.

– Не прикасайтесь ко мне! Слышите? Больше никогда!

Свежий воздух и глубокие сумерки ее не отрезвили.

– Просто успокойся.

– Успокоиться?! Вы меня предали! Я вам этого не прощу!

– Давай для начала выберемся отсюда, а уже потом будешь осуществлять свою месть. Или предпочитаешь остаться среди этих башен?

– Угрожать вздумали? Ну знаете, это уже слишком! Сама выберусь! – Она повернулась ко мне спиной и бодро шагнула вперед – навстречу холодным прицелам и оскаленным клыкам.

Н-да, недалеко ушла, коза упертая. Стрелки прятались в башнях – Леночка их не видела, – а рычащая пантера лежала прямо на тропинке и преграждала путь. Черная шерсть почти сливалась с матовыми плитами тропинки. Хищная кошка медленно встала и принюхалась. Леночка неуверенно попятилась. Я положил руки ей на плечи. Пантера зарычала, снова оскалила клыки и выпустила когти.

– Здесь нельзя нервничать и устраивать истерики. Не то место. Стража беспокоиться начинает. Постарайся взять себя в руки. Договорились?

– Угу, – выдохнула Леночка, не разжимая губ.

– Шагни в сторону, – тихо сказал я. – Медленно, без резких движений.

– А вы? – не оборачиваясь, спросила Леночка.

– Пиджак придется сменить.

Она глубоко вдохнула и не противилась, когда я медленно отодвинул ее с тропинки влево.

Всё – поехали!

Пантера изогнулась и прыгнула мне на грудь. Устоять на ногах не получилось. Мы покатились кубарем по зеленому газону. Костюму – хана, охране – забава. Наконец мне кое-как удалось встать и отшвырнуть надоедливую кошку на пару метров. Но клыкастая черная тварь не собиралась успокаиваться. Еще один прыжок – и мы снова катимся по траве, подальше от Леночки. Острые как бритва клыки хватают меня за руки и не хотят отпускать. Соскучилась киска. Давненько не виделись. Теперь так легко не отделаться.

Один раз мне даже удалось уклониться от черного комка шерсти, но следующий прыжок меня снова опрокинул.

– Всё, всё, хватит! Отстань, Бестия! Уже всего обслюнявила! – Я почесал ее за ушком. Она тут же облизала мне нос и ткнулась мордой в плечо.

– Я тоже соскучился, маленькая, но мне пора! Видишь, Леночка ждет? Надо идти.

Я встал и отряхнулся. Пиджак точно придется менять. Совсем заработался: о киске забыл.

Пантера улеглась у моих ног и вцепилась зубами в брючину. Красноречиво.

– Леночка, моя машина сразу же за тем флигилечком. Лови ключи. Нажмешь на кнопочку с большой стрелочкой – двери и откроются. А мы тут еще немного покувыркаемся. Пять минут – о’кей? Давай, беги. Ты держалась молодцом. Умничка.

Я наклонился к Бестии и схватил ее за шею.

– Ну все, тварь, попробуй выкрутиться! Как тебе это?!

Выкрутилась, зараза!

К машине Леночка не пошла. Шагу в сторону не сделала. Где я ее поставил, там и простояла всё это время. Наблюдала за нашими игрищами боясь шевельнуться.

– От вас травой пахнет. Удивительный запах. Настоящий.

– Тайм-аут закончен. Пора ехать. Все еще дуешься?

– Немножко. – И тут же добавила: – совсем чуть-чуть!

– Ну что, идем вместе?

Леночка передернула плечами и боязливо оглянулась на особняк.

– Только побыстрее! Меня уже трясет от этого места!

– Давай лапку. Мир?

– Наполовину! – ответила Леночка и радостно заулыбалась, протягивая мне руку.

Плач о хорошем человеке. Стратегические планы

В машине она немного успокоилась и уже собралась мучить меня вопросами, но я ее опередил:

– Это был наш человек в министерстве финансов. Точнее, следующая ступень эволюции человека. Когда я ему помог, он еще не был великим финансистом. А я уже тогда был сволочью. Огненный бич – это такая змейка. Она не кусается – только лижется. Больше ничего сказать не могу. Вопросы не благословляются.

Дошло.

Призадумалась.

Стоянку покинули в тишине.

Как только выехали за ворота, Леночка тихонько заплакала, на трассе она уже вовсю рыдала. На этот раз причиной ее печали стала моя судьба.

– А вы ведь могли стать хорошим человеком! – причитала Леночка и снова сотрясалась в рыданиях. – Вы ведь могли!

Салфетки в бардачке таяли неимоверно быстро.

Бедняжка никак не могла смириться, что хороший человек из меня не вышел. Минут через десять я и сам начал об этом переживать.

Переключи ее.

– Вы бы лучше о себе подумали! Скажите, например, как вы себя чувствуете?

– Вымотанной, разбитой, измочаленной, ни на что не годной и выжатой как лимон! Мы еще никуда не приехали, а я уже падаю от усталости и, кажется, вот-вот окочурюсь! Продолжать?

– Нет! Лучше уж снова меня пожалейте.

– Не буду!

– Чудо в перьях!

– Ну что вы со мной делаете? Я так больше не могу! Эти приключения не для меня!

Я сбросил скорость, прижался к обочине и остановился.

– Что? – забеспокоилась Леночка. – Выходить? Достала? Хотите от меня избавиться?

– Просто послушай…

– Не могу! У меня истерика! Я невменяемая!

– Дай лапку, у тебя все получится.

Леночка послушно протянула мне сразу две ладошки. Я крепко их сжал.

– Всё? Нет истерики? Отпустило?

Она неуверенно кивнула.

– Тогда слушай. Не так давно ты почуяла запах дыма и попросила меня поторопиться. В шутку, конечно. Потом костерок разошелся вовсю, и тебе стало, мягко говоря, жарковато. На этой стадии шутки кончились. Уже тогда ты и сама поняла, что возвращаться тебе некуда. Леночка, я тороплюсь как могу.

– Воевать?

– Боль в груди утихла, я угадал? Уже не колет, не жжет. И время от времени в тебе просыпается желание жить, ты пытаешься строить планы и улыбаешься так, что у меня дух захватывает. Это похоже на войну?

Она покачала головой, кусая губы.

– Я тороплюсь, но не могу идти против твоей воли. Что будет дальше, решай сама. Твое желание – закон. Я отвезу тебя, куда скажешь. Даже на пепелище. Но медлить нельзя: еще ничего не закончилось – пламя наступает нам на пятки. А теперь определяйся: или мы едем в общежитие и все твое будущее превратиться в медленное аутодафе, или продолжаем вечеринку и попробуем сдать экзамен.

– А вы не будете меня больше мучить?

– Буду!

– Так же, как раньше?

– Сильнее!

– Намного?

– Зависит от поведения, но в любом случае тебе будет очень больно.

– Обманывать тоже будете?

– Обязательно.

– И это всё за красивые глаза?

– Угу. И за острый язычок.

– В следующий раз так накрашусь, что вы меня не узнаете!

– Мудрое решение! Если бы ты еще помалкивать научилась…

– Ладно, поехали в Корпорацию, – выдохнула Леночка. – Только не говорите, что мой экзамен все еще имеет для вас хоть какое-то значение!

– Первостепенное!

Она отвернулась и стала смотреть в окошко. Тоже правильно. Пейзажик пошел вполне сносный и к тому же затемненный. Думал, хоть минутку в тишине проехать… Ан нет, долго молчать девочка не могла. Ее распирало.

– Но я же пошла с вами в буфет! – отчеканила Леночка, подчеркивая каждое слово ударом кулачка по симпатичной коленке.

И с такими ножками мы живем на стипендию!

Мне понадобилось несколько секунд на поимку темы. Только собрался ответить – Леночка снова переключилась. Мое молчание ее не смущало. Она говорила за двоих. Я не сразу понял, что мне отвели роль плюшевого мишки. Подруг у Леночки не было, а любимый преподаватель – вот он, рядом. Как не поплакаться?

Я больше не смотрел на ее коленки. Я чувствовал себя чиновником Минобразования. Сосредоточился на дороге и слушал, слушал, слушал. Проблемы талантливого студенчества обрушились на мою голову снежным комом. Есть, оказывается, у нас в стране замечательные девушки и юноши с золотыми мозгами, глубочайшим знанием предмета, огромным желанием работать и прочими не менее важными достоинствами. К сожалению, этот интеллектуальный резерв совершенно не востребован, потому что на рынке, видите ли, нужен не талант, не знания, не желание работать, а опыт! А как его получить, если тебя никуда не берут? Вот и прозябает талантливая молодежь в нищете. Пухнет с голоду. Некоторые даже спиваются.

Чуть не прослезился.

Пересдача: попытка № 1. Готовимся к старту

– Я читала о трейдерах! – вдруг ни с того ни с сего, глядя прямо перед собой в абстрактную точку на лобовом стекле, заявила Леночка.

И мельком посмотрела на меня: «Покатит или нет? оценю или посмеюсь? а вдруг зачтется?»

Уже можно ответить.

– Какие опусы?

Она сразу же приободрилась. Поправила юбку, выпрямила спинку, набрала полную грудь воздуха…

Не отвлекайся.

…и начала перечислять, загибая пальцы:

– «Азбука биржевой игры», «Правила денежного движения: управление потоками», «Деньги из воздуха», «Гравитация денег».

Спокойно, без паники! На дорогу смотри!

– Это всё? – спросил я упавшим голосом.

Такая засада на ровном месте!

– О трейдерах все. То есть о фондовых рынках! Мало? – Леночка вся сжалась, мордочка жалобно вытянулась, брови поползли вверх.

Врет. Умножь этот список на пять. В библиотеке она тоже хорошо попаслась.

– Ну… и как?

Наверное, с моей физиономией произошли похожие изменения, потому что, глядя на меня, Леночка перепугалась еще больше, судорожно сглотнула и, готовясь к худшему, прошептала:

– В смысле?

– Понравились книжки?

– Хорошие. С удовольствием прочитала! Умно и по делу! Будете спрашивать?

Она всё еще как на иголках, всё еще ожидает подвоха.

– Да. Где ты их достала? В нашей библиотеке таких книг нет.

– В магазине купила!

– Зачем? – вкрадчиво спросил я.

– Господи, да что за вопросы?! Просто подумала, раз уж с лекциями не срослось, надо восполнить пробелы другими способами. Экзамен-то никто не отменял! Вот и решила немного подковаться! Это что, преступление? Я ведь их не украла! Чего вы так насторожились?

– После этих покупок у тебя хоть что-нибудь в кошельке осталось?

– Завтра должна быть стипендия!

Я включил радио. Леночка тут же его выключила.

– Книги дороже хлеба?! Пища для ума – в ущерб желудку?! Мой предмет вытянул из тебя последнее! Ты же в минусах!

– Спрашивайте! Хватит меня жалеть! И зачем я вам это сказала?! Ну! Спрашивайте и покончим с этим!

– Не буду! Все твои книжки – детский сад, а на лекциях я рассказываю школьную программу. Не стоило их покупать!

– Замечательные книжки! – запальчиво крикнула Леночка.

– Детский сад!

– Понятно. Так вы еще и завистник! – она разочарованно выдохнула и, вытирая слезы, отвернулась.

Некоторое время ехали молча.

– Леночка, солнышко, пожалуйста, не дуйся.

– Хватит! – крикнула она. – Не называйте меня так! Вы просто завистник! Господи, как же я раньше не поняла? Сами ведь ничего не знаете! Ничего! Устраиваете на лекциях шоу, а ведь на самом деле – чистый ноль! В финансах-то ничего не шарите! То-то ему экономика не нравится! Как же я сразу не догадалась?! В науке-то мы не сильны! Там же соображать надо! Вот коньячок хряпнуть, фокусы показывать, на машинке погонять – это да, это мы умеем. Ну еще из пистолета пострелять! А в остальном – тю-тю, – она постучала себя пальцем по виску, – не догоняем! Знаю я, как вы свои чемоданчики зарабатываете! Пудрите людям мозги и дурите их. Шарлатан! Школьную программу он рассказывает! Еще бы! На академический-то уровень выйти слабо! Господи, какая гордыня! Он один говорит серьезные вещи, а все остальные авторы – это, видишь ли, детский сад! А вам не приходило в голову, что кроме вас тоже кое-кто разбирается в биржевой игре? Может быть, вы ошибаетесь? Может, есть авторы не глупее вас, а то и поумнее? Как вам такой расклад? А? Чего молчите? Сказать нечего? Я вас поймала! Вы просто не можете знать, о чем там речь! Эти книги – «горячие пирожки». Они появились в магазинах месяц назад и уже стали лидерами продаж, так что вы со своей феноменальной занятостью ну никак не могли поиметь о них представление! Попались? Ну! Чего молчите?

И это всё со ста грамм водки?!

Я невольно улыбнулся, но губ не разжал.

– Что, возразить нечего? Я права? Да не молчите вы! Отвечайте! Ну! Что вы понимаете в экономике?

– Ничего. Я ее вообще за науку не признаю. Мы же это всё еще на пустыре выяснили.

Она немного сбавила обороты и запела поспокойнее:

– Я не об этом спросила. Что вы понимаете в финансах?

– Леночка, ты права. Успокойся. Права абсолютно и во всем! Такая красавица априори не может ошибаться! Какие там финансы! Я, когда тебя вижу, даже о своем чемоданчике забываю! Только не дуйся на меня, хорошо? Договорились?

Леночка зарычала, затряслась всем телом и отвернулась.

Пару минут ехали в относительно спокойной тишине. Потом начались игры со стеклоподъемником. Туда – сюда, откроет – закроет.

Очередная метаморфоза – и мы снова две родственные души.

– Я вам не мешаю? – проскулила Леночка.

– Играйся.

Она повернулась ко мне:

– Опять не туда загнула, да?

– Ерунда! Зато какая речь! Как искренне! С каким чувством! Я просто заслушался и не хотел перебивать. Только с другими такое не практикуй: могут не оценить. Особенно, если в точку попадешь.

– Извиняться бесполезно?

– Абсолютно не имеет смысла! Это были замечательные мгновенья! Знаешь, я ведь уже и не надеялся, что моя скромная персона может вызвать в столь юном и прекрасном существе такую бурную страсть. Ты аж вся покраснела, глазки блестели! Неужели это все из-за меня? Фантастика! Есть еще порох в ягоди…

– Прекратите! Пожалуйста! Вы меня смущаете!

– Так и задумано.

– Да ну вас!

– Бросьте, Леночка, это вы меня смущаете. Подробнейший анализ моей преподавательской деятельности выдали! Притом, что ни на одной лекции побывать не соизволили!

– Простите, кажется, я немного перегнула. Просто очень хотелось вас поймать!

– Зачем?

– Не знаю! – Она удивленно пожала плечами.

– А плакать зачем? И носом хлюпать?

– Не знаю! Отстаньте! – И снова хлюпнула носом.

Сравнивает тебя со своим отцом. Десять – ноль в твою пользу. Очень удивляется, что все еще жива. Не может этого понять.

Очевидно, когда сравнения с отцом закончились, Леночка решила поставить точку в нашем разговоре.

– Скажите, я вас очень прошу, только не обижайтесь! Вы ведь не читали этих книг, правда?

– Я их написал. Извини, так уж получилось. Откуда мне было знать, что ты их купишь! Николай Демин, Джордж Кейси, Алан Спайк и Грэгори Стоун – это мои псевдонимы. Прости. Так уж вышло. Только не ломай стеклоподъемник!

– Какая же я дура! Боже! – вскрикнула Леночка и закрыла лицо руками.

У нее очень красивые ладони. Ухоженные. А ведь на хороший крем, скорее всего, и денег нет…

– Дура! Дура! Дура! Скажите, со стороны я выгляжу полной дурой?

– Угу…

– Спасибочки.

– Не стоит благодарности. Мне куда интереснее, как это выглядит изнутри.

– Мрак, мрак и мрак. Единственный лучик света – это вы… Смешно?

– Тьма в кубе? Изнутри вы намного интересней. У вас очень богатый внутренний мир. Со стороны можно и не смотреть.

– Дурочка с богатым внутренним миром, на которую со стороны лучше не смотреть! – подытожила Леночка. – Хоть какая-то определенность!

Поддержи девочку.

– Зато у тебя неплохой вкус и ты читаешь умные книги!

– Это не смешно!

– Я серьезно!

– Но почему под разными именами?

– Экономическая выгода. Люди подсознательно тянутся к обобщенному коллективному знанию. Несколько умных книг, написанных разными авторами, вызывают у читателя больше доверия, чем те же книги под одной фамилий. Вероятность ошибки одного человека достаточно велика. Вероятность того, что ошибаются сразу трое или четверо, значительно меньше. Люди хотят объективного знания, так почему бы не удовлетворить их желание?

– Хитро!

– Да ну брось! Обычная издательская практика. Личико открой!

Она молча опустила руки.

– Послушай, мне дико неудобно, что ты потратила на меня свою стипендию. Автограф не предлагаю, но деньги хочу вернуть, и давай будем считать это маленьким подарком.

– Нет, – она покачала головой. – Хватит с меня ваших подарков!

– Хорошо, тогда давай по-другому: если бы ты знала, что это мои книги, купила бы?

– Ни за что! Я похожа на идиотку?!

– Замечательно, тогда я выкуплю их у тебя по розничной цене. Договорились? Чтобы не раздражали. Тебе они все равно уже без надобности. Согласна?

– Нет!

– Почему?

– Мои книги, пусть стоят!

На том и порешили.

Пересдача: попытка № 2. Последние приготовления

– Могу рассказать о банках!

– Мне?!

– Ну вы же мой экзаменатор!

– Точно… Прости. Давай, рассказывай.

– Структуру каждого банка можно условно разделить на две части: зарабатывающую и обеспечивающую. Зарабатывающая часть включает в себя следующие отделы: валютно-финансовый, инвестиционный, кредитный…

– Достаточно! Леночка, я все-таки за рулем и в твоих интересах не дать мне уснуть. Если ты начнешь рассказывать про бухгалтерию, архив и канцелярию, мы точно во что-нибудь врежемся!

– Но…

– Скучно! Весь твой ответ – скука смертная! Пожалей меня.

– Но финансовое учреждение – это не цирк! У меня экзамен по серьезному предмету! Я и не должна вас развлекать!

– Я тоже не должен, а на моих лекциях часто раздается смех, и, как ты, наверное, заметила, смеются не надо мной.

Леночка вздрогнула.

– Расслабься. Ничего личного. У нас даже в парламенте – цирк. А ты банкам отказываешь в чувстве юмора! В этом твоя глобальная ошибка.

– Хотите меня «утопить»?

– Хочу восполнить твои пробелы. Я знаю многих банкиров и крупных бизнесменов. Поверь мне, они совершенно не похожи на твоего старпера с кафедры банковских дисциплин! Эти люди умеют развлекаться! Так расколбашиваются, что, если бы ты это видела, у тебя бы волосы дыбом встали!

Тормозни!

– Я видела! Мы сегодня с одним из таких товарищей в ресторанчике посидели. Мне надолго хватило! Насчет волос не знаю, а мурашки по спине волнами бегали – тут вы правы.

– Н-да… Пожалуй… Но это так… ерунда!

– Вполне достаточно, чтобы поиметь представление! Мне больше и не надо.

– Не спорю. Так я к чему это всё… Хочу, чтобы ты поняла: как только тебе становится скучно работать, ты теряешь доходы. Деньги не терпят скуки. Деньги требуют развлечений. Это аксиома. Нравится она тебе или нет. Хочешь зарабатывать много – умей развлекаться. В идеале ты должна сочетать одно с другим. Поэтому попробуй отвечать интереснее.

– Хорошо! Скажите мне номер билета!

– Тринадцатый! Банковское законодательство США. Вопрос не по моему курсу, но очень близко. Я готов зачесть ответ.

– Вы думаете, это смешно?

– Я надеюсь, это будет интересно в твоем исполнении. Сможешь ответить без подготовки?

– Да чего там интересного? Ладно, попробую! Специально для вас!

Леночка поправила блузку, повернулась ко мне, уперлась левой рукой в спинку сидения, а правой – в торпедо и демонстративно откашлялась.

Она попробует! Скорость сбавь.

– Если вкратце, то банковское законодательство США отродясь и до наших дней крутится вокруг одной и той же схемы. Государство только и делает, что пытается посадить банки на короткий поводок и хоть как-то защитить вкладчиков, а банки, в свою очередь, придумывают всё новые и новые способы обойти государственное регулирование. И вся эта канитель продолжается с переменным успехом больше ста лет! А теперь попробуем рассмотреть нашу схему более подробно. В девятнадцатом веке все только начинается: нет единой национальной валюты, дутые золотые банкноты, свои у каждого банка. Мышиная грызня: банки штатов цапаются с федеральными банками и лопаются один за другим. Короче, полная каша и повсеместные толпы обманутых вкладчиков. Наконец, в тысяча девятьсот тринадцатом году – это уже двадцатый век – появилась Федеральная резервная система. Дела вроде пошли на лад. И вдруг – бац! – тридцатые годы! Все в депрессии. Девять тысяч банков как корова языком слизала. Обанкротились! Государство реагирует мгновенно – тут же создается Федеральная корпорация страхования вкладов – поклон в ноги вкладчикам, а чтобы надавать банкам по шапке, принимается закон Гласса-Стиголла. Всё, наигрались! Забудьте об инвестициях и ценных бумагах! Теперь это не ваша вотчина! Дальше полвека относительного благоденствия! Подползаем к восьмидесятым без особых потерь – ежегодно не более пятнадцати банкротств. Кризисы тридцатых годов остались в прошлом. О них никто уже не вспоминает. Система госрегулирования значительно окрепла. Она просто супер! Тут и страхование вкладов, и ограничения на структуру активов, и требования капитала, и лицензирование с проверками, и оценка управления рисками. Ой, нет! Ошибочка вышла. Риски – это попозже, в девяносто пятом. Но все равно: к тому времени много чего интересного напридумывали. Так ведь не спасло! Получите банковский кризис восьмидесятых! Тут уж вкладчики сами виноваты. К государству никаких претензий. Смешно, правда? Оказывается, очень хорошо – это тоже плохо. Я бы не стала во всем обвинять бурное развитие финансовых инноваций. Жадность и чрезмерные аппетиты – вот тебе и причина. Да, конечно, традиционные банковские услуги немного подешевели. Тиски законов не давали банкам развернуться. В таких условиях было не очень удобно конкурировать с новоявленными шарагами, на которые не распространялись законодательные ограничения. Взаимные фонды денежного рынка сыграли свою роль, никто не спорит. Банки увидели, что у них забирают жирный кусок пирога, но сидеть на жопе ровно не захотели и пустились во все тяжкие: кредиты под покупку недвижимости, бросовые облигации, финансовые фьючерсы[6]… Чем больше проценты, тем лучше! Банки идут на дополнительные риски, а вкладчики только рады: депозиты застрахованы, почему бы и не рискнуть? А тут еще закон о дерегулировании депозитных учреждений и монетарном контроле и закон Гарна – Сент-Жермена подливают масло в огонь и окончательно развязывают банкам руки. Вперед и с песней! Творите что хотите! Дальше – больше. Вместо того, чтобы закрыть неплатежеспособных игроков – так называемые ассоциации-«зомби», – Федеральный совет по жилищному кредитованию ограничивается сдержанным регулированием. В результате «зомби» идут на еще больший риск, потому что терять им нечего: вклады застрахованы. Финал печален. К восемьдесят девятому году потери ссудно-сберегательных ассоциаций составили около двадцати миллиардов долларов. Обвал рынка недвижимости только усугубил ситуацию. Чтобы спасти банковскую систему Америка потратила сто пятьдесят миллиардов долларов. Но все-таки расхлебали. Молодцы! Нам бы такое регулирование! Одиннадцатое сентября трогать не будем. Убийства президентов и конгрессменов, неугодных Федеральному резерву, – тоже. Это не смешно. Ну как, вы не уснули? Ой! Забыла про отмену золотого стандарта! В тридцать третьем – на внутреннем рынке, в семьдесят первом – на внешнем. Рузвельт и Никсон. Это вкратце. Рассказывать подробнее?

Рули в Корпорацию, она готова. Переходим к практической части.

Приехали! Добро пожаловать в конюшню!

Моя высотка тонула в темноте. Пряталась за яркими фонарями стоянки. Подсветка отключена, окна не горят. Всё, как заказывали. Ждем-с!

Демонстрации богатства на сегодня хватило. Леночка и так уже пьяна от эмоций, ни к чему спаивать ее дальше. Пусть трезвеет. Да и лишние вопросы мне не нужны. Достала, честно говоря.

Я остановил машину перед танцующими фонтанами. Тут иллюминация горела вовсю. Пусть ребенок порадуется. От водички хуже не станет.

– Леночка, бегом, бегом! Здесь не на что смотреть, шевели поршнями! Мы загулялись и теперь безбожно опаздываем! На выход! Быстрее!

Поверила душа наивная! Сама выскочила из машины и дверь захлопнула. Стоит – фонтанчиками любуется.

Подари ей пять секунд.

Я тащил ее за руку, а она всё еще оглядывалась на фонтаны.

– Леночка, ступеньки! Осторожно!

– Вижу, вижу… – И опять шею выворачивает.

Я ускорился. Ей ничего не оставалось, как смотреть себе под ноги. О фонтанчиках пришлось забыть. Мы пробежали трусцой почти сто метров, но в результате я отделался только двумя вопросами, заданными в лифте: «Автоматы у охраны настоящие? А это у вас мрамор на полу или просто кафель такой?», – и на каждый молчание было лучшим ответом.

На двадцатом этаже беготня продолжилась до самой двери операционного зала.

В ночную смену здесь работают две команды трейдеров, администратор, и еще куча всякого народу. Объяснять Леночке, чем каждый из них занимается, мне совершенно не хотелось. Поэтому я сразу же завел ее в закуток администратора. Пусть окунется в нормальную рабочую атмосферу, прочувствует момент и сделает выводы.

Нам повезло: мы пришли вовремя. Вот тебе, Леночка, и правда жизни! В книгах про такое не напишут. Смотри!

На полу – пустые пивные бутылки и скомканные шариками бумаги, на столах – полуметровые завалы книг и документов, а в центре этого хаоса, отгородившись от всего суетного мира широкой спинкой кресла, мой админ в одиночку воюет против инопланетных тварей. Экрана я не видел, но судя по звукам, пришельцы нарвались не на того парня. В ход пошла тяжелая артиллерия: ротационный пулемет и базука. Боеприпасы не кончались. Выстрелы не затихали. Жаль, мы так и не узнаем, чем закончится эпическое противостояние…

– Здравствуй, Юра!

Кресло вздрогнуло, стрельба прекратилась, огромная рука поспешно спрятала недопитую бутылку пива под стол. Защитник виртуальных земных рубежей попробовал вынуть свои сто сорок килограммов из кресла. Первая попытка закончилась неудачей. Кресло отчаянно скрипело и сопротивлялось. Подлокотники вибрировали, угрожая отломиться в любую секунду. В реальном мире Юра двигался не очень ловко. Особенно после коньяка с пивом.

Леночка громко хихикнула и тут же закрыла рот ладошкой.

Кресло развернулось. Юра поднапрягся и встал в полный рост.

– Здрасьте… Виноват… Немного расслабился. У нас всё в порядке!

Леночка тут же спряталась за мою спину.

– Я вижу, какой у тебя тут порядок… Ты мне лучше про свое самочувствие расскажи, расслабленное. Сколько?

– Три бутылки пива! Я в норме!

– Забыл, с кем разговариваешь?

– Ну… еще бутылочка коньяка до этого. Ноль триста семьдесят пять! Маленький фуфлик. Принес, чтобы в чай добавлять, открываю ящик и вдруг вижу: чай закончился. Пришлось пивом разбавляться. А в чем проблема?

– Я привел к тебе порядочную девочку на обучение, а ты сидишь бухой и встать не можешь! Проблема в том, что другого учителя мне не найти. Ситуация пожарная. Мы горим!

Юра почесал себя за ухом и снова опустился в кресло.

– Да я хоть сейчас паяльник в руки или там… перепрошить что-нибудь! А хотите хакнем какой-нибудь банчок?

– Я хочу, чтобы ты превратился в благостного учителя церковно-приходской школы. Изо рта должно пахнуть мятой. У тебя есть пять минут. Про «чай» на сегодня забудь.

– Все сделаю! – обрадовался Юра и снова встал.

– Леночка, выходи и познакомься – Юра, мой лучший администратор. Вам придется подружиться.

– Может быть, на сегодня хватит монстров? – заныл испуганный голосок у меня за спиной. – Должны же быть хоть какие-то рамки! Я больше не потяну.

– Все не так плохо. Юра только с виду грозный неандерталец, а внутри – золотой души человек. В его крепких волосатых руках – вся наша сетевая безопасность и программное обеспечение. Полугодовалая щетина и длинные волосы – это побочный эффект круглосуточной, самозабвенной работы на благо Корпорации. Он все тебе тут расскажет и покажет.

– Он тоже эволюционировал?

– Это из другой оперы. Ты выходишь?

– Нет!

– Юра, у меня за спиной прячется Елена Владимировна – моя лучшая студентка. Не обижайся. У нее выдался трудный день. Полчаса назад она закрыла меня своим телом от разъяренной пантеры, и это были еще цветочки. Приключений нам хватило. Девочка чудом осталась жива. Постарайся понять.

– Нет проблем, – ответил Юра и громко рыгнул. – Извините.

– Она пришла, чтобы сдать экзамен. Проведи ей экскурсию, объясни, что к чему, а потом поставь симулятор Вышки и проследи, чтобы она разобралась во всех мелочах. Отвечай на каждый ее вопрос, каким бы глупым или никчемушным он тебе ни казался. Если она спросит, познаваем ли мир, ты должен открыть философскую энциклопедию и зачитать ей все варианты ответа. С твоей стороны лишние вопросы не приветствуются. Приспичит рыгнуть – отворачивайся. Задача понятна?

– Сделаем!

– Еще одно. Леночка очень неравнодушна ко всякого рода моралите и резонерству. У меня до сих пор голова гудит от ее монологов. Правда, я надеюсь, что тебя она пожалеет, но все равно будь осторожен.

– Учту. Она мне уже нравится. Что-нибудь еще?

– Леночка все схватывает на лету. Но, на всякий случай, убедись лично, что она ориентируется в симуляторе не хуже тебя. Прогони ее по всем основным площадкам. Обучать придется с нуля.

Юра присвистнул и, кажется, протрезвел.

– Не получится! Исключено! Я не настолько пьян!

– Ты просто не знаешь Леночку! Постарайся. Если справишься, с меня ящик твоего любимого пива с коноплей и два выходных. По времени я вас не ограничиваю. Но помни: Леночка не робот – ей нужен сон. Предлагаю такую схему. Полтора-два часа – ознакомительный курс, потом отведешь ее в комнату для моих друзей – вот ключи – и пусть поспит часок, а затем – практика до победы. Когда подготовитесь, позвони мне. Буду у себя. Да, кстати, ты бы прибрался тут немного, а то перед студентами стыдно. Разлагающий пример подаешь! Но сначала симулятор. Всё, желаю удачи! – Я ретировался, прежде чем Леночка успела закрыть рот…

Протяжно загудел принтер, отпечатывая три моих опуса – что-то среднее между эпистолой и объяснительной запиской. Три беленьких листочка. Три страховых полиса на крайний случай. Будем надеяться, что я ими не воспользуюсь. Но кто знает, как оно сложится? Поживем – увидим.

А теперь можно и поспать…

Телефонный звонок поднял меня в восемь утра. Юра просил спуститься. Долго они, долго. Неужели Леночка притормаживает?!

Он просто не рискнул вовремя ее разбудить. Дважды заходил, тихонько шептал: «Елена Владимировна, пора вставать», – пару секунд любовался спящей красавицей, качал головой и на цыпочках выходил в коридор. В результате – три часа здорового сна. Сам понимаешь, ортопедический матрас, шелковое белье…

Я снова в Юриной каморке. На столах – идеальный порядок, на полу – ни одной бутылки. Экраны «спят». Леночка сидит в Юрином кресле – нога на ногу, вальяжно играется пилочкой для ногтей и еще дует поверх пальцев. Вот обезьяна! Где она такого насмотрелась? Юра сидит на полу – отдирает жвачки от мебели. Тоже дело нужное. Почему бы и не сейчас?

Мое появление Леночку не смутило. Сдула с ногтей воображаемую пыль и мне с улыбкой:

– Доброе утро, начальник!

– И тебе доброго утра. Готова?

– Вроде бы.

– Вроде бы или готова?

– Готова!

Я повернулся к Юре:

– Получилось, или опять материал некачественный?

– Я бы поостерегся называть Елену Владимировну материалом.

– Получилось или нет?

– Сроки маленькие.

– Да или нет?

Леночка перестала играться с пилочкой, ноги поставила ровненько и – всё внимание на Юру. А он сомневался. Встал. Выбросил жвачки в мусорную корзину. Вытер руки о джинсы.

– Ну!

– Я бы, конечно, поставил ей «отлично». На свой страх и риск. Но не слишком ли это жестоко?

– А не надо было прогуливать мои лекции! Хочешь экзамен – отрабатывай! Всё справедливо. Подключай Вышку! Базовый комплект и резерв. Заточка под Елену Владимировну. Сейчас проверим твои педагогические способности. Чтобы через десять минут здесь никого не было.

– Сирену включать?

– Да. – Юра присвистнул и почесал затылок. – Не затягивай. У тебя на всё – десять минут. А мы пока подождем в коридоре.

Мандраж. Перед квалификацией

– Это всё ваше? – Леночка развела руки в стороны, подняла глаза к потолку и закружилась в воображаемом танце.

Легкая, возвышенная, радостная. Мне до жути захотелось составить ей компанию. Но я удержался. Подождал, пока она остановится, и кивнул.

– Моё.

– Богато живете!

– Присоединяйся! Я тебе давно предлагаю!

– Да я бы присоединилась, – ответила Леночка, чуть запыхавшись. – Только все предложения у вас какие-то грязные.

– А ты хочешь и жить красиво, и не испачкаться?

– Да! – с вызовом ответила Леночка. – Поможете? – Она кокетливо распахнула зеленые глаза, отыграла схему в угол – на нос – на предмет, увидела мою растерянность и тут же засмеялась: – Да расслабьтесь вы: я пошутила. Просто у вас очень красивые обои.

– Это штоф.

– Какая разница? Все равно красиво. Нежные цвета. А вы опять со своим бульдозером!

Она опустилась на корточки и потрогала пол. Сначала я подумал, что ей плохо. Чуть было не ринулся поднимать. Оказалось – простое любопытство. Глаза горят, на губах улыбка!

– Встань!

– Паркет?

– Да! Только встань!

– Настоящий?

– Да!

– А почему такой чистый? У меня на пальцах даже пыли не осталось!

– Потому что здесь восемь раз в сутки проводят уборку! Встань!

– А как же Юра?

– Он уборщиц не пускает! Это нормально: все админы тронутые. Встань!

– Почему вы нервничаете? Когда я в следующий раз увижу такую красоту? В Академии совсем не такой паркет, без рисунков, одноцветный! А в общежитии у нас вообще линолеум потрескавшийся! Хочется потрогать и запомнить! Почему нельзя? Всё равно никого нет! А даже если бы и были, вы же тут главный!

Пусть потрогает. Смотри, она счастлива.

– Тебе же Юра должен был экскурсию провести!

– Он и провел.

– И вам не хватило времени, чтобы всё здесь рассмотреть и облапать?!

– Не хотела его мучить! А то еще подумал бы, что я ненормальная. Решила потерпеть и вас дождаться. Вы-то меня уже знаете!

Я отрешенно махнул рукой.

– Трогай. Пожалуйста!

Леночка обрадовалась, встала на четвереньки, выгнула спину и едва не прижалась к паркету лицом. Нюхает.

Двери операционного зала распахнулись настежь – трейдеры посыпались в коридор как школьники после звонка на перемену. Очень вовремя! Юра хорошо постарался. Иногда он может быть убедительным.

Коридор заполнялся людьми, но Леночка не обращала на них внимания. Зачем? Я же тут главный! Девочка научилась воспринимать моих друзей и знакомых как нечто совершенно потустороннее. Все мы были из чужого дикого мира, от которого ей хотелось бежать хоть на край света. Своего мира и своей жизни у нее не осталось. Пепелище со следами тяжелых сапог – не то место, где можно спрятаться и найти приют. Бежать ей некуда, но можно ползать по паркету, нюхая лакированное дерево, или прикасаться ко всему, что кажется красивым. Почему бы и нет? Не самый плохой способ сохранить себя. Хотя бы то, что осталось.

Умничка, цепляется за каждый сантиметр своих рубежей, за каждую травинку. Сходит с ума от боли и страха, но не сдается. Знает, что обречена, но не сгибается. Интересная девушка!

– Леночка, на тебя люди смотрят. Кхе-кхе.

– Я знаю. Они мне не мешают.

Действительно, чего уж там! Пусть стоят. Прогонять не будем.

Трейдеры столпились в паре метров от нас и все как один переводили взгляд с Леночки на меня. Симпатичная девчонка ползает раком в ногах босса, нюхает пол, и оба млеют от восторга. Такое не часто увидишь.

– Правда, дерево! Приятный запах, – сообщила Леночка, поделилась со всеми радостью открытия и снова уткнулась носом в паркет.

Трейдеры уставились на меня, беззвучно требуя объяснений.

Перебьются! Ребенком займись!

Я аккуратно поставил Леночку на ноги. Она не противилась: податливая стала, мягкая. Смотрит на меня восторженными глазами и улыбается.

Я тихонько прошептал ей на ушко:

– Давай сделаем перерывчик. Не будем народ смущать. Люди нынче не то, что раньше! Сама понимаешь. Впечатлительные все, нервные. Простые радости им недоступны. Видят девушку на полу и думают невесть что. Зачем тебе это надо? Потом, если захочешь, опять понюхаешь, когда одни останемся. Так оно спокойнее и запах чище. Договорились?

Леночка кивнула.

– Иди сюда.

Я подвел ее к окну и показал на подоконник.

– Облицовка деревом, береза. Трогай сколько угодно! Можно нюхать!

Леночка снова кивнула. На этот раз, чтобы отделаться от меня. Трогать ничего не стала, нюхать – тоже. Улыбка и восторг пропали.

– Я схожу с ума. Вы заметили?

– Ни в коем случае! Я видел, как сходят с ума. К тебе это не имеет отношения.

– Почему вы оставили меня одну так надолго? Боль вернулась.

– Прости, больше не оставлю. Спинку выпрями.

– Вы должны за мной присматривать в таких местах! Забыли?

– Прости.

Она замолчала.

Ошибочка вышла! Юра хороший мужик, но огненные змеи его не боятся. Ускорились твари!

Тебе тоже надо поспешить.

– Солнце. Настоящее. И никаких алмазов! Обожаю! – мечтательно пропела Леночка. – Красивый отсюда вид. Как с птичьего полета. – Она глубоко вдохнула, вытянула вперед руки и осторожно прикоснулась к стеклу. – Жаль, не достать. Окно можно открыть?

– Разумеется, но я бы не советовал. Оставь кое-что на потом. Так интереснее.

– Потом такой красоты не будет!

– Об этом не волнуйся. Я тебе всё организую: сказочные рассветы, восходы, зори…

– Настоящие? Без алмазов?

– Конечно!

– Хорошо, я согласна.

Она обняла себя за плечи. Взгляд остекленел.

Поторопись!

Протяжно взвыла сирена. Корпорация перестраивалась в режим стратегических торгов.

Теперь никто не войдет и не покинет здание без моего личного разрешения. Внешние телефонные линии отключены, сотовые сети не обнаруживаются. Все взаимодействие с окружающим миром осуществляется через Вышку. Основная работа представительств, банков и «дочек» приостановлена. Доступ к их счетам возможен только с Вышки.

Точка невозврата пройдена. Что впереди – неизвестно. Пассивный инвестор играет ва-банк. Ставки сделаны.

Менеджеры и пиарщики наших филиалов, компаний и банков дожидаются этажом ниже, когда я проведу для них обещанный мастер-класс. Олечка Пронина отыскала всех, кого я просил. По два человека от каждого представительства. Самые надежные кадры. Основа Корпорации.

Зрители ждут, третий звонок отзвенел, а моя артистка пытается достать солнце, не открыв окно. Паркет уже понюхала. Чего ей захочется через минуту?

Обычный мандраж перед экзаменом! Не паникуй!

Вряд ли она сейчас думает о стратегии игры. За Вышку ее сажать нельзя. Проиграется вчистую.

Ну и что? Какая разница, если вместо гениальной игры, твоя девочка развалит крупнейшую финансовую империю? Не отменять же спектакль? Зрелище в любом случае обещает быть интересным и очень динамичным. Уходить тоже надо красиво. Пафосно, со спецэффектами. Чтобы запомнили, рассказывали как легенду и больше никогда так не делали. Доу Джонс утрется! Ты войдешь в историю! Задержи премьеру минут на пять, и вперед!

Сирена заглохла.

Леночка вздрогнула и вернулась к реальности. Она всё еще обнимала себя за плечи, но взгляд стал осмысленным. Удивленно подняла брови, когда мои клерки в костюмах за несколько тысяч долларов начали заносить в коридор диваны и кресла. Заторможенно покачала головой, наблюдая, как охрана просит сотрудников отойти подальше от операционного зала и выстраивается плечом к плечу живой цепью.

Снова повернулась к окну.

Снова тянет руки к стеклу и купается в солнечных лучах. Блузка и волосы просвечиваются насквозь.

Интересно, она сама-то знает, как выигрышно смотрится при таком освещении?

Ей плевать.

Шевелит губами. Молится, что ли?

«Никаких алмазов, никакого золота, просто солнышко! Никаких алмазов, никакого золота…»

Перестала шептать. Оглянулась. Увидела меня и тут же опустила руки. Уперлась ладонями в подоконник и принялась барабанить по нему пальцами.

– Подслушиваете мои страхи? – спросила не оборачиваясь.

– Любуюсь. Ты вся так и светишься в солнечных лучах. Шикарный вид сзади, и в профиль смотришься здорово! Девушка-мечта!

– А по фронту?

– По фронту солнце. Просто солнце.

Промолчала.

– И никаких алмазов, – прошептал я.

Нет ответа.

– Леночка, время идет…

– А я всё еще жива! Странно, не правда ли? И что дальше? Опять Замок Ужаса?

– Экзамен. Как договаривались.

– Хотите посадить меня за Вышку и денег дать?

– Угадала.

– Какой же вы все-таки настырный! Вам, что, никогда не отказывали?

– Прецедентов не было.

– Не возьму я ваших денег! Даже пальцем не притронусь. Неужели не понятно?!

– Деньги виртуальные. Их не надо брать и трогать тоже. Будешь работать со счетами. Просто нажимать на кнопочки. Клавиатуры и «мышки» продезинфицированы. Испачкаться невозможно. Все решения принимаешь сама. Я буду твоим ассистентом-консультантом. Не больше. Могу кофе поднести. Могу на вопрос ответить. Даже посоветовать что-то, если спросишь мое мнение. Никаких указаний, никаких ограничений, никаких запретов. Свободная игра!

Что-то Леночка не загорелась этой идеей. Не-по-шло!

Она выскользнула из туфелек и неслышно подошла к охранникам со спины. Осторожно положила руки на плечи самым здоровым, встала на цыпочки, подтянулась и высунула любопытную мордашку в коридор.

Развела эротику! Думает, мне легко на это смотреть! Я женатый человек, между прочим!

Не заводись. Ну красивые же ножки! И попочка аппетитная! Смотри и радуйся! Чего злишься?

Трейдеры отреагировали на появление Леночки бурными аплодисментами. Охрана не дрогнула. Леночка медленно вернулась ко мне и обулась.

– Зрительный зал уже полон? Все хотят посмотреть на чудо в перьях?

– Это не все. Ждем топ-менеджеров. Плюс еще двести человек сидят этажом ниже. Пришли на курсы повышения квалификации. Я обещал им показать, как играет мой лучший трейдер. Надо же периодически устраивать для сотрудников мастер-классы!

– А этих зачем выгнали? – Она ткнула пальцем в сторону трейдеров.

– Что бы не мешались, не отвлекали, не смущали… Создаю тебе все необходимые условия. Забочусь.

Из операционного зала вышел Юра и закричал на весь коридор:

– Елена Владимировна, я закончил, можете приступать. Вышка готова. Кресло, экраны, «клавы», «мыши» – все заточено под вас. Век уходить не захочется! Желаю удачи на экзамене!

– А ты куда? – испуганно спросила Леночка и подбежала к Юре.

Нашла себе нового покровителя. Я уже не котируюсь. Быстро они скорешились! Молодцы! Красавица и чудовище нашли друг друга!

Хлопать не надо!

– А я к техникам, – ответил Юра. – Буду держать за вас пальцы и обеспечивать бесперебойный коннект. Чтобы никаких сюрпризов!

– Долго держать придется! – крикнула Леночка и притопнула правой ножкой от переизбытка чувств.

Поцелуйтесь еще, и будет вам счастье!

– Ничего, я парень крепкий!

Да иди ты уже, крепкий парень! Исчезни! Свали с экрана! Без тебя тошно!

Охранники пропустили Юру и снова сомкнули ряды. Несколько секунд Леночка смотрела на их затылки, потом заложила руки за спину и нехотя вернулась ко мне. Глаза опущены.

Пожури ее немного.

– Вот видишь, человек старался, Вышку под тебя затачивал, пальцы будет держать, коннект обеспечивать – и что, всё зря? Не пойдешь? Бедный неандерталец! Нашел с кем подружиться!

– Сколько? – спросила Леночка упавшим голосом и злобно зарычала.

– Сумма ограничена только возможностями твоего организма. Вышка подключена к самым крупным биржевым площадкам. Сейчас к ней подведены свободные счета трех моих банков и двадцать процентов российского портфеля Корпорации. Это базовый комплект. Еще столько же в резерве. Для разминки должно хватить, а дальше как пойдет.

– Понятно… Вы тоже тю-тю. – Она постучала себя указательным пальцем по виску.

– Я уже давно тю-тю. Нормальные люди империй не создают. У них есть дела поважнее. Но это не меняет ситуацию. Хочешь сдать экзамен?

Леночка сосредоточенно кусала губы.

– А что будет, если я всё проиграю?

– Тебе ничего, потому что ты моя студентка.

– А если бы я не была вашей студенткой?

– Закатали бы в асфальт! Обычное дело!

Несколько секунд Леночка хлопала ресницами. Потом стала смотреть по сторонам. Коридор перегорожен спинами охранников. Я сижу на подоконнике, упершись руками в откосы, и закрываю солнце. Юры нет. Дверь в операционный зал открыта. Добро пожаловать!

Леночка достала мобильник, увидела, что сеть не ловится, и принялась медленно поворачиваться вокруг своей оси в надежде найти выход.

На третьем круге я спрыгнул с подоконника.

– Тебе ничего не грозит. Это я рискую. Проиграешь – убытки мои. Выиграешь – прибыль тоже моя. А ты попробуешь свои силы, узнаешь, чего стоишь, и останешься чистенькой! Проиграть – не стыдно, выиграть – почетно! Очень даже справедливый расклад. Учтены интересы обеих сторон. Соглашайся быстрее!

– Ничего не получится! Вы людей в асфальт закатываете! Не хочу иметь с вами ничего общего! – упрямо заявила Леночка.

Ладно, хоть крутиться перестала! Уже хорошо!

– Что, и обедать больше вместе не будем?

Леночка подумала секунду и замотала головой:

– Не будем… Овсянку поем! Лапшу растворимую!

Решение далось ей нелегко. Рыданий не последовало, но глаза увлажнились.

– И в машинку мою не сядешь?

Она снова покачала головой:

– На трамвае покатаюсь. Не привыкать!

– И книги мои выбросишь?

– Библиотеке нашей подарю. Пусть студенты учатся. Не жалко!

– Понятно…

Я повернулся к окну, уперся ладонями в подоконник и нервно забарабанил по нему пальцами. Приехали! Коза упертая!

Коридор снова разразился аплодисментами. Вот гады! Почуяли душу родственную. Сочувствуют. Уже и завидовать ей перестали. Уже на меня рычать готовы. Репрессий не боятся. Совсем охамели! Развел демократию! В собственной корпорации нельзя над девчонкой поиздеваться! Н-да… Это тебе не перед студентами экзекуции устраивать. С моими людьми такие шутки не прокатывают. Мигом выставят идиотом.

Да признайся ты ей, что пошутил! Сдались тебе эти асфальтовые страшилки!

А смысл? Мы все равно в тупике. Времени не хватило.

Ума тебе не хватило!

Я решил немного проветрить мозги: повернул ручку и распахнул окно. Жары еще нет. Приятная прохлада. Легкий ветерок. Весь подножный мир кажется мелочным и нелепым. К этому быстро привыкаешь. Остается направлять силовые линии и грести бабло лопатой.

– Эй, вы там не дурите! – забеспокоилась Леночка у меня за спиной.

Я не ответил. Попрошу Юру отвезти ее в общежитие и покончим с этим. Красиво не получилось. Будем разваливаться медленно и мучительно. Ни легенды, ни приятных воспоминаний. Все канет в позорной слабости.

Она так и останется горсткой пепла? Так и будет ползать всю жизнь перед мужиками в дорогих костюмах? Мы сдаемся?

А что я могу сделать?

Леночка пролезла под моей рукой и высунулась на улицу впереди меня. Я машинально обнял ее за талию.

– Всё-таки открыли окошко?

– Зачем подлизываешься? Мы же в разводе. Причем официально. На всю Корпорацию меня опозорила.

– Я не хотела. А подлизываюсь, потому что мы уже повязаны. Столько бесплатных обедов мне не вернуть! Я ведь с самого начала знала, что это ваших рук дело, и не нашла сил отказаться. А Монетный двор – вообще сказка! Тогда вы меня просто спасли. Выходит, я уже давно перепачкана с ног до головы. Не отмыться.

Она потянулась вперед, к солнцу, и зажмурилась. Я перехватил ее обеими руками, поднял как маленького ребенка и, упершись ногой в батарею, покачал вперед-назад. Леночка восторженно завизжала.

– Всё можно исправить, – сказал я, продолжая раскачивания. – Дождешься воскресенья, пойдешь в церковь и покаешься. Прогулки и обеды с нечистивым – это не смертный грех. Тебе его быстро отпустят. А потом постараемся друг друга не замечать. Такой вариант тебя устраивает?

– Не знаю! Надо подумать! – закричала Леночка. – Все равно не могу дотянуться! Почему? Дело ведь не в стекле!

Я осторожно поставил ее на пол.

– Почему?

– Не в тех руках летать пытаешься. Я могу только деньги пересчитывать. Найдешь свою половинку, тогда и дотянешься.

– А почему здесь птицы не поют?

– Ты на вершине мира, девочка. Какие, к черту, птицы?!

– Я ненадолго! Вы не ругайтесь, – успокоила меня Леночка и снова высунулась из окна. – Гляну одним глазком – и вниз, а то голова закружится!

Но возвращаться она не спешила.

Я втащил ее в коридор и закрыл окно. Охранники облегченно выдохнули и снова повернулись к нам спиной.

– Не хочу вас позорить, – прошептала Леночка. – У меня нет шансов. Девяносто восемь процентов начинающих трейдеров теряют все. И только два процента выигрывают, а учитывая мое везение, даже пытаться не стоит!

Принципиальных возражений нет. Начались торги. Давай быстрее.

– Я понимаю. Шансов дотянуться до солнца намного больше!

– Это другое!

– У вас на курсе триста человек. Вышка заточена только под тебя. К тому же далеко не каждый начинающий трейдер вступает в игру с неограниченным капиталом. Это значительно увеличивает шансы. Плюс Юра держит за тебя пальцы. Устал уже, наверное.

– Юру не трогайте!

– Хорошо! Даже без его пальцев у тебя отличная стартовая позиция!

– Это не моя весовая категория, – тихо сказала Леночка. – Слишком большие суммы. Они меня раздавят.

– Не волнуйся. Я буду рядом. В любую минуту остановлю бой, позову врача. Тебе даже выигрывать не надо. Я прошу тебя просто выйти на ринг. И всё!

Остальное ты сделаешь сама. Уж поверь старому промоутеру!

– Нет. – Она отрешенно покачала головой. – Отпустите меня.

– Куда?

– Домой! Уеду к родителям…

– Обратно в полуразвалившийся пятистенок, насквозь пропитанный парами самогона? Назад к пьяным скандалам и ежедневным истерикам? «Наша маленькая шлюшка вернулась и снова села на шею! Как тут не нажраться?!» Соскучилась по отцовским кулакам и материнским упрекам? Неужели Вышка страшнее?

Леночка сжала голову руками. Покраснела. Дышит ртом, как рыба, выброшенная на мель.

– Там, куда ты уходишь, ринга нет. Но и правил тоже. Кто остановит уличную драку, когда на тебя одну набросится вся стая, а рядом не окажется сволочного уличного бойца с доброй волыной? Тебя будут топтать по очереди и все сразу, а ты даже на помощь позвать постесняешься!

– Заткнитесь! – прошептала Леночка.

– Нет уж, послушай! Кто утверждал в машине, что у нее отличные знания по теории, золотые мозги, но нет возможности все это применить на практике? Я даю тебе эту возможность. Кто плакался, что на биржу выпускают только опытных трейдеров, а ей, такой молодой и суперталантливой, не верят и не дают дорогу? Я в тебя поверил. Вот она – твоя ковровая дорожка в финансовый мир. Кто плакал и никак не мог придумать способ, чтобы и экзамен сдать, и принципы свои не ущемить? Я нашел этот способ. Кто хотел и жить красиво, и руки не испачкать? Я поднес тебе лесенку с отполированными перилами. Добро пожаловать наверх! Я вытаскиваю тебя из болота к нормальной жизни, потому что не могу видеть твои мучения, а ты упираешься и рычишь от злости! Как же тебе еще угодить, а? Что же ты еще от меня хочешь?

Она бросилась ко мне, обняла как отца родного и заскулила:

– Простите, простите, вы были правы: финансы – это не мое, я поступила в Академию по глупости, чтобы убежать подальше из дома! Только не посылайте меня туда! Я ее боюсь. А в машине я просто хвасталась! Да! На самом деле я ничего не умею. Честно-честно! Я еще маленькая! Вы задавили меня своим авторитетом, своим богатством, своими деньгами, машиной… – вот я и несла всякую чушь! Отвезите меня домой, пожалуйста! Я больше не могу здесь находиться! Я хочу к себе! В общежитие! И пусть даже завтра я сдохну от всей этой гадости! – Она отстранилась и постучала себя кулаком по груди.

Давай, жми! Впрыск закиси азота!

– Ну иди, дура! Вперёд – к нищете и унижениям, где только ленивый не вытрет об тебя ноги! Тебе же это так нравится!

– Заткнись!

– Иди, но знай: каждый раз, когда ты закроешь глаза, тебе будет грезиться моя Вышка. Каждую ночь своей оставшейся нищенской жизни ты будешь вспоминать этот шанс и реветь, потому что тебе не хватило мозгов им воспользоваться! Ты будешь сходить с ума и кусать локти, но второй такой возможности не появится. Иди, тебя ждет отличное будущее! Охрана, освободите проход к южному лифту!

– Как вы можете мне такое говорить? При всех? Я думала, что вы хороший! Я даже плакала у вас на груди! Мы даже в туалет вместе ходили там, в темноте! У-у-у! Сволочь! Ненавижу! – Она всплеснула руками – и в этот миг я бросился на нее со скоростью атакующей кобры. Леночка зажмурилась. Я обнял ее и крепко сжал, чтобы она не могла пошевелиться. Потом стал гладить по голове.

– Вот видишь, есть и приятные воспоминания. Хотя Склеп лучше забыть. Ну всё, всё. Прости дурака старого. Прости, прости, прости… Я не хотел тебя обидеть, я хотел тебя разозлить. Понимаешь? Хотел, чтобы ты взбрыкнула, отчебучила какую-нибудь штуку в своем стиле, пошла к Вышке и показала класс. Знаю, что так нельзя. Думал немного подхлестнуть. Просто очень боялся тебя отпускать. У самого нервы ни к черту. С такой работой… Корпорация разваливается на кусочки, и я надеялся, что твои золотые мозги нам помогут, потому что моих уже не хватает. Ты права, у тебя еще всё впереди, ты всему научишься. Обязательно! – Я поцеловал ее в макушку и ослабил объятья. – Всему своё время. Вот его-то у меня и не было. А теперь иди вниз. Через десять минут я отвезу тебя домой. Объявлю тут всем, что кина не будет и наведу порядок. Потом спущусь. Ты меня простишь?

– Да, – прогнусавила куда-то мне подмышку.

– Держи, это не имеет никакого отношения к нашей ссоре, почитаешь внизу, пока будешь ждать. Если не хочешь, выкини. – Я сунул ей в ладонь сложенный вчетверо лист А-4 и отошел к подоконнику.

Истерика. Проблемы на квалификации

Ряды охраны смешались с трейдерами, а впереди стояли мои топ-менеджеры: вице-президенты, гендиректор и Олечка Пронина, как всегда, неотразимая.

На них-то и обрушился праведный гнев Леночки:

– Чего уставились? Что, девушке уже и всплакнуть нельзя для порядку? На всю шарагу один нормальный человек, да и тот ходит в рваных джинсах! Ищите себе другого клоуна!

Охранники и трейдеры отвернулись сами. Вице-президентов и гендиректора развернула Олечка Пронина.

Я продолжал смотреть.

Леночка вытерла слезы, пошатнулась и побрела к лифту, сжимая в правой ладошке мою записку. Губы шевелятся.

«Сволочь! Кретин! Старый хрыч! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Это все из-за тебя, гад! Извращенец! Сам играй за своей дурацкой Вышкой! Сто лет она мне нужна!»

Хватит, я уже понял!

«Приду домой, лягу и сдохну! Пошли вы все! Жалко, с Юрой не попрощалась. Надеюсь, он тоже скоро отсюда свалит! Сдала, блин, экзамен! Пипец!»

Это всё?

Дальше мат. Не прилично подслушивать.

А сейчас?

Не прилично подслушивать!

Что, всё еще мат???

Уже успокоилась. Паркет рассматривает.

Это я и сам вижу! Хочет поцарапать?

Нет.

А что?

Не прилично подслушивать.

А сейчас?

«Зря простила. В рожу надо было плюнуть! Был бы тебе прецедент на всю жизнь! Разозлить он меня хотел! Сволочь!»

Добрая душа!

С каждым ее шагом трейдеры ненавидят меня все сильнее и перешептываются все громче. Уже и охрана сомневается. Понеслась! Давай, Леночка, помедленнее. Разожги их еще сильнее! Больше драматизма! Мне нужен бунт!

Пронина хочет ее вернуть! Сумасшедшая баба! У нее какие-то фантастические планы по нашему спасению! Если ты ее не тормознешь, мы до конца века не развалимся. Она всех убедит, что ты святой. Будешь канонизирован при жизни.

А Леночка?

Мир праху ее…

– Ольга, не надо! Вернись! Иди сюда. Потрясающе выглядишь!

– Спасибо. Как вы себя чувствуете?

– Не спрашивай, не хочу врать.

– Я могу занять гостей до обеда. У меня есть пара проектов как раз на такой случай. Уйдут в восторге. Обещаю! – Она наклонилась ближе и прошептала: – Трейдеров тоже могу взять на себя. Уже через час они будут молиться на вас!

– Ни в коем случае! – Я хлопнул по подоконнику рядом с собой. – Садись. Береза! Хорошо пахнет!

– А что делать-то? Какие будут приказания?

– Ни-че-го!

– Но мы же летим к чертям собачьим! – прошептала Олечка с очаровательной улыбкой. Чревовещательница! – Нам конец! Империя трещит по швам!

– Пусть.

– Но я могу все исправить!

– Знаю. Поэтому и решил тебя попридержать. Ты умничка. Но не вмешивайся. Просто сиди рядом. Так будет лучше для всех нас. Поверь своему боссу.

Леночка остановилась в пяти метрах от лифта.

– И что она вынесла из Склепа?! – прошептала Пронина.

– Салфетки. Зубочисток не увидела. Прятались за канделябром.

Пронина смущенно улыбнулась.

– Принести вам кофе?

– Минералки ноль пять.

Она спустилась на пол, сжала мою руку и, прежде чем убежать, прошептала:

– Держитесь. Я с вами.

Нас уже трое чокнутых!

Надеюсь, скоро будет четверо.

Леночка подошла к окну и развернула мою записку.

Ну наконец-то! Дождались!

Того мальчика зовут Игорь Кудрявцев (104 группа), и мне кажется, он по уши в тебя влюблен. Достал уже и меня, и Валентину Григорьевну. Всё о тебе расспрашивал. Боялся, как бы тебя не отчислили из-за моего предмета! Наивный! А на экзамене чуть вообще с ума не сошел. Всё ждал тебя. Отвечал последним, а ты так и не пришла. Нормальный парнишка, только уж больно робкий. Точь-в-точь как одна моя знакомая ☺. Ребята, вы чего? Он не решился подойти к тебе, ты не решилась заглянуть на экзамен. Прохлопаете друг друга, а виноват будет сволочной препод?! Я чуть ли не насильно всучил ему обещанную тысячу, и еще одну – для тебя. Ты же не собираешься сдать на меньшее?! А ему отличный повод подойти и познакомиться. Дальше сама смотри. Дело такое…

Заревела на весь коридор.

Начальник охраны не выдержал и подошел ко мне.

– Что вы с ней делаете?

– То же, что и со всеми, Виктор, – деньги.

– По-моему, это перебор. Не ожидал такого от вас.

– Ценю твою честность. Ты хороший парень. Поэтому я разрешаю тебе отвернуться и не смотреть на нее несколько минут.

Он с радостью воспользовался моим разрешением. Хороший дядька! Достаточно смелый, чтобы сказать правду в лицо, и достаточно умный, чтобы вовремя остановиться.

…Надеюсь, ты правда меня простила и не жалеешь о том. Знаю, что вел себя недостойно. Я очень виноват перед тобой. Мне жаль, что всё так обернулось. Я где-то ошибся – и всё пошло кувырком. Просто мне очень не хотелось тебя отпускать, вот и решился на крайние меры. Если понадобится помощь – обращайся в любое время. Я просто не смогу отказать такому солнышку.

Зарыдала. Затряслась всем телом. Записка дрожит в руках.

Часы над южным лифтом показывали 8:44 – большие зеленые цифры можно было увидеть с другого конца коридора. Очередная контрольная точка. Еще одна развилка. Давай, Леночка, определяйся с направлением…

8:45.

P.S. У меня в багажнике лежит не только винтовка. Там еще три пары туфель с кристаллами от Сваровски. Это не бриллианты. Чистейший горный хрусталь. Вместе с женой выбирали. Угадай для кого? Понимаю, что настоящую обувь надо шить на заказ, но тебя разве отведешь на примерку? Твой размер я узнал у Архивариуса. Помнишь, разувалась перед входом в музей? Так что должны быть как раз. Не подойдут – обменяем. Если ты, конечно, не побрезгуешь их принять.

P.P.S. Я уже скоро спущусь, и мы погоняем с ветерком. Хочешь дам порулить? Я научу! Все по закону. Твои права у меня в кармане. Ты на этой фотке очень забавная получилась. Улыбаешься.

У тебя все будет отлично. Поверь. Некоторые вещи я знаю наперед. Кстати, почему ты еще наверху? Лифт не работает?

Сволочь

8: 45 – (просто угадал, никакой мистики, а эти часы над лифтом вообще надо снять, чтобы девушек не пугали).

Сложила листок вчетверо, сунула в кармашек на юбке и снова побрела к лифту. Очень-очень медленно.

Остановилась у самых створок и оглянулась.

Я показал ей рукой на открытые двери операционного зала – добро пожаловать! Еще не поздно. Леночка, у тебя остались последние секунды! На волоске висишь! Потом я уже ничего не смогу сделать! Давай же!

Отвернулась. Расставила ноги на ширине плеч, уперлась руками в стену над лифтом и забарабанила по ней пальцами. Кнопку вызова не нажала.

8: 46.

Господи, ну кто ее научил таким позам?! Она же мне всех сотрудников совратит своей аппетитной попочкой и модельными ножками! Скромница! Вице-президенты слюни пускают, трейдеры повскакивали на диванчики и пялятся на нее через головы охранников. Девочка слезы льет, стенку ногтями царапает, а они ножками любуются, удовольствие эстетическое получают!

Бедняжка. У нее очень чувствительная спина. Даже не оборачиваясь, Леночка знает, когда я на нее смотрю, а когда – нет. Мне опять примерещился Огненный бич.

Вице-президенты потихоньку приходят в себя и пытаются взять ситуацию под контроль. Начинают обрабатывать Виктора. Он пожимает плечами и несколько раз кивает в мою сторону. Стратегические торги – прямое подчинение. Ребятки переглядываются, подходят ко мне и дружно покашливают.

Пришло время упреждающего брифинга. Избавься от них.

Не слезая с подоконника, я встречаю их высокопарной речью:

– Это моя лучшая студентка Елена Латникова. Она вам нравится? Мне тоже. Видали, что вытворяет? У нее талант, интуиция, золотые мозги. Девочка способна порвать рынок. Я хочу посадить ее за Вышку и посмотреть, чем это закончится. Давно не видел красивой игры. Мне стало скучно, вот и решил развлечься. Почему нет? Трехчасовой тренинг на симуляторе – и вперед! Пусть попрактикуется. Никакого фундаментального анализа, никакой уверенности, никакого хеджирования[7]. Настоящий экспромт. Стопроцентный риск. Чистый адреналин. Грандиозное шоу. Вопросы, комментарии, покашливания? Ну хотя бы для порядку! Тогда идите в бар, немного расслабьтесь и ложитесь баиньки. Первую вахту я отстою с Прониной, потом заступаете вы. Надеюсь, к тому времени ваши мозги начнут соображать быстрее. Всё, свободны! Не понятно? Виктор, проводи наше начальство в бар и попроси Пронину ввести их в курс дела!

8: 47.

Она все еще царапает стену. Коленки дрожат.

Трейдеры уже возмущаются вслух. Половина из них прямо сейчас готовы отвезти Леночку домой на своих машинах. Парни бросаются на охрану. Еще чуть-чуть и начнется штурм.

8: 48.

Штурма нет. Охрана работает грамотно. Они, дескать, и сами не в восторге от этой ситуации, они полностью разделяют чувства трейдеров, но что делать? Такая у них собачья работа. Поймите и вы нас правильно! Если начальник сволочь – спасибо тебе, Виктор, – это еще не повод воевать друг с другом. Так что давайте не будем брать с него пример и попробуем успокоиться.

Трейдеры пробуют успокоиться. Слезли с диванчиков.

Слышу язвительные реплики в свой адрес. Призывы к совести. Началось! Откровенных оскорблений еще нет, все-таки люди порядочные, но страсти накаляются. Прошелся вдоль охраны. Вернулся к окну и сел на подоконник. Откосы пахнут Ольгой. Сладкий цитрусовый аромат. Вот тебе и береза!

8: 49.

Двери лифта медленно поползли в стороны. Леночка не реагирует. Продолжает барабанить пальцами по стене. Коленки подрагивают.

За что я люблю своих ребят, так это за сообразительность. Николай Самойлов соображал очень быстро. Одного взгляда на Леночку, загородившую выход, ему хватило, чтобы принять правильное решение. Он вжал кнопку «Стоп», прислонился к задней стене кабины, сполз по ней на пол и закрыл голову руками. Леночка продолжила стоять, не обращая внимания на Самойлова. Он ей не мешал.

8: 50.

Леночка опустила руки и вошла в лифт. Посмотрелась в зеркало, поправила волосы. Тронула Самойлова за плечо и что-то ему сказала.

«Вы опоздали: спектакль уже идет. Займите свое место в партере, а сцену оставьте мне».

Самойлов медленно встал, вышел в коридор и, не оглядываясь, по стеночке, по стеночке припустил к нам. Главный аналитик. Быстро соображает.

Леночка отжала кнопку «Стоп», ткнула пальчиком в единичку, прислонилась к задней стене кабины и обняла себя за плечи.

Двери лифта начали сходиться.

Я не удержался и помахал Леночке на прощанье.

Никакой реакции.

Ты хорошая девочка, но я больше ничего не могу для тебя сделать. Выложился на все сто. Резервов не осталось. Жаль, что у нас ничего не вышло.

Мои поздравления! Ты был молодцом!

Игры с пеплом закончились. Будем готовиться к войне. Всё. Абзац. Переверните страничку.

Феникс! Машина прошла квалификационный отбор!

Железные створки уперлись в потертый носок некогда изящной черной лодочки, помедлили секунду и поползли обратно.

Она вышла из лифта уверенной походкой состоявшейся бизнес-леди. «Чего приуныли, мальчики? – говорила эта походка. – Я уже пришла, сейчас все будет пучком! Кто первый принесет мне кофе?»

Я готов был расцеловать ее туфельки.

Просыпайся! Где твоя рация?

Нету! Пришлось позаимствовать у Виктора.

– Ребята, по коням! Аналитики?

– Готовы.

– Подсобка?

– Ждем.

– Техники?

– Держу пальцы!

– Минутная готовность!

Я вернул рацию Виктору и приготовился к встрече.

– Вы победили: можете закатывать меня в асфальт! – радостно предложила Леночка. – Где у вас тут куют хип-хоп?

Что-то как-то мне уже не радостно.

Дверь не заслоняй.

– А не споткнешься, танцовщица?

– Господи, какой же вы все-таки зануда! Сегодня нон-стоп! Моя публика ждет, я на месте и готова зажигать! – Леночка подняла руки над головой и помахала воображаемой публике – капитан группы поддержки приветствует любимую команду. Мне показалось, я вижу помпоны в ее руках. Один – белый, другой – ярко-красный. – А вы заладили: бу-бу-бу! Гундит и гундит! Не финансист, а старпер с кафедры банковских дисциплин! Тоже мне помощничек! Да от вас толку – пшик! Господи, он еще руководить пытается! Корпорацией управлять!

Коридор взорвался восторженными криками, бурными аплодисментами и улюлюканьем. Трейдеры посходили с ума. Некоторые отчаянные товарищи размахивали галстуками над головой. Ребята в отличной форме! Снова одна команда. Что это с ними?

Это нон-стоп!

И ты туда же, Брут?

Ну и где, я извиняюсь, Пронина? Почему в такую минуту она не пришла на помощь начальнику?

Ты же сам просил ее не вмешиваться.

А почему у Виктора пальцы скрещены? Предатель! И ты туда же! Краповый берет, а какая психика неустойчивая! Тьфу! Смотреть противно! Кругом измена! Господи, как же я вас всех люблю! Ничего, будет вам хип-хоп! Нижний брейк-данс, практически.

Леночка молча оттеснила меня от двери и вошла в операционный зал.

Мне пришлось идти следом. Сам напросился в ассистенты. Чего уж теперь!

Девушка с изюминкой. ЛеМан 24 часа. Старт!

Как только я захлопнул дверь, Леночка перестала улыбаться и прислонилась спиной к стене.

Я последовал ее примеру. Тайм-аут не повредит. После такой увертюры не грех и передохнуть пару секунд. Снять напряжение. Перевести дыхание.

Поехали дальше.

– Как твоя грудь?

– Вы не поверите, но боль исчезла. Спасибо вам! Как будто новое сердце вставили.

– Это тебе спасибо, Леночка. Я очень высоко ценю твое мужество. Ты молодчина! Не перестаешь меня удивлять.

Она резко выпрямилась. Ее била дрожь. Кровь прильнула к лицу. Она подбежала ко мне, топнула ножкой, сжала кулачки, раскрыла рот и набрала полную грудь воздуха. Я приложил палец к губам и подмигнул. Леночка закрыла рот, выставила вперед руки и, отходя, поклонилась мне с японской улыбкой.

Доволен?

Интересно, что она обо мне думает, чудо косоглазое?

Не прилично подслушивать.

Понятно… Я и так догадываюсь. Хоть чему-то научилась!

Она снова прислонилась к стене. Постучала каблучком по плинтусу и вдруг смущенно улыбнулась.

– Туфельки я приму с удовольствием!

– Здорово!

– Считайте, что вы меня купили: отрабатываю авансовый платеж.

– Чем же, если не секрет: тысячей или туфельками?

– Поцелуем в затылок. Так нежно! – Она закрыла глаза, подняла лицо к потолку и мечтательно выдохнула: «Ах!».

Потом потрясла головой, отгоняя наваждение. Про Японию забыла напрочь.

– Это ничего, что я там немного расклеилась?

– Ну что ты?! Люди из окон выбрасываются – никто внимания не обращает.

– Это хорошо, – ответила она и зашагала к Вышке.

Я, разумеется, пошел за ней.

– Окна – для аристократов! – продолжала рассуждать Леночка. – Окна – это все-таки полет, как ни крути! Хоть и недолгий… Последний глоток счастья – и мгновенная смерть! А моя судьба – быть заживо раздавленной в грязи, как простой народ! Правда? – Повернулась ко мне с кокетливой улыбкой.

Почему заживо?

– Простой народ за Вышкой не играет!

– Да? Ошибочка вышла! И как же быть? – Снова кокетливая улыбка.

– Я всего лишь ассистент. Решения сама принимай.

– Бука вы, а не ассистент! Будем считать, что я девушка из народа, но не простая, а с изюминкой!

– С фиником! Чего уж там!

Вот они – три ступеньки к неограниченному капиталу. Короткий путь на вершину финансового мира.

На столе чуть правее экрана стояла открытая, но не начатая бутылка пива. Привет из Голландии. На желтой этикетке бесстыдно зеленел конопляный лист.

– Так, а это что еще за… – кхе-кхе! – не при девочках будет сказано…

– Не трогайте, это мое! – крикнула Леночка.

– Что?!

– Не трогайте, это мое, – повторила она уже спокойнее.

Я медленно поставил бутылку обратно.

– Объяснить не хочешь?

– Это антураж! Юра сказал, что кулхацкер без пива – это лох, а не кулхацкер. А за Вышкой лохам делать нечего, поэтому он поставил мне пиво. Чтобы комп не глючил. Пить не обязательно! Это антураж!

– Кулхацкер, значит?

– Да!

– Не видать твоему кулхацкеру премий до конца года! Я долго терпел его странности, но это уже наглость! Заложила ты своего дружка!

– Ничего подобного! Мы же договорились Юру не трогать! У меня свидетели есть! Я подстраховалась!

– Ну хорошо! Хорошо!!! Антураж пусть стоит. Приступай уже!

– Сейчас-сейчас! Только скажу вам кое-что…

– Ну?

– Я вас действительно простила и не обижаюсь. Нисколечко!

– Рад слышать.

– И еще…

– Да?

– Спасибо вам.

Леночка юркнула в кресло и отгородилась от меня высокой спинкой.

– Не за что!

– Вы так и будете стоять у меня за спиной?

– Смущаю?

– Да.

– Удобно?

– Да. Очень.

Я уселся за дублирующий пульт в двух метрах правее Леночки и сразу же увидел за экраном бутылку «Перье». Самое время промочить горло.

В воздухе чувствуется едва уловимый цитрусовый аромат. Я делаю пару глотков и ставлю бутылку обратно.

– У вас тоже антураж? – ехидно спрашивает Леночка.

– А ты как думала? В этом здании у меня еще остались друзья!

– Минеральная водичка? – Леночка поморщилась. – Фу!

– А почему нет?

– Вы не кулхацкер!

– Слышишь, ты…

– Да-а? – вальяжно промяукала Леночка.

– Играй уже давай! Хватит над преподавателем издеваться!

Она тяжело вздохнула и нервно провела подушечками пальцев по клавиатуре. Сначала в одну сторону, потом в другую. Как будто перед нею – рояль!

– Ну! – не выдержал я.

– Вы не бойтесь. Я отработаю. Вам понравится.

– Подарки не отрабатывают. Кулхацкер! Тебе бы экзамен сдать для начала…

– А вы все равно не бойтесь.

Обиделась и отвернулась. Губки надула.

Все, дальше пусть сама.

Я сделал еще пару глотков, понюхал бутылку, откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, и закрыл глаза. Обожаю эти духи! И своего пиарщика тоже.

Посчитай до десяти.

На счете «девять» монстр уже вышел на рынок. Большая игра началась.

Место под солнцем. Форсаж

Я был уверен, что в первые полчаса ничего интересного Леночка не покажет, и решил поиграть с валютой. Только уже собрался слить сотню тысяч, как вдруг…

– Куда? – завопила Леночка. – Куда вы залезли?

– На FOREX.

– Кто разрешил? Хотите мне все испортить?

– Но… ты же сидишь на ценных бумагах!

– У меня всё схвачено!

Видал?

– Леночка, солнышко, а ты не слишком разогналась? Даже я никогда за всё не хватался!

– Вот именно поэтому я сижу за Вышкой и распоряжаюсь неограниченным капиталом, а вы – подносите мне кофе. Рот можете закрыть, а то муха залетит. На первый раз прощаю, но больше никакой самодеятельности! Иначе ваше солнышко превратилось в грозовую тучку! Еще раз увижу – возьму ассистента из Morgan Invertisment, а вам придется искать другую работу. Это понятно?

Не притормаживай!

– Это понятно???

– Да. Простите. Я всё понял.

– Что вы поняли?

– Больше никакой самодеятельности или буду искать другую работу.

– Душу спрячьте, мы не у вас в машине. Биржа – не место для интима, она не любит расслабленных. Но и перенапрягаться не стоит.

– Леночка, давай поменяемся антуражем.

– Что, поверили? – Она довольно разулыбалась. – Это шутка! Не буду я вас увольнять: грех разбрасываться такими кадрами. Только не путайтесь под ногами.

– Спасибо, Леночка: мне стало намного легче!

Антуражем не поменялась.

Перфоманс. Пит-стоп: хозяйка конюшни

– Меня пасут.

– Что?

Я все еще размышлял о перспективах собственного увольнения по причине излишней самодеятельности, поэтому не сразу понял, чего от меня хотят.

– Извини, не расслышал.

– Меня пасут, – терпеливо повторила Леночка. – Кто-то портит мне всю игру, и я бы хотела узнать – кто. У вас будут какие-то соображения?

Я украдкой глянул на часы: пятнадцать минут после начала торгов. Круто! Парни теряют хватку.

– Леночка, а ты уверена?

– Мне в открытую подтирают задницу, а вы спрашиваете, уверена ли я?! Да, я уверена!

– Да ты погоди, не ругайся. Дай мне подумать. Сейчас разберемся…

– Тут не надо думать! Вы мне скажите, это ваши люди или нет?

Я почувствовал, как мои губы растягиваются в улыбку, и громко захлопал.

– Браво!

– Та-а-к! – Леночка угрожающе встала с кресла. – Свободная игра, значит? И вы мне поете о доверии?

– Всё верно! Тебе никто ничего не указывает и не запрещает! Ты сама принимаешь решения! Мои ребята лишь реализуют их тактически! Есть служба финансового контроля, и еще куча всяких надзоров и мониторингов! У них без нас полно работы! Так пусть работают! Зачем их отвлекать лишний раз? Я не хочу, что бы они знали о нашем экзамене. Мы уж как-нибудь сами справимся. Ты играй, а мои ребята тебя прикроют.

Леночка немного успокоилась и упала в кресло.

– Нарушаем закон?

– Обходим.

Она не торопилась возвращаться к игре.

– Что-то смущает?

– С таким прикрытием я теряю до тридцати секунд на каждой операции. Вы считаете, это нормально?

– Вполне.

– Понятно… Хорошо! Договорились! И где прячутся мои волшебники?

– В подсобке. – Я кивнул на белую дверь в стене. – Всегда рядом. Всегда под рукой. Мои лучшие ребята!

Леночка разулась и вытянула ноги под стол. Ну красавица, красавица! Я это уже понял!

– Устала сидеть?

– Угу. Ноги затекли и спина деревянная.

– Тогда встань и прогуляйся минутку.

– Вы думаете?

– Конечно!

– Хорошо…

Она медленно встала, подняла руки и вытянулась стрункой. Потом спустилась в зал. Я решил воспользоваться перерывом и проверить почту. Только набрал пароль, как хлопнула дверь подсобки. Я тут же наклонился к микрофону и крикнул:

– Ребята, у вас гости.

Поздно! Подсобка ответила голосом Леночки:

– Попались, козлы?! Всё, конец вам настал! Какого…

Когда я прибыл на место событий, экзекуция моих лучших спецов достигла апогея:

– Вы мне все испортили! Кто разрешил устраивать самодеятельность?! Еще одна такая шутка – и вы уляжетесь под каток вместе со мной! Это мой экзамен! Это я показываю мастер-класс! Хотите смотреть – пожалуйста! Учитесь! Но не надо вмешиваться! Советую хорошенько это запомнить!

Кто-то попробовал осторожно возмутиться:

– Барышня, а вы не слишком…

– Рот закрой! – оборвала Леночка. – У меня нет времени на ваши вопросы! Я пришла дать указания и предупредить о последствиях! Это всё! Конференцию будете устраивать без меня!

– Леночка…

Не оборачиваясь, она выставила назад руку – и я оказался припечатан к стене. Леночка продолжила, как ни в чем не бывало:

– Надеюсь, вы поняли, стажеры?

Парни вопросительно уставились на меня. Я активно закивал. Они тут же повторили мои движения. Получилось красноречиво.

Леночка немного расслабилась, выпустила мой пиджак и наконец-то повернулась ко мне:

– А теперь с вами… Хватит делать из меня лошадь в валенках! Думаете, если это не моя весовая категория, так я и подтереться сама не смогу? Не бойтесь, так все обставлю, что ни одна налоговая ничего не почует. Если захочу! Откуда такое недоверие? Почему я должна бросаться на людей и выглядеть перед стажерами как психованная истеричка?! Мне это, между прочим, неприятно!

– Леночка, я как лучше хотел! Думал облегчить игру, помочь…

– Помочь?! Вставил мне маслину под гузочку и доволен! Сидит в кресле – улыбается! На часы поглядывает! Думал, не замечу! Хорош помощничек. Молодца!

– Ну и что теперь? Всё, сдаюсь – ты нас раскрыла, но что дальше? Всё? Уходишь? Конец торгам?

– Не надейтесь!

– Так что будем делать?

– Ускоряться. У меня же теперь есть зондер-команда из чулана! Попробую их использовать, раз уж они имеются в наличии. Пусть ребята попрактикуются! Надо же и стажерам дать шанс! Чего уж там! А то совсем навыки потеряют. Как я поняла, здесь не часто звучит сирена. Большинство сотрудников уже и не помнят, когда были последние стратегические торги! Дожили! Но не волнуйтесь: мою игру вы запомните на всю жизнь! Это я вам обещаю! Только чтобы никакой самодеятельности! Без моего приказа – ни шагу! Все делать только по команде!

– Леночка, кстати о стажерах. Давай-ка я их тебе представлю, чтобы вы быстрее сработались.

Николай – «чистые» счета Корпорации; Гена – все остальные; Игорь – официальные «дочки»; Валера и Максим – наши брокерские конторы; Олег – коридоры до ста миллионов; Илья – оффшоры; Гоша – неофициальные «дочки»; парни в углу – это Нью-Йорк и Токио…

Я представил остальных и с гордостью добавил:

– Вот она, моя псарня!

– Очень приятно! – матюкнулась Леночка. – А меня зовут Елена Латникова. Я монстр, которого выпускают, чтобы пощекотать нервы скучающим воротилам. Шоу гарантировано, остальное – нет. Работаю за экзамен и еду. Чаевые не обязательны, но приветствуются. Заказать услугу можно в Академии финансов. Звонить в учебную часть, спросить Валентиночку Григорьевну. Звонки по цене ваших операторов.

«Стажеры» сидели, открыв рты. Я ощутил себя осадком коллоидного раствора. Но Леночка быстро вернула меня к реальности: схватила под локоть и потащила к двери.

– А вы пойдемте со мной. Для вас тоже работенка найдется.

Уже сидя в кресле за Вышкой она решила меня подбодрить:

– Ничего, что я вашу лошадь в валенках сперла?

– Нет проблем. Она не моя.

– Вот и ладненько. Ну ее к псам! Была – и нет! Все, забыли о ней. Кофе организуйте, пожалуйста! И покрепче!

Проверка микрофона: раз, два, три… Не рискуем

К концу первого часа Леночка проиграла чистыми сто тысяч долларов. Конечно, я рассчитывал на большую результативность, но для начала сто тысяч – тоже не плохо. Не всё сразу, как говорится. Если ко второму часу она ускорится и проиграет хотя бы миллион, будем объявлять вечеринку открытой.

А пока что можно расслабиться и понаблюдать за красивой игрой.

Леночка меня удивила. Уже за одно это я готов был поставить ей памятник в холле на первом этаже. Наконец-то хоть что-то новенькое! Девочка откровенно глумилась над основными правилами биржевой игры, и, кажется, получала от этого неописуемое удовольствие. Проигрыш ее абсолютно не смутил. Наоборот – Леночка выглядела очень довольной. У нее была потрясающая схема игры, я никогда раньше такого не видел: она продавала сама себе в своих же брокерских конторах собственные акции, сбивала цену, снова покупала их у самой себя и опять выставляла на продажу. С валютой работала та же схема. Пикантность ситуации меня умиляла: с одной стороны – откровенный проигрыш, а с другой – просто перераспределение капитала внутри Корпорации. Самум в границах песочницы. Вроде как и придраться не к чему! Леночка умудрилась и на Вышке играть в бирюльки! Нашла лазейку. И вашим, и нашим. Это было чудо! Фантастика! Я не мог найти адекватных слов. Плакать? Смеяться? Рукоплескать?

И все же одна каверзная мыслишка портила мне весь катарсис: девочка читала мои книги! Неужели я накатал полную чушь?! Серьезный повод призадуматься и почесать репу. Ну почему никогда не получается сконструировать будущее без сучка и задоринки?! Сколько ни думай, ни предугадывай, обязательно всплывает какая-то мелочь и события поменяют цвет. Вот как сейчас. Вроде бы всё получается, всё идет как задумано, а кайфа нет – горечь. Кто же знал, что нищую Леночку угораздит купить аж четыре моих книги?!

Теперь я не могу воспринимать ее проигрыши как свою победу: это уже и мое поражение.

Родненький, ты чего – совсем «поплыл»?

Это все Леночка!

«Поплыл»!

А она в порядке? Не торкнулась?

Проверь.

А вот и проверю!

Я встал, подошел к Леночке и спросил:

– Можно поинтересоваться, что ты делаешь?

– Пересыпаю песок! Неужели не видно?! – ответила Леночка, не отрываясь от монитора.

Я тихонечко вернулся на свое место.

Девочка в здравом уме. Вполне адекватно оценивает собственную деятельность. Придраться не к чему!

Интересно, что думают об этом в подсобке? Я ведь не сказал парням, что играть будет студентка-первокурсница. Афишировался мастер-класс продвинутого гуру. Сюрприз!!! Матерятся, наверное, и вслух, и про себя. Ладно, пойду их проведаю, посмотрим, что они скажут.

В подсобке меня ждал сюрприз. Я понял, что поговорить с ребятами не получится. Леночка загрузила «стажеров» по полной. Все парни были заняты.

Кажется, вечеринка уже началась – тебя просто не пригласили.

– Ребята, что вы делаете? – спросил я.

– Пересыпаем песок! – бодро ответили несколько человек.

– И как? Получается?

– Елена Владимировна сказала, что уже лучше, но надо бы еще потренироваться.

Девочка пристреливает винтовку, чего ты? Дай людям сработаться. Она выявляет свои возможности: скорость операций, слаженность командной игры… Вернись к себе, попей водички. Это нон-стоп!

Кажется, я пропустил самое интересное…

Ты слишком долго бегал за кофе. Быстрее надо поршнями шевелить!

Через полчаса самум превратился в смерч, но так и не вышел за пределы песочницы.

Еще через полчаса Леночка «пристрелялась» и ей надоело «пересыпать песок».

К этому времени условный проигрыш вырос до полумиллиона.

Дайте игроку фишки! Снимаем ограничитель

Леночка начала издалека. Повернулась ко мне и с очаровательной улыбкой намекнула:

– Кто-то заикался о неограниченном капитале…

– Это был я.

– Кхе-кхе! Ну зачем же так топорно? А где интрига?

– Мне сейчас не до интриг. Хочешь пополнить счет?

– Вот вы всё-всё понимаете! – умилилась Леночка, передразнивая Глашатую.

Мы еще и пародируем! Артистка, блин!

– Давай конкретнее!

– Мне нужен весь российский портфель и сто миллионов, – не дрогнув сообщила она. – Это базовый комплект. Плюс еще сотня в резерве. На первое время должно хватить. А там посмотрим! Что скажете?

Леночка просила денег! Свершилось!

– Всё еще скромничаешь? Ты неисправима!

Она перестала улыбаться.

– Мы сделаем по-другому: я просто сниму ограничения. Играй смело. Мне нравится твой стиль.

– Что значит «сниму ограничения»? – насторожилась Леночка.

– У тебя будут все портфели Корпорации, но советую начать с российского.

– А деньги?

– Я дам тебе десять миллиардов. Трать их смело, потому что счета все время пополняются. Принцип неразменного рубля. Думаю, с таким капиталом уже не стыдно вылезти из песочницы. Вопрос только в том, потянешь ли ты? Осилишь?

– Вы опять победили! – огорчилась Леночка и буднично добавила: – Мне вполне хватит двухсот миллионов, но если вы предлагаете больше, я не буду отказываться!

На том и порешили.

Я сбегал к Юре: он все еще держал пальцы. Потом заглянул к «стажерам», и через пятнадцать минут все ограничения были сняты.

Стрельба резиновыми пулями закончилась. Леночка перезарядила винтовку бронебойными. Господи, как же она мне нравится!

Нокдаун. Закись азота

Потери, потери, потери…

Теперь уже по-настоящему. И по-крупному.

Рынок почуял нового игрока. Игрок оказался слабым. Полилась первая кровь.

Улыбка пропала. Спина ссутулилась. Глаза осоловели. Один сплошной напряг. А где же былая легкость? Где изящество, грация? Куда всё подевалось?

Леночка засыпала, но в упор отказывалась это признать.

Я больше не мог на нее смотреть – зрелище не для слабонервных – и переселился на диванчик. Ничего, осталось недолго…

– Эй, на диванчике! Музыка есть? Что-нибудь брутальное? Кажется, мне пора подзарядиться, а то глаза слипаются!

Я попробовал ее вразумить:

– Может, пора заканчивать?

– У вас есть минута. Если я усну, не услышав музыки, вы уволены!

То кофе ей подноси, то пластинки ставь! Совсем охамела!

– Хорошо, сделаем!

Я вспомнил, что видел какие-то диски у Юры в ящике стола. Пришло время устроить подробную ревизию. Думаю, он не очень обидится.

Заодно проверим новую акустическую систему. Послушаю, за что деньги отдал. Обещали нечто фантастическое. Шестнадцать колонок, четыре сабвуфера, hi-end, алмазные диффузоры и всё такое… Сделал трейдерам подарок на случай корпоративных вечеринок. Вот сейчас и обновим.

Что тут у нас? Верка Сердючка, «Жуки», «Король и шут», «Ласковый май», «Ария», Филипп Киркоров, Катя Лель, «Rammstein» и Кобзон. Убойная смесь. Я всегда знал, что Юра – человек-загадка, но чтобы настолько?! Ладно, поставим фрицев, дабы слова не отвлекали.

– «Раммштайн» подойдет?

– Быстрее!

Я пошел к проигрывателю, вставил диск, потом открыл настежь три окна, распахнул дверь в коридор – пусть все порадуются – и развалился в кресле с пультом в руке. Осталось нажать кнопочку…

Просыпайтесь, леди! Mein Herz Brennt на полную громкость!

Сначала осторожно и почти нежно, чтобы не оглохнуть. Но ведь и коню понятно, к чему дело идет. Хе-хе. Уснуть точно не получится. Дальше – громче, и наконец – тема: Mein Herz Brennt, господа! Понеслась!

У Леночки появилось второе дыхание: она брутально ускорилась. Почти сразу же мои капиталы начали подтаивать – стоимость обычных акций упала на несколько пунктов.

Свершилось!

Впервые за последние десять лет.

Она это сделала! Я не ошибся в своей девочке! Всё было не зря!

Потрясающее ощущение! Одно дело, когда тебя просто разоряют и совсем другое, когда это делает Леночка под музыку «Раммштайна»! Я крутился в кресле и вопил от восторга! Вот это кайф! Что и говорить, такое удовольствие доступно немногим! Эксклюзивная колбаса! О, сладостный миг блаженства! Ты видел это, Доу Джонс? Смотри внимательно! Мы творим легенду! Это – нон-стоп, ты понял? Это – нон-стоп! Давай, Леночка, подбавь газку! Все-таки мы уйдем красиво! Нас запомнят на века! Так не разваливалась еще ни одна корпорация! Mein Herz Brennt, господа!

Эстафету подхватывает композиция Du hast, и мы продолжаем получать удовольствие! Корпоративная вечеринка в разгаре! Нас шатает как яхту при шквальном ветре. Взять рифы! Трави грота-фал!

А вдруг она проиграет ВСЕ твои деньги?

Было бы здорово! Но нельзя выпить море… А жаль… Хотя… Вот мы сейчас и пробьем эту тему.

Я подошел к Леночке и спросил:

– А ты бы могла проиграть ВСЕ мои деньги?

– Что? Я не слышу! – отозвалась Леночка.

– Ничего-ничего! Прости, что отвлек.

– Вы сказали «проиграть»? Не бойтесь, я не собираюсь проигрывать!

– Ну вот и умничка!

Я вернулся в кресло. Нельзя выпить море. Даже Леночке это не под силу!

Не всё сразу. Для первого курса она великолепно справляется!

Это точно.

Ich Will, господа!

Через полчаса музыку пришлось выключить. Леночка все еще бодрствовала, но уже ничего не соображала – просто тупо пялилась в экран и шевелила губами.

«Не спать! Не спать! Не спать!»

Рановато сдулась. Все-таки три часа прикорнула.

А бессонная ночь перед экзаменом?

А вовремя предупредить? Ладно, проехали.

Откуда такое упорство? Чтобы открыть глаза ей приходится напрягать почти все мимические мышцы. Господи, что она делает со своим личиком?! Это же какие-то зверские рожи! А теперь пытается пальцами разодрать веки! Все, я выбрасываю полотенце!

Нет! Помоги человеку. Подари часик.

Я подошел к Леночке сзади и положил руки ей на плечи.

– Желаете тонизирующий массаж воротниковой зоны?

Она молча расстегнула верхние пуговицы блузки, приспустила воротничок и даже убрала бретельки лифчика.

– Глазки закрой. Ты не уснешь, не бойся.

Через десять минут я закончил и легонько похлопал ее по щеке.

– Всё, можно застегнуться.

– Спасибо, – сказала Леночка, привела себя в порядок и продолжила сливать мои деньги с новыми силами.

Маньячка.

Народные волнения. Трибуны негодуют

Коридор не разделял моих восторгов. Сначала я воспринял нарастающий гул как очередную акцию группы поддержки и решил не вмешиваться. Массировать девичьи плечи было куда приятнее, чем скандалить с сотрудниками. Пусть пошумят. Господи, какая у нее нежная кожа!

Постепенно шум за открытыми дверями приобретал все более агрессивные ноты. Народ возмущался. Неужели музыка не понравилась? Притворяться глухим и дальше – все равно, что прятать голову в песок. Надо было срочно принять меры и надавать паникерам по шапке, но я не мог оторваться от Леночки и продолжал делать ей больно. Бедняжка мужественно терпела. По ее щекам ползли слезы, но она ни разу не застонала – только время от времени резко вдыхала и дергалась. Кожа вокруг шеи и над лопатками покраснела. Терпи, милая, терпи.

Я продолжал экзекуцию, коридор продолжал возмущаться.

Наконец Леночка вернулась к игре, и я почувствовал себя свободным как птица. Ну-с, пришло время пообщаться с народом. Кобзона им, что ли, поставить? Или Киркорова?

Не юродствуй! Люди на валидоле сидят.

Мое появление произвело фурор. Толпа окончательно спятила и взорвалась негодующими воплями:

– Мы разорены!

– Нам конец!

– Это саботаж!

– Предательство!

Звучали выражения и покрепче, но суть их была такой же. Н-да, Кобзоном тут не отделаться, даже на пару с Киркоровым.

Откуда их столько? Неужели вся Корпорация решила объявить мне импичмент? Вот и делай людям добро! Гости не захотели сидеть внизу и поднялись к нам. Наверное, Пронина уснула, а мужики не смогли удержать ситуацию под контролем. Ладно, хоть охранники сработали адекватно: перестроились и теперь стояли подковой вокруг двери. Этот маневр освободил десять квадратных метров. Немного, но давки удалось избежать. Приятно, что хоть кто-то в этом здании здраво соображает.

Я забрался на стул и театрально воздел руки, призывая людей к спокойствию.

Крики тут же смолкли и в наступившей тишине чей-то истеричный фальцет одиноко пропел:

– Это конец! Мы разорены! Ой…

Давай, Цицерон! Жги!

– Еще нет, друзья мои, еще нет! Леночка только начала. Прогревала движок. Поверьте мне, такие люди не останавливаются на полпути. Я понимаю, вы волнуетесь, девочка подзадержалась на старте, осторожничает… Поэтому хочу вас успокоить: не переживайте, она быстро учится, всё схватывает на лету. Сейчас ускоримся. Нас ждет кик-даун[8] с четвертой на вторую сразу до десяти тысяч на тахометре, потом пятая, шестая и закись азота!

– Но так можно и движок посадить, – резонно заметил все тот же фальцет.

– Можно! Поэтому ведите себя потише и не мешайте человеку сдавать экзамен!

Народ не понял юмора. Волнения продолжались, но я заметил, что трейдеры стоят в сторонке отдельной группой и о чем-то перешептываются. Кажется, в общей панике они тоже не принимали участия. Это уже интересно.

– Друзья мои, тише! Я думаю, наши трейдеры хотят что-то сказать. Так давайте их послушаем! Разве я когда-нибудь шел против коллектива? Нет! Вот и сейчас я всего лишь выполнил просьбу моих сотрудников. Думаю, трейдеры понимают, о чем речь! Кто хотел нон-стопа?

Трейдеры высказались. Предложили поставить Леночке «отлично» и поскорее уложить ее спать. Сколько можно мучить ребенка?! Обещали все отыграть за пару месяцев. Рвались к Вышке. Готовы были приступить сейчас же. Виктор опять косился на меня с подозрением. Все жалели девочку и готовы были разорвать меня на куски.

Какая же я все-таки сволочь! Изверг, практически! Самому противно. Брр! А что делать? Не мог я ее отпустить. Никак не мог.

– Она не хочет уходить, а я не в силах ее заставить. Мы продолжаем. Это нон-стоп. И давайте потише. У девочки все-таки экзамен…

Страсти о дорожном полотне. Тактические планы

От народа отбрехались, и всё же, вернувшись в зал, я решил провести с Леночкой политбеседу. Уселся поудобнее на диван и громко спросил:

– А тебя не волнует, что если ты всё проиграешь, то эти люди останутся на улице?

– Нет, не волнует, – ответила Леночка, продолжая сливать мои деньги в мгновения ока, и даже не повернулась ко мне. – Это же ваши работники, вы за них и отвечаете, а я тут ни при чем. К тому же, если эти люди слушали ваши лекции и придерживаются вашего стиля бизнеса, то на улице они не задержатся. И вообще: меня в асфальт закатают, а они всего лишь на улице окажутся – так почему я должна о них переживать?!

– Да успокойся ты, никто не будет закатывать тебя в асфальт! Все эти разговоры с самого начала были глупой шуткой.

– Как не будет? – Леночка резко развернулась в кресле. – Почему не будет?

Она вскочила, подбежала ко мне и вцепилась в лацканы пиджака.

– Вы же мне обещали! Вы должны закатать меня в асфальт! Обязательно!

– Зачем тебе это?

– Умру как настоящий трейдер! – она выпустила мой пиджак и гордо выпрямилась. – Сдохну красиво! А вы говорили, не получится!

– Забудь о смерти. Я придумал для тебя индивидуальное наказание.

– И что вы со мной сделаете? – подозрительно спросила Леночка.

– Ни-че-го. Ты же у нас девушка совестливая, вот тебя твоя совесть и будет мучить. До скончания дней. И я вроде как сразу хороший, а ты вроде как сразу плохая. И никакого криминала! Здорово я придумал?

– Ах вы гад! – Она сжала кулачки.

Я хлопнул по дивану справа от себя. Леночка осторожно села рядышком.

– Ну зачем вы мне это сказали? У-у-у! Я монстр – понятно?

– Ты чудо в перьях.

– Весь настрой сбили. Специально?

– Угу.

– Зачем?

– Потому что тебе не нужен настрой. Любой настрой ограничивает. И монстр тебе уже не нужен. Он свое отработал. Понимаешь? Отведи его в конуру, посади на цепь и возвращайся к игре. Ты свободная девушка свободной страны. У тебя в руках неограниченный капитал. Пользуйся случаем и твори что вздумается! Это самая верная стратегия.

– Я хочу быть монстром! Понятно?

Она резко встала и бодро зашагала к Вышке.

– Пожалуйста-пожалуйста! Всё, что хочешь!

Леночка даже не обернулась.

Через минуту «монстр» выглянул из кресла, жалобно улыбнулся и похлопал себя лапкой по загривку.

Я не смог отказать такому чуду.

Теперь до закрытия биржи не уснет.

Не учи ученого! Пит-стоп: терки в конюшне

– Я проиграла сто миллионов.

– И?

– И меня уже начинает мучить совесть! Ваше проклятье сработало!

– Ерунда! Всего лишь годовая прибыль среднего банка. Не вижу повода для мучений. Любой твой проигрыш мои парни вернут за месяц. Максимум – за два месяца. Твоя совесть может спать спокойно. Рынок по полной ответит за каждый проигранный тобой доллар. Месть будет страшной. А прибыль – огромной. Мы выйдем на тропу войны и разнесем всё, что увидим.

– Значит, я просто белый пушистый зайчик на собачьих бегах? Всего лишь приманка? Вы меня использовали?

– Ты – легенда. Мои лучшие спецы влюблены в тебя по уши. До твоего появления они собачились между собой, и каждый тянул одеяло на себя. Я ничего не мог с ними сделать. А ты за несколько часов превратила их в единый кулак, и теперь они готовы биться насмерть. Мы загниваем уже не один год, а последние месяцы начали откровенно рассыпаться. Нам, видишь ли, стало скучно. Но появляешься ты – и у нас открывается второе дыхание, мы перерождаемся. Ты собрала мою Корпорацию по кусочкам и превратила ее в монолит.

– Всего лишь приманка! – резюмировала Леночка. – Пожалуй, мне лучше присесть.

– Конечно-конечно! Я даже подвинусь…

Леночка присела, и где-то минуту мы дружно молчали на разных концах дивана. Без объятий. Даже за руки не держались. Наконец она снова пришла в себя.

– Значит, от моих проигрышей Корпорация только выигрывает?

– Точно.

– А… если бы… каким-то чудом я бы все-таки показала класс?! Вероятность не нулевая! Это было бы плохо?

– Это было бы прекрасно!

– А как же месть? А тропа войны? А белый пушистый зайчик для собак?

– Ты бы установила новую планку, утерла им нос, и они бы не успокоились, пока не приблизились к твоим результатам. Так бы и прыгали до скончания дней.

– Что бы я ни сделала, вы только выиграете, – огорчилась Леночка.

– Всё верно. Такой у меня менеджмент. Советую взять на вооружение. Учись, пока я жив! Может, как-нибудь заглянешь на лекцию?

Леночка медленно покачала головой и встала.

– Вы забыли одну мелочь, – сказала она.

– Просвети.

– Это я показываю мастер-класс! Там, – она махнула на дверь подсобки, – сидит моя зондер-команда, а в коридоре сходит с ума моя публика. И даже ваши гости пришли посмотреть на мою игру. А я все еще не сплю!

– Замечательно! Только я логику не улавливаю. Скажи проще, что всё это значит?

– Это значит, что в ближайшее время учиться будете вы. – Развернулась и зашагала к Вышке.

Ну, утерла! Ну, молодец!

Хлопать не надо!

– Погоди! Минуточку!

Леночка повернулась:

– Да?

– Я все понял. Нет проблем – поучусь. Мы не гордые! Только у меня будет одна просьба.

– Ну?

– Ты выносишь деньги в ботинках. Это меня печалит. Перестраивайся на грузовики. Хватит мелочиться. Я не пойму, что тебя сдерживает. Пугливые деньги – это ведь не про нас. Так в чем дело? Я хочу вспоминать твою игру через много лет за рюмкой доброго коньяка. Подари мне эту возможность! Проигрыш годовой прибыли среднего банка – это смешно. Серьезные люди такое не вспоминают. Давай ориентироваться на крупный капитал. Хотя бы миллиард. Потешь старика. Сделаешь? Мне не важно: проиграешь ты или выиграешь. Это решай сама. Для меня значение имеет число, а не знак перед ним. Ты уже прилично разогрелась, ты можешь всё, ты настоящий монстр. Я тебя умоляю: дай мне девять нулей!

– Если я монстр, то кто же вы? – ужаснулась Леночка.

– Зайчик, белый и пушистый!

Она махнула рукой и уверенно пошла к Вышке.

Потери. Отстаем

И снова проигрыши один за другим. Самое смешное, что Леночка играла вполне осознанно. Если бы она принимала решения наобум, то при таком количестве совершенных операций хотя бы несколько сделок оказались бы удачными. Купленные акции могли бы вырасти на один пункт или остаться в прежней цене, но ничего подобного не происходило. Стоило Леночке приобрести бумаги, как они тут же обесценивались. С валютой происходило то же самое. Ни одной даже нейтральной сделки! Только убытки. Это не было игрой на понижение, потому что обесценившиеся акции она тут же продавала, чаще всего – самой себе. Это была виртуозная игра на разорение. У меня бы при всем желании так не получилось.

За один день без предварительной подготовки на бирже выиграть невозможно. Все проверенные стратегии предполагают, что у вас есть хотя бы пара месяцев, а лучше полгода или больше. Но слить деньги можно и за один день. Именно этим Леночка и занималась. Все шло по плану. Меня смущало только одно: при такой схеме игры она не собирается проигрывать! Чего-то я, видимо, не догонял. И мои аналитики тоже. Когда я спросил их мнение, они толерантно ответили, что «еще не раскрыли ее схему». Это означало, что никакой схемы нет. Но я своими глазами видел четкую, виртуозную игру, пусть и со знаком минус. Выходит, план у нее есть. Какой?

Не скажу.

Ладно, хватить ломать голову. Через полчаса биржа закроется, и все будет ясно. Потерплю.

Бойцовский характер. Пит стоп: готовимся к заносу

Пора подводить баланс?

– Я еще не закончила.

– Время, Леночка. Биржа закрылась.

– Игра продолжается.

– Не время для красивых цитат.

Леночка потянулась к микрофону.

– Мальчики, Москва закрылась, мы перестраиваемся на Нью-Йорк. Готовьте внебрачных дочек, будем выдавать их замуж за российских парней. У вас есть десять минут. И присмотритесь к Токио. В три часа проверим его на прочность. С Лондона уходим.

Лондон? Нью-Йорк? Токио?

– А спать?

– Тем, кто ложится спать, спокойного сна! У остальных есть десять минут, чтобы забраться в седло. – И она выключила микрофон.

– Это еще что за кино?

– Это игра!

– Но ты же не знаешь азиатских рынков, как ты собираешься там выигрывать?

– Я не собираюсь там ничего выигрывать. А про токийскую биржу вы мне сейчас всё расскажете. У нас есть десять минут, пока мальчики перестроятся. Ситуация на рынках, топовые позиции, основные игроки и наше положение на площадках. Давайте, я слушаю очень внимательно!

– Но… так нельзя.

– Вы тратите мое время! Сейчас я решаю, что можно, а что нельзя. Говорите, быстро!

– Но… я не знаю…

– Приехали! Что значит: «Я не знаю»? Вы что, дурочка семнадцатилетняя, которая разнервничалась на экзамене и забыла, как ее зовут? Найдите мне того, кто знает. Почему я должна вам говорить элементарные вещи?! Своей головы на плечах нет? Шевелитесь! И быстренько, быстренько!

– Хорошо, сейчас… – пролепетал я и пошел к двери. Вообще-то, достаточно было снять трубку – и через минуту спецы по азиатским рынкам были бы здесь, но я хотел выйти, мне надо было проветриться, прийти в себя…

– Куда? – закричала Леночка. – Корабль еще не тонет, а крысы уже бегут? Бегите-бегите, я пока домой позвоню. Отсюда ведь можно позвонить?

– Да.

– И заграницу?

– Хоть на Международную космическую станцию, – ответил я и выбежал в коридор.

Здесь было относительно пусто. Наверное, Пронина проснулась.

Хотелось выматериться. Грязно и громко. Но нельзя: эта ночь войдет в историю. Пришлось искать альтернативу.

Я раздвинул охранников и с разбегу долбанул ботинком по батарее. Чтоб она отвалилась, дура! А ну-ка мы по ней еще разок двинем! У-ух, хорошо!

– Гондурас – Экибастуз! Сколиоз, лордоз, варикоз, невроз, педикулез, остеохондроз, остеопороз! Кто поможет?

– Целлюлит? – предложил кто-то из охранников.

– Да при чем тут целлюлит?! Эх, ничего-то вы не понимаете в дактилоскопии! Ладно, поговорили о высоком и хватит!

– Вам плохо?

– Плохо? Виктор, мне хорошо! Разве не видно?

А ну-ка еще разок по батарее – и станет еще лучше!

«Игра продолжается!» «Мальчики, мы перестраиваемся на Токио!» Ути-пути! Во дает, соплежуйка! Во разошлась! Кто бы мог подумать! Вот это молодец! Вот это по-нашему! Вот это я понимаю! Теперь еще разок по батарее с наскока – хрясь! Сейчас бы водочка хорошо пошла!

– Виктор, пригласи азиатов.

Кстати, а кому это мы собирались позвонить?

– Ну-ка расступитесь все, меня пропустите! – Я перевел телефон в режим сканера и направился к окну в дальний конец коридора. – Штоф руками не лапаем. К нему прикасалась легенда. По паркету ходим на цыпочках, чтобы запах не испортить!

Позвоните родителям! Внутренняя диверсия: ошибка штурмана

– Папа не пьет?

– Как не пьет? Пьет, конечно. Но в сад я его вытащила. Он всё перекопал, насос починил, а то я уже задолбалась ведрами поливать. Сейчас вон опять лежит в отключке. А у тебя как, что делаешь?

– Я экзамен сдаю.

– Так поздно?

– Нас тут задержали немного.

– Последний, что ли?

– Да, самый трудный.

– Вам разрешают пользоваться телефонами?

– Да, это всё равно не поможет.

– Слушай, у меня Машка – бухгалтер. Давай я за ней сбегаю быстренько…

– Мама!!!

– Ну ладно. Готова хоть?

– Не очень.

– А почему не очень?

– Так получилось.

– Интересно это у тебя получилось! Чем же ты там занималась, что даже к экзамену подготовиться не смогла?

– Я готовилась, но не уверена.

– Понятно всё, обманываешь мать. Ты хоть на лекции ходила?

– Нет. Я в библиотеке…

– А что же ты делала? Чем же ты там занимаешься, что тебе уже и на лекции ходить некогда? Молодец! Мы тут с отцом горбатимся, чтобы тебе хоть какую-то копеечку прислать, думаем, наша дочь учится, а ей, видишь ли, учиться некогда, она развлекается и шуры-муры крутит! Правильно отец про тебя говорил! Знаю я твои библиотеки! Ты меня просто убила!

– Мама!

– Что – «мама»?!

– Ну как ты можешь такое говорить, у меня же экзамен, мне нельзя волноваться!

– На лекции надо было ходить, тогда бы и волноваться не пришлось, а то сама развлекалась, а теперь мать обвиняешь, предательница. Я вообще с тобой разговаривать не хочу.

Послышались короткие гудки.

Ну вот, нашла кому позвонить в минуту душевной печали!

Опаньки! Там же окна открыты!

Идиот, уши развесил!

Спокойно, помощь уже в пути! Расступитесь, я иду! Крыса возвращается на корабль спасать капитана! Как тебе такой расклад?

Быстрее, идиот!

Когда я вошел, Леночка стояла лицом ко мне, сжимая телефон в опущенной руке. Увидела меня и повернулась кругом. Телефон осторожно положила на стол. Я не стал терять время и ждать, пока она изобразит на лице безразличную мину, – подлетел сзади, сразу же сгреб ее в охапку и прошептал на ушко:

– Спокойно, я всё слышал, я всё знаю, не переживай, всё будет хорошо, мы всё уладим.

– Как? – Леночка развернулась и подняла на меня глаза полные слез.

– Элементарно! – Я выпустил ее и отошел на шаг. – Проще простого! Я твоей маме письмо напишу объяснительное. Уважаемая имярек!

– Надежда Ивановна…

– Уважаемая Надежда Ивановна! Спешу Вам сообщить, что в силу выдающихся интеллектуальных способностей Вашей дочери Елены, специально для нее в рамках моего курса на информационно-технической базе КОРПОРАЦИИ была разработана индивидуальная обучающая программа повышенной сложности, которая полностью исключала посещение поточных лекций. Елена блестяще освоила программу и сдала экзамен на «отлично».

– Вы ее не знаете. Она не поверит.

– Как нэ павэрыт? Зачэм нэ павэрыт? Мэнэ нэ павэрыт?

Леночка улыбнулась сквозь слезы.

– Ну что ты такое говоришь. Я же ей это письмо не на туалетной бумаге напишу, а на фирменном бланке. И печать поставлю. А потом отнесу все это дело в учебную часть, и Валентиночка Григорьевна еще одну печать поставит.

– А она поставит?

– А чего ж нет? Что ей, печати жалко для такой хорошей студентки? Ты же у нас уникум. Вспомни, на чем тебе Архивариус свои восторги преподнес. То-то же.

Теперь успокойся. Я пойду открою дверь азиатам, а ты можешь выпустить из конуры своего монстра. Вытяни из них всё, что тебе надо.

Групповая поддержка. Машина осталась на трассе! Токийский дрифт

Азиатский маневр очень органично вписался в привычную схему игры и ничего нового не добавил. Неподражаемый Леночкин стиль остался прежним. Изменились только портфель, площадка и полушарие.

Кстати, в Нью-Йорке мы тоже ничего особенного не показали.

Я уже не пытался что-либо понимать.

Сумма проигрыша приближалась к двумстам пятидесяти миллионам.

Но самое смешное, что чем больше Леночка проигрывала, тем сильнее в нее влюблялись мои трейдеры и «зондер-команда». Аналитики тоже были на ее стороне. Квадратный метр на асфальте рядом с Леночкой сравнялся по стоимости с жильем в элитных новостройках Москвы. Мои парни готовы были вырвать друг другу глотки за право улечься с Еленой Владимировной под каток. О том, чтобы оставить ее одну, не было и речи. А ведь они не знали, что я пошутил. Хорошие ребята. Господи, неужели мне придется закатать их всех?

Из тебя оратор никакой, а ты еще систему Станиславского отрабатываешь? Кончай хвататься за всё сразу – ты же не Леночка, у тебя не получится! Лучше принеси ей что-нибудь поесть. И никакого кофе!

Перекур. Пит-стоп: сон

Светало. Леночка стояла у открытого окна позади Вышки и остекленевшими глазами смотрела в ночь. Я стоял рядом, чтобы успеть поймать, если она вдруг потеряет сознание. Все-таки уже больше суток не спит.

Мы перепробовали всё, что могли: кофе, музыку, тонизирующий массаж… Но природу не обманешь. Леночка засыпала, и я не собирался этому мешать. Сколько можно тянуть?! Ее вон и так шатает.

– Не страшно, – сказала Леночка и махнула рукой в окно. – Я их понимаю.

– Аристократов?

Она кивнула.

– Только бы не видеть этих лиц в коридоре! Уж лучше под каток! Всё, конец игры, я не справилась. Нескольких часов не хватило.

– Ты не печалься! Может, я помогу? Ассистент как-никак!

– Мне нужно еще три часа, а я уже ничего не соображаю. Сделайте со мной что-нибудь! У вас есть какие-нибудь таблетки или…

– У меня есть средство получше.

– Что за средство? – Леночка вцепилась в меня обеими руками. – Говорите, быстро!

– Сон.

Она обмякла, и мне пришлось ее подхватить.

– Предатель!

– Игра на этом не закончится. Короткий сон не испортят твоей стратегии, зато проснешься другим человеком и получишь недостающие три часа или даже пять! Потом, правда, снова надо будет лечь. Согласна? Это лишь тайм-аут!

– Обещайте разбудить за два часа до закрытия Токийской биржи!

– Даю слово!

– Теперь отведите меня к Вышке, а то у меня что-то голова кружится.

Я безропотно подчинился. Леночка пододвинула к себе микрофон и распорядилась: «Продолжайте в том же духе, пока я вас не остановлю. Средняя капитализация. И не забывайте пересыпать песок». Потом выпрямилась и снова пошатнулась.

Вторые сутки на острие бритвы. Пожалуй, немного перегнули!

Не удивлюсь, если тебя пристрелит собственная охрана!

Я взял ее на руки, отнес к дивану и осторожно уложил. Не открывая глаз, она вытянула ноги и повернулась на бок. Когда я снимал ее туфельки, она уже крепко спала.

Накрыть бы чем-то…

Я достал из шкафа покрывало, вернулся к «спящей царевне» и остановился в нерешительности. Что-то не так. Еще раз оглядел ее с ног до головы, стараясь не думать об эстетическом удовольствии. А, ну конечно! Я отложил покрывало на операторское кресло и склонился над Леночкой. Руки сами потянулись к ее груди. Вот же она где, самая красота! Как я мог забыть?! Только бы не проснулась! Пальцы нащупали острую застежку-булавку… Секунда – и Леночкина брошка оказалась у меня в ладони. Теперь можно и укрыть. Пусть ворочается. Спокойной ночи, Феникс!

Никуда не уходи. Сейчас ее нельзя оставлять одну.

Скука. Верим в команду! или зрители покидают трибуны

– Доброе утро, красавица!

Леночка продрала глаза.

– Сколько часов до закрытия?

– Полтора.

– Играем!

Она скинула покрывало, встала и, необутая, пошла в туалет. Через пять минут вышла, хлопая себя ладонями по мокрым щекам, и направилась к Вышке. Я поднес туда же ее туфельки.

– Спасибо, – смущенно улыбнулась Леночка. Белки красные, под глазами темные круги.

– Играй!

Пять минут она изучала экраны. Потом сказала в микрофон:

– Молодцы, отлично справились! А теперь ускоримся! Задача та же, только в три раза быстрее и параллельно поточим зубы на крупного зверя. Для начала припугнем: посмотрим на реакцию. Если через полчаса не испугаются, будем кусать.

Я сидел на диване и откровенно скучал. Уже третья смена аналитиков изучала Леночкину игру и – ничего! У них «только-только появились кое-какие догадки». Очень остроумно! Леночка работает по линейной схеме на мое разорение, и всем это нравится!

Тебе тоже!

Это другое! Неужели они все хотят моего банкротства?!

Дурак! Они просто без ума от Леночки! Так завелись, что до сих пор остановиться не могут! Это нон-стоп! Забыл?

Это скучно.

Так останови ее!

А потом она будет всю жизнь попрекать меня тремя часами? Нетушки! Пусть играет. К тому же я обещал! Пара часов погоды не сделают. Потерплю!

Конкурентная разведка. Финиш

– Просыпайтесь!!! Просыпайтесь!!! Просыпайтесь!!!

Я открыл глаза: Леночка трясла меня за лацканы пиджака, истошно вопила и почему-то смотрела в потолок. Надо полагать, со страху.

– Проснулся уже! Успокойся!

Она завопила еще громче и отшатнулась. Опять глаза по полтиннику. Наверное, это не лечится. Неужели всё проиграла?

Я сбросил покрывало и сел, потирая ладонями виски.

– Леночка, это всего лишь деньги. Как пришли, так и ушли…

– Здесь был Великий финансист!

– А, понятно… Это хорошо!

Я увидел на полу свои расшнурованные туфли. Рация и мобильник лежали на кресле рядом с диваном. Покрывало опять же…

Да, да, да! За тобой поухаживали!

– Леночка, не стоило, ей-богу! Это уже никуда не годится. Я не заслужил. Ну зачем ты так, добрая душа?

– Здесь был Великий финансист!

– Минутку! Сейчас всё уладим! – Я взял рацию: – Виктор, принеси из моего кабинета белую рубашку. Она лежит с вешалкой прямо на кресле. Бегом!

– Здесь был Великий финансист!!!

– Слышу. Не кричи. Я всё понял.

– Вы мне не верите?

– Верю. Очень даже.

Я обулся и встал.

– Вот! Это появилось на моем столе минуту назад. – Она протянула мне на ладони огромный рубин. Я взял его и увидел выгравированную змею.

– Что скажете?

– Камешек придется вернуть. Это не подарок, а знак. Ты не против, если я его заберу?

– Забирайте. А что он означает?

– Он означает, что мне надо немного прогуляться. Поднимусь на крышу, подышу свежим воздухом. А ты поиграй еще немного.

– Всё, наигралась уже! – огрызнулась Леночка. – Хватит с меня! Больше не хочу! Мастер-класс окончен!

– Замечательно! Тогда просто сделай пару переводов на свой счет, да так, чтобы налоговая ничего не почуяла. Опыт у тебя уже есть. Вот и займись.

– Уже сделала!

Врет!

– Тогда ложись поспи.

– У меня бессонница!

Врет!

– Леночка, чего ты хочешь?

Молчит.

– Обиделась, что ли?

Нет ответа.

Даже на приход Виктора Леночка никак не отреагировала. Он передал мне рубашку из рук в руки и ретировался в коридор. Дверь захлопнулась.

Леночка молчит. Думает. Зыркает на меня вопросительно.

– Воротничок совсем уже грязный! – пояснил я. – Дяде надо сменить гардероб. Отвернись!

Не пошевелилась. Только носом шмыгнула, по-прежнему глядя на меня обиженными глазенками.

Что на этот раз ее печалит?

«Великий финансист из-за ерунды приходить не станет. На крышу можно и в несвежей рубахе выйти! Их слишком много!»

Я повернулся к ней спиной и переодел рубашку. Броник и пиджак надевать не стал: не тот случай.

– А где для меня свежая блузка? Я иду с вами, – удивила Леночка.

– Это лишнее. Посиди тут. Большой дядя скоро вернется и отвезет тебя домой. Ну всё, мне пора.

Далеко уйти не успел.

– А ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ?

Тормозни, браток! Развернись.

Я обернулся: Леночка, кусая губы, обняла себя за плечи и уставилась в окно. Беспросветная тьма. На щеках слезы.

Тебя уже оплакивают. Говоришь, у нее потрясающая интуиция?

– Значит, тебя отвезет кто-то другой! Желающих много! Юра, например.

– Вы свои обязанности на Юру не перекладывайте. К тому же он у нас неприкасаемый.

Я растерялся.

– Ладно, решено, – сориентировалась Леночка. – Пойду в несвежей блузке!

– Послушай…

– Раз уж в асфальт закатывать не хотите, так хоть на крышу возьмите! Идем вместе!

Я все еще сомневался.

– Ты же не бросишь меня одну здесь? После всего, что между нами было? Ты же мне обещал! Меня нельзя бросать! Я тебе еще пригожусь! У меня есть монстр! Забыл? Только не оставляй меня одну! Мне страшно! Ты же не бросишь меня, нет?

Вот заноза неизлечимая!

– Ладно, пойдем. Давай лапку.

– Не обманешь?

– Нет.

– Вы берете меня с собой, на крышу?

– Да!

– Тогда подождите секунду!

На крыльях счастья Леночка полетела к Вышке, схватила свой «антураж» и прежде, чем я успел что-либо предпринять, основательно присосалась к горлышку.

– Это для храбрости! Не пугайтесь! – Короткое пояснение для оторопевшего преподавателя – и Леночка делает еще пару глотков.

Приехали!

– Спиваешься? – злобно спросил я.

– Ага! – Она поставила бутылку на стол, вытерла губы тыльной стороной ладони и вернулась ко мне. Счастливый ребенок, жаждущий приключений.

Не ругайся. Игра сделана – можно и пивка глотнуть.

– Думаешь, от тебя много толку?

– Вы забыли про моего монстра! Он у меня знаете какой! Выведу из конуры, спущу с цепи и – ого-го! – мало не покажется! Он всех порвет! Это же самый страшный монстр во Вселенной! У него и когти, и клыки, и чешуя – всё, как полагается! Полный комплект плюс тюнинг со спецэффектами! Вы можете себе такое представить?

– Главное, чтобы ты могла это представить. У самой-то получится?

– Еще как! Это же мой монстр!

– Пиджачок надень. Прохладно будет.

Фэнтези-вечеринка. Спонсор хочет высказаться!

Одно сердце, способное любить, одна чистая душа, не падкая на искушения, а вокруг – сотни тысяч гадов облизываются и сужают кольцо. Повсюду, испокон веков и до наших дней – одна и та же история. Есть охотники, есть добыча. Расклад не меняется. Только последние века добычи становится всё меньше…

Леночка, Леночка, Леночка… Нищая девчонка, оплакивающая судьбу процветающего олигарха горючими слезами. Несчастный ребенок, возродивший крупнейшую финансовую корпорацию. Два дня игры – и уже легенда! Белый пушистый зайчик, выпрыгнувший под колеса моего заряженного болида – экстремальная получилась встреча! Моя лучшая студентка. Моя птичка Феникс. Просто красавица. Золотые мозги опять же…

Охотники не отстанут, и я их понимаю. Мне и самому нравится это чудо в перьях. Мы отлично погуляли. Когда бы я еще так отдохнул?!

Огненные бичи тоже хотят позабавиться. Один раз получилось, почему бы не повторить?! Все правильно. Меня не воспринимают всерьез. Я слишком давно не вынимал меч из ножен – случай в ресторане не в счет – и один раз уже умыл руки.

Только что они нарушили границы моих угодий. Считай, вытерли об меня ноги. Это уже личное.

Война неизбежна. Тот еще будет кипеш!

Не звучит. Размахивать мечом ради земельного права – это не серьезно. Опять роли путаешь. Загни покрасивше! Ты же не фермер!

А кто?

Бизнесмен вроде как. Или уже надоело?

Нет-нет! Последнее время скучать не приходится. Еще поиграем. Приятная роль!

Тогда думай как бизнесмен!

Хорошо! Попробую! Я ведь потратил на Леночку не один час и даже не один день! Будем защищать свои инвестиции! Это святое!

Такая темень, что высота не кружит голову. Десять метров, сто пятьдесят или километр – никакой разницы. Смотришь вниз на этот подножный мир, а там ничего нет – все поглотила тьма. Даже земли не видать. На небе та же картина: звезды куда-то попрятались и забрали луну с собой. Жаль. Припозднились мы! Не увидеть Леночке полнолуния. Всё рассветы да закаты. Всё на солнышко западает. А ночь полной луны – разве это не здорово?

Если бы еще луна не укатилась…

Вот и я говорю, припозднились мы. Ну да ладно, не все сразу! Надо и на потом что-нибудь оставить…

Час до рассвета. Самое гиблое время. И самое интересное!

Как думаешь, дотянем?

– Знаете, вот на таких крышах самые гадости и происходят, – настороженно выдала Леночка. Она тут быстро освоилась. За минуту изучила всё, до чего смогла дотронуться, не переставая рекламировать своего монстра. Несколько раз выглянула за ограждение и вот поделилась впечатлениями. После вчерашних «качелей» в окне Леночку сложно было удивить ночной крышей.

– Какие именно? – спросил я.

– Вы о чем? – удивилась Леночка.

– Просто мысли вслух. Не обращай внимания.

Жаль, но, скорее всего, происходящее на «таких вот крышах» останется для меня тайной. У Леночки в очередной раз поменялось настроение, и теперь ее больше всего волновало, как она смотрится в пиджаке от Армани. Крутилась волчком и, пританцовывая, придирчиво оглядывала себя со всех сторон. Опять поведение неадекватное. Откуда вдруг столько радости? Что же ее так плющит?

Игра сделана – можно и потанцевать.

Результат не подскажешь?

Как ты и заказывал. Будет о чем вспомнить!

Тогда ладно! Места достаточно, ограждения крепкие – пусть танцует. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы пол не нюхало! Ты только посмотри, что она выдает! То самба, то цыганочка с выходом! А плечики, плечики! Прямо как взрослая. Много ли надо человеку для счастья? Доступ к неограниченному капиталу, пара-тройка глотков конопляного пива, пиджак от Армани, чистый ночной воздух на высоте ста восьмидесяти метров, ровная площадка для танца – вот, собственно, и всё. Сущий ребенок!

Горизонты вспыхнули красным, и почти сразу же огненное кольцо начало сжиматься.

У нас есть минута.

Ребятки старательно поработали над ошибками. На этот раз выслали целую армию, чтобы уж наверняка. Красиво летят, касатики! Дружно!

Давай, Леночка, танцуй! Вот тебе и свет! Скоро тени начнешь отбрасывать.

Многовато их… Крупные чины пожаловали.

Она хорошо танцует, душевно. И пластика есть, и ритм. А эмоции! Гейзер танцующий! Погоди… это она что – фонтанчики мои передразнивает? Чума!

Полминуты.

Красочная выдалась ночка. Огненная! То, что надо! Реальный нон-стоп! Зажгла, так зажгла! Сразу на всех фронтах. Не понимаю пацанов с ее курса. Они что, совсем слепые? Или полные идиоты?

В правую ладонь мягко легла теплая рукоять… Раззудись плечо, размахнись рука! Посмотрим, как чувствует себя мой меч. Я поднял его над головой и прочертил дугу. Полыхнуло белое пламя, разорвало мрак поднебесья и тут же погасло.

– Молния в кран попала! – неожиданно завопила Леночка и остановилась.

Не мог попозже прицел настроить? Такой танец испортил!

Стрелу срезало начисто. Она тут же грохнулась на землю. Немного помедлив, обрушилась и башня с противовесами. До крана – километра полтора. Меч в порядке. Будем ждать.

– Там никто не погиб? – заволновалась Леночка.

Я ее успокоил, сказал, что там никого нет, что я уверен, что это вообще моя стройка, и попросил поверить на слово.

Она постояла в нерешительности, словно раздумывая, верить мне или нет, огляделась вокруг и только сейчас обратила внимание на природную аномалию:

– Какая-то заря неправильная! И почему-то со всех сторон сразу! Глотнула, блин, пивка!

– Леночка, это не пиво…

– Я знаю. Это конопля! Во торкнуло! Теперь у меня будет зависимость! Я наркоманка!

– Дура ты!

– Почему?

– Юра по шесть таких бутылок за смену выпивает и продолжает спокойно работать! Без глюков!

– Пожар? – с надеждой спросила она.

– Можно и так сказать. Это по наши души.

Она подбежала к ограждению и уставилась на пылающие горизонты. Зрелище того стоило.

– Не бойся, Елена: стены Трои неприступны. Мы же не в Академии!

– Огненные бичи?

– Угу. Хотят поближе с тобой познакомиться. Трогать не советую.

– Так много? Им не понравилась моя игра?

– Что ты?! Они в восторге! Но обиделись, что мы не пригласили их на вечеринку, вот и решили нагрянуть всей шоблой.

– Так ведь вечеринка закончилась! Они опоздали! Надо им сказать! Чего зря-то небо коптить?! Пусть разворачиваются!

– Предоставь это мне. С тебя уже хватит. Отдыхай.

– Это был мастер-класс для нормальных людей! – не унималась Леночка. – На шабаш я не подписывалась!

– Отдыхай, тебе сказали!

Кольцо сжималось.

– Вы что, совсем-совсем не боитесь?

– Так ведь не впервой! К тому же нас двое. Это же просто сказка!

– Нас трое! Вы опять забыли про моего монстра! – обиделась Леночка.

– Давай-ка перестроимся. Мне нужны глаза на затылке.

Повторять не пришлось. Через мгновенье мы уже стояли спиной к спине, и я снова почувствовал крепкие Леночкины руки на своей талии. То, что нужно. Добро пожаловать на тотальный фейс-контроль. Это частная вечеринка! Без галстуков никого не пустим!

– Правда, Леночка?

– Да!

Вот это я называю взаимопониманием!

Алые змеи подлетели на расстояние удара. Горячая рукоять Доброго Меча мягко легла в ладонь.

– Держись, Леночка!

Добрый Меч больше не мог ждать – рванул в небо и превратился в мерцающий конус над нашими головами…

Первые круги выжгло начисто. Алые змеи тут же перестроились и теперь пикировали на нас вразнобой. Ослепляющий фейерверк в лицо – куда ни глянь! Требуют индивидуального подхода. Подойдем, не ломает! Мы не гордые! Только бы Леночка руки не разомкнула!

Счастлив?

А то нет! Что за гулянка без пламенного махача!

Но ведь у них нет шансов! С таким ангелочком за спиной проиграть невозможно!

Это уже не игра. Я защищаю свои инвестиции! Не надо было Леночку обижать! Пусть знают, чем это заканчивается! Чтобы впредь неповадно было!

Ну-ну…

Количественное преимущество все-таки сказывалось. Как ни песочил мой меч поднебесье, а твари приближались. Медленно, но верно. Можно было бы «рисовать» клинком сферу, но это уже оружие массового поражения, а мне хотелось отработать индивидуальный подход. Когда еще представится случай всласть мечом помахать? Жаль только, Леночка вопит не переставая. Это никуда не годится! Еще связки надорвет! Посмотрим, что у нее там за монстр… Фантазии ребенка – страшная сила!

Я убрал меч.

Нукося!

В общем-то, на этом весь махач и закончился. Огненных бичей смело к западу шквальным ветром, как никчемные бумажные ленточки, и они тут же исчезли под ураганом слепящего белого пламени. Даже пепла не осталось. Только потом я увидел крылья на фоне серого неба. Каждое могло бы спрятать сразу несколько моих высоток. Дракоша, значит, огнедышащий о трех головах? Леночка любит фэнтези?! Я уж думал увидеть гибрид чужого с Годзиллой!

Может, ей русские народные сказки нравятся!

Несчастный ребенок! Как же она жила с этим чудом внутри?! Каждый клык – с трехэтажный дом! Во достали девчонку! Познакомить их, что ли?

– Леночка, ты бы узнала своего монстра?

– Конечно!

– Тогда поздоровайся.

Я развернулся.

– Аааааааа!

Только бы не описалась!

– Монстр! Мой монстр!!!

Ну вот, я опять не нужен, побежала гладить драконью чешую! Ты ему еще косточку дай, слоновью! А он тоже не дурак – положил среднюю морду на ограждение и балдеет! Хоть и фольклорная рептилия, а ласку любит!

– Леночка!

Она повернулась ко мне, и дракоша исчез.

А этот откуда вылез? Шустрый змееныш! Полыхнул алой синусоидой и бросился на Леночку сзади. Немножко не долетел. Напоролся на белое пламя и осыпался пеплом.

Леночка взвизгнула и замерла. Клинок вошел ей в солнечное сплетенье.

– Спокойно! Добрый Меч своих не сжигает! Просто ты оказалась на линии огня.

– Щекотно! – прошептала Леночка.

Я убрал меч.

Потом еще много было чего интересного. Леночка восприняла зарю как очередную атаку Огненных бичей и принялась звать своего Зубастика. Минут десять переубеждал. Но без толку. Так весь восход на крыше и простояли. Просто солнце – и никаких огненных гадов.

Леночка даже немного разочаровалась: поняла, что Зубастик не вернется – незачем. Я ее не торопил. Мы постояли на крыше еще с полчасика, полюбовались окружающим видом, погрустили каждый о своем, и наконец-то Леночка мужественно резюмировала:

– Всё, сказка закончилась! Здравствуй трезвость! Пойдемте вниз бухгалтерию разводить…

«Там еще полбутылки осталось!»

По лестнице спускались медленно и осторожно. Глаза слипались, поручень и ступеньки покачивались из стороны в сторону. Леночка вцепилась в мое предплечье. Думает, это надежная опора! Ничего, как-нибудь доползем! А там уж диванчики и здоровый сон!

Как хорошо я думал о Леночке! Как плохо я ее знал! Диванчики, здоровый сон – щаззз, размечтался!

Пошатываясь и спотыкаясь, это чудо добралось до кресла на Вышке и грозно мне приказало:

– Подводите свой баланс, господин преподаватель!

Пришлось топать к дублирующему пульту.

Экраны показывали полную чушь. Совершенно бредовые цифры. А может быть, это рябило у меня в глазах. Тоже ведь толком не выспался. Я решил не мучить свое воспаленное сознание и позвонил аналитикам. Ответил Коля Самойлов.

– Что там у вас?

– Два миллиарда.

– Сколько?!

– Два миллиарда, и прибыль продолжает расти.

– Прибыль?!

– Думаю, к вечеру мы выйдем на отметку два и два. Рынок порван, и он весь наш. Это было чертовски красиво! Мои поздравления вам и Елене Владимировне! Передайте ей, что партер аплодирует. Потрясающий мастер-класс! Брутальное шоу!

– Кажется, я проспал самое интересное. Схему набросай в двух словах!

– В двух словах невозможно. Тут куча всяких наработок. Маятник, желтая угроза, щекотка Центробанка, синхронные коллапсы, цунами, валютные пузыри плюс пара новых примочек! За сорок шесть часов игры на разных площадках она сделала два миллиарда. Новый рекорд! Подробный анализ будет готов через неделю. Сейчас могу графики показать.

– Не надо. Продолжайте работать. – Я положил трубку.

И это все у меня на глазах?! С шутками-прибаутками?! Вперемешку со слезами и соплями?! Куда ж я смотрел-то? Брр! Ну и ладно! Ассистировать тоже надо уметь! Зато я написал хорошие книги! Пойти, что ли, паркет понюхать?

Лучше глотни. Полбутылки вроде бы осталось. Может, она поделится. Налево глянь.

Леночка стояла возле меня – в одной руке бутылка пива, в другой раскрытая зачетка. Настроена серьезно и почти не шатается.

– Подвели баланс?

– Подвел…

– Тогда ставьте!

Она сунула зачетку мне в руки.

Ставь, ставь…

– А можно волшебную бутылочку?

– Сначала оценка, потом бутылочка!

– Жестокая ты…

Я тяжело вздохнул и скрепя сердце выполнил академическую формальность. Никогда еще строка в зачетке не давалась мне с таким трудом. Как будто из своего кармана оценку доставал. Даже засомневался на секунду перед тем, как подпись поставить. Чуть рука не дрогнула. Как же мы после этого будем-то? Но ничего, справился. Обменял зачетку на бутылку, сделал пару глотков и почувствовал себя истинным кулхацкером.

Радости не было.

– Спиваетесь? – злобно спросила Леночка.

– Ага! Чего злишься?

– Чтоб я еще раз ловила Халяву из окошка в двенадцать ночи!

– Глотни, бедняжка, тебе поможет.

Она глотнула и снова передала пиво мне. Дождалась, когда я поставлю пустую бутылку на пол, а потом огорошила:

– Поехали в Академию.

– Спать ложись! Какая Академия?!

– А ведомость? Вы должны поставить оценку в ведомость. Сегодня последний срок. Завтра поздно будет!

Нет, все-таки это не лечится! И пиво закончилось…

Спокойнее! Дыши глубоко!

С терпением истинного стоика я объяснил Леночке, что «в ведомости уже давно всё стоит», что ее любимый преподаватель хоть и сволочь, но не садист и ни под каким предлогом не мог оставить голодного ребенка без стипендии. Напоследок добавил: «Вся эта „карусель“ закрутилась только потому, что одна не в меру принципиальная и робкая первокурсница очень хотела прыгнуть выше головы и сама сдать экзамен. Ты его сдала. Желание леди – закон. Кстати! Пока не забыл! Два процента от выигрыша твои, это чуть больше сорока миллионов. Поздравляю! А теперь – спать!!!»

Леночка возмущалась минуты две. Сначала громко, потом все тише и дальше… Реальность медленно отступала. Я застрял посередине между сном и явью, но так и не смог перейти в блаженное царство Морфея: где-то далеко-далеко в суровой жестокой действительности Леночка продолжала капать мне на мозги. Доброе дитя.

Просыпайся, она не отстанет. Ее уже заклинило.

– Мы так не договаривались! Вы сказали, вся прибыль будет ваша!

– А ты сказала, что чаевые приветствуются! Шоу удалось! Воротиле понравилось!

– Я пошутила!

– С деньгами не шутят! Пусть это будет тебе уроком!

– Сорок миллионов – не многовато для чаевых?

– Всего лишь два процента. Мог бы дать и десять, но не хочу портить твою жизнь. Подрастешь – оценишь!

– Сорок миллионов – мне?! – прониклась Леночка.

– Угу.

– Спасибо!

– Ты ничего не поняла! Я делаю это ради себя и собственной выгоды. Завтра или послезавтра меня обязательно спросят, сколько я заплатил Елене Владимировне за мастер-класс. Если я отвечу: «Ничего», меня не поймут. Такой ответ обойдется мне слишком дорого. Дешевле перевести на твои счета сорок миллионов. Зондер-команда в курсе нашего устного «контракта» и пункт про чаевые они расслышали прекрасно. Не надо меня благодарить! Получила? А теперь быстро спать!

– Я есть хочу! – жалобно пропищала Леночка. – Вы составите мне компанию?

Только сейчас я понял, что тоже безумно голоден.

– До столовой дойдешь?

– Вряд ли…

– Тогда закажем в номер.

– Уже заказала.

Она потянулась к микрофону:

– Мальчики, мы с моим ассистентом готовы перекусить.

Через десять секунд перед нами стояли две большие тарелки с «Цезарем» и две маленькие бутылки все того же конопляного пива.

– Не до горячего, – пояснила Леночка и набросилась на салат. – А пиво я выпросила у Юры в расчете на вас. Не минералку же потреблять такому мужчине после такой игры?! Я ведь тоже не садистка…

– Когда ты всё это успела?

– Пока вы спали.

– А если бы мы проиграли?

Леночка пожала плечами:

– Какая разница? Пиво бы от этого не испортилось.

Как назло я долго не мог уснуть. Здесь что-то было не так. Леночка обвела меня вокруг пальца. Почти всю игру я не сводил с нее глаз, я видел каждый ее ход, я периодически держал ее в объятьях, а в результате был вынужден звонить аналитикам за разъяснениями. Но ведь она не пряталась – «Я и не собираюсь там ничего проигрывать!» – и с самого начала выбрала единственно возможную выигрышную стратегию в заданных условиях. Все было прозрачно и просто до невозможности. Так почему мне не спится?

Я знал нескольких игроков, сделавших миллиарды за сутки или двое, разумеется, с предварительной подготовкой, но никого из них нельзя было назвать королем биржи. Все они так и остались гастролерами на биржевых площадках, случайными везунчиками, прячущими от меня хитрые глазки.

Сегодня я видел игру королевы.

Шестнадцать часов сна – и здравствуй праздник!

Пока мы спали, Пронина в нарушение приказа и под свою ответственность вывела Корпорацию из режима стратегических торгов, написала сценарий будущего праздника, организовала его и отрепетировала.

Этот день Леночка запомнила навсегда. Дождь из лепестков роз, банкет, куча подарков с фирменным логотипом, куча подарков без фирменного логотипа, качание на руках, торт в пять этажей, восторги, восторги, восторги… Даже у меня глаза округлились. Через полтора часа бурного чествования Леночка вообще перестала что-либо соображать. Наверное, шампанское ударило в голову. Я понял, что она воспринимает нас на уровне Зубастика, и потихоньку увел ее к себе в кабинет. Напоил крепким зеленым чаем, заставил посидеть несколько минут у открытого окошка.

– Вы опять меня спасли?

– Я обещал за тобой присматривать. Помнишь?

– Помню. Отвезите меня домой.

– Поехали!

Три охранника помогли загрузить подарки в мою машину.

На распутье. Сезон окончен

В коридорах Академии стояла тишина. Сессия в прошлом. Пересдачи в будущем. А сейчас лето и отдых.

Мои шаги гулким эхом разлетались по всему зданию. Непривычно как-то. Я шел на галерею второго этажа к очередной контрольной точке. Может быть, к самой главной точке в этой игре. Дальше опять развилка, опять неизвестность.

На скамейке у балюстрады сидела моя студентка Елена Латникова и читала газету «Коммерсантъ». Та же юбочка, та же блузка с вышивкой, те же туфельки. Но как держится! Какое у нас личико! Эх, потише надо было топать! Сейчас бы затаиться да понаблюдать за ее мимикой минут пять. Ей-богу, не пожалел бы времени. Кстати, а почему мы брошку не нацепили? Я же вернул!

Топай, давай! Чего к стенке прилип?

Она еще не восстановилась после наших бурных ночей. Наверное, отоспаться не получилось: всё думала, думала, думала… Большие деньги не способствуют крепкому сну. Глянула на меня и уткнулась в газету.

Я снова почувствовал себя ассистентом гениального трейдера. Приятное ощущение. Как показала практика, ассистировать Леночке очень выгодно.

Остановился напротив.

– Ну здравствуйте, Елена Владимировна!

Оторвалась от газеты. Удостоила взглядом.

– Добрый день. – И снова в газету пялится.

Пять баллов! «Автоматом»! Талантливая ученица.

Это ничего, могло быть хуже. У нас фрустрация жизненного смысла. Прямо по Франклу. Комплекс вины, крушение стереотипов…

Что ж, не стану ее отвлекать. Пусть читает, а я присяду рядышком, положу кейс на колени и попробую разобраться в своих бумагах. Торопился же! Покидал все как попало. Непорядок!

Что тут у нас? Документы на квартиру, договоры по депозитам, пластиковые карточки, визитка, письмо для мамы и бумажный пакет округлой формы – презент от Юры. Письмо положим сверху вместе с ключами, а презент сбоку. Ну вот, кажется, разобрались. Теперь можно и пообщаться. Если не побрезгует.

Я захлопнул кейс.

Она отложила газету, чтобы унять дрожь в руках.

Повернулись лицом друг к другу.

– Вы повзрослели, Елена Владимировна, и похорошели. Ждете кого-то?

– Спасибо за комплимент. Я уже никого не жду.

– А почему так печально?

– Я сделала большую гадость!

– Вы сделали большие деньги!

– Это одно и то же! – заявила Леночка тоном, не терпящим возражений, а потом добавила: – Я ограбила свою страну и только вчера это поняла! Я спекулянтка!

– Не только свою. Ты и другие страны хорошо пощипала. Если уж начистоту. Но не вижу повода печалиться. Да, биржа – это спекуляция, а вся бумажная экономика – сплошной обман. И что теперь, деньгами не пользоваться? Успокойся. Никого ты не ограбила. Украла у воров. Переиграла матерых спекулянтов по их же правилам. Так что зря переживаешь.

– Об этом я тоже думала. Поэтому и пришла. Но радоваться, как вы понимаете, нечему.

– Понимаю, Елена Владимировна. Очень даже. Ход ваших мыслей интригует. Продолжайте. Надеюсь, это не всё?

– Я не интригую. Я просто делюсь информацией.

– Замечательно! У вас даже речь изменилась. Так что вы там еще поняли? Поделитесь, пожалуйста!

– Это были самые счастливые дни моей жизни! И ночи тоже! Самые яркие и сытые. Никогда еще меня так не кормили, не облизывали и не носили на руках. Я поняла, что мне это безумно понравилось! Вы довольны? Я теперь такая же, как он! – Леночка встала, показала пальцем на бюст Сороса и села обратно.

Смотрит в стену, газету комкает, но осанку держит.

Теперь я мог спокойно любоваться ее мимикой, но почему-то не хотелось.

– Пыльный камень сравнивать с комком нервов? Ну-ну! Впрочем, вам виднее. В любом случае за самые счастливые дни и ночи огромное тебе спасибо. Это ведь, как ни крути, признание моих скромных трудов. Вот ради такого результата мы и работаем, живота не жалея… А что в прессе пишут? Правильную, кстати, газетку читаешь.

Леночка хлюпнула носом.

– В Подмосковье грохнулся башенный кран. Молнией срезало. В сухую погоду. Все недоумевают.

– С каких это пор «Коммерсантъ» интересуется строительными казусами?

– Наверное, увидели в этом экономический подтекст.

– А ты, что увидела в этом ты?

– Корпоративную фэнтези-вечеринку со спецэффектами.

– Здраво.

– Я теперь вообще здравая девочка!

Пришлось поаплодировать.

– А что у здравой девочки на личном фронте? Наш стеснительный юноша объявился?

– Я телефон выключила. Сейчас не до мальчиков. С собой бы определиться.

– Что ж, осталась небольшая формальность. – Я пододвинул к Леночке свой кейс. – Это ваше. Тут обещанная записка для мамы, документы на квартиру, куда я отвез все подарки вместе с туфельками, ключи от квартиры, договоры, чековые книжки, карточки и еще волшебная бутылочка персонально от Юры! Во дворе вас ждет всё тот же Роллс-Ройс с мигалкой, Алексея вы уже знаете. Он повозит вас пару недель, пока вы не попривыкнете к новому статусу. А то ходите как прибацанная, обидеть могут.

– Это всё лишнее. Мне ничего не надо. Ни денег, ни квартиры!

А кто-то утром мечтал домик родительский подправить на честно заработанные деньги! Крыша течет в трёх местах, потолок прогнил и вот-вот рухнет.

– Надо, Леночка. Надо. Ты должна жить как человек. Сколько можно своими драгоценностями чужие кабинеты захламлять? Кстати, у меня в Харькове есть строительная компания. Там вполне толковые ребята. Домик ваш они отремонтировать не смогут, а вот снести и новый построить – до осени успеют. Деньги на оплату у тебя есть…

– Опять инвестируете? – Она показала пальцем на чемоданчик.

– Именно! – сказал я и подмигнул.

– Зачем?

Я пожал плечами.

– На лекции ты не ходишь, экзамен закончился, а так будет повод увидеться. Пригласишь нас на новоселье? Супруга очень хочет с тобой познакомиться. И Валентиночку Григорьевну можно позвать.

– А Юру можно?

– И Юру! Почему нет?

Леночка быстро подвинула чемоданчик к себе.

– Кстати, теперь у вас есть возможность заняться тем, что вам действительно нравится. Реализовать свое призвание. Финансы – это ведь гадость, грязь и обман, хотя в моей Корпорации для вас всегда найдется место. Уже выбрали дело по душе? Из Академии, я так понимаю, вы уходите…

Она покачала головой.

– Финансы – это не гадость, не грязь и не обман, это ядовитая трясина, в которой увяз весь мир без единой возможности выбраться. А уж если этими ядами пропитано всё и от них никуда не деться, то какой смысл уходить из Академии?! Я останусь и разберусь во всем досконально. Только душа и призвание здесь ни при чём. Это элементарная техника безопасности.

– И всё же… Чем бы вы хотели заниматься, о чём мечтаете, Елена Владимировна?

Леночка не дрогнула. Повернулась ко мне и ничтоже сумняшеся выдала цитату из моей книги:

– Есть вещи, которые финансист не имеет права говорить, как бы ни хотелось. Даже на ушко, даже когда никого нет рядом, даже самому себе. Таковы правила игры. Придерживайтесь их, если хотите выжить в финансовых джунглях.

Там в конце, между прочим, еще кое-что написано. Про слова и дела. Не дочитала, что ли?

– Стало быть, вы уже считаете себя финансистом?

– Я только учусь! Всего лишь бледная тень Великого Мастера.

– Правила игры, говорите? Ну, Елена Владимировна, теперь я за вас спокоен. Вы не пропадете.

Японская улыбка была мне ответом. Правда, глаза на мокром месте. Но это ерунда. Не всё сразу. Урок усвоен.

– Время, Елена Владимировна, давайте прощаться. Не смею вас больше задерживать.

Я встал и сделал несколько шагов к лестнице.

– Подождите! Я не сказала вам самого главного!

Пришлось развернуться.

Подбежала, схватила обеими руками мою ладонь. Про чемоданчик забыла.

– Слушаю вас, Елена Владимировна.

– Вы за меня не волнуйтесь. Я знаю, как можно выжить в этой финансовой трясине! Я разработала стратегию и тактику. У меня есть бизнес-план!

– Секретный?

– Суперсекретный!

– Даже мне не скажешь?

– Только если на ушко, чтобы никто-никто не подслушал!

Она встала на цыпочки и прошептала мне в ухо:

– Я просто буду держаться поближе к вам и не отходить от вас ни на шаг! Я даже постараюсь молчать! Я даже к вам на лекции буду ходить! Это тактика. А со стратегией я, честно говоря, еще сама не определилась. Потом, как размечтаюсь хорошенько, обязательно вам шепну! Вы меня не прогоните, нет? Или уже совсем достала?

Она отстранилась и заговорила во весь голос:

– Что скажете? Понравился бизнес-план? Будете участвовать в проекте?

– Речь идет о защите моих инвестиций! Разумеется, я в деле!

Леночка бросилась мне на шею и поцеловала в щеку.

– Ты что делаешь?! А как же твои принципы?

– Принципы в порядке! – ответила Леночка и поцеловала меня в другую щеку.

– Прекрати сейчас же! Почему тебя в машинке не накрыло? Или в моем кабинете? Мы же в общественном месте! Леночка, я женатый человек, а из-за твоих лобзаний моя семейная жизнь может дать трещину!

– Ничего ваша семейная жизнь вам дать не может! – крикнула Леночка и поцеловала меня в третий раз. – Ой!

– Хватай чемоданчик и давай на выход. Алексей заждался уже.

Опять я слушал перестук ее каблучков. Хлопнула дверь внизу, потом щелкнул замок и лязгнул засов. Снова раздались шаги, но уже медленные и тяжелые – по лестнице поднималась Глашатая. Цветастая хламида до пят, поседевшие волосы убраны на затылок, рукой за перила придерживается.

– Поздравляю с успешным сезоном! – сказала она уставшим голосом и опустилась рядом со мной на место Леночки.

Скамейка выдержала.

– Спасибо, Валя, я старался.

– Видела. Чуть с сердцем плохо не стало. Что дальше? Уходишь?

– Преподавать буду. Остальное под вопросом. Может быть, из Кудрявцева что-то получится. Не знаю. Такие, как Пронина и Латникова, встречаются не каждый год.

– Ну, тогда и я останусь. Вдруг тебе снова захочется организовать какой-нибудь благотворительный фонд? Тут я и пригожусь! Публичные акции – мой конек!

– А поехали к нам в гости? Отметим, так сказать, окончание сезона! Жена по тебе очень скучает. Давненько мы вместе не собирались. Поехали быстрее, а? Что-то мне эти стены после Леночкиных сентенций…

– И не говори! Тогда я зову охрану и сдаю вахту. Хватит им в УЧАСТИ чай пить!

Книга вторая. Разум сна

Юлиана Лебединская. Город воробьёв

Щёлк!

Мгновение застыло фотоснимком.

Двое мальчишек-беспризорников в оранжевых куртках дурачатся в ярко-жёлтой листве. На их фоне – играют двое рыжих котят. И ни одного воробья. Мирослава придирчиво изучила экран фотоаппарата, сменила объектив, углубила резкость. Котята замерли, глядя с любопытством и словно дожидаясь продолжения фотоохоты. Мирослава сделала ещё серию снимков. Одним осталась довольна. Хотя, конечно, надо изучить все на экране компьютера. Но, скорее всего, что-то пойдёт на выставку. Если сегодня же отправить фото в печать, будет не поздно добавить его в экспозицию.

Надо же. Она приехала в городок чуть больше года назад, а уже – своя выставка.

Мирослава еле заметно улыбнулась воспоминанию.

– Вы, значит, фотограф? Хорошо. Нам как раз нужен фотограф. В нашем городе его нет, – Марат Петрович, директор Центра занятости и единственный его работник, посмотрел на неё тёмными глазами сквозь стёкла прямоугольных очков, дёрнул серебристой бородкой.

– Эм… Вообще-то я учитель младших классов… Собственно, в резюме написано.

– Отлично. Будете школьным фотографом. А в свободное время – фотографируйте, что вздумается.

– Но постойте. Почему вы решили…

– Разве вы не любите фотографировать?

– Люблю, но я же… – Мирослава осеклась.

Какого чёрта? Сколько раз она вздыхала: ах, если бы можно было заниматься любимым делом, а не впахивать от звонка до звонка – в прямом смысле слова? Ах, мне бы свободу творчества! Ах, я развернулась… И вот – ей предлагают работу мечты, а она кочевряжится. Мирослава покосилась на серебристую бороду и выдохнула:

– Расскажите подробнее, что я должна буду делать?

Всё оказалось на удивление просто. В школе необходимо было фотографировать первые и последние звонки, а также всякие праздники, вроде Нового года и дня рождения директриссы. Остальное время – ходи, останавливай мгновения и продавай в местную газету.

Камеру ей выдали новую. Вернее, она обменяла свой старый фотоаппаратик-«полуавтомат» на новую, профессиональную зеркалку, со съемными объективами и кучей режимов в специальном магазине обмена. Да, здесь даже такой имеется.

Зарабатывать она стала – даже не верилось! – лучше, чем когда-либо в жизни. Хватало с головой и на жильё, и на еду, и на обновки с развлечениями. Хотя последнее ей особо и ни к чему сейчас.

Первые месяцы Мирослава не переставала недоумевать и ждать от судьбы подвоха. Ей – и повезло? У неё ведь всю дорогу – как разбитое окно в школе, так обязательно с участием ее учеников. Как вытянутый кошелёк в маршрутке – так обязательно из её сумочки да ещё и с «фондом класса». Как залитая соседями квартира – так обязательно на свежий ремонт. Здесь с соседями проблем не возникало. И вообще – ни с чем пока ещё не возникало.

Со временем, она привыкла, успокоилась. Отчего же, в конце концов, ей не может хоть раз повезти?

– Вы грустите, да? – младший беспризорник дёрнул её за ремень фотоаппарата.

– Я? – встрепенулась Мирослава. – Нет. Почему же?

– У вас улыбка грустная, – сказал старший. – У всех людей, почему-то, грустные улыбки.

– Не замечала. Есть хотите?

Дома Мирослава разогрела куриные ножки с острым рисом, сделала салат из помидор, базилика и лука. Она привыкла готовить на двоих. Даже, когда уже не жила с Игорем – всё равно готовила больше, чем могла съесть сама. Сейчас хоть появилось, кому скармливать лишнее.

Дети недовольно помыли руки и теперь сидели на табуретах, нахохлившись воробушками и, как всегда, с интересом рассматривая кухню.

– У нас когда-то была такая же люстра, – сказал младший, Антон.

– Не такая, – фыркнул старший, Серёжа. – У нас всё не такое было.

Мирослава поставила перед ними тарелки с едой. Включила чайник.

Братья жили в полузаброшенной трёхэтажке в соседнем квартале – в квартире на втором этаже. С их балкона открывался удручающий вид на пустырь, где ржавел заброшенный трамвай и валялись ещё какие-то железяки. Входили в своё жилище они через этот самый балкон, по деревянной лестнице-стремянке, торчавшей снаружи. Говорили, так удобней. И кормили мальчишек всем городком – их мать умерла около года назад. Примерно тогда же Мирослава потеряла Игоря. Второй раз.

Почему братьями не заинтересовались социальные службы, она не знала и выяснять не хотела. В конце концов, в их всеми забытый городок оные могли и не заглядывать. Фотографы же не заглядывали. До неё.

– У нас грязная люстра была, – глубокомысленно изрёк Антон и провёл пальцем по бело-салатовой полиэтиленовой скатерти. – И стол был грязный.

– Он и сейчас у нас грязный! – хохотнул Серёжа.

– Да. Но тогда по-другому грязно было.

Пару раз она осторожно заговаривала с мальчишками об их жизни – прошлой и настоящей. Они всякий раз отвечали, что сейчас всем довольны. Делают, что хотят. Идут, куда хотят. Еда всегда есть. Жаль только сосед – дядя Коля – исчез. Он всегда им прикольные штуки из дерева мастерил и чинил, чего надо в доме. И лестницу на балкон он соорудил. Тоскливо без него. Хотя, говорят, кто исчез – тем лучше. Братья очень хотели, чтобы доброму дяде было лучше.

– А с бабкой была бы тоска и мрак, – сказали. – Ну, с маминой мамой. Она злая. И грязная. Воняет.

Жила бабка где-то в другом городе, и дети к ней не хотели – вот и всё, что сумела выяснить Мирослава. От жителей города тоже ничего внятного не добилась. Живут себе дети и живут. Не голодные же? Не бесчинствуют? Не исчезают. Старший даже в школу ходит. Иногда. Да и младший с этой осени пошёл. Что ещё надо?

На оконном козырьке за стеклом прыгала тройка воробьёв, с любопытством заглядывала внутрь. Их здесь было много. На каждом шагу, куда ни глянь – воробей. Чирикают, скачут мячиками… Мирослава кинула им хлебные крошки. Воробьёв тут же прибавилось.

Когда она приехала, первым делом так и подумала: сколько же здесь воробьёв!

А Игорь любил котов. Да и она – тоже.

– Вы плачете? – послышался сзади голос.

Мальчишки доели и теперь топтались позади неё.

– Нет, что вы, – она быстро моргнула. – Просто я…

Она уставилась на холодильник. Там должно лежать кольцо. На коробочке. Рядом с орхидеей. Это – подарок Игоря. И кольцо, и орхидея – немногое, что она взяла сюда из прошлой жизни. Сердце глухо стукнуло. Неужели… Она покосилась на братьев, медленно подошла к холодильнику, провела рукой… На месте. Упало с коробки и чуть откатилось в сторону – видимо, слишком хлопнула дверцей. Она выдохнула. Выругала себя: как могла сходу так плохо подумать о мальчиках?

– Вы что-то потеряли? – спросил Сергей.

– Нет. Я… просто вспомнила одного человека. И мне стало грустно.

– Он умер, да?

Мирослава кивнула.

– От болезни?

– Нет, он… он… – голову пронзила острая боль, Мирослава сдавила виски. – Знаете, вы идите ребята. Мне тут ещё нужно… кое-что…

Как же больно. Словно огнём виски обожгло. Мирослава бросила всё, сменила город, чтобы только убежать от этой боли, а она всё равно – здесь, с нею.

Дети двинулись к двери. У порога остановились.

– Мы тоже скучаем по маме.

* * *

Чух-чух-чух.

Роза Алимовна почухала подмышки – одну, потом вторую. Не то, что бы они сейчас чухались – привычка у ней была такая, чухаться. От этого люди часто косились на неё недобро, а то и с опаской. Боялися, что зараза какая-то у ней. Во всяком случае, так ей муж бывший говорил – самой Розе Алимовне столь вопиющая ерунда в голову не приходила. С чего бы у ней – и зараза? Наверняка врал муж. Сам он зараза ещё та. С дитями бросил, «деревней чумазой» обозвал и ушёл к какой-то… городской.

Дитям, правда, помогал, да. Но в основном, конечно, она всё сама, да. А они подросли и… Не захотели жить с матерью, в общем. Они и раньше стеснялися матери. Особенно младший. Детвора во дворе насмешничала: мол, уборщица ваша мать и толстуха вонючая. И младший с ними смеялся. А старший, напротив, лез в драку с юмористами. И всё же, когда стали перед выбором, где жить, оба выбрали не её. Ох и горя было. Вот она и подалася в город ентот. Кто-то ей посоветовал – езжай, мол, там хорошо, в себя придёшь.

А что ж я тут делать буду? – подумала она, едва прибыв.

Пошла по совету в Центр, ентот, занятости. Все туда идут, как приедут – так ей сказали.

А там мужчина в очках и с бородой и говорит:

– Как раз вы-то нам и нужны! Именно вас нашему городу и не хватало! – он даже из-за стола встал и принялся вокруг Розы Алимовны раздутым павлином расхаживать.

Она озадаченно почухалась под грудью. Затем спохватилась и поправила причёску – завела за ухо выбившуюся из мышиного цвета хвоста прядь. Нешто приударить за ней решил ентот Марат Петрович? А что? Ничего так мужчинка. И ей-то всего сорок два…

Он тем временем цокнул языком и снова уселся за стол. Интерес в тёмных глазах вмиг угас.

– Так, енто… – Роза Алимовна растерянно вытянула лицо. – Что же мне… Где работать?

– Если я не ошибаюсь, Роза Алимовна, вы больше всего на свете любите печь пирожки?

– Ну не то что бы… – она замялась. Задумчиво посмотрела на жирное пятно на цветастом платье. Вроде ж не было с утра, когда одевалася. Или было?

Марат Петрович ждал ответа. А что вообще она любит? Работала почти всю жизнь уборщицей и дворником – то там, то тут, мечтала когда-то похудеть и чтобы красивые платья были. Вот их любила. Платья. Потом мечтать бросила – толстая и толстая. И платья не нужны.

И вообще – ничего не нужно. Была бы еда и крыша, и фильм какой по телевизору. Про любовь. Или – чтобы смешно было. Зачем ещё что-то? Но вот когда дитям пироги пекла, как-то оно того… светлее становилось, что ли.

– Ну-у, в целом, того, – промямлила она, чухая шею, – пироги люблю печь. Наверное. Да.

– Вот и славно. Будете работать пока в городской пекарне. Людей у нас немного, соответственно, и пирогов много не надо. Главное, чтобы были слеплены руками и с душой. Понимаете?

– Ох, ну я-то постараюсь. Хотя я вообще-то уборкой зарабатывала.

– Не сомневаюсь, – почему-то недоверчиво хмыкнул Марат Петрович. – Приступайте завтра. Вот адрес. Вас проведут в душ и выдадут перчатки.

Последнего Роза Алимовна совсем не поняла, но на всякий случай закивала.

Удивительное то было чувство, когда убираешь не ты, а за тобой.

Роза Алимовна и сама не понимала, отчего вокруг неё образовывалось столько мусора. Ну, мука рассыплется, ладно. Ну, ягоды там всякие из начинки попадают. Ну, фарш шмякнется… Но откуда такие потёки грязи? Как вроде свинью на кухню запустили, а не порядочную женщину. Да, порядочную! Её, между прочим, каждый раз перед рабочим днём в душ засовывают – не соврал директор, Марат ентот. И тонюсенькие одноразовые перчатки выдают для работы. И шапочку на голову. И саму всю замотали в какой-то балахон, чтобы, значит, стерильно усё.

Чухаться только неудобно, ну енто она опосля нагонит!

Роза Алимовна усадила в печь партию пирогов с творогом – свежайшим, белым и пушистым – и принялась за следующие, с черникой.

Это ж надо ягода какая! Она такой и не видала ни разу. Сама-то для детей пекла только из диких абрикос да яблок, которые под своей пятиэтажкой и собирала. На покупное-то денег отродясь не водилося. Зато сейчас зарабатывала она так, что могла бы пирогов ентих и дома напечь – всяко-разных, жуй не хочу. Да только не для кого больше.

Говорят, в городе сироты какие-то живут, беспризорные. Надо бы угостить как-нибудь горемычных…

* * *

Динь-диллинь!

В кафе вошёл новый гость.

Именно так – гость. Никакой не «посетитель», «клиент» или, не приведи господь, «потребитель».

Гари поспешил высунуться из-за барной стойки. Он был счастлив. Именно здесь, в этом кафе, открытом на собственные деньги. Когда он попал в город – до сих пор очень смутно помнит, как это произошло, слишком был пьян – директор Центра занятости долго нудил, что больше всего на свете Гари любит заниматься веб-дизайном. Не то, что бы он ошибся… Создавать сайты Гари, действительно, любил, к каждому заказу подходил творчески и с удовольствием, обходился без шаблонов, все коды писал собственноручно до последней буковки, собственно, тем и раньше подрабатывал. Но на самом деле, мечтал он уже какое-то время о другом.

Однако Марат Петрович упёрся рогом. Другие рассказывали, что с ними он на сто процентов угадывал, и никто не уходил из Центра занятости обиженным. С Гари же пришлось договориться, что он займётся городским сайтом, сайтом единственной городской газеты, а также – другими сайтами, которые взбредут служителю города в голову. А потом, со временем – если останется желание – откроет кафе. Желание осталось. Правда, никуда не делась и необходимость заниматься сайтами – к двум прежним добавилась маленькая городская соцсеть – обновлять информацию, исправлять не пойми откуда плодящиеся баги, освежать дизайн, придумывать «фишки»… Чтобы, значит, не скучно было Марату Петровичу, когда он на свою страничку в единственной в городе соцсети заходит. Но это всё не смертельно, тем более, что благодаря сайтам и заработал на «Горький шоколад».

А ещё Гари не отпускало чувство, что Марат Петрович стал его недолюбливать – за особое упрямство и своеволие, не иначе. В кафе ни разу не пришёл, не поздравил даже с открытием. По работе отвечал коротко и сухо. Платил, однако, как прежде. А главное – клиентов у кафе хватало! Людей в городе немного, но почти каждый считал своим долгом зайти в маленькую уютную кафешку, где пахло шоколадом и кофе, где каждый столик стоял так, чтобы сидеть за ним было удобно и приятно, и где тебя встречали, как дома. Гари мог платить повару, и даже позволил себе официантку, Аринку. Сейчас она обслуживала пожилую пару на втором этаже. Интересная такая пара. Красивая. Благородная. Всегда – под ручку. Старенькие, а упорно идут по винтовой лесенке на второй этаж – там же романтичнее и вид интереснее! Хотя, бабулька вроде бы танцами увлекается, её ступеньками не испугаешь. Да и дед крепкий – стоматолог, до сих работает в клинике. Говорят, он чуть ли не единственный в городе, чьё любимое дело здесь полностью совпало с любимым делом из прошлой жизни.

И вроде счастливы супруги вместе, а печаль в глазах порой стоит такая… Как-то заказали ягодные пироженки, и – заплакал дед. Да, именно дед! Супруга его обнимала, а он всё твердил, что внучка такие пироженки любила. Или внук. Гари не очень понял – другой гость отвлёк.

Хорошая пара, в общем. Все его гости – хорошие.

Гари с улыбкой посмотрел в сторону двери, над которой звякнул колокольчик. И улыбка сползла с лица…

Иванна.

Единственный человек в городе, способный заставить его пожалеть об открытии кафе. Теперь она безошибочно знает, где его найти.

Он сдержал недовольную гримасу. В конце концов, она не виновата. Во всяком случае – не во всём.

Иванна, виляя бёдрами, подошла к стойке бара. Как всегда – цветёт и пахнет. Высокие каблуки, золотистое короткое платье – облегающее и с вырезом на груди, бежевый шерстяной пиджак, длинные вьющиеся волосы – изначально просто русые, но подкрашенные в светло-рыжие.

И почему здесь именно она?

Гари закрыл глаза, представляя, как в эту дверь входит другая – в потёртых джинсах и кроссовках, с коротким тёмным каре и задорной улыбкой.

– Что у нас на ужин? – вырвал из раздумий голос.

– Что закажешь, то и будет, – буркнул он.

Иванна швырнула на стойку золотистую, в тон платью, сумочку.

– Вы всем клиентам так хамите, парниша?

– Иванна, – вздохнул он. – Я сейчас немного занят. Делай заказ, если хочешь есть. С меню ты знакома.

– Чем же ты занят? – она демонстративно огляделась вокруг. – У тебя даже клиентов нет! Или ты занят исключительно для меня?

– Послушай, мы же обо всём договорились.

– Да, да, – она рассеянно уставилась на собственные ногти, длинные и аккуратные, покрытые салатовым лаком и изукрашенные замысловатым рисунком, – тебе нужно вре-е-емя, чтобы отойти от смерти бывшей. Но времени уже прошло достаточно! Она мертва, а я живая, здесь, рядом!

«А лучше бы оказалась где-нибудь подальше» – подумал Гари, Иванна же сжалась коброй перед прыжком, сузила зрачки и подалась вперёд.

Боги, неужели он брякнул это вслух? А впрочем, отчего бы и не брякнуть?

– Почему? – прошипела Иванна. – Почему ты до сих пор не хочешь видеть меня из-за этой?

– У «этой» есть имя. И не смей отзываться о ней неуважительно.

– Не понимаю! – Иванна вскочила со стула. – Как можно было изменять живой и хранить такую ненормальную верность мёртвой?

Он и сам не понимал. А потому только пожал плечами. Иванна схватила сумочку и вымелась прочь.

Пробегая по осенней аллейке к своему золотистому «ласетти», распугала стайку пищащих воробьёв и едва не сбила бредущего куда-то Марата Петровича. Выглядел тот недовольным. Как всегда, когда замечал Гари.

Гари задумчиво проводил обоих взглядом.

Затем велел спустившейся Арине присматривать за кафе, а сам решил немного прогуляться.

* * *

Щёлк!

Мирослава застыла перед красивым зданием «под старину», цилиндрической формы, с тёмно-коричневыми стенами, большими окнами, резными перилами над узкими ступенями и фонариками у входа. Стояло здание в окружении деревьев, утопая в золотой листве. Кафе «Горький шоколад». В окнах виднелись аккуратные круглые столики и стулья с резными спинками. И винтовая лестница на второй этаж. И пожилая пара за столиком, дедушка наливает бабушке чай, она улыбается ему с любовью. Мирослава знала старушку. Она танцевала иногда в школе, иногда – в театре, иногда – просто на улицах! Мирослава несколько раз её сфотографировала.

Разговорились.

Бабулька рассказала, что танцевать мечтала всю жизнь – вальс, танго, полонез, русский народный танец! Как же она всё это любила. Но за всю жизнь так и не хватило времени воплотить мечту в жизнь. На завод рано устроилась, потом дети пошли – на себя времени совсем не осталось, потом дети подросли, но дослужилась до главного конструктора – времени больше на работу стало уходить, а затем и внучка родилась, надо нянчить. Затем – долгожданная пенсия, время наконец появилось, но стоило заикнуться о давней мечте, так засмеяли родичи – свихнулась бабка! Иди лучше огород копай, если энергию некуда девать. Одна только подросшая внучка поддержала: «Жги, бабуля!» – сказала. Но бабуля так и не зажгла. А когда здесь очутилась, как-то само всё получаться начало. Стоило музыку услышать – и руки-ноги сами становились в нужную позицию, и скользила она по полу так легко, так грациозно, словно и не было ей без малого семьдесят лет…

Совсем как у Мирославы с её камерой. Она ведь до этого «зеркалок» и в руках почти не держала, только мечтала, что когда-нибудь купит профессиональную камеру и научится ею пользоваться. Мечтала, но при этом боялась, что не сможет такую сложную технику освоить и вообще – в руках не удержит. А здесь как взяла «зверь-машину» в руки – всё понимание само пришло. И таскать её совсем не тяжело.

Как и бабуле – танцевать.

«Именно такого человека нам и не хватало!» – радостно заявил Марат Петрович возрастной плясунье.

«Жаль только внучка не видит», – грустила старушка.

Мирослава снова окинула взглядом кафе, деревья вокруг, столы и стулья за стёклами. Почему-то всё это ей казалось очень знакомым и близким, хотя кафе открылось не так давно, и ей ещё ни разу не удавалось в него заглянуть.

Или – хотя бы сфотографировать.

Она прицелилась и – стая воробьёв вспорхнула перед объективом, закрывая обзор.

– Вот же ж… вредители пернатые, – Мирослава озадаченно смотрела на получившийся кадр. Буйство хвостов и крыльев.

– Не думаю, что этот объект достоин внимания вашей камеры, – прозвучал рядом голос.

Она обернулась. Марат Петрович. Они почти не общались с того первого дня, когда директор Центра подарил Мирославе мечту всей её жизни. Сделал щелчком пальцев профессиональным фотографом. Но она успела очень многое о нём услышать.

– Почему же – не достоин? Кафе прекрасно! – воскликнула Мирослава. – Оно великолепно. Снаружи, по крайней мере. На днях откроется моя выставка, и…

– И она уже скомпонована, и вполне обойдётся без очередного заведения общепита. Я только что из галереи. Прекрасная композиция, не стоит её рушить.

– Я не понимаю. Вы же сами сказали, что я могу фотографировать всё, что захочу в городе.

Марат Петрович молчал. Лишь ветер шевелил серебристую бороду.

– Хотя, – добавила Мирослава, – тогда ещё не было этого кафе. Что вам до него? Оно… ваше?

– Не моё. Хотя, в каком-то смысле и моё тоже.

– Кто вы?

– Я служитель этого города, – да, что-то такое она и слышала от людей, впрочем, без внятных объяснений. – Я дал вам всё, чего вы желали. Хотите исчезнуть?

Мирослава моргнула. Вопрос показался настолько нелогичным, что с ответом она не нашлась. Только открыла рот и бестолково его закрыла. Видимо, владелец кафе – чей-то конкурент, решила она. Не исключено, что самого служителя. Вот он и не хочет этого фото на выставке. Разумнее всего было бы развернуться и уйти. А кафе можно и потом щёлкнуть. Пусть даже не для выставки – для себя. Очень уж кадр хороший.

И всё-таки…

– Вы угрожаете моей выставке?

Марат Петрович посмотрел на неё непроницаемым взглядом.

– Разве вам плохо здесь живётся? – вместо ответа спросил он.

Мирослава покачала головой и попятилась. Видимо, сегодня у служителя день нелогичных вопросов. С другой стороны, она не раз слышала, что с ним лучше не спорить. А если он просит о чём-то – лучше сразу исполнить. Тем более, что просит-то редко. Мирославу, вот, первый раз попросил. За год.

Её бросило в пот.

Она ещё раз тряхнула коротким чёрными волосами и пошла прочь. Из-под ног её с писком разлетались воробьи.

Метрах в десяти от неё возникли временные рельсы, по ним тут же затарахтел трамвай – и Мирослава раздражённо пошла фотографировать его. Сама не заметила, как вышла к вокзалу. Остановилась у часов в форме искажённого овала. Они показывали шесть вечера.

Странный это был вокзал. Отправлялись с него и трамваи, и скоростные поезда! Правда, последних Мирослава ещё ни разу не видела. Но точно знала, что они здесь ходят. Во-первых, рельсы. Они меняли форму. Выглядели то как трамвайные, то как железнодорожные пути. Мирослава лично сфотографировала метаморфозы. Во-вторых, пассажиры. Хоть и редко, но всё же люди приходили на вокзал и говорили, что ждут поезд. Кое-кого из них Мирослава тоже сфотографировала. Просто так не ждали бы, верно? В-третьих, звуки. Иногда ночами Мирослава слышала гудки паровоза и отчётливый стук колёс по рельсам. Увы, сфотографировать в темноте спросонья ни разу ничего не удалось.

Но ей так хотелось увидеть поезд!

Мимо прошла молодая круглощёкая женщина. Мирослава её знала. Это Лида – бессменный школьный повар. Так её называют. Уже лет пятнадцать в городе и всё работает в школьной столовой. Милая, добрая, детей обожает, только очень одинокая. С детьми возиться любит, но своих так и не завела. Говорят, раньше у неё случались быстротечные романы, но и те со временем сошли на нет. Хотя, сейчас Лида шла под руку с высоким молодым мужчиной и сияла, как никогда.

– Здравствуйте! – завидев Мирославу, Лида просияла ещё сильнее, хотя секунду назад казалось, что это невозможно. – А мы на поезд. Знаю, он только ночью приходит, но я не могу ждать. То есть, мы лучше заранее, здесь подождём.

Мирослава медленно кивнула, хотя мало что поняла.

В глазах Лиды светилась такая уверенность… Мирослава не решилась спросить: с чего она взяла, что поезд непременно придет? Ведь пока же и рельсы трамвайные, и сам трамвай, вот, протарахтел. Очередной.

Ей до боли захотелось остаться с Лидой и её спутником и посмотреть, наконец, на этот таинственный поезд, но ноги вдруг сами понесли прочь. Вмиг стало холодно и неуютно на почти безлюдном вокзале, к тому же успело стемнеть. Захотелось куда-то, где тепло и уютно, и пахнет кофе. Хотя вечером она выпьет, конечно же, чай.

В голове промелькнула мысль, и Мирослава за неё ухватилось.

Пусть ей нельзя фотографировать «Горький шоколад», но поужинать-то в нём она может?

* * *

Чух-чух-чух.

Ох, как чесались подмышки!

А сирот Роза Алимовна не нашла.

Уж лазила она, лазила меж ентих полузаброшенных, полуразваленных двух– и трёхэтажкам, ютящихся у унылого пустыря – ничегошеньки не отыскала. Никого, только воробьи с крыш пищат и глазками-бусинками сверкают на тебя, словно уличают в чём. Да ещё трамвай ентот ржавый торчит громадиной напротив, таращится на тебя давно ослепшими глазами-фарами. Приснится ночью – испугаешься.

Роза Алимовна в очередной раз по сторонам огляделася. Здесь ведь даже дверей нормальных нету. Одни лишь лестницы трухлявые прямиком на вторые-третьи этажи, а то – и просто стремянки на балконы. Но по ним карабкаться как-то совсем не того… Ещё, гляди, сверзится, ногу сломает в ентом безлюдье – и что тогда делать? Да и вообще – скоро фильм по телевизору. В общем, притащила корзинку пирожков назад, домой, хмуро думая о том, как же она сейчас всё это в одно рыло схомячит? Нет, она, конечно, схомячит, но…

И вдруг Роза Алимовна услышала вой. Тонкий, пронзительный, просто душу прочь вынимающий, вот! Она растерянно заозиралась по сторонам, а потом поняла, что воют из припаркованного у дороги автомобильчика золотистого цвета.

Интересно всё это было хотя бы потому, что автомобили в их городе редкость. Вот если бы кто-то выл в трамвае – Роза Алимовна и внимания бы не обратила, подумаешь, невидаль. Но сейчас…

Роза Алимовна осторожно подошла к машине, заглянула внутрь. Там рыдала девушка со светло-рыжими волосами. На её капоте нагло гадил воробей.

Роза Алимовна неуверенно постучала по стеклу.

– Вам… помочь чем-нибудь? – спросила она, когда девушка подняла заплаканные глаза. – У меня тут енто… пироги…

Спустя двадцать минут они с незнакомкой сидели на грязной кухне Розы Алимовны и пили чай. Как ни странно, приглашение незнакомка приняла, не раздумываючи. Казалось, ей вообще было всё равно, с чем соглашаться и куда идти.

– Он скотина, понимаете? – рычала она, уплетая пирог с черникой. – Сначала изменил своей бывшей. Ушёл от неё! Бросил одну-одинёшеньку. То есть, она его сама выгнала, но всё равно же – бросил! А теперь, когда она скопытилась, страдает, видите ли. Нет, ну вы скажите, нормальный мужик?

– А… к кому ушёл-то? – зачем-то ляпнула Роза Алимовна.

– Да ко мне, какая теперь разница, – махнула рукой гостья. – Я ведь за ним – сюда, в этот город. Я же думала… Я…

Роза Алимовна легонько сжала руку девушки.

– Ты его так сильно любишь, да?

– Люблю, конечно, что за вопрос! Хотя и не так сильно, как деда.

Роза Алимовна малость опешила. Казалось, гостья и сама удивилась своим словам.

– Меня дед с бабкой вырастили, – объяснила она уже спокойней. – Родителей я почти не знала. Потом дед умер, а за ним и бабушка. А родителям я как была не нужна, так и осталась. Выживала, как могла. Я ведь в этом городе только и зажила нормально. Сама машину себе купила. Специально для меня доставили откуда-то «ласетти», тут ведь одни трамваи… А до этого – нет, деньги-то были. Делала карьеру в солидной фирме. Хорошо, хоть бог внешностью не обидел, – гостья недобро усмехнулась. – Знаете, как красивые девушки повышение получают?

Роза Алимовна моргнула. Она не знала. Разве что в кино видела. Про любовь которое.

Гостья сжевала ещё один черничный пирожок. Запила остывшим чаем. И сочла нужным сообщить:

– Меня Иванной зовут, кстати.

– Роза Алимовна, – кивнула она в ответ.

– Угу. А этот дурак… Он на деда похож. Напоминал его чем-то. Он ведь всё, что у меня есть в этом городе. И вообще, в жизни. Хотя… Какой он в чертях дед? Мудак он, пойду напьюсь!

Гостья вскочила и решительно устремилась в коридор. На полпути обернулась. И снова усмехнулась недобро и криво.

– Знаете, что мне в этом городе ещё нравится? Тут сколько ни пей – наутро никакого похмелья. Мечта, правда?

– Пирожок возьмёшь? Закусить? – нашлась Роза Алимовна.

* * *

Динь-диллинь!

Мирослава толкнула дверь и тут же услышала мелодичный звон колокольчика. Навстречу ей немедленно двинулась девушка с тёмными кудрями в фирменном фартуке с эмблемой кафе – коричневой плиткой шоколада и алым горьким перцем рядом.

– Добрый день! Рады видеть вас у себя в гостях. Меня зовут Арина. Желаете пройти на второй этаж?

– Да пожалуй. И сделайте мне сразу горячий шоколад. И чтобы непременно горький!

Мирослава сама удивилась своему выбору. Вообще-то она хотела обойтись чаем и салатом, но теперь кроме шоколада заказала суп с мидиями и запечённую рыбу. Шоколад принесли, как и просила, сразу, и от горячего пряного напитка Мирослава расслабилась настолько, что незаметно для себя задремала.

Ей снился Игорь. Впервые за долгое время. Он обнимал её, и они кружились на берегу моря. А потом остановились, ветер шевелил его тёмную чёлку. Мирослава смотрела в насмешливые зелёные глаза и крепко-крепко держала за руку, боясь, что он исчезнет. А потом раздался отчётливый гудок поезда. И снова. Но оказались они, почему-то, в автобусе, а вокруг – ночь. Мирослава попыталась что-нибудь разглядеть в окно, а когда обернулась к Игорю, то поняла, что осталась одна…

Она вздрогнула и проснулась. Обнаружила, что кто-то укрыл её пледом. А ещё поняла, что плачет. Тоже – впервые за долгое время.

– В этом городе многие плачут, – официантка Арина стояла рядом и, застенчиво улыбаясь, протягивала ей салфетку. – Хотя вроде бы счастливы.

– Я… Сколько я проспала? – она только сейчас заметила, что на столе появилась еда.

– Около получаса. Да вы не волнуйтесь. Мы сейчас вам всё разогреем, покушаете.

– Нет, постойте. Если можно, упакуйте мне всё с собой. Я дома поужинаю.

– Без проблем, – Арина унесла тарелки с едой.

Мирослава поёжилась под пледом, но всё же выбралась из-под него, натянула короткую коричневую курточку-ветровку. Потянулась за чехлом с фотокамерой. И опешила. Перед ней лежал её старый фотоаппарат! Тот самый, с которым она приехала год назад. Мирослава мотнула головой. Не может быть, ей мерещится в полумраке. Чехлы похожи просто. Она лихорадочно открыла чехол, достала камеру… Старая! Обычный её прежний «олимпус», даже потёрт в том же месте. Нет, её фотоаппаратик, конечно, не самый плохой, но объектив на нём не поменяешь, и стёкла – тоже, да и режимов меньше. Что происходит?

Вернулась Арина с контейнерами с едой.

– Девушка, сюда кто-нибудь заходил? Кто-то подходил к моему столику? Марат Петрович? Он?

– Н-нет, что вы, – Арина встревоженно на неё посмотрела. – Кроме вас никого не было. Что случилось?

– Моя камера. Она… Её подменили, – Мирослава чувствовала себя полнейшей дурой, но всё-таки договорила. – Я с другим фотоаппаратом пришла!

– А этот – не ваш?

– Мой, но… Его у меня не было. То есть, с утра я была с другим. Я снимала вокзал на другую камеру, – Мирослава и сама понимала, насколько абсурдно звучат её слова.

Арина вздохнула с облегчением.

– Может, вы просто перепутали с утра, когда выходили из дома. А сейчас, задремав, забыли об этом.

– Но я же… Да… Наверное, вы правы.

В конце концов, о чём волноваться? Завтра она сходит в магазин обмена и поменяет камеру снова. Или – не станет менять! Купит новую – теперь у неё есть на это деньги. А старый фотоаппарат оставит на память. Почему бы и нет? Он долго служил ей в прежней жизни.

Внизу сквозняком открыло дверь: звякнул колокольчик, но никто не вошёл.

Арина обернулась на звук, затем улыбнулась Мирославе, порылась в кармане фартука и положила на столик два листа бумаги – счёт и цветную листовку. После чего поспешила на первый этаж.

Мирослава принялась нащупывать в кармане куртки кошелёк.

Тот вопреки опасениям оказался на месте.

Ночью она снова слышала гудок поезда, и ей снова снился автобус, в котором ехала сквозь темноту то с Игорем, то одна.

Проснувшись, Мирослава вдруг поняла, чем её так удивил этот сон. Она не видела в городе автобусов. Ни одного. Трамваи, да, бегают. Поезда – гудят иногда ночью и теоретически всё же существуют. Очень редко встречаются автомобили. Но автобусов нет.

Конечно, раньше, когда-то она ездила на автобусе. Наверное… Да и сюда она добралась точно не на трамвае.

А здорово было бы его сфотографировать. Этот автобус из сна. Если уж с поездом не складывается. Да. Сфотографировать. Непременно. Именно об этом и говорят сны. О чём же ещё? Ведь фотография – всё, что у неё осталось. И всё, о чём она мечтала.

Она нахмурилась, вспомнив вчерашний ужин в кафе: ещё ведь нужно достать новую камеру. Мирослава подошла к стеклянному столику, на котором хранила технику, и почти не удивилась, увидев, что её «старичок» снова сменился профессиональной «зеркалкой». И все сменные объективы на месте. Все стёклышки вернулись. И даже все снимки на карте памяти сохранились!

«Мне в кафе показалось, – сказала она себе. – Я была не в себе, заснула, как дура. Перед глазами туман стоял. То-то официантка смотрела, словно на сумасшедшую. Приснился кусок старой жизни. И старый фотик.

Приснился…»

* * *

Клац-клац!

Автомат выдал горячий хот-дог и кофе.

Гари любил приходить на вокзал.

Кто-то в свободное время торчит на природе, кто-то таращится в компьютер или телевизор, а ему нравилось здесь. Стук колёс, тиканье искажённых часов, пустой и гулкий зал ожидания – всё это странным образом умиротворяло.

Впрочем, зал не всегда пустовал – вчера вечером Гари наблюдал влюблённую пару, ждали поезд, ром-м-мантики. А ещё – воробей прыгал. А иногда он отчётливо слышал звук шагов, совсем рядом или в отдалении, но никого не видел. Радовало одно – это было не цоканье каблуков. Иванна сюда не являлась. Возможно, за это Гари вокзал и полюбил.

Он развалился на жёстком стуле, жуя длинную булочку с помидорами, солёными огурцами и копчёными колбасками с горчицей. Рядом, на подлокотнике, стоял стаканчик с кофе. Смешно, конечно. Он, разумеется, мог с большим удобством пообедать у себя в кафе, собственно, именно так обычно и поступал. Но всё же – место работы и отдыха должно хоть иногда отличаться, верно?

За окном протарахтел трамвай. Кривые часы показывали без семи минут два. Порыв ветра распахнул вокзальную дверь и с шумом захлопнул. Интересно, дождалась ли парочка поезда? Совсем рядом прошелестели лёгкие шаги…

Говорят, исчезнувшие именно на поездах и уезжают. А другие твердят, что исчезнувшие – чем-то насолили служителю города, потому и исчезли. Растворились в городе. Стали призраками, и именно их шаги мы и слышим в пустых залах, именно они открывают и закрывают двери, в которые никто не заходит.

Гари хмыкнул. Он всё же предпочитал верить в сквозняки и игру эхо. Или – в воробьёв-телекинетиков. Как-то же они проникают в закрытые помещения? Из кафе, например, замаялся выгонять.

Может, такой воробей и утащил вчера фотоаппарат их гостьи? Или – призрак порезвился. Аринка рассказывала, сам он инцидент не застал. Правда, говорит, гостья полусонная была, в словах путалась и особых претензий в итоге не предъявила. Выдала ей Арина скидочный купон на следующее посещение – умница она! – на том и разошлись.

Внезапно за окошком диспетчера проснулась девушка в больших очках и униформе и что-то забормотала в никуда о поездах и автобусах. Гари посмотрел на говорящее окно с любопытством. Здесь ещё и автобусы водятся? Не замечал. Впрочем, он поймал себя на мысли, что вообще редко смотрит по сторонам. Кафе и сайты забирают почти всё время. Остатки его пытается украсть Иванна, хотя после недавнего визита ещё не объявлялась и никак не давала о себе знать. А ещё иногда он соседке помогает – Розе Алимовне. У неё то табуретка сломается – под таким-то весом, гы! – то лампочка сгорит так, что пробки вылетят и люстру менять приходится, то просто поговорить охота. А Гари уж лучше с глупой тёткой пообщается, чем с бывшей любовницей, которая настойчиво желает сменить статус. Тётка его слушает, не перебивая, за умного считает, не иначе. А когда принимается ныть и на жизнь жаловаться, можно и о чём-то своём подумать, ну, типа как под радио.

К тому же, Роза Алимовна была единственной, кому мог пожаловаться и он. Рассказать о той, которую любил и потерял по собственной тупости. Было в соседке что-то… душевное. Несмотря на всю её серость и вопиющую неряшливость. Гари почему-то не сомневался, что она его ни за что не осудит, не полезет с дурацкими советами, не начнёт причитать: «Жениться вам поскорее надо, барин! Тогда и всё пройдёт» Просто послушает, покачает головой и скажет: «Да, вижу, сильно ты её любил…»

Из раздумий его вывел оживший мобильник. Звонила Арина. В «Горький шоколад» ворвалась пьянючая Иванна и принялась громить кафе.

Гари сорвался с места и ринулся к выходу. Бежать было недалеко, и всё же к его возвращению Иванну успели утихомирить – благо в кафе как раз обедало двое постоянных гостей, крепких молодых ребят, – но и набедокурить она успела. В дребезги разбились все бокалы, висевшие над баром, две бутылки вина, одну минералку, а ещё треснуло окно на первом этаже, в которое хмельная фурия запустила стулом с воплем: «Вот тебе твоя ненаглядная!» После этого ребята её и скрутили.

Гари застал рыжекудрую, сидящей за столом возле того самого треснувшего окна – взъерошенная, лохматая, без макияжа, но с тёмными кругами под глазами, со сползшей с плеча лямкой золотистого платья и со сломанным каблуком.

Гари сел на стул напротив неё.

– И? Чего мы буянили?

– А то ты не знаешь! – злобно прошипела она.

– Иванна…

– Это всё твоё кафе! Из-за него ты сам не свой. И Марат Петрович сказал…

– А он тут причём?!

Она засмеялась, натянуто и вульгарно.

– Ходила я к нему. Поговорить. О том, о сём, о себе, о нас. Он же у нас служитель города! К кому же ещё идти? Я спросила, почему всё так… – она наморщила лоб, подбирая слова, – вроде и хорошо всё, но как-то неправильно. Сказала, что ты совсем другой здесь стал. А он ответил, что ты пошёл вразрез с чем-то там, когда построил это кафе. Его не должно быть здесь. Это оно нас разлучает.

Иванна потянулась к нему, взяла за руку, приложила его ладонь к своей щеке – горячей и мокрой.

– Гари, милый, твоя кафешечка нас разлуча-а-ае-е-ет.

– Ты сама нас разлучаешь своими выходками! – Гари резко вырвал руку. – Пойди, проспись. Я сейчас трамвай вызову. И радуйся, что не санитаров. А когда проспишься, пришлю тебе счёт за всё разбитое. Можешь разделить расходы с Маратом, своим, Петровичем, раз он такой умный!

Иванна попыталась ответить, но её стошнило на стол. Арина немедленно увела её в туалет, и обе не показывались минут десять.

Этого времени хватило, чтобы под самое кафе притарахтел мини-трамвайчик, вариант «такси на рельсах». После чего осталось лишь уговорить Иванну в него сесть, а затем доплатить кондуктору, чтобы только доставил пассажирку до самого дома, не позволив выползти по дороге.

Гари немного постоял на пороге, наблюдая, как исчезает за поворотом трамвай и растворяются в воздухе рельсы.

Затем позвонил в стекольный магазин и магазин посуды, заказал всё необходимое вместо пострадавшего, лично подмёл стекло с пола. Потом отпустил Арину и закрыл на сегодня кафе.

В пустую квартиру возвращаться не хотелось, потому зашёл к соседке – Розе Алимовне.

– Гарик, о, ты вовремя. У меня как раз сегодня выходной. А завтра – на новую работу выхожу. Меня, того, в школу устроили. А ты как? Чегой-то смурной…

Гари рассказал об учинённом Иванной.

– Любит она тебя, – задумчиво проговорила Роза Алимовна, ставя чайник на плиту. – А ты её и не подпускаешь, и не отпускаешь.

– Так что ж теперь? Имущество портить?

– Нет, конечно. Но ты, если она тебе совсем не мила, так прямо и скажи. Извинися перед нею…

– Это мне-то извиняться?!

– …И скажи, что не будет у вас ничего больше. Чтобы, того, не надеялася. Не держи её. Отпусти. А то ты и мёртвую держишь, и живую…

Гари вздохнул. Как ни противно признавать, но в словах соседки был смысл.

– К слову о мёртвой, – он запустил пальцы в волосы. – Она мне снилась сегодня. Мы танцевали какой-то дикий танец, а вокруг стояли чудовища. А потом – снег вокруг. И я ушёл, хотя до ужаса не хотелось уходить…

Роза Алимовна погладила его по руке.

– Бедный ты, бедный. Но ты её хоть во сне видишь, а мне мои детки даже не снятся. Сколько просила: придите во сне разочек!

Она помолчала и добавила.

– Но ты всё-таки Иванночку, того, не обижай. Я с ней познакомилася недавно. На тебя жаловалась. Но то ерунда, ты не щетинься. Я о другом хочу… Я её как увидела, во мне словно что-то ожило. Словно дочь моя, хотя дочери-то у меня и не было, одни мальчишки. Впервые такое чувство к кому-то появилося, с тех пор, как детки мои того…

– Они же вроде уехали?

– Уехали. На автобусе. К папаше своему. Да не доехали только. Я уж сколько себя корила за то, что отпускать не хотела. Пусть бы где угодно, с кем угодно жили. Только жили бы!

– Мне жаль.

– Так вот, про Иванночку. Она меня словно пробудила. С тобой мне тоже, того, хорошо и приятно общаться, но она – как дитёнок. Потерявшийся, запутавшийся, но добрый, её бы пригреть, и она бы оттаяла. Но раз уж ты ентого не можешь…

– Я понял. Я позвоню ей завтра, когда в себя придёт. Всё объясню. И… – он вздохнул. – Извинюсь.

* * *

Щёлк!

Серёжка застыл с бисквитным пирожным в руке.

– Хотите? – протянул ей сладость.

Мирослава не хотела.

Словно в ответ на недавний спор о кафе, ей поручили сделать фото-репортаж о работе школьной столовой и кухни.

А в столовой царил кавардак. Откуда-то взялись мухи, одна нахально уселась на Серёжкино пирожное, на столах повсюду красовались жирные пятна, на полу валялись куски колбасы, каши, пирогов с творогом и ещё какой-то пакости… И, что самое прискорбное – на кухне творилось то же самое. Позавчера куда-то исчезла повар Лида – не вышла на работу, не появилась дома. Неужели всё-таки уехала на поезде? Или разозлила служителя и стала призраком? Работники школы, почему-то склонялись к последнему… Как бы там ни было, вчера вместо исчезнувшей поварихи уже взяли новую – некую Розу Алимовну, толстую тётку, свинью-свиньёй.

Мирослава видела, в каком виде та пришла на работу. Платье в пятнах, волосы спутаны, давно не мытые, судя по всему. Чешется постоянно, словно пёс лишайный. Конечно, на неё надели колпак и фартук, и мыло выдали, чтобы руки помыла. Но, заглянув на кухню, Мирослава пришла к странному выводу, что тётка каким-то образом умудрялась плодить вокруг себя грязь. Даже там, где её по идее быть не могло и не должно.

Две девочки-школьницы ходили за тёткой по пятам и убирали насвиняченное, но это не спасало.

И какой тут сделаешь репортаж?

На вопрос: «Зачем такое взяли на работу?» – ей неизменно отвечали: «Жалко тётку, у неё дети погибли»

И что ж теперь? Других детей грязью кормить?

Мирославе невольно вспомнились рассказы братьев об их бабке. Нет, конечно, Роза Алимовна не могла ею оказаться – слишком молода для этого, ей сорок с чем-то, хоть и выглядит паршиво. Да и братья бы заметили, появись их бабка в городе.

Сколько же в мире нерях!

Она поморщилась. Пролистала сделанные снимки. Хватит, пожалуй! Сегодня она намерена погулять по городу. И найти хоть один автобус.

– В нашем городе нет автобусов. Только трамваи. И поезд, – в который раз повторила ей девушка из справочного окошка.

В зале ожидания пахло копчёными колбасками. Похоже, кто-то здесь побывал совсем недавно, вон, и стаканчик с недопитым кофе забыл.

Наверное, трамвая ждал.

Мирослава задумчиво оглядела зал, поняла вдруг, что, снимая обеденный перерыв в школе, сама так и не пообедала. Затем тряхнула головой, снова повернулась к окошку.

– Но послушайте, если мне, к примеру, надо куда-то поехать. Далеко.

Девушка за окном поправила очки.

– Трамвай доставит вас в любую точку города.

Это Мирослава знала. Весь город – в рельсах. А там, где рельс нет и по идее быть не может, при необходимости возникали временные.

– А если мне надо за город?

– Тогда поезд.

– Но я приехала сюда не на поезде! Я точно знаю, это был автобус! – выпалила Мирослава, впрочем, без особой уверенности в сказанном.

– В нашем городе нет автобусов. Вы можете доехать в любую точку города на трамвае. Очередной трамвай прибудет через минуту.

– Понятно…

Мирослава отошла от окошка. Спорить дальше не было смысла. К остановке, и правда, тарахтел очередной трамвай. Кривые часы показывали пять минут третьего. Что ж, можно и проехаться.

Со скрежетом открылись двери, Мирослава зашла в вагон, села на потёртое деревянное сиденье. Протянула подоспевшему кондуктору мелочь за проезд.

– Мне надо на станцию… автобусную, – неуверенно сказала она.

Кондуктор – высокий худой мужчина – молча кивнул, выдал билет и пошёл по салону.

Мирослава поёрзала на жёстком сидении, осмотрелась. Кроме неё в трамвае насчиталось аж два пассажира – угрюмого вида мужик на заднем сидении и сгорбившееся нечто на самом переднем. Она уставилась в окно.

Трамвайчик немного попетлял по городу, свернул в берёзовую рощу, обогнул озерцо с одинокой уткой посередине, потарахтел ещё немного между берёзами, затем – по заросшему высокой травой лугу, после чего выскочил на пустырь, усеянный заброшенными трамваями. Некоторые уже проржавели до основания, некоторые выглядели относительно новыми, а от иных и вовсе остались одни скелеты. Мирослава содрогнулась. Было в этом трамвайном кладбище что-то… потустороннее. Трамвай же сначала ехал очень медленно, словно давая всё разглядеть, потом разогнался не на шутку и вскорости оказался в лесу, откуда вынырнул на новый пустырь, больше предыдущего и сплошь поросший полынью. Вдалеке виднелись длинные здания с дымящимися трубами.

«Ничего себе, – подумала Мирослава, глядя во все глаза. – А я этих мест и не видела никогда. Это что, заводы?»

Она достала фотоаппарат, сделала на ходу несколько снимков и чуть не выронила камеру, когда трамвай вдруг резко затормозил посреди пустыря, выпуская угрюмого мужика. Он вышел на тропу, бегущую в направлении дымящихся зданий.

Едва Мирослава перевела дыхание, трамвай сорвался с места, проехал ещё минут десять и остановился в конце пустыря в тупичке.

– Конечная, – рявкнуло из динамика.

Мирослава бросилась к кондуктору.

– Послушайте, мне нужна была автобусная станция. Или хотя бы какая-то цивилизация…

– Вам туда, – не глядя на неё, махнул на окно кондуктор.

Мирослава рассеянно оглянулась.

– Но здесь только пустырь!

– Трамвай дальше не идёт, освободите салон. Не задерживайте график.

Сгорбившееся нечто скатилось по ступенькам, кутаясь с головой в длинную серую шаль, и уверенно куда-то потопало.

– Подождите! – бросилась вслед Мирослава. – Подскажите мне…

Из-под шали пискнуло, и нечто бросилось наутёк. За спиной захлопнулись двери трамвая.

Мирослава остановилась. Ещё раз всмотрелась в направлении, указанном кондуктором. Солнце било в глаза, но вроде бы вдали она что-то рассмотрела. Башенку. Возможно, с часами.

Она зашагала по сплошному полынному полю – никаких больше троп, кроме той единственной, замеченной из окна, здесь не было. Из-под горькой травы то и дело выпархивали воробьи.

И минут через Мирослава двадцать оказалась у станции вокзала с кривыми часами на узкой башенке.

– Куда ты меня привёз, мерзавец? – проворчала она. – Назад?

Впрочем, это здание вокзала неуловимо отличалось от того, с которого трамвай её увёз.

Мирослава вошла внутрь. Ей улыбнулась тётечка в униформе железнодорожника и указала рукой на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Вам туда, – сказала тётя. – В кафе.

Мирослава, как завороженная, пошла по ступенькам. Наверху, в полумраке играла тихая музыка. В глубине зала на столике стояло шампанское и два бокала. Спиной к ней сидел человек. Мирослава пошла к нему, и сердце её чуть не выпрыгнуло из груди.

– Игорь? – она осторожно тронула его за плечо.

Он обернулся, встал, улыбнулся ей, отодвинул для неё стул. Мирослава смотрела на него, боясь моргнуть. Хотелось разреветься. Хотелось броситься на шею. Но она стояла, будто оцепенев.

А Игорь вёл себя так, словно расстались они только вчера.

– Я, пока ждал, заказал для нас салат с морепродуктами, надеюсь, ты не против?

Она ошеломлённо кивнула. Села. Внезапно обнаружила, что на ней больше не джинсы с синим свитером и коричневой ветровкой, а чёрное вечернее платье по колено и туфли на невысоком каблуке, а на плече вместо фотоаппарата – дамская сумочка. Но решила не удивляться – просто пить шампанское.

– Игорь, – прошептала она, отставляя опустевший бокал.

– Что с тобой? – он всмотрелся в её лицо, улыбаясь заботливо и лукаво одновременно, как только он и умеет. – Заработалась?

Она кивнула. Взяла его за руку.

– Мира, – он тоже сжал её ладонь. – Ты вся горишь.

– Всё в порядке. Просто здесь душновато.

– Я открою балкон.

Он встал и двинулся к белой двери в конце зала. А у Мирославы сдавило в груди, вдруг стало совсем неуютно в пустом полутёмном кафе.

– Подожди, я с тобой, – крикнула она, выбираясь из-за стола.

Звякнул, падая, бокал. Каблук зацепился за ножку стола, едва его не опрокинув, но, вот, она наконец на ногах, подхватила сумочку…

– Игорь!

Он уже скрылся за балконной дверью. Она бросилась следом, выбежала на балкон… Перед ней в просторном зале ожидания, положив ногу на ногу, сидел с чашкой кофе в руке Марат Петрович.

– Разве вам плохо живётся в моём городе? – спросил он.

Мирослава бросилась назад.

Кафе опустело. Все стулья задвинуты, горят только тусклые лампочки, никаких свечей, шампанского… Никого. Стуча каблуками, она сбежала вниз по лестнице, обогнув воробья на ступеньке, выбежала прочь из здания вокзала, к башенке с часами.

Вечернее платье в октябре не греет от слова «совсем». Но, к счастью, трамвай приехал довольно быстро. И кондуктор – тот же самый. Подступил с пачкой билетов в руках.

– Я вам уже платила за проезд! – рявкнула на него Мирослава. – А вы меня не туда привезли. Я просила автобусную станцию, а это что? Если не можете привезти, куда надо, так и сказали бы!

Кондуктор снова лишь молча кивнул и побрёл по салону.

– Это значит, что я могу ехать? – вопросила ему вслед Мирослава. – Прекрасно!

Она плюхнулась на сидение, положила сумочку на колени и попыталась осмыслить, что же с ней произошло.

Видела ли она Игоря? Или всё померещилось? В голове ещё шумит от шампанского. И в платье холодно. И что за хрень творится с трамваями?

Трамвай резко затормозил у здания вокзала – более округлого, чем предыдущие. И башенка с кривыми часами рядом.

– Конечная! – объявил кондуктор.

– Уже? – удивилась Мирослава. – Ну, спасибо, что не на пустыре в этот раз выбросили!

Она гордо процокала к выходу. Двери захлопнулись за её спиной, едва не прищемив сумку.

– Что ж, посмотрим, что здесь, – пробормотала она, проходя мимо толстых колонн к высоким старинным дверям, где уже ждал охранник в чёрной форме.

– Проходите, проходите! – радостно воскликнул он. – Мы давно вас ждём! Добро пожаловать в наш клуб «Ночной вокзал»!

Мирослава завертела головой.

– Так это не…

– Нет, нет, что вы?! – улыбаясь во все тридцать два, замахал руками привратник. – Это не настоящий вокзал. Стилизация. Наш хозяин очень любит вокзалы. Очень любит! Просто фанат вокзалов! Потому и ночной клуб – тоже типа вокзал. Да проходите же!

Он схватил её за руку и весьма настойчиво втащил внутрь, провёл по узкому красно-синему коридору и мягко втолкнул в большой танцевальный зал. Пустой и тихий. Лишь световые пятна скользили по полу. Но едва она сделала шаг, заиграла музыка. И, вопреки ожиданиям, это был не обычный для таких мест «клубняк». Это была древняя таинственная мелодия, дикая и неистовая, с глухими барабанами, чей ритм нарастал с каждым шагом. И Мирослава обнаружила, что на ней уже нет платья – только два красных куска ткани, повязанные на грудь и бёдра и еле-еле их прикрывающие. Она продолжила идти… Нет, она не шла, она танцевала под эти глухие, древние, как мир, барабаны. Они вели её, управляли ею, направляли её – в центр зала, где на кожаном диване сидел Игорь.

Сама земля сотрясалась от её шагов. От каждого удара барабана. От каждого удара сердца.

Её волосы разметались, её пятки отбивали сумасшедший ритм, её руки словно превратились в двух змей, зачарованных мелодией.

В полном трансе она приближалась к креслу и метрах в пяти от него упала на колени.

К барабанам добавилась дудка, чарующие протяжные напевы вплелись в жёсткие властные удары. Мирослава распласталась по полу и медленно, оставаясь во власти музыки, продолжила свой путь – перекатываясь, извиваясь, вставая на колени, снова прижимаясь к полу, изгибаясь кошкой – пока не оказалась у дивана, у ног того, кого ждала и кто ждал её. Игорь протянул руку, и она вмиг оказалась рядом с ним. Поддерживая, его рука скользнула под красную ткань, сжала грудь. Мирослава принялась срывать с него пиджак и рубашку. Пусть она во власти наваждения, пусть это всё мираж, пока он не рассеялся, она будет в него верить. Верить – во что? Она уже не помнила. Не помнила себя и никого другого, кроме единственного мужчины рядом.

– Подожди, – прошептал Игорь и сжал её пальцы, которые вырывали с мясом пуговицы на рубашке. – Я должен убедиться, что за нами не следят.

Он провёл ладонью по её волосам, встал и направился в конец зала. Там, едва заметная, белела дверь, смутно что-то напоминая.

– Нет, нет, нет, – прошептала она. – Не ходи туда. Только не туда.

Она сползла с кровати, на заплетающихся ногах побрела следом.

За дверью, в длинном чёрном пальто и с сигарой в руке, её ждал Марат Петрович.

– Разве вам плохо живётся в моём городе? – спросил он.

А Мирослава вдруг поняла, что стоит полуголая перед посторонним мужчиной.

– Вы не одолжите мне пальто? – выдохнула она.

В ответ лишь дёрнулась серебристая борода.

Мирослава бросилась обратно в зал, а тот уже был битком набит странным существами – карликами и гигантами, с перекошенными лицами, напоминающими маски, и звериными масками, до ужаса похожими на лица.

– Хеллоу, ракеса[9]! Станцуй для нас!

К ней тянулись десятки рук, со всех сторон её обступали потные тела. Мирослава изо всех сил пробивалась к выходу. Её же упорно толкали к стоящему в центре шесту. На ногах неизвестно откуда появились туфли на высоченном каблуке-шпильке. Взгляд упал на огромное зеркало на стене, и Мирослава узрела свой макияж – ярко-вишнёвая помада, длиннющие ресницы и тёмные тени, глаза на пол лица, сочные румяна на скулах, волосы залакированы. Она в жизни так не красилась и не причёсывалась. Серая лапа с изогнутыми когтями сунулась ей в декольте, запихнув туда скомканную купюру.

– Танцуй, ракеса, – прохрипело над ухом.

И тут же – новые настойчивые руки и лапы принялись совать купюры ей за пояс, в декольте, вплетать в волосы, накалывать на каблуки, зажимать в её ладонях.

– Танцуй для нас! – орали со всех сторон.

– Танцуй же, – раздался новый голос, тихий, но перекрывший все остальное.

И все затихли, расступились, дали слово хозяину. Он вышел в центр, дёрнул серебристой бородой.

– Ты понимаешь, где ты? Покоришь их, покоришь весь город. Все лягут у твоих ног. Ты избавишься от боли и никогда не исчезнешь. У тебя будет всё.

Она посмотрела в глаза хозяину, нащупала бумажки, заткнутые ей за пояс. Швырнула их на пол.

– Мне нужен только Игорь.

Он оскалился. И бросил ей пальто.

На этот раз ей хватило денег на проезд. Даже более того. В декольте и на каблуках осталось столько, что хватило бы на несколько трамваев! Она всё это сунула под нос кондуктору на глазах у удивлённых пассажиров – весьма упитанной семейной пары и тройки таких же круглых со всех боков детишек.

– Бери! Всё забирай! Купишь себе целое депо трамвайное, слышишь? Только отвези меня на этот раз, куда нужно. Можешь ты это или нет?

Кондуктор кивнул, сгрёб деньги и привычно удалился в начало вагона.

У нового вокзала обнаружился задний дворик усыпанный, несмотря на октябрь, снегом. Игорь сидел в центре двора и лепил снежную фигурку. Мирослава подошла и тоже принялась за работу. Ужасные туфли на каблуках сменились тёплыми сапожками, вместо дурацких красных повязок – новые джинсы цвета морской волны и тёплый бирюзовый свитер. И светлая зимняя куртка нараспашку. Кричащий макияж тоже исчез – она ощущала это кожей.

Она слепила кота. А Игорь – какое-то здание. Цилиндрической формы. С окнами. На крыше его тут же умостилась пара воробьёв. Игорь выпрямился, критически осмотрел своё творение.

– Я должен проверить, всё ли правильно, – сказал он. – Схожу, посмотрю.

И двинулся к белой двери в конце дворика.

– Нет! – Мирослава схватила его за руку, вцепилась в неё мёртвой хваткой. – Делай, что хочешь, только не ходи туда! Никогда не ходи туда!

Он взял её ладони в свои, покачал головой.

– Не бойся. Я найду тебя. Куда бы ни пошёл. И ты найдёшь меня. Только вспомни, о чём мы мечтали.

В следующую минуту он уже был у двери. Мирослава смотрела ему в спину, снежинки падали на её волосы, на ресницы, она сморгнула их, зная, что бежать вдогонку бесполезно, и прекрасно понимая, кого увидит за дверью.

В гневе она пнула вылепленного с любовью кота. И застыла в задумчивости перед скульптурой Игоря. «Вспомни, о чём мы мечтали»

В голове мелькали смутные образы, но ни во что конкретное пока не складывались.

Мирослава пошла к двери.

– Разве вам плохо живётся в моём городе? – устало спросил Марат Петрович, стоя по колено в снегу.

– Провалитесь вы, – ответила Мирослава. – И пальто я ваше потеряла.

Она вернулась из заснеженного двора в октябрьскую осень. Села в притарахтевший трамвай.

– Я хочу домой, – прошептала она кондуктору. – Я вам уже заплатила.

Кондуктор привычно кивнул.

* * *

Чух-чух-чух.

Роза Алимовна оголтело чухала потную шею.

Барышня-фотограф ушла. Ох и неприятная же особа!

Ходила тут, кривилася на всё. Такая чистенькая уся из себя, куды там. На лице – гадливость, будто в свинюшник попала.

Роза Алимовна вышла в столовую, огляделась по сторонам. Ну… того-ентого… не слишком чисто, что есть – то есть. Но это же не повод на живого человека смотреть, как на коровью лепёшку. На одном столе доедал остатки бисквитного пирожного одинокий воробей.

Роза Алимовна закрыла глаза, и в памяти мигом вспыхнул образ.

Ей повезло. Богатая соседка попросила помочь с уборкой в доме к какому-то ихнему семейному празднику. Заплатила – не поскупилася. Роза Алимовна тогда сходила в магазин купила самой лучшей сметаны, масла настоящего, а не маргарина и напекла дитям бисквитных пироженок. Таких, как сегодня, только размером поменьше. Помнится, тогда Серёжка взял несколько во двор, угостить друзей. Ну, чтобы не только его чужие мамаши угощали – так сказал. И тогда чуть ли не впервые в жизни ему не было стыдно за мать. Когда дети енти пироженки уплетали и удивлялися: «Неужели тётя Роза сама напекла?» Даже хулиган главный во дворе удивлялся и вторую пироженку себе отобрал.

Роза Алимовна моргнула, подумала немножко, вернулася на кухню, взяла с раковины мокрую тряпочку и принялась старательно вытирать столы. Некоторые даже стали чище.

Затем она собрала невостребованные пирожки с ежевикой, прихватила большой кусок мясного рулета и потопала домой. Сегодня обещалась зайти Иванночка!

Иванночка впорхнула в квартиру, словно птичка. Ни слёз тебе, ни злости недавней – совсем другой человек. Радостный, светящийся… Воодушевлённый, о!

– Ой, что я вам сейчас расскажу! – с порога запищала Иванна, сияя глазами.

– Да ты проходи, деточка, проходи. Кушать, наверное, хочешь. Вон, какая худая. А у меня – мясной рулетик.

– Да мне бы просто чаю. Или воды, неважно.

Иванна зашла на кухню, хотела сесть за стол, но Роза Алимовна ухватила её за руку.

– Ой, погодь. Я сейчас, того, стол протру. И стул тоже. Чегой-то тут замусорилось…

– Да плевать мне на мусор! – Иванна, смахнув хлебные крошки, устроилась на стуле. – Вы послушайте. Я нашла настоящего мужчину!

– Неужто Гарик позвонил? – Спросила Роза Алимовна, торопясь разрезать подогретый заранее рулет.

«Вот это человек, вот это я понимаю!» – восхищалась она про себя. Ни платьица не боится запачкать, ни, того, в целом свою персону замарать на её кухне. А платьице-то у неё подороже будет, чем джинсы у той, с фотоаппаратом.

– Ай, звонил, да, – Иванна нетерпеливо махнула рукой. – Блеял что-то невнятное, извинялся, что не мог раньше со мной расстаться. Это уже неважно. Я встретила другого. Он стоматолог, как мой дед. У меня зуб разболелся вчера. Обычно с похмелья голова у людей болит, а тут вдруг – это… – она ткнула пальцем в щёку. – Но он мне все вылечил – и зуб, и душу. У него глаза синие, как у деда. И говорит он, как дед. Мягко, но так, что веришь – всё будет хорошо…

Иванна замолчала, уставившись мечтательно на паутину в углу кухни.

– Рулетик мясной. Кушай, – подвинула ей тарелку Роза Алимовна.

– Ага, – Иванна, не глядя, подцепила вилкой кусочек и отправила в рот. – Я вообще теперь не понимаю, как могла сравнивать этого дурака Гари с дедом. Он же совсем другой! – она ухватила новый кусочек. – Глаза другие. И дед никогда бы со мной так не поступил. Да он за меня был готов любого разорвать.

Она внимательно рассмотрела очередной мясной кусок, прежде чем сжевать и его.

– Он мне цветы принёс сегодня! Стоматолог мой. Розы светло-оранжевые. Под цвет волос, сказал – представляете? Дед бабушке только розы и дарил.

– Тоже под цвет волос?

– Нет, конечно, – она дожевала рулет и перешла к ежевичным пирогам. – А от Гари я только ромашку один раз увидела.

– Ты прости его. Гарика-то. Несчастный он. Так по покойнице страдать.

– Та фиг бы с ним. Мы завтра идём встречать рассвет! Представляете? Я и не думала, что в наше время кто-то на такое способен. Последний раз мы с дедом рассветы встречали. Он их любил…

Она снова с задумчивой улыбкой уставилась на паутину.

– Ну а, того… Какой он вообще человек? Если не считать, что на деда похож.

Иванна моргнула. Нахмурила лоб. Кажется, ей подобного вопроса и в голову не приходило.

– Ну… он… классный! Мне с ним легко-легко, хорошо-хорошо! Вы разве за меня не рады?

– Что ты, деточка. Я очень рада. Просто, понимаешь… Может, не надо, того… во всех мужиках деда-то выискивать? Дед – это дед, а твой новый мужчина…

– Да нет же. Я ничего не выискиваю. Он, правда, очень-очень похож на дедушку. И я так счастлива! Вы представить не можете.

Роза Алимовна подавила вздох. Спорить не хотелось. Не хотелось разбивать такую чистую звенящую радость. Может, и правда всё сложится, а она будет тут лезть с советами ентими дурными, настроение портить. Ну а не получится – придёт выплакаться, тогда все советы с моралями и сгодятся.

– А знаете, – сказала Иванна, – я ведь только недавно поняла, как сильно любила деда. Раньше даже отчёта себе в этом не отдавала.

Роза Алимовна сжала её руку.

– Всё будет хорошо, доченька. Я очень хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

* * *

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Воробей за стеклом старательно чистил клюв об оконную раму.

Мирослава потёрла глаза, приподнялась на кровати. Всё сон? Последнее, что помнит – она садится в трамвай и просит отвезти её домой. Следующий кадр – она просыпается дома в родной постели. Мирослава потянулась – и тело отозвалось болью в мышцах. Она откинула одеяло, села и увидела синяки на локтях и коленях.

Древняя, как мир мелодия. В ритм барабанов вплетаются напевы дудки. Она – на полу, на коленях…

Мирослава тряхнула головой.

В углу на кресле лежал тёплый бирюзовый свитер. Мирослава сунула ноги в тапки и вышла в коридор, уже зная, что увидит мягкие зимние сапожки и светлую зимнюю курточку, которых раньше у неё не было. Кажется, они до сих пор пахли снегом. А её кроссовок и ветровки, в которых выходила вчера из дома, нигде не было видно.

Она побрела на кухню заваривать кофе. Включила чайник, приготовила турку… Сколько же она проспала? Мобильник укоризненно уведомил, что будильник включался три раза. Будильник… Наверное, она ставила его, чтобы не проспать на выставку…

Выставка!!!

Мирославу словно током ударило.

Как же она забыла?! Выставка её фоторабот – «Мгновения города» – открывается… Нет, открылась – сегодня, в восемь утра. А сейчас уже одиннадцать! Конечно, все работы развешены заранее, девочки из галереи справятся с гостями, да и гостей с самого утра вряд ли будет много, но всё же – она обязана быть там!

Мирослава влезла в новые джинсы и бирюзовый свитер – первое, что попалось под руку, расчесалась, слегка припудрилась. Проглотила горячий кофе. Отыскала старые кроссовки и выбежала из дома. Возле её дома мгновенно материализовался трамвай, но она предпочла прогуляться пешком, благо, идти недалеко – всего два квартала. Здесь всё относительно близко. Да и погода мягкая солнечная – в толстом зимнем свитере совсем не холодно даже без куртки.

Несмотря на ранний час, люди в галерее были. Самая большая группа образовалась возле «Весны» – четыре стены выставочного зала символизировали четыре времени года. Фотографии на них отражали застывшие секунды городской зимы, весны, лета и осени. Каждая стена, в свою очередь, делилась на «Людей в городе» и «Мгновения города». Цветущие магнолии и жёлтая от одуванчиков лужайка с огромной фиолетовой бабочкой посередине собрали больше всего зрителей. Но имелись поклонники и у «осенней» стены. Пожилая пара застыла перед фотографией, сделанной в числе последних – той, где мальчишки-сироты играют в осенней листве, с рыжими котятами рядом.

Мирослава подошла ближе. Поздоровалась.

– Как хорошо поймали, – улыбнулась ей старушка-танцовщица.

И её супруг кивнул, соглашаясь.

– Спасибо. Мальчишки замечательные.

– Да. Знаете, мы их усыновить решили.

– Правда? – просияла Мирослава. – Это здорово! А… никто не против?

– Марат Петрович, вроде, не возражает, – пожала плечами старушка. – Да и сами мальчики – тоже. Хотя, старший сильно тоскует по матери – до сих пор, это видно. Но нельзя же всё время жить в развалинах и питаться подачками. Мы тоже нашу внучку не забыли, но нельзя же только и делать, что тосковать по ушедшим.

– А у меня, – подал голос супруг, – в клинике коллега новый появился. Молодой врач-стоматолог, недавно в городе. В прошлой жизни выучился на стоматолога, а жизнь повернулась так, что пришлось на рынке шмотьём торговать. А теперь – рад и счастлив, что может призвание своё в жизнь воплощать. Хороший юноша, на меня молодого похож. В общем, работы у меня теперь меньше, свободного времени больше – вот его детям и посвящу.

– Что ж, я… – Мирослава развела руками. – Рада за вас!

– А это фото мы бы у вас купили, – кивнул он на снимок. – Будет нашим первым для них подарком.

– Да, конечно. Я только «за»!

Мирослава улыбалась, но неясная тревога на душе не давала покоя.

«…нельзя же только и делать, что тосковать по ушедшим» – правильная фраза почему-то именно здесь и сейчас царапала до боли.

В зал вошла очередная гостья – новая повариха, толстая неряшливая тётка в цветастой блузе и вельветовых штанах, выглядывающих из-под расстёгнутого серого плаща. Грязного. Как её? Роза Алимовна? Тётка зашагала вдоль стен, поджав губы и всем своим видом говоря: «А что я вообще здесь делаю?» Где-то останавливалась, качала головой, хмыкала. Несколько раз бросала косые взгляды на Мирославу, как будто она ей задолжала.

Мирослава пожала плечами и вернулась к супружеской паре. Они, тем временем, дошли до фото, где бодрая старушка в элегантном красном платье вальсировала посреди заснеженной улицы.

– Эту мы тоже непременно купим! – воскликнул старик.

– Ох, нет, – притворно застеснялась его супруга.

Мирослава засмеялась.

– Я тоже недавно танцевала, – вырвалось у неё.

– Правда? Я бы хотела увидеть, как вы танцуете.

– О, нет, – теперь уже засмущалась Мирослава. – Честное слово, это не то, на что стоит смотреть.

«Приличным людям», – едва не добавила она.

– Я вам не верю, – погрозила пальцем старушка.

– Ладно, не будем вас отвлекать, – проговорил супруг. – Вам ведь, наверняка, есть с кем ещё здесь поговорить.

И правда, за спиной у Мирославы уже столпилась группка людей – кто-то хотел купить её работы, кто-то просто интересовался, как был сделан тот или иной снимок. В итоге, Мирослава устроила желающим мини-экскурсию по залу. К ним примкнула даже тётка-повариха, слушала недоверчиво, поглядывала искоса. Потом вдруг остановилась у «осенней» стены, напротив фото с мальчишками и котятами и самодовольно изрекла:

– А чегой-то ента картинка неправильно висит? Тут написано: «Люди и город», а на ней, того – одни коты. И ещё я такое видела по залу.

Мирослава застыла в недоумении.

– Что значит: «Одни коты»?

– А то не видишь, что ли? – огрызнулась тётка и ткнула пальцем в фото. – О! Коты и листья. Неправильно повесили.

– Вы что, не видите детей?

– Ну разве что за кустами они у тебя спрятались. И чего ты юлишь-то, красотка? Не правильно повесили, так и скажи.

Мирославе стало не по себе. Она оглянулась, ища поддержки, но вся экскурсионная группа вдруг рассосалась по залу, оставив их вдвоём с поварихой.

– И какие ещё фото, по-вашему, висят неправильно? – осторожно спросила Мирослава. По спине её пробежал холодок.

Тётка же завертела шеей, дёрнула плечами.

– Что ж я, того, всё помнить должна? Самой смотреть внимательно надо было! А теперь, небось, и поздно уже перевешивать-то.

Мирослава наугад ткнула в снимок, где стайка ребятишек-школьников пряталась от дождя под большим разноцветным зонтом – одним на всех.

– Здесь люди есть?

– Конечно! Нешто за дуру меня держишь?

– А здесь? – Мирослава указала на фото, где красивая девушка застыла на фоне отходящего трамвая. Её алые юбка и плащ развевались, открывая стройные ноги.

– Ты, того, издеваешься? – тётка от неё попятилась. – Есть, конечно, барышня с голыми ляжками.

– Постойте, пожалуйста. Взгляните ещё всего на одно фото. Прошу вас. Это быстро.

Тётка вздохнула и нехотя пошла за Мирославой.

– Посмотрите сюда! Что вы видите?

Тётка хмыкнула.

– Развалины, вот что. Недавно там сирот искала и не нашла. Да и не удивительно. Разве может в таком-то месте кто-то жить?

Мирослава растерянно смотрела на фотографию, где братья позировали на лесенке, ведущей на их балкон.

– И, кстати, что я говорила? – Роза Алимовна победно ткнула пальцем в снимок. – Опять картинка не на своём месте. Написано «Люди», а людей нет. Хотя, вон, вроде как тень чья-то падает, но тень – это же, того, не человек!

– Роза Алимовна, – медленно проговорила Мирослава, – как звали ваших детей?

Лицо у тётки вытянулось.

– Тебе-то что за дело до моих деток? Ошалевшая какая-то.

Роза Алимовна снова попятилась, затем поспешно устремилась к выходу. Мирослава её больше не останавливала. Она схватила за руку первого попавшегося юношу, подтащила к фотографии с братьями.

– Скажите, что вы здесь видите?

– Пацаны на лестнице. Мы все их кормим. А что?

– Ничего. Извините.

Парень пожал плечами, бормоча что-то о творцах и их причудах.

Мирослава же постояла минуту, потом отыскала девушку, заведующую галереей, и сказала, что ей необходимо отлучиться.

Снова проигнорировав трамвай, она добежала до развалин, где жили братья. Взобралась на балкон второго этажа по расшатанной деревянной стремянке. Перекладины были шершавыми и не очень чистыми. Она обернулась на пустырь, где чёрной тенью высился старый трамвай. Почудилось вдруг: в трамвае – такой же ржавый кондуктор, улыбается ей потрескавшимися губами, машет рукой, смотрит слепыми провалами глаз. А перед трамваем уже возникают из воздуха рельсы…

Мирослава тряхнула головой, успокоила колотящееся сердце. Нет ничего. Привиделось. Мёртвые трамваи стоят и не шевелятся.

– Серёжа! Антон! – прокричала она в окно, отряхивая мусор с ладоней.

– Я тут, – послышался голос старшего, а через секунду балконная дверь открылась, и Мирослава увидела заспанного Сергея в рваной футболке и коротких штанишках.

За ним волочился старый исхудавший плед.

– Проходите, – зевнул мальчишка. – Только Антона нет. Он со вчерашнего дня не появляется.

Мирослава зашла в маленькую комнатку, у стены стоял пыльный просевший диван, рядом – комодик. И пара рассохшихся стульев у мутного окна.

– И где же Антон?

– Не знаю. Мы поговорили с будущими нашими родителями – хотя, правильнее сказать, с будущими бабушкой и дедушкой… – мальчишка хмыкнул. – Староваты они для мамы с папой. В общем, после этого Антон и исчез.

– Как исчез? Убежал?

Сергей пожал плечами.

– Мы пришли домой вместе. Я на минуту вышел на кухню, вернулся – его нет. Двери закрыты. Изнутри.

– Он не хотел, чтобы вас усыновляли?

– Наоборот. Хотел больше меня. Говорил, что надоело жить в сарае, как отбросы. Над ним какие-то девчонки смеялись в городе, дворнягой обозвали. А нам ведь тут всегда хорошо было. Не знаю даже сам, почему. Хорошо и всё. Никто не указывает ничего… А потом они предложили квартиру, мягкую постель, игрушки всякие. И ещё повторяли всё время: станете полноценными членами общества. Типа мы сейчас не полноценные. А Антон принялся реветь без конца. Говорил, надо соглашаться. Мне это что-то напомнило, но я не смог понять – что. И стало неприятно как-то.

– Но… Ты его не искал? Ходил к Марату Петровичу?

– Искал, конечно. Под утро только домой пришёл. А Марат Петрович, он… ничего мне не ответил. Только взглядом просверлил и спросил: «Ты разве хочешь забыть маму?» Причём здесь это? Я её никогда не забуду.

Мирослава нахмурилась. Слишком многое в этом городе не поддавалось объяснению.

– Исчезнувшим ведь лучше, правда? – охрипшим голосом спросил Серёжа.

– Я… очень на это надеюсь. Серёжа, можно я покажу тебе несколько фотографий?

Он кивнул.

Мирослава достала камеру, включила режим просмотра и стала листать наугад фотографии.

– Скажи, если узнаешь кого-нибудь на фото, хорошо?

Снова кивок. Мальчик какое-то время смотрел молча, потом лицо его озарила улыбка.

– Дядя Коля! Который нам лестницу сделал. Он жил здесь, рядом, а потом пропал.

На фотографии высокий мужчина с волевыми скулами стоял под кривыми часами вокзала.

Мирослава принялась листать дальше. Дошла до недавних фотографий, сделанных в школьной столовой. На них Роза Алимовна стояла перед подносом с бисквитными пирожными.

– Что ты видишь здесь?

– Пироженки. Нам мама пекла такие. Вкусные. Я когда в столовой увидел, сразу себе побольше нагрёб. Принёс домой, Антону, а ему… – он почесал макушку, – как будто всё равно было…

Мирослава прикрыла глаза.

– Как звали твою маму?

– Роза. Дети во дворе называли тётей Розой. Но сама она любила, чтобы к ней обращались и по отчеству. Роза Алимовна. Говорила, если добавляют отчество – значит, уважают человека. Для неё это было важно. Наверное, потому…

Он замолчал.

– Почему? – прошептала Мирослава.

– Потому что её мало кто уважал, – Серёжка кулаком вытер слёзы.

Мирослава обняла его и прижала к себе.

Осколки паззлов постепенно становились на место. И картинка получалась ещё та…

На ватных ногах она вернулась в галерею. Первым делом хотела поговорить с пожилой парой, усыновляющей братьев, но супруги успели покинуть выставку. Вроде бы, собирались где-то перекусить. Мирослава вышла на улицу, вдохнула свежий осенний воздух. И, доверяя интуиции, зашагала в «Горький шоколад».

Супруги были там. Сидели, как обычно, на втором этаже у окошка, за которым шевелил красно-жёлтыми листьями раскидистый клён. Перед ними стояло по миске с тыквенным крем-супом и тарелка с сухариками. Мирослава помахала им, и они пригласили её за столик.

– У вас всё хорошо? – спросила старушка. – Вы выглядите взволнованной. На выставке всё в порядке?

– Да, там всё прекрасно. Но я только что была у братьев. Вы знаете, младший, Антон, он… Исчез куда-то, Сергей со вчерашнего дня не может его найти. Я подумала, вы должны знать.

Дед вздохнул, отложил ложку.

– Я говорил тебе, не очень хорошая это идея. Вроде бы, помочь мальчишкам и самим себе – это правильно, но у меня душа всё время была не на месте. Мы как будто предавали нашу Иванночку.

– Нельзя всё время жить прошлым, – супруга сжала его ладонь.

А у Мирославы мороз пробежал по коже.

– Вашу внучку звали Иванной?

– Да, Иванна Лесничкина. Вы её знали?

– Ну… Э… Не то, чтобы знала. Может, пару раз пересекались…

Именно к ней и ушёл Игорь. Закрутил за спиной интрижку, а потом совсем ушёл. Впрочем, ладно, не ушёл – выгнала она его. Хотя и не хотела выгонять – сама не знала, чего хотела тогда. А он не хотел уходить, это видно было. И спустя время хотел вернуться, прощения просил, но Мирослава словно заледенела тогда. Ничего слушать не захотела. И оттолкнула единственного, кого по-настоящему любила. А когда, наконец, оттаяла и уступила – стало слишком поздно.

– Мы же её с колыбели вырастили, – из тумана выплыли слова старика. – Она же мне всегда дороже дочери была.

У Мирославы закружилась голова. Внизу уже привычно сама собой открылась и закрылась дверь.

– Вы её ни разу здесь не видели? Иванну?

– Что вы. Она же умерла. А теперь и мальчишка пропал…

– Знаете, у меня есть некоторые идеи, – проговорила Мирослава. – Я должна кое-что проверить. Возможно, я смогу найти… мальчика.

Дома Мирослава первым делом бросилась к компьютеру, вошла в единственную здесь городскую соцсеть и ввела имя и фамилию разлучницы.

И в первых же строках: «Иванна Лесничкина. Маникюрный салон. Лучший нэйлдизайн в городе!»

Она зашла на страничку. Фото рыжеволосой гламурной девицы. Адрес салона. Фото разрисованных ногтей. Восторженные отзывы клиенток…

Мирославу мудрёный маникюр никогда особо не интересовал, да и в этой части города она бывала редко – там ни танцующих старушек, ни причудливых зданий, ни красивых пейзажев. Только кучка салонов красоты и магазинов с одеждой. Ничего интересного. Потому и пропустила заведение Иванны и саму её. А может, и не только поэтому…

С той самой минуты, когда она поняла, что Роза Алимовна в упор не видит сыновей, Мирославу не отпускала одна единственная мысль: чего же не видит она сама?

Первым делом она позвонила в салон, назвалась придуманным именем и записалась на маникюр на ближайшее свободное время, а именно – на завтрашнее утро. Дважды повторила, что желает лицезреть саму госпожу Лесничкину в деле. Затем позвонила старикам и попросила быть в девять сорок пять утра по указанному адресу. Сказала, что ничего не обещает, но возможно у неё появятся сведения об Антоне.

После чего проехалась к «лучшему нэйлдизайну в городе» и, понаблюдав за салоном, убедилась: да, это – та самая Иванна, ошибки быть не может.

Осталось дождаться утра.

Проснулась Мирослава засветло.

Дважды пила кофе, долго не могла собраться, несколько раз переодевалась – очень уж не хотелось выглядеть перед этой гламурной кисой какой-нибудь задрыпанкой. Глупость, конечно. Какое Иванне дело до ее внешности? Тем более, сейчас, когда «яблоко» их раздора уже год, как в могиле.

И всё же она надела тёмно-синюю шёлковую блузу, чёрные штаны «под кожу» и в обтяжку, чёрную же кожаную куртку. Подвела глаза и подкрасила губы. Откопала в шкафу ботинки на каблучке.

К салону, не доверяя трамваям, пришла пешком и заранее, хотя идти было не так уж близко. Дождалась стариков. Попросила стать их под клёном, напротив большого окна салона. Сказала, если что-то получится, она их позовёт внутрь. Если нет – пусть идут к Сергею и попытаются уберечь хотя бы его. Попросила ни о чём не спрашивать, сказав лишь, что все они оказались в очень странном месте со странными правилами. И извинилась заранее, если вдруг ничего не выйдет.

После чего глубоко вздохнула и пошла в салон.

Её с улыбкой встретила девочка-администратор, но Мирослава лишь рассеянно кивнула в ответ. Внимание её магнитом притянула светло-рыжая шевелюра, стоящей спиной хозяйки салона.

– Иванна! – позвала она.

Иванна обернулась. И застыла, вытаращив глаза.

– Помнишь меня? – Мирослава шагнула к ней.

– Ты… Ты же умерла! Мне Гари всё время это говорил. Он что, врал?

– Выходит, что врал. Скажи, ты хочешь увидеть деда с бабушкой?

– Ты чокнутая? Они умерли.

– Ты и обо мне то же самое говорила.

– Ну насчёт деда-то я уверена… – она постепенно приходила в себя. – Послушай, я не знаю, что тебе нужно, но ко мне сейчас должна прийти клиентка, так что…

– Не волнуйся. Как минимум час у нас есть.

Иванна нахмурилась, посмотрела пристально.

– Это ты, что ли записалась ко мне? Что тебе нужно? Не маникюр, это точно, – последнее прозвучало с едва заметной насмешкой, но Мирослава пропустила её мимо ушей.

– Выгляни в окно, прошу тебя! – она стремительно прошла по салону. – Это всё, о чём я прошу! Подойди сюда. Что ты видишь?

Иванна шумно выдохнула, но всё же подошла. Мирослава встала рядом с ней. С улицы пожилая пара помахала ей рукой. Они стояли у клёна – пожилая дама в красивом рыжеватом плаще, подпоясанном на талии, и её супруг в строгом чёрном пальто и шляпе, из-под которой смотрели добрые синие глаза. Пару задумчиво обнюхивал бродячий пёс. Старушка что-то достала для пса из сумочки. И никакой реакции на Иванну.

– Вижу жёлтый клён и собаку под ним. Что я ещё должна увидеть?

– Пойдём со мной к этому клёну! Может, когда ты подойдёшь…. Когда станешь рядом…

– Да отстань ты от меня! Уходи, или я охрану позову.

Ну уж нет! Мирослава была исполнена решимости проверить всё до конца. Хочет это гламурное кисо или нет, а она заставит её выйти на улицу, и поставит лицом к лицу с её бабушкой и дедом.

Мирослава схватила Иванну за руку и – словно током ударило. В глазах потемнело. И вообще – вокруг потемнело. И салон исчез…

Они едут в автобусе, а вокруг – ночь. Рядом с Мирославой – Игорь, на сидении через проход – Иванна. Друзья устраивали шашлыки за городом – у них свой дом в небольшом пгт и просторный двор, пригласили всех троих. Мол, мы со всеми вами дружим, и знать не хотим, что вы там не поделили… И назад ехали втроём, последним автобусом. Едва отъехали, автобус, попетляв по городку, остановился у тёмной остановки. Вспыхнул свет в салоне, открылись двери. Вошла полная тётка с двумя мальчишками – на вид лет шести и десяти. Семейство устроилось на сидении за Мирославой с Игорем. И мамаша тут же начала причитать о том, как отец мальчишек, к которому они сейчас едут, когда-то её бросил, как знать не хотел и к сыновьям не приходил, и как она сама их, сыновей, кормила-поила-одевала, а они теперь, неблагодарные, решили у отца жить, поскольку у него денег больше! Закончив очередную жалобную тираду, она тут же начинала новую – точно такую же, как предыдущая. Не выдержав, младший заявил матери, что она – неряха, оттого им с нею и плохо. Старший дал ему затрещину. И поспешно заверил мать, что они её любят, но вот бабушка – её мама – та ещё карга, когда она приходит, пацанам хоть из дома сбегай, а приходит часто.

В ответ мамаша снова запричитала о том, как она их сама растила, и какие они неблагодарные. Пластинка заевшая!

Если поначалу Мирославе было тётку жалко, то уже минут через пятнадцать ей хотелось лишь заткнуть уши и отогнать назойливую мысль: «С такими „высокими отношениями“, пожалуй, мальчикам будет лучше с отцом». В конце концов, Мирослава надела наушники, но тёткины стоны доносились и сквозь пение «Найтвиш».

А Игорю хорошо. Задрых у окна!

Мирослава усилила звук в плеере, и в этот миг – удар! Весь мир содрогнулся. Мирославу швырнуло на сидящую через проход Иванну, пытаясь удержаться в падении, она схватила экс-соперницу за руку…

И мир померк.

Мирослава выпустила руку Иванны. Кажется, здесь, в салоне, прошло не больше секунды. С улицы на неё обеспокоенно смотрели старики.

– Послушай, у меня новая жизнь, – сказала ей Иванна, отряхивая ладонь, словно от мусора. – Я, наконец, мужика нормального нашла. Он – талантливейший стоматолог. На деда похож. И мне никто больше не нужен. И мне не интересно кто там умер, а кто воскрес. И не это Гари твой, не переживай.

Гари. Она его так никогда не называла, но он сам любил именно такую форму имени. У неё перехватило дыхание.

– Где он?

– Кто? Мой стоматолог?

– Игорь. Гари!

– А то ты не знаешь. Сидит в своём кафе ненаглядном.

Мирослава не стала уточнять, в каком именно. Понимание пришло сразу, наотмашь.

– Или на вокзале. Любит там торчать. Бррр! Жуткое место.

– Я ведь была там, – пробормотала Мирослава. – И в кафе, и на вокзале. Я его не видела. Как ты не видишь деда с бабушкой, а неряха Роза Алимовна – детей…

– Да что ты привязалась ко мне? И Розу не трогай, она мне как мать теперь. Отвяжитесь от меня все. Я хочу начать новую жизнь.

Мирослава кивнула и пошла к выходу. У входа нос к носу столкнулась со стариками – не выдержав, они пошли в салон за ней.

– С вами всё хорошо? – старушка заглянула ей в лицо. – На вас лица нет. Когда у окна стояли, я думала, сознание потеряете.

На Иванну, маячившую рядом и следившую, чтобы Мирослава таки убралась прочь, они даже не взглянули. Как и она – на них.

Эксперимент завершён.

– Ничего не получилось, – сказала она супругам.

Иванна посмотрела презрительно. С её стороны казалось, что Мирослава говорит с пустотой.

– Ничего, мы будем искать дальше. А вам бы домой, прилечь, – старики вывели её на улицу.

Мирослава судорожно вздохнула.

– Надо бы проверить, как там Сергей.

– Мы съездим. Сейчас же, – сказал дед. – А вы, и правда, отдохните.

Мирослава кивнула, хотя отдыхать не собиралась. В голове крутились мысли, и ей хотелось всё хорошенько обдумать в тишине. Она посадила стариков в трамвай, а сама побрела по уходящей от салона аллейке и скоро оказалась в усаженном туями скверике. Там, на скамейке уже ждал Марат Петрович.

Она подошла и села рядом.

– Я помню автобус, – медленно проговорила она. – Ночь. Удар. И падение. И снова автобус. Но – уже день, и я еду сюда, в этот город.

Она помолчала.

– Я мертва, да?

Он кивнул.

– Здесь все мертвы?

Кивок.

– Но не все были в том автобусе. Кто-то попал сюда раньше. Кто-то из очень близких людей.

Ответа не последовало.

– Вы демон?

Он всплеснул руками.

– Обижаете. Разве вы видели рога и кипящие котлы? Или иные адские пытки? Напротив – у вас есть всё! Всё, о чём вы когда-то мечтали. У всех вас. Вы все сыты, богаты, занимаетесь любимым делом и получаете за это немалые деньги – это ли не мечта? У вас. Есть. Всё!

– Кроме самого дорогого.

Марат Петрович развёл руками и молча уставился за горизонт.

– Куда исчез Антон?

– Он больше не часть города.

– А часть чего?

– Я не знаю. Я отвечаю только за город.

– Отлично. Поговорим о городе. Роза Алимовна не видела детей, а они – мать. Иванна не видит деда с бабушкой, а они – её! Почему?

Марат Петрович пожал плечами.

– Так устроен город. Более того, так устроены его жители. Иначе бы здесь не жили. Но у вас есть…

– Забирайте всё! Слышите – всё. Я никогда не притронусь к фотоаппарату. Я готова голодать и ночевать в канаве. Но я! Хочу! Видеть! Игоря!

Марат Петрович покачал головой.

– Вы не поняли. Я не могу вам запретить видеть его. Равно как и разрешить.

– Тогда кто может? – прошептала Мирослава.

– Только вы, – также тихо ответил он.

Мирослава пару мгновений смотрела на него, а затем опрометью бросилась прочь.

Она бежала всю дорогу и остановилась перед кафе «Горький шоколад», едва дыша. И несколько долгих секунд стояла, успокаивая сердцебиение и рассматривая кафе, как в первый раз. Такое родное, такое знакомое. Они с Игорем мечтали о нём. Да что там мечтали – планировали построить при первой возможности именно такое кафе. Двухэтажное, под старину, с винтовой лестницей и непременно с густой зеленью вокруг. И с котом. В кафе обязательно должен был жить кот. А лучше – двое.

Она забыла об этом, едва попала сюда.

А Игорь помнил. Он построил кафе для них, включил для неё маяк в этом мире.

А она не заметила. Не узнала.

Мирослава вздохнула и вошла в кафе. Бросилась к барной стойке. Пусто. Как всегда – пусто. Сколько бы она сюда ни приходила, видела только официанту, Арину. Иногда мелькал повар. И никого больше. А ведь должен быть хозяин! Она заглянула за стойку, осмотрелась по сторонам. Даже Арины нет… Хватит! Больше она на здешние фокусы не купится.

– Игорь, – позвала она. – Игорь! – грохнула кулаком по барной стойке. – Я знаю, ты здесь! Игорь! Ответь мне! Немедленно!

– Я тут, – раздался сзади тихий голос.

Она резко обернулась.

Игорь стоял на лестнице в фартуке и с подносом грязной посуды в руках.

– Я отпустил Аришку сегодня, и поэтому сам… – он кивнул на посуду и тут же быстро поставил поднос на ступеньку. – О боже, Мирослава!

Он скатился вниз, сдавил её в объятьях.

– Ты построил его. Ты построил наше кафе, – только и смогла выдавить она.

– Да, – он слегка отстранился. – И как тебе?

– Котов не хватает, – засмеялась она сквозь слёзы. – Это не сон? Ты больше не исчезнешь?

– Я? Никогда.

Она снова прижалась к нему.

– Я нашла тебя. Нашла.

– Да, – он поцеловал её в макушку.

– Мы должны уехать отсюда. Из этого ужасного места.

– Да. На поезде. Говорят, они приходят ночью. Уедем немедленно. Сегодня же.

– А как же твоё кафе?

– Мы построим новое. Где бы ни оказались. Вместе.

– Построим. Вместе.

Они больше не расставались ни на миг.

Сначала заскочили к Игорю, покидали в рюкзак лишь самое необходимое, потом – к Мирославе, сделав то же самое и прихватив орхидею с кольцом. А потом – на вокзал.

До наступления ночи оставались ещё долгие часы, но им не хотелось даже шагу ступать в город. Казалось, сделают это – и тут же потеряют нечто важное. Потеряют друг друга. Зал ожидания был как никогда безлюдным. Даже девушка в окошке куда-то делась. И только воробьи слетались и слетались к вокзалу. Они сидели у входа, на земле, на деревьях напротив, прыгали по окнам, проникали внутрь и пищали на спинках кресел.

Начало темнеть, а они всё слетались. Чем сильнее сгущались сумерки, тем больше становилось воробьёв. Не иначе, как слетелись со всего города.

Мирослава с Игорем вышли на платформу. Прыгающие комочки и здесь заполонили всё, чирикали даже на скамейке, где устроились пара людей, обретших друг друга.

Послышались шаги – к ним, переступая воробьёв, шёл Марат Петрович. Игорь встал со скамейки и прикрыл собой Мирославу.

– Вы справились быстрее многих. Обычно у людей уходят на поиски десятилетия.

Мирослава содрогнулась – десятилетия жить без Игоря, чувствуя, что он где-то рядом, веря и не веря в это… Она тоже вскочила на ноги.

– Вы здесь, чтобы остановить нас?

– Я же вам говорил: это не в моих силах. Нельзя запереть в городе того, кто больше не является его частью. Я здесь, чтобы попрощаться. И прощаюсь я не с каждым!

– Очень приятно, – проговорил Игорь, беря Мирославу за руку.

– Да, – кивнула она. – Приятнее некуда. Вы, это… за пальто извините.

Служитель города дёрнул бровями, изображая непонимание.

– Но вы ведь не хотели нашей встречи, – не удержался Игорь. – Вы были против кафе и не только…

Марат Петрович вытянул руку, и на неё тут же уселся воробей. Радостно чирикнул.

– Знаете, в мифологии многих народов воробьи считаются символом верности, – он погладил птичку по клюву. – Они – из тех птиц, что создают пары раз и навсегда. А ещё – всегда возвращаются в родной дом, где бы ни летали.

Он помолчал.

– Как служитель города, я призван хранить его целостность и гармонию. А они нарушаются каждый раз, когда кто-то выпадает из общей картины. Приходится затыкать дыры, настраивать всё заново, искать место для человека и человека – для места… А это, знаете ли, бывает непросто. Но кто я такой, чтобы спорить с ними? – он кивнул на птицу, и воробей, расправив крылья, взмыл в небо.

На горизонте показался поезд.

Осень-зима, 2017

Далия Трускиновская. Сын

Мне редко хочется убивать людей. Очень нужно человеку постараться, чтобы я испытала такое желание – и сама не сочла его противоестественным. Старому дураку Роману Родионовичу это удалось.

Отставной полковник, лишившись безропотных подчиненных, стал таким домашним тираном, что любая другая семья сдала бы его в дурдом – и врачи бы приняли, не задумываясь. Он абсолютно поработил жену и дочь. Каждое его слово было законом. Хотя супруга, женщина крупная, могла бы взять его за шиворот, пронести через квартиру и выбросить на лестницу, как нашкодившего кота. Загипнотизировал он ее, что ли?

Но муж и жена пусть сами разбираются, тем более – шестидесятилетние. Я даже ни слова не сказала Диане, настолько у меня ума хватило. Но вот ее дорогую мамочку я возненавидела.

После одного странного случая я поняла: женщина имеет право защищать своего ребенка всем, что подвернется под руку. Если старый козел требует, чтобы тридцатилетняя незамужняя дочь приходила домой не позже восьми часов вечера, то мать должна вразумить старого козла – хоть сковородкой по лбу, вплоть до развода и дележки квартиры. Так я считаю. И в том, что Диана до тридцати двух лет не то что замуж не вышла, а даже ни с кем не целовалась, виновата эта горячо любимая мамочка.

Но где-то в вышине решили, что пора поставить точку в безобразиях отставного полковника, и был ему послан роковой инсульт.

Я узнала об этом решении ночью – вернее, на исходе ночи, когда проснулась, перелезла через Валеру и побрела в туалет. Он у нас совмещенный, я увидела себя в зеркале над раковиной, но не совсем себя – скорее Диану. И через образ Дианы я, еще толком не проснувшись, вышла на полковника, послала ему луч злости, но луч не дошел до цели – я ощутила присутствие смерти.

Такое со мной уже случалось не раз.

Вскоре после похорон мамочкины подруги наконец-то стали искать Диане женихов. Раньше они понимали, что отставной полковник даже пойти на свидание в кафешку дочери не позволит. Он ведь лез во все ее дела и диктовал длину юбки. А теперь – да хоть всю ночь по клубам шастай!

Но Диана совершенно не умела разговаривать с мужчинами. Ей устроили четыре, что ли, знакомства, и все они кончились ничем. Я сама не поленилась, пошла с ней на выставку художников Серебряного века, чтобы познакомить с бывшим мужем Сашкой. То, что мы с Сашкой расстались, скорее говорит в его пользу – теперь я понимаю, что не родился на свет мужчина, способный вытерпеть меня двадцатилетнюю.

Я понимала, что это для Сашки не невеста. Однако надеялась – вдруг он вспомнит, что кому-то из приятелей как раз нужна малость бестолковая, но безусловно преданная жена.

– Дохлый номер, – сказал мне Сашка после выставки.

Я отвела их в кафе и там оставила, а сама сбежала, и мне было страшно любопытно, как разворачивались события.

– Я ее вижу женскими глазами, а ты – мужскими. Что с ней не так? – спросила я.

– Все не так…

– Фигура, да?

– Ну, фигура на любителя, но это бы еще ничего…

Диана уродилась в мамочку – высокой и крупной. А лучше бы в папочку – покойник был среднего росточка и худощавый.

– Лицо?

– Морду можно нарисовать, – сказал мудрый Сашка.

После нашего развода он женился на Лоре, а она как раз увлекалась безумным макияжем, и мой бывший на эту живопись насмотрелся. Кажется, она даже, собираясь в роддом, накрасила глаза. Сейчас Лора замужем за Андреем, и краситься ей некогда – кроме Сашкиной дочки у нее еще двое мелких от Андрея.

– Так что же?

– Бревно бревном. И жрет, как не в себя.

– Это как?

И тут выяснилась страшная вещь.

Знала я, что отставной полковник – тот еще чудила, что он ограничивал жену и дочь в еде, при этом строго контролируя их расходы. Он даже сам отмерял порции еды, купив для этого два половника. И Боже упаси попросить добавки! Диана и дорогая мамочка ночью, бывало, варили себе пшенную кашу и заправляли ее подсолнечным маслом. Но я думала, что эти ужасы уже позабыты.

Когда милосердный инсульт освободил маму с дочкой, они сперва по привычке экономили на продуктах, а потом пустились во все тяжкие. Диана, встречаясь с кандидатами в кафешках, теряла рассудок при виде пирожных и брала их по пять штук. Естественно, ей было не до светских бесед – разве что о тортике, который ела на прошлой неделе, и об эклерах в кафе «Золотая осень».

– Я думала, она так только при девочках обжирается! Ну, ладно. Спасибо, – сказала я. – Проведу с ней разъяснительную работу.

– Не за что. Как Лешка?

– С дедом поругался. Они комп не поделили. Дед ему запрещает лазить в Инет после десяти вечера, а сам там шарится по порносайтам, Лешка его выследил.

– Сколько ему, девять, десять?

– Скоро одиннадцать.

– А Валера?

– Валера – как тот гамадрил из анекдота. Лохматый, бурчит не пойми что и мозоли на заднице.

Ну да, я жена программиста. Муж трудится на удаленке. Сидит перед компом, как приклеенный, по шестнадцать часов. И на работу я бегу, как на праздник, потому что дома – трое мужчин, и у каждого свои тараканы.

Значит, не склеилось у Дианы с Сашкой. Я узнала подробности этого кулинарного тоталитаризма и поняла, что замужество Диане пока что не светит. Она сперва должна отъесться пирожными и салатами с королевскими креветками, а потом научиться разговаривать.

Но для начала нужно ее забрать из этой жуткой конторы, где мы, собственно, и познакомились. Тем более – в нашем салоне освободилось место дежурного администратора.

В контору Диану приткнул отставной полковник, и она там десять лет проработала. Десять! Под присмотром семи теток и двух отставников. Это было что-то, связанное с медициной и фармакологией. Что она там делала, какие бумажки по кабинетам разносила, какую информацию в комп забивала – не знаю и знать не желаю. Наш дед называет женщин на таких ролях «канцелярские крысы». Я же туда забрела, выйдя из декретного отпуска, искала необременительную работу на полставки. И к тому же страстно желала похудеть, так что устроилась курьером. Беготни хватало! А на первом этаже дома, где была эта страшная контора, оказался большой салон красоты. Сделала я там себе маникюр, сделала стрижку, познакомилась с девочками, и они меня к себе переманили – дежурным администратором. Потом я поладила с хозяйкой, стала старшим администратором. А Диана приходила ко мне в обеденный перерыв – попить чаю с бутербродами. Бутерброды ей лепил отставной полковник и давал с собой ровно три.

Не то чтобы мы подружились…

Диана очень хотела дружить! Завести подругу для нее было подвигом, побегом из тюрьмы, где ее держал отставной полковник. Она вела себя, как школьница лет десяти-одиннадцати, того возраста, когда суета вокруг мальчиков еще не началась, а вот подружек делят, ревнуют, ссорятся с ними и мирятся, ходят на прогулки и меняются всякой мелкой дребеденью. Треклятый отставной полковник держал Диану в состоянии десятилетней двоечницы, всеми силами мешая повзрослеть, в таком состоянии она мне и досталась. Историю этой семьи я узнала случайно – и поддалась порыву милосердия.

Это все – начало той странной истории, в которую втравила меня Диана. А теперь – собственно история, в которой даже самый крутой знаток уголовного кодекса только руками разведет.

* * *

В салоне Диана ожила. Во-первых, она героически сказала «с меня хватит» покойному полковнику. Во-вторых, оказалась среди молодых женщин.

Правда, она выяснила, что не знает множества жизненно важных вещей. И первое время путалась в словах, штаны-бермуды называла бендерами и бандерами, а все эти бренды, тренды, свитшоты и кейпы безнадежно перемешались в ее бедной голове. Опять же, смузи. Почему-то ей казалось, что это очень жирное и калорийное пирожное. А о том, что нужно худеть, она знала – но худела исключительно на бутербродах с колбасой.

Для нее пределом кулинарного разврата при треклятом полковнике был бутерброд не с двумя, а с тремя кружками колбасы.

Ее сложные отношения с кассовым аппаратом нас сперва чуть до братской могилы не довели. Понемногу и с этой бедой Диана справилась.

Обнаружилась у нее способность к вранью. Когда при ней говорили о косметике, бальзамах, лосьонах, масочках, пилинге, она делала вид, будто все понимает. Самой ей косметика, как она считала, вовсе не требовалась. Круглое сытое лицо имело абсолютно безупречную кожу. С зубами Диане тоже повезло.

Она вполне могла нравиться мужчинам! Только нужно было как-то обтесать ее и не допустить бунта на корабле. Один раз мы общими усилиями отговорили ее от покупки дорогого породистого кота. Насчет собачки мнения разделились – в самом деле, женщина, выгуливая утром и вечером свою моську, знакомится с другими собачниками, и знакомство может оказаться перспективным.

Два месяца спустя после ее прихода в салон приятельницы мамочки опять зашевелились. Все-таки Диана понемногу стала приобретать товарный вид. Ее научили подкрашивать глаза и брови, подобрали ей два тона губной помады, постригли по-человечески. У нее даже появилась мечта – свой автомобиль. Мы в ней эту мечту всячески холили и лелеяли, заставляли Диану читать в Сетях всякие автомобильные новости. Это же идеальная тема для разговора с любым мужчиной.

И вот Диану и драгоценную мамочку пригласила на день рождения бывшая мамочкина однокурсница. Праздновали, как теперь принято, в кафе, и там Дианина мамочка встретила бывшую одноклассницу. Разговорились, она похвасталась дочкой. Одноклассница сделала стойку и, в свою очередь, похвасталась единственным сыном. Она рано вышла замуж и родила, мамочка же связалась с полковником, когда выбирать было уже не из кого, разница в возрасте между Дианой и Станиславом была подходящая – шесть лет. И эти интриганки решили познакомить детей – авось что-нибудь получится.

Роман развивался стремительно. Паре взяли билеты в театр. Диана знала, что с ней там будет знакомиться кавалер, и принарядилась. О ее нарядах мы заботились всем салоном, дай ей волю – будет ходить в бабкиной шубе, потому что четверть века назад это была очень хорошая и дорогая шуба. Мы даже до того дошли, что как бы нечаянно залили ее любимую юбку маникюрным лаком. А юбка эта уже созрела для помойки.

Спектакль был ужасный, как и все шедевры нашего драматического, куда ходить можно только в порядке наказания за грехи. Это оказалась какая-то допотопная классика, единственный шанс театра сделать хоть какую-то кассу, потому что на классику погонят школьников.

Кавалер все первое действие мучился и страдал, а в антракте предложил Диане завершить вечер в ресторане. Она, конечно, согласилась.

На следующий день она с трудом добрела до рабочего места. Наша невеста, видя, что Станислав готов платить за любые деликатесы, сорвалась с нарезки и безбожно объелась. Прекрасно проведенный вечер завершился бессонной ночью.

Я решила, что тем этот роман и кончится.

Но он не кончился.

На следующий день Станислав позвонил Диане и пригласил на обед. Напротив нашего салона есть очень приличный грузинский ресторанчик – вот там он и ждал Диану.

Она вернулась потрясенная – ей же впервые в жизни назначили свидание, ее внимательно слушали, исполняли все ее гастрономические капризы.

В общем, Диана влюбилась. Стремительно и бесповоротно.

Станислав еще несколько раз кормил ее обедами, потом пригласил домой – там его матушка устроила роскошный ужин.

Мы все очень радовались за Диану – радовались, пока не увидели этого Станислава.

Теоретически наша наивная обжора должна была понравиться мужичку средних лет и совершенно средней внешности, одетому скромно, без изысков, и желающему заполучить спокойную и хозяйственную жену. То, что он кормил ее до отвала, как бы намекало – и сам не дурак поесть.

Он ждал ее, стоя возле машины. Весь наш салон повис на окнах. Диана села на переднее сиденье, он закрыл за ней дверцу, сам сел на водительское место, и они укатили.

– Ни фига себе! – воскликнула маникюрша Катя. И это было наше общее мнение.

Станислав оказался таким мужчиной, что мог бы совратить президентшу банка или прима-балерину. Внешность… как бы это определить поточнее… пожалуй, так: изысканная внешность.

Естественно, в любовь с первого взгляда мы не поверили. Материального интереса быть не могло – Диана зарабатывала немного, жила с мамочкой в двухкомнатной квартире, наследства ей никто не оставил, хотя вот насчет наследства как раз и возникли домыслы. Она рассказывала о родственниках, которые невесть когда перебрались в Германию. Так, может, дело в родственниках?

Не сговариваясь, мы стали следить за Дианой.

А она была на седьмом небе от счастья. Если бы кто-то из мастеров семнадцатого века вздумал изобразить на холсте аллегорию Восторга, то Диана была бы идеальной моделью – ее круглое щекастое лицо просто светилось.

Оставалось предположить, что есть на свете феи, которые достают из шкафов прекрасных принцев и вознаграждают ими безнадежных золушек.

* * *

Нельзя сказать, что у меня развита интуиция. Была бы развита – не пошла бы замуж за Сашку. Он неплохой, но это не мой мужчина. Валера – и то не совсем мой мужчина. Но он ладит с нашим дедом и не слишком портит Лешку, и на том спасибо. Между Сашкой и Валерой был один эпизод, доказавший полное отсутствие интуиции. И ну его в болото!

Вещих снов я, как наша парикмахерша Аня, не вижу. Карты таро, как маникюрша Эля, не раскладываю. Даже гороскопы читаю редко. Я человек практический.

Вот только смерть…

Нюхом, что ли, я определяла ее приближение?

На Дианину любовь я смотрела с практической точки зрения.

Ничто мне не подсказывало: эта любовь скоро кончится. Я просто видела: они не пара. Но бывает, что такие «непары» празднуют золотую свадьбу.

Меня только сильно доставали Дианины восторги. Она так влюбилась, как мне, наверно, не дано. Конечно, я была влюблена в Сашку, потом полюбила Валеру, но как-то это все было проще, что ли. А она могла говорить только о Станиславе и будущем семейном гнездышке.

– Так он что, тебе сделал предложение? – спросила я.

– Ну… да… Его мама очень хочет, чтобы мы поженились!

– А у вас с ним все нормально?

Я имела в виду: вы уже спите вместе?

– Ну… да… Нормально!

Похоже, она имела в виду что-то другое.

Но кольцо, которое ей на день рождения подарил Станислав, было дорогим и очень стильным. Диана даже не поняла, насколько дорогим, но я отвела ее в ювелирный магазин – и она ахнула.

Потом она вдруг стала извиняться за то, что они со Станиславом никуда меня не приглашают.

– Он знает, что ты моя подруга! Но он вообще не хочет, чтобы с нами кто-то куда-то ходил.

Я поневоле вспомнила отставного полковника. Видимо, у женщин этого рода карма – притягивать домашних деспотов и тиранов. Может быть, Дианина мамочка тоже была безумно счастлива, когда Роман Родионович стал за ней ухаживать.

А потом случилась беда.

Мы отпустили Диану на полчаса раньше, чтобы она могла пойти в кино со своим Станиславом. Салон мы закрываем в девять. Ушла она, значит, в половине девятого, кинотеатр – в трех кварталах от нас. Без четверти девять она мне позвонила и спросила, не искал ли ее Станислав в салоне. Потом с тем же вопросом обратилась без пяти девять. Потом – в пять минут десятого.

– Он что, пропал? – спросила я.

– Да-а-а…

– Ты ему звонила?

– Он телефон не берет! Что-то случилось!

– А его мамочке звонила?

– Нет еще!

– Ну так звони!

Диана вышла на связь через три минуты. Мамочка ничего не знала.

Я задумалась.

Октябрь – в половине девятого уже темно. Могло случиться все, что угодно, перед кинотеатром – «черный перекресток», городские власти никак не придумают, сколько светофоров и как именно там должно работать.

Нет, не перекресток… что-то иное…

Черное, блестящее, с легкой серебристой рябью… Смерть?.. Кажется, да.

– Может, он твоей маме звонил?

Он и мамочке не звонил.

Всю ночь Диана на такси странствовала по приемным покоям больниц, сперва городских, потом областных, и даже доехала до Никитинского. В шесть утра она, совершенно невменяемая, позвонила мне.

– Его нигде нет!

– А что его мама?

– Ничего не знает и не понимает!

Я уже знала правду, но молчала.

Станислав нашелся три дня спустя – в реке. Черное, ночное, с поблескивающей рябью, я не ошиблась. Его унесло течением довольно далеко. На голове была рана – то ли треснули чем-то тяжелым, то ли упал на острый угол. И что-то в этой смерти, видно, было подозрительное, потому что Диану вызвали на допрос к следователю. Допрос оказался коротким – и я даже представляю, что именно говорила Диана. Она по меньшей мере десять раз повторила, как ждала Станислава возле кинотеатра и как искала его по больницам. А кому охота слушать такое?

– Они мне врут! – заявила Диана после этого допроса. – Они что-то скрывают! Я должна знать правду!

Она уже раздобыла все черное и приперлась на работу в полном трауре. Даже черным платком голову повязала, но тут уж девочки на нее наехали и платок отняли. Еще не хватало, чтобы за стойкой дежурного администратора такая шахидка восседала!

– Какая тебе нужна правда? Он где-то с кем-то повздорил, может, его пытались ограбить…

– Нет, нет! Ты не понимаешь! Там что-то другое! У него был враг!

– Ну, был враг. Если наша полиция напряжется, то переберет всех его врагов и найдет убийцу.

– Я сама его раньше найду! И уничтожу!

Я хотела спросить Диану, как она это себе представляет. И удержалась. Нельзя было задавать ей такие вопросы. Слишком плохо ей было, чтобы мыслить логически.

Наш город вытянулся вдоль реки. Набережных – больше десяти километров, одни – променадные, другие вообще пустынные, особенно в октябре. Подъехать к парапету, чтобы сбросить тело, несложно…

– У них это называется «висяк», – сказала я несколько дней спустя. – Конечно, они поговорят с его знакомыми, с мамой, будут искать врагов, не найдут, и тогда решат, что это были пьяные подростки или вообще наркоманы. Скорее всего, его хотели ограбить… Видят – хорошо одет, звонит по айфону, на пальце золотой перстень с печаткой…

Сказала я, значит, это – и задумалась. Вряд ли у подростков или наркоманов была машина, чтобы отвезти тело на набережную. Выходит, враги, имеющие личный транспорт. Если такие враги не найдутся – значит, убили Станислава все же у реки. Набережные в октябре безлюдны. То есть, днем там в хорошую погоду еще развлекается молодежь, катается на великах и всяких странных штуках. Но вряд ли его убили днем. Зачем бы Станиславу гулять вечером под дождем на набережной?

Мне кажется, всякая мама десятилетнего сына вполне может работать частным детективом. Конечно, если сын – нормальный здоровый ребенок, а не замученный всякими секциями, частными школами и репетиторами страдалец. А уж когда Лешка с дедом кооперируются – это ваще!!! Деду много чего нельзя есть-пить, и он это прекрасно знает, и все же уговаривает Лешку тайно протащить домой бутылку пива, а потом ее же, пустую, вынести. И он же покрывает Лешкины художества. Когда мой неповторимый сын вздумал играть с мальчишками в хоккей на речном льду и провалился в воду, именно дед стремительно сушил его одежду и отпаивал его чаем с малиной, пока я была на работе, а Валера, как на грех, ездил на деловую встречу. Я бы и не узнала правду, если бы не Вера из третьего подъезда, чей Денис тоже провалился, но пострадал серьезнее – получил воспаление легких. И какой же скандал я закатила этим конспираторам!

Дед – на самом деле мой собственный дед, но Лешка тоже его так зовет, ссорится с ним и мирится, лезет к нему с вопросами: «Дед, а ты Сталина живого видел? А по телеку? Ты чего, как это – не было телека?!» Два года назад он писал сочинение о своей семье – нас чуть кондратий не хватил: «Дедушка воевал со Сталиным». Совсем детям головы заморочили с этим вождем народов.

Вообще-то мы деда любим, но…

Есть одно «но», которое мы стараемся держать как бы за пределами семейных отношений. Стараемся, но оно есть.

Узелок, который может развязать только смерть.

Но я не слышу ее шагов.

* * *

Это даже не совсем шаги – это скорее размеренное дыхание, как будто кто-то неторопливо идет во мраке, и через каждые четыре шага из незримых губ вылетает серебристое облачко.

Почему смерть является мне в сопровождении серебра – не знаю.

Когда мне было четыре года, я пришла утром к маме и рассказала, что видела во сне нашу соседку Анну Петровну. Соседка пришла ко мне, одетая в длинное серебристое платье, молодая и красивая. Причем я совершенно не удивилась тому, что Анна Петровна, старенькая бабушка, вдруг так похорошела. Я узнала ее и очень обрадовалась – мама иногда оставляла меня у нее, уходя вечером по делам, и она угощала меня оладушками, а у нас дома таких оладушков никогда не жарили. Анна Петровна не признавала растительное масло и все готовила на сливочном.

Я очень хотела немедленно пойти к соседке и рассказать ей прекрасный сон. Но меня не пустили, чем-то отвлекли, поскорее отвели в садик.

Потом, вечером, взрослые опрометчиво обсуждали при мне похороны Анны Петровны. Я запомнила цифру – соседи скидывались по пять рублей на венок.

Что такое похороны и гроб, я уже знала – мне читали сказку о мертвой царевне и о семи богатырях.

Потом, став постарше, я научилась понимать, что означают эти видения, и слышать приход смерти.

Иногда это приходило с опозданием – когда машина сбила мою одноклассницу, уехавшую на летние каникулы к родственникам в Керчь, я узнала о беде два дня спустя. Анжелка явилась в подвенечном наряде, естественно, серебристом, и я еще, помню, поздравляла ее и что-то собиралась дарить.

Когда умер дядя Леня, во сне он стоял в джинсах и рубашке, кто-то надевал на него синий полосатый халат – и вдруг самые узкие полоски засеребрились.

Вот такое странное свойство, непонятно зачем нужное, – ведь я не могу ничем помочь уходящим. Сперва меня это огорчало, потом я нашла спасительный ответ на свои вопросы: не надо мешать уходящим! Пусть себе спокойно уходят.

* * *

Да, это так. Она слышит и видит.

Такие люди есть, их немного, и они мне даже нравятся. Пожалуй, было бы занятно с ними поговорить. Они сперва испугаются, конечно. Хотелось бы узнать, как именно они слышат и видят. Хотелось бы понять механизм этого явления.

Пока что этого понимания мне не дано.

* * *

Когда в салоне затишье, маникюрши раскладывают таро, парикмахерши смотрят телевизор, косметолог Ирина просто ложится поспать на массажной кушетке, а я звоню подружкам. Но в тот день я позвонила своему бывшему.

Сашка пять лет проработал в ментовке, потом ушел в охранную фирму, стал крупным специалистом по всяким замкам с секретами. Но старых приятелей не забывал, всем им поставил надежные замки, и мне, кстати, тоже. Вот я его и отыскала.

– Ты хочешь сказать, что она чуть не вышла замуж? – удивился Сашка.

– Ага. А теперь бьется в истерике.

– Бедолажка. Вот ведь как не повезло.

– Ты можешь узнать по своим каналам, что это такое было? А то Диана меня в гроб загонит. Ей кажется, будто я все на свете знаю и понимаю.

– Я тоже так когда-то думал.

Мы вспомнили прошлое и даже посмеялись.

Вот что узнал Сашка: Станислава таки видели на набережной! Там еще не закрылась летняя кафешка, и он выпил стакан морковного сока. Потому его и запомнили – кто же октябрьским вечером идет на набережную, чтобы пить морковный сок? Кафешка была классической «наливайкой», а соковыжималку в основном там включали летом. Куда Станислав пошел дальше, барменша не знает.

Зато неподалеку в переулке, а переулков к набережной выходит множество, нашли машину Станислава.

– Это где кораблик на приколе, – сказал Сашка.

– Ясно…

Но ничего мне не было ясно. Почему нормальные люди, а Станислав был практически нормален, встречаются во мраке, под дождем, когда полон город всяких приличных мест?

В то, что Станислав бродил у реки в состоянии депрессии, я как-то не верила.

А дальше начался сущий дурдом. Диана свихнулась.

По-моему, это произошло на похоронах. Она стояла рядом с матерью Станислава на правах не то что невесты – а целой вдовы. И бедная женщина рыдала на Дианиной груди. Грешно так говорить, но это был звездный час Дианы. Она словно бы вышла замуж за Станислава там, на кладбище.

Может, она выловила что-то похожее в очередном сериале – не знаю. Я их мало смотрю – когда дома десятилетний ребенок, вместе с которым делаешь уроки, и дед, требующий внимания, и муж с отменным аппетитом, как-то не до сериалов. В общем, она заявила, что Станислава убила женщина.

– Ты только в полицию с этой блажью не иди! – воскликнула я. – Откуда ты это можешь знать?

– Я ее видела!

Так, думаю, сейчас она скажет, что видела убийцу во сне. У нас в салоне есть одна сновидица, а это дело заразное.

Но нет – она видела со Станиславом реальную женщину. Станислав с ней разговаривал на улице, когда подошла Диана – женщина ушла. Разговор, похоже, получился неприятный. А было это месяц назад. Так что в бедной Дианиной голове сложилось убийство на почве ревности.

– Я ее запомнила! – кричала Диана. – Она в черной шапке до самого носа! Знаешь, такие шапки, как у парней! Трикотажные!

– Мало ли с кем он случайно встретился на улице?

– Мне ее лицо тогда совершенно не понравилось!

– Не кричи. Мне вот тоже лицо нашей уборщицы не нравится, а где другую взять?

Диана не просто выскочила из моего кабинетика, а даже хлопнула дверью.

И я подумала, что бросать человека в беде, конечно, плохо, но держать дежурным администратором сумасшедшую – еще хуже. На том основании, что она меня считает подругой, терпеть ее фокусы я не желала.

На следующий день Диана не вышла на работу. Я позвонила ее мамочке. Мамочка сказала, что она с утра собралась и пошла в салон. Так, думаю, еще одной покойницы недоставало…

Но я не искала ее по моргам, я просто вызвала Катю и попросила ее посидеть за администраторской стойкой.

Как потом оказалось, Диана пошла искать убийцу.

Она так логично все рассчитала, что я даже удивилась. Женщина разговаривала со Станиславом в десятом часу вечера. У нее был пакет с продуктами. Ушла она не в сторону трамвайной остановки. Значит, скорее всего, она живет где-то поблизости.

А поблизости – старые дома с хорошими квартирами и большими дворами. Во дворах благоустроенные детские уголки, где даже теперь утром и днем сидят мамочки с малышами. Диана тупо обходила дворы и искала женщину в длинном черном пальто, в маленькой вязаной шапочке. Для девицы, которая имеет большие проблемы с общением, это был подвиг.

И она ту женщину нашла!

Оказалось, назначенная на роль убийцы – замужем, растит сына, сыну четырнадцать лет, брак счастливый – их часто видят вместе с мужем, а мужу – чуть за пятьдесят.

На то, чтобы собрать эту информацию, ушло два рабочих дня – вечером второго Диана на всякий случай караулила ту женщину, чтобы убедиться: это она.

– Вычту из зарплаты, – сказала я. В конце концов, трагедия трагедией, но хоть предупредить можно?

Диана целый день сидела пришибленная, а потом позвонила матери Станислава. Я слышала, как она договаривалась о встрече.

После встречи она позвонила мне.

– Лидия Анатольевна знает эту женщину!

– Ну и что?

– Говорит, редкая стерва!

– Ну и что? Если бы все стервы были убийцами… Погоди, а откуда она эту женщину знает?

– Вот, я тоже об этом подумала! Я ее расспросила. Славик их как-то познакомил, совсем случайно.

– И сразу же она показала себя стервой?

– Нет, ей Славик потом сказал.

Тут я и задумалась.

До сих пор я слышала о Станиславе только хорошее, и только от Дианы. Мужчина, который называет женщину стервой, может, и не ошибается. Но что-то в этом неправильное…

И задала я себе вопрос: что вообще известно о жизни Станислава до встречи с Дианой? Ведь не мог же он дожить почти до сорока лет в безвоздушном пространстве.

Диана до такой степени ошалела от любви, что его прошлое стало ей совершенно безразлично. Видимо, загадка этой смерти – в прошлом.

Я не собиралась все бросать и ловить убийцу! Когда больше делать нечего – можно и вообразить себя сыщиком. Но процесс чистки картошки очень располагает к таким интересным размышлениям…

Итак, сорокалетний мужчина, симпатичный, ухоженный, живет с мамой. В анамнезе могут быть два или даже три неудачных брака. Мамочки, которые хотят, чтобы миленький сыночка принадлежал только им, очень хорошо умеют расстраивать браки. А теперь этой чудесной мамочке захотелось понянчить внуков, и в агрегаты для производства потомков она выбрала Диану. А что – здоровая, даже здоровенная, восторженная и глупая. Пока вроде все сходится.

Или же Станислав, невзирая на бодрый вид, серьезно болен и не желал обременять собой хорошую женщину. Какие-то подвиги имелись, но брака он избегал. И вот задумался о наследнике, пока не поздно…

Или серьезно больна мамочка, уже одной ногой в могиле, и он с ней поселился, чтобы принять последний вздох…

Вдруг меня ошарашило: что, если Диана беременна?! И этим объясняются ее буйные безумства?

Раз уж она меня выбрала в подруги, то я имею право задать ей бестактный вопрос.

Услышав этот вопрос, Диана даже рот приоткрыла.

– Ты что, не знала, что от интимных отношений дети рождаются? – удивилась я.

– Знала, конечно!

– Тогда чеши живо к гинекологу! Если там у тебя маленький Станиславчик, то ты немедленно перестаешь дурковать и думаешь только о том, чтобы хорошо выносить и родить ребенка.

Весь салон с нетерпением ждал результатов. Мы смотрели на часы: вот Диана сидит в коридоре, ждет своей очереди, вот залезает на кресло, вот врач ее деловито обследует, вот она выслушивает новость и поздравление, снабженное дежурной улыбкой…

Она вошла в салон и вместе всякого «здрасьте» воскликнула:

– Да!

Полчаса мы скакали вокруг нее, лезли к ней целоваться и давали идиотские советы. Я даже позавидовала – хорошо быть беременной, когда ребенка по-настоящему ждешь и вокруг – одни друзья.

А потом позвонил Сашка.

– Помнишь, ты спрашивала про одного утопленника? Ну вот – какая-то зацепка у ребят появилась. Он был должен кучу денег одной женщине и не отдавал.

– Почему?

– Хочешь, чтобы наш убойный отдел дружно занялся спиритизмом?

– Но какой смысл убивать должника? Я еще понимаю, кредитора…

– Смысла нет, тут ты права.

– Я всегда права!

Рассказывать о долге Диане я не стала – она бы тут же увязала это с женщиной, за которой гонялась, и вне всякой логики бы убедилась: да, это таки убийца.

Но она сама узнала – от мамочки Станислава, после ее беседы со следователем. Причем мамочка страшно удивилась – она понятия не имела, когда сыночка одолжил деньги и на что их потратил. Следователь, которого нагрузили этим делом, тоже страшно удивился…

Тут уже мне стало интересно – на что в нашем городе можно потратить большие деньги так, чтобы исчезли бесследно?

Есть у меня одна подружка, которая вышла замуж за большие деньги. Муж ей сказал: сиди дома, ухаживай за собой, наряжайся, а с детьми подождем. Вот к ней я и забежала со своими вопросами, благо муж оказался редким экземпляром – даже радовался, когда к ней приходили подруги.

Эта Маша первым делом спросила: сколько денег нужно потратить? Я не знала. Для меня большие деньги уже пять тысяч баксов, а как для покойного Станислава – неведомо. Ну, допустим, десять.

– Так это одна хорошая поездка по Франции, с пятизвездочными отелями и ресторанами!

– Поездка, что еще?

– Каждый день обедать в «Валентине».

Про «Валентин» я слыхала, я только не понимала, зачем так бездарно тратить деньги.

– Еще?

– Девочки. Знаешь, есть такие, что очень дорого берут, и им еще нужно делать подарки. Я двух таких знаю.

– Хм, девочки…

Стыд и срам – я ни разу не была в ночном клубе и даже не знала, как выглядят дорогие проститутки. Но сама идея показалась перспективной.

Время подстегивало – я пришла к Маше, сдав Лешку в шахматную студию, и час свободы стремительно завершался. Конвоируя его домой, я поняла, что мне требуется портрет Станислава.

То есть, я сделалась частным детективом, сама того не замечая.

Не от скуки, нет. Когда дома трое мужчин – они скучать не дадут. А просто, просто…

Ну, есть же люди, которые на кроссвордах помешаны! Или на судоку. Едешь в троллейбусе – обязательно кто-то заполняет цифрами клеточки, а потом, спохватившись, ломится к выходу. Или на компьютерных игрушках! Мой собственный супруг полгода самозабвенно танки гонял. А наш сосед еще при советской власти принялся собирать коллекцию сигаретных пачек. А маникюрша Эля скоро совсем свихнется со своим таро…

Я вдруг поняла, что думать и составлять в уме сложные построения – большое удовольствие.

Опять же – эту загадку загадала мне смерть.

* * *

Хорошая девочка. Она пытается общаться со мной. Очень хорошая девочка.

Вот общения мне как раз и не хватает. А иногда хочется. Я не завидую людям, но им дано обмениваться мнениями и развлекать друг друга, а мне – нет. Не с кем. Мне полагается одиночество.

Когда-нибудь я смогу отблагодарить девочку. Я постараюсь, чтобы она ушла как можно легче, во сне.

Если она будет и дальше со мной общаться, я найду и другие способы благодарности.

* * *

Как и следовало ожидать, в Дианином телефоне оказалось больше сотни портретов. Станислав большой, Станислав маленький, анфас и в профиль, в парке и в кафе, с улыбкой и без улыбки. Пока Диана сидела в туалете, я перекачала все это богатство на рабочий комп.

Снимки были не слишком качественные – фотографических талантов Диана не имела. Я в свободные полчаса отобрала то, что можно было показывать людям и надеяться, что они опознают мужчину. И эти картинки я забрала в свой телефон.

После ужина Валера ушел работать, Лешка вымолил позволение врубить на полчаса любимую стрелялку, дед ушел в свою комнату. Я осталась на кухне и принялась разглядывать Станислава. Хотелось понять, что это был за человек.

И как вышло, что он собрался жениться на Диане…

Любовь, конечно, зла, но тут очевидно имелся расчет. Может быть, он безумно ревнив, думала я, и выбрал женщину, которая поневоле будет верной женой? Может быть, он такое же сокровище, как покойный Роман Родионович, и искал покорную рабыню? Узнал Дианину историю и понял – это ему подходит…

На кухню пришел дед – за большой кружкой горячего чая.

– Дед, что ты можешь сказать об этом человеке? – спросила я.

– Хочешь взять на работу? А кем?

– Нет, одна из наших девочек чуть за него замуж не вышла. Вот думаю…

– Физиогномистикой занимаешься?

– Вроде того.

Деду стало любопытно, он тоже внимательно разглядел Станислава.

– Это муж для всех соседок, – сообщил дед. – Рожа у него блудливая.

И у меня появилась третья версия. Покойник решил жениться, как ни странно, для того, чтобы развязать себе руки. Простодушная Диана первым делом засядет дома с младенцем, а он продолжит свои шатания по бабам без риска, что очередная подруга захочет стать его женой и попытается подловить его на беременность. Жена уже есть, солнышко, вакансия занята.

Может быть, Диана права, и убийца – женщина? Сбил с толку, наобещал всякого, потом передумал? Но не девятнадцатый век на дворе, нарушение брачного обещания – не трагедия на всю оставшуюся жизнь. Вот тогда, если верить романам, соблазненные и покинутые травились, стрелялись и топились в огромном количестве, а некоторые мстили изменщикам кинжалом, ядом и пулей.

Я подумала, что Диана вполне могла бы что-то этакое отчебучить, если бы Станислав ее бросил. Или в петлю, или сбросить негодяя в речку с проломленным черепом. Она ведь крепкая здоровенная тетка, а он… А он?..

Кажется, он был одного с ней роста или даже ниже, худощавый… Батюшки, он и точно был на покойного полковника похож, ничего себе карма!

Может, просто Господь уберег Диану от этого мужчины?

Но она беременна. Пока выносит, пока родит, пока выкормит и малость придет в себя – глядишь, уже тридцать пять. Шансы выйти замуж – символические.

– А кто это? – спросил дед.

И я рассказала ему всю историю.

Рассказывая, поймала себя на том, что уже показываю Станислава человеком загадочно-неприятным, а Диану – чистым ангелом, хотя никакой она не ангел.

– Просто он прорву баб перепробовал, – сказал дед, – и устал от них. Ему нужна была такая, чтобы с него пылинки сдувала.

– Дед, ты в жизни много видел. Могла бы женщина сбросить этого Станислава в реку?

– Почему нет? Если сейчас искупаться – воспаление легких обеспечено. И ей даже самой стараться незачем – дать тысячу бомжам и объяснить боевую задачу.

– То есть, она вызвала его на свидание, а вместо нее пришли какие-то мужчины и спихнули его в реку?

– Так точно.

Я не собиралась помогать Диане искать убийцу Станислава. Конечно, он, или она, или они заслуживают наказания, но не от рук этой дуры.

Я лишь развлекалась умозрительными поисками убийцы.

В салоне, где работает столько женщин, случаются недоразумения, пропадают кошельки, прилюдно вытряхивается грязное белье, и со всей этой дрянью идут ко мне – администратору. Приходится мирить маникюрш и ползать на четвереньках в поисках завалившегося за паровое отопление кошелька. Но тут – другое. Тут – игра жизни и смерти. Для Дианы – трагедия, а для меня…

Кто же знал, что близость смерти так возбуждает?

* * *

Как странно. Девочка дала мне совсем неожиданные ощущения. Она действительно может задрожать, услышав мои шаги.

Есть в мире существо, с которым у меня образовалась эта удивительная связь. Собственно, их несколько, девять или даже десять. Но с девочкой – не так, как с другими.

Она ведет себя правильно. Она впускает меня и не задает глупых вопросов. Конечно, вопросы есть, и я их понимаю, хотя девочка не облекает их в слова. Я отвечаю, и она слышит мои ответы.

Хорошая, умная девочка.

Велик соблазн общаться с ней почаще. Но нельзя.

Мне не дано принимать решения.

* * *

Когда помирала бабка, смерть была в двух шагах от меня, но я так устала, что мечтала об одном – заснуть на неделю и проснуться, когда все закончится. Если смерть совсем близко, но все никак не соберется подойти поближе, – это, это…

Ощутив ее приближение, я вздохнула с облегчением. Я только просила ее: сделай, милая, это безболезненно.

Гибель Станислава была для меня посередке между бабкиной и, скажем, какого-нибудь героя в кино. Она была лишена всякой физиологии – и в то же время абсолютно реальна. Я не знала этого человека и получала сведения о нем только от Дианы. Он был портретом в коммуникаторе и одновременно отцом ребенка, которого носила Диана. То есть, его жизнь как бы продолжалась в ее теле, и потому он был для меня не совсем мертв…

Диане он оставил ребенка, а мне – загадку.

Я понимала: скорее всего, тут роковая случайность. Но Диана ухитрилась навязать мне поиски убийцы! Я уже не могла не искать его.

Следующие Лешкины шахматы случились послезавтра. За шахматный час двадцать я должна была успеть сбегать на рынок за свежатинкой, купить там деду теплые шлепанцы, посмотреть в салоне новую оправу для Валериных очков и заскочить к Маше.

– Где-то я этого дядьку видела, – сказала Маша, посмотрев на портреты Станислава. – Точно, видела. Но где?

– И когда, – напомнила я.

– Точно, когда… В «Пирамиде»! Но когда?..

«Пирамида» была модным ночным клубом, но уже года два как со скандалом закрылась. Туда бегала наша парикмахерша Юля, когда с мужем развелась. Но своего нынешнего мужа она встретила не в клубе, где сверкала топами с пайетками, а в кабинете зубного врача, он ей пломбы ставил и ругался, что она так свой рот запустила.

Маша перекачала к себе портреты, а я побежала забирать Лешку. Шахматы у нас не то чтобы далеко от дома, но ехать нужно с пересадкой, и одного его я отпустить не могу. Потом я помчалась в салон. Юля как раз работала во вторую смену, и я могла спросить ее про Станислава.

– Может, он и бывал в «Пирамиде», только мне не попадался. Знаешь что? Я спрошу Ксюху, мы там вместе колбасились. Давай скачаю фотки.

– Действуй.

На следующий день позвонил Сашка.

– Ты не поверишь – убийца этого твоего Станислава сама в ментовку явилась! С повинной!

– Так это женщина?! – я поразилась тому, что у бестолковой Дианы все же есть интуиция, которой я почему-то лишена.

– Женщина. Он был ей должен кучу денег. Ей эти деньги понадобились. Он несколько раз просил ее подождать. Потом они договорились встретиться и обсудить это дело. То есть, как он будет возвращать долг по частям. Он предложил встретиться в одной забегаловке возле набережной. И сам же опоздал. Она ждала его там двадцать минут, потом решила уходить, разозлилась. Он пришел, когда она уже шла по улице. В общем, они дошли до набережной, на ходу ругались, а там есть такое место, где ступеньки уходят в воду. И она дала ему оплеуху как раз возле этих ступенек. Он шарахнулся, поскользнулся и полетел вниз. А она была так зла, что пошла прочь. Она думала – он на четвереньках выкарабкается, там есть за что зацепиться, там этот, как его… кнехт!

– Что?

– Такая тумба, чтобы катера швартовались. Она не могла знать, что он треснется головой о ступеньку так, что чуть мозги не вылетели. А потом его течением утащило.

– Бедная баба, – сказала я. – Плакали ее денежки. А что ей грозит?

– Формально это убийство по неосторожности. Может сойти за оставление без помощи. Тут нужен толковый адвокат. Конечно, будет учтена явка с повинной, раскаяние, состояние аффекта… Думаю, накажут по минимуму.

– Она ведь могла и не приходить…

– Могла. Но, наверно, у нее просто есть совесть…

Я решила ничего Диане не говорить. Ведь дурная мысль поквитаться с убийцей ее не покидала.

– Странно, что на нее раньше не вышли, – сказала я. – Ведь следователь знал, что Станислав задолжал какой-то тетке. А теперь он дождался, что она сама явилась.

– Про тетку рассказала другая тетка, с которой он вместе работал. Там информации было – минимум. Видимо, покойник ей пожаловался, что влез в долги. А подробностей не сообщил. Впрочем, это не мое дело. Да и не твое тоже.

Я согласилась.

Но мое отсутствие интуиции компенсировалось страстным желанием размышлять и строить версии. Диана догадалась, что виновата женщина, а я все же хотела понять, как все произошло.

Человек, у которого долг, да еще огромный долг, старается где-то перезанять, перехватить, чтобы хоть частично закрыть дыру. Станислав знал, что Диана от него без ума, более того – собирался жениться на Диане, почему же он не попросил у нее хотя бы небольшую сумму, чтобы временно заткнуть рот своей убийце?

– А что сказала та женщина? Он не пытался выплатить ей хоть сколько-нибудь? – спросила я.

– Если бы попытался – не получил бы оплеуху.

Потом, завершив разговор с Сашкой, я стала думать дальше.

У Станислава машина. Почему бы не продать ее, если кредитор потерял терпение? Станислав водил Диану по дорогим кабакам. Это что, обязательно? Она была бы с ним счастлива в пирожковой напротив нашего салона, где девочки однажды видели на столе огромную крысу.

Пирожковая потянула за собой следующий вопрос: где же эта парочка занималась любовью? Бывают случаи подзалета с первого раза, бывают! Но чаще это случается после нескольких встреч, если женщина позволяет мужчине не предохраняться. Домой Станислав Диану не приводил – то есть, привел на мамочкин ужин, и этим ужином она хвасталась целую неделю.

Значит, имея огромный долг, он снимал номер в гостинице? И, насколько я стала его понимать, это была хорошая гостиница, четырехзвездочная, скорее всего.

Странно, что Диана не похвасталась номером-люкс и впервые в жизни опробованным биде.

Странно также, что мы ничего не знаем о ее связанных с сексом покупках. Девочки в салоне обычно показывали друг дружке новые дорогие бюстгальтеры и кружевные трусики. Диана очень хотела быть с девчонками на равных, она просто была обязана купить хоть один роскошный бюстгальтер – ради того, чтобы всем его показать.

И тут меня осенило – дом! Или хотя бы тайная квартира, о которой не знает мамочка. Вот на что могли потребоваться большие деньги.

Если бы Диана успела выйти за него замуж! Она могла бы претендовать на квартиру. Как сказано выше, ее мамуля сподобилась моей ненависти. Для Дианы было бы лучше жить отдельно. Ей ведь придется не просто искать себе другого мужчину – а искать мужчину, который не побоялся бы жить с ней и ее ребенком. Мамочке в такой компании делать нечего.

Когда-нибудь мой Лешка заявит, что я ему мешаю, я его не понимаю, и ему нужно жить отдельно. Надеюсь, к тому времени мы с Валерой родим еще одного ребенка – и этот ребенок помешает мне валяться у Лешки в ногах, обнимать его за коленки и вопить: «Не пущу!»

Второго ребенка я уже хотела. Но наша квартирешка…

Валера, когда Лешке было три года, сам придумал перепланировку и нашел мастеров. Получилось так: что у нас с ним – спальня площадью в восемь метров, как раз хватило на тахту и шкаф, у деда – двенадцать метров, у Лешки – тоже восемь метров, а в так называемой зале стеллажами выгорожен рабочий кабинет. То есть, в нашу спальню кроватку не поставить. Можно поменяться с дедом, но у деда миллион книг, с которыми он не захочет расставаться. Книги – пылесборники. Держать младенца в комнате, где столько пыли, невозможно…

Ругать Валеру за то, что не заработал на новую квартиру, тоже невозможно. Все-таки я его люблю. Делает, что может, кормит нас нормально, не бурчит, когда Лешка вдруг вырастает из совершенно новых кроссовок, я могу позволить себе дорогую одежду. Но нам не до масштабных трат.

Как искать засекреченную Станиславову квартиру, я не знала, но знал Сашка.

Но, опять же, странно, что Диана о ней молчала.

Может быть, Станислав развел конспирацию и сказал ей, что это квартира его друга? Тогда молчание Дианы логично – кто станет хвастаться сексом впопыхах на чужой постели и чужих простынях? Хотя с нее сталось бы. Но она почему-то молчала.

Результатом моих выкладок стало то, что я покинула на двадцать минут рабочее место, сбегала в супермаркет на распродажу и стремительно купила комплект хорошего белья для своего супружеского ложа. Хотя Валера таких тонкостей в упор не видит, мне все же приятнее иметь его на красивой смятой простыне.

Этой ночью мы любили друг друга так, как уже давно не случалось. Не подозревала, что покупка постельного белья может так меня завести. Я ведь несколько часов представляла себе, как оно все будет, и нечаянно довела себя до такого состояния, что Валере и трудиться не пришлось.

Потом он вырубился, а я заснуть не могла. Я думала о Диане. В те минуты я даже была ей благодарна. Ведь это она невольно спровоцировала меня на покупку. А ей самой, возможно, и в голову не приходило потратить деньги на такой комплект. Покойный полковник, честно заслуживший место на адской сковородке, вряд ли позволял купить хотя бы новые наволочки, пока старые вконец не истлели.

У этой пары за эстетику отвечал Станислав, думала я, покойный Станислав, и каждое его слово было для Дианы законом. Надо же, как карта легла! Бедняга оказалась между двумя покойниками… а любопытно, каким был этот Станислав в постели?.. Чему он научил Диану?..

Я попыталась представить его. Рост я примерно знала, лицо – этого лица в моем коммуникаторе было навалом, телосложение не слишком атлетическое, но… но в этом, пожалуй, есть своя прелесть. Атлетическая у нас Диана. Видимо, он научил ее брать на себя инициативу…

Я представила, как он добивался от нее вещей, которые покойный полковник и в страшном сне бы не увидел в исполнении единственной доченьки. Мне стало смешно. И сразу я представила крупное неуклюжее тело Дианы, которая старается приспособиться к Станиславу и угодить ему…

Я разбудила Валеру несколько неожиданным для него способом. Но ему понравилось. И мы угомонились только в пятом часу утра. Только тогда я заснула одновременно с мужем, вымотанная, но безумно счастливая.

Сон был дурной – явился Станислав, и с ним я чуть было не изменила Валере. Хорошо, вовремя проснулась.

* * *

На работе меня с утра ждал неприятный сюрприз. Диана как-то прознала, что к следователю явилась с повинной женщина, сбросившая Станислава в реку, и заявила на весь салон:

– Я ее убью!

Я попыталась усмирить мстительницу, но добилась только одного:

– Я знаю, где она живет, я ее убью!

– Только не в рабочее время. Иначе вычту из зарплаты.

А что еще я могла сказать?

Ну да, убийца оказалась той самой женщиной, которую из ревности выслеживала Диана. Пожалуй, следовало бы ее предупредить.

Другой сюрприз ждал вечером. Позвонила Маша. Ее супруг уехал на три дня в Москву, она пригласила в «Бубенчик» на ужин. А в «Бубенчике» готовят очень интересные лепешки со всякими добавками. Хорошо взять большую горячую лепешку с цветной капустой на двоих, горячий чайный коктейль, можно еще спрингроллы с брусничным вареньем, тоже раскаленные, и блаженствовать! Дома-то я такой кулинарный разврат не устрою.

Договорились на следующий вечер. Я бы и в этот пошла, но нужно было наладить наблюдение за Дианой. Договорились, что Катя отвезет ее домой, сдаст с рук на руки матери, а утром за ней заедет. Конечно, с обезумевшей Дианы станется ночью убежать из дома, но не будет же она ломиться в квартиру к той женщине, рубя дверь топором.

Когда Диану увезли, я позвонила Сашке и спросила, что полагается делать, когда баба на почве мести и беременности спятила. Транквилизаторы – великая вещь, но ведь беременность…

– Предупредить – это ты правильно придумала, – сказал Сашка. – Было бы совсем хорошо, если бы та тетка куда-нибудь на недельку уехала.

– На недельку?!

Я имела в виду: Диана, у которой появился смысл жизни, может просидеть в засаде и несколько месяцев – пока не родит ребенка. А тогда смысл жизни резко поменяется.

Сейчас же на нее смотреть страшно. Окаменел человек. И в каменной голове одна мысль помещается: убью!

Не приведи Господь, что-нибудь случится с Валерой – я ведь тоже окаменею…

– Ну, на две.

– М-м-м… Саш, заинька, как бы проверить, была ли у этого Станислава секретная квартира? Я ведь все думаю – на что он мог потратить большие деньги…

– Не проблема, давай координаты.

Фамилия у Дианиного жениха была аристократическая – Вишневецкий. Я ее в каком-то историческом романе вычитала. Станислав Вишневецкий – настоящий пан… Год рождения мы установили приблизительно.

– Но никакой художественной самодеятельности! – потребовал Сашка. – Я тебя знаю. Ты – гремучая смесь нечеловеческой логики и такого же азарта.

– Я – гремучая смесь?..

– Не я же.

Вот интересно – я сама себя таким чудовищем не считала.

– Предупреди ту тетку, и хватит с тебя, – командовал Сашка. – А я, если найдем квартиру, расскажу ребятам. Хотя вроде в этом деле они уже все поняли и определились. Но, может, пригодится.

Он-то брякнул и забыл, а я весь остаток дня ломала голову: неужели меня именно так воспринимают? Какой азарт, Господи, какой азарт, когда в доме трое мужчин, и всех накорми, всех обиходь, всех к делу приставь? Хорошо хоть, дед пристрастился стирать белье в новой стиралке, это его развлекает.

По дороге домой я забежала в круглосуточный «Полтинник» и увидела там полку с сырами, на которой пустого сантиметра не было. Завезли псевдофранцузские сыры в белорусском исполнении, а Валера у меня – большой любитель бутиков с заграничной плесенью, когда работает – рядом обязательно тарелка…

Я женщина современная, тут же достала коммуникатор и стала делать панорамный снимок этой полки, чтобы показать мужу – пусть бы ткнул пальцем, который ему взять. Я хотела переслать ему это кино, чтобы он позвонил и дал инструкции. Но оказалось, что память коммуникатора забита под завязку. Снимать что попало я люблю, чистить «галерею» – нет. Прямо в магазине я этим и занялась, прокрутив ленту с картинками до прошлого года. И оказалось, что у меня там несколько портретов Дианы, про которые я совсем забыла. Стирать их я не стала – во второй или третий раз в жизни сработала интуиция? Или все же расчет – могут пригодиться.

Забыв про сыры, я стала выстраивать очередную схему – для чего мне эти портреты. Они, с одной стороны, были удачные – Диана получилась даже хорошенькой. С другой, ее лицо таким бывало редко, а сейчас так тем более – насупленное, закаменевшее, лицо человека, который уже навязал на шею булыжник и стоит на краю обрыва над бурной и глубокой рекой.

Позвонила Катя, доложила – Дианина мамуля усадила ее ужинать и выставила на стол лучшее, по ее мнению, угощение – бутерброды из белого хлеба с толстым слоем сливочного масла и полукопченой колбасой. Дух покойного полковника все же еще витал в этом жилище, и мать с дочерью изгоняли его запретной колбасой. Но такие бутики – именно то, чем следует на ночь наедаться Диане, чтобы еще больше раздобреть! С другой стороны, после сытного ужина ее в сон потянет, а не на подвиги.

Я все же отправила Валере кино и получила инструкции. А, знаете, приятно идти домой, где ждет любимый муж, и нести ему лакомство, от которого он придет в восторг!

И сыну – шоколадку с орехами, и деду, так и быть, маленькую бутылочку пива и пакетик вяленой рыбы на закуску, раз в месяц можно. И себе – выкопанные в корзине с уцененными товарами потешные трусики в цветочек, пусть Валера повеселится. Я хорошо зарабатываю, и Валера хорошо зарабатывает, у меня есть деньги на дорогое белье, но это же такой кайф – копаться в корзине!

Так чего же мне не хватает? Почему я не могу жить, как все, и смотреть телевизор? Почему мне так нужно о чем-то думать, что-то с чем-то в голове комбинировать? Мало мне суеты в нашем салоне? Почему покойник Станислав стал прямо каким-то праздником для мозгов?

Видимо, смерти надоело просто сообщать о своем присутствии, и она подсунула мне игрушку.

* * *

Нет, такого намерения не было.

Но меня радует игра девочки. Я знаю правду, и мне любопытно наблюдать, как девочка идет к моей правде.

Этот Станислав получил по заслугам, и мне немного жаль, что приказ забрать его поступил рано. Он мог еще наделать гадостей, и тогда получил бы вознаграждение за все сразу. Это было бы немало.

Но там, наверху, решили, что с него хватит.

Я знаю, кто решил уберечь от него очередную жертву. И знаю, по чьей молитве это совершилось. И знаю, кому придется держать ответ за такую молитву.

Но я постараюсь проявить к этим людям немного милосердия, когда придет их час. Я имею право на свое собственное милосердие, пусть в очень скромных пределах.

Станислав уходил почти безболезненно. Это было последнее дарованное ему счастье. О том, что с ним будет дальше, я знаю. Право, ничего хорошего…

* * *

Утром я первым делом позвонила Кате и услышала: она через полчаса хватается за руль своего «гольфика» и едет за Дианой. Я подумала: что за ерунда, бестолковая Катька управляется с машиной, а я почему не могу? Так было бы удобно возить Лешку на шахматы!

Услышав это, Валера чуть яичницей не подавился.

– Через мой труп, – заявил он. – Ты нам нужна живая.

Когда я уже стояла в прихожей и натягивала сапоги, он вылез с распечаткой.

– Вот. Исходим из цены семьсот тысяч. Это минимум, дешевле – только ведро с болтами и гайками. Такси от дома до твоей работы – хорошо, если двести. Допустим, в день – пятьсот. В год – сто восемьдесят две пятьсот. И за то же время на всякие стеклоочистители, бензин, масла…

– Валерка, я тебя люблю!

А что? Есть женщины, которые любят серийных убийц, а я – всего-навсего зануду.

В троллейбусе коммуникатор запищал.

– А знаешь, ты была права, есть у него квартира, – сказал Сашка. – В районе Старой Пристани. Однокомнатное гнездышко. Я тебе скину адрес, хотя и не понимаю, зачем тебе все это нужно. Но и Семенову тоже – если только он сам до этой квартиры еще не докопался.

– Скинь!

Получив адрес, я громко рассмеялась.

У Старой Пристани такая структура: ближе к реке древние деревянные дома, за ними – неплохие сталинки, за сталинками – несколько многоэтажек. Хотя они стоят в ряд, но формально относятся к разным улицам. Мне дважды приходилось там плутать, забредая в закоулки, поэтому я знала, что дом двенадцать на Астаховской стоит рядом с домом один на Энгельсовской. По странной причуде городских властей улицу Маркса переименовали, а Энгельса не тронули. Так вот, на Астаховской живет Марина Александровна, моя бывшая классная, к которой мы раз в год приезжаем – поздравить с днем рождения. Лет ей уже много, но она очень шустрая бабулька, и будешь тут шустрой, когда дети с внуками подарили щенка коккер-спаниэля! Дважды в день изволь выгуливать, а то мхом зарастешь.

Не то чтобы я верила в судьбу…

Но судьба сама давала мне возможность кое-что узнать о прошлом Станислава. Хотя теперь это, с одной стороны, уже не имело смысла – он ушел из Дианиной жизни и больше не мог причинить ей вреда. Но, с другой стороны, оставалась его мамочка. Кто ее разберет – какие шашни она будет затевать и какие круги нарезать вокруг внука. Я знала несколько случаев, когда совершенно спятившие бабушки портили жизнь матерям своих внуков. Вот если бы в прошлом Станислава нашелся какой-то скелет в шкафу, позволяющий держать старушку в ежовых рукавицах!

Диана была обречена покоряться. Так ее покойный полковник воспитал. Вспышка первой любви к Станиславу означала только то, что гормоны наконец проснулись. Если бы они со Станиславом успели пожениться, Диана могла бы претендовать на секретную квартиру. Сейчас теоретически наследницей была мамочка Станислава. А практически – мог явиться на свет дружный коллектив из мамочки, папочки, трех кузенов и четырех кузин.

В салоне я обнаружила очередную проблему – клиентка, которой наша новенькая, Нюша, по недоразумению попортила вчера волосы, передержав краску, пришла жаловаться. Мы откупились от нее новой модной стрижкой и таким нейл-дизайном, что она ушла, как сомнамбула, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами.

Днем Катя заглянула ко мне в кабинет.

– Слушай, у Дианки конкретно крыша едет…

– Это я и сама вижу.

– Знаешь, что она в сумочке носит? Вот такой нож!

Катя показала пальцами.

– Это он весь или только клинок?

– Весь.

Ну что же, лезвия длиной сантиметров в пятнадцать вполне хватит для смертоубийства.

– Сможешь ее и сегодня домой отвезти?

– Придется… Знаешь, я ее уже боюсь!

– Я тоже.

– Она при своей маме еще ничего, а когда мы вдвоем в машине были… Она сидит, молчит, а руку в сумочке держит!

Это я понимала. Диана в воображении кромсала ту женщину на куски.

Пришлось вспоминать, что она рассказывала о своей охоте на ту женщину. Мне запомнились только длинное черное пальто, черная шапочка, обтягивающая голову, муж и четырнадцатилетний сын. Ни имени, ни адреса! Выходит, опять нужно взывать к Сашке, а я ему с этой историей, похоже, уже надоела.

Еще о женщине могла знать та сослуживица Станислава, которой он рассказал про огромный долг. Но где трудился покойник, черт бы его побрал? Диана как раз об этом ни слова не сказала. Похоже, считала это ничтожной мелочью.

Но он неплохо зарабатывал и наверняка имел еще приработки, если сумел приобрести и содержать секретную квартиру.

Мне было жутко – чего доброго, Диана и впрямь нападет с ножом на ту женщину. Но жуть странным образом возбуждала. Я поймала себя на том, что на самом деле желаю этого преступления. Почему, ради всего святого, почему?!

Может быть, я давно не слышала приближения смерти? Эта незримая сущность словно заключила со мной контракт, по которому обязалась минимум дважды в год напоминать о своем присутствии. Не то чтобы ее шаги так уж меня радовали, но давали мутное чувство превосходства: никто не слышит, а я вот слышу.

Причем смерть Станислава, которого я совершенно не знала, явилась мне беззвучно, серебряной рябью на черной воде. Это было что-то новенькое.

* * *

Забавно. Контракт…

Я не считаю времени. Возможно, и дважды в год.

Мне нравится эта девочка. Ей нравится общение со мной, а мне нравится она сама. Я имею право на игрушки.

У нее хороший вкус – она преобразует волны информации в серебро.

* * *

Мое отношение к Диане стремительно портилось. Я уже была не рада, что заманила ее в наш салон. Чудаковатая Диана больше не была ни для кого развлечением, девочки стали ее бояться. Нет, я все понимаю! Против любви не попрешь! Убить убийцу – это чуть ли не обязанность любящей женщины, почти жены! Но такое, наверно, только в трагедиях Шекспира хорошо – смотришь на сцену или на экран, сопереживаешь, понимаешь право осиротевшей возлюбленной на убийство. В жизни-то все не так! В жизни эта мстительница – настоящая сумасшедшая, и ее хорошо бы сдать на Афанасьевские Горки, пока она ничего не натворила.

И я, естественно, позвонила Сашке…

Смех и грех – люблю нынешнего мужа, а со всеми проблемами бегаю к бывшему…

– Знаешь, если я опять начну расспрашивать Семенова про это дело, он меня пошлет в пешее эротическое путешествие, – сказал Сашка.

– Но она таскает в сумочке нож.

– Вот дурища.

– Сашка, она не в своем уме, там крыша конкретно съехала. Она может напасть на ту тетку.

– Ты знаешь, с какой силой нужно ударить человека ножом, чтобы как следует проткнуть? А она девка рыхлая, домашняя, разве что колбасу порезать может.

– А если в горло? Саша, я не шучу. Она помешалась!

Я ныла, возмущалась, угрожала, но он был непреклонен. Разве что пообещал передать этому загадочному Семенову, что теткина жизнь в опасности.

У меня на работе понятие обеденного перерыва довольно туманное. Если надо – я могу исчезнуть хоть на два часа, но это – когда за стойкой дежурного администратора сидит Настя. Я знаю, что она любую проблему разрулит. Настин день был следующий, пришлось потерпеть. И я сделала все, что в моих силах: с утра заказала расходные материалы, приняла их вечером по списку, заставила девчонок все разложить по полкам и шкафам. А днем велела им собрать все полотенца и загрузить стиралку. Стиралка у нас стоит за блоком соляриев, но кому нужны солярии в конце октября? Так что ее шум клиентов не беспокоил. И я позвонила нашей уборщице тете Асе, чтобы сделать втык – если она и дальше будет оставлять грязь в углах и под столиками, куплю пылесос-робот, и точка! Забавная штука, сам ползает, как черепаха, и не жалуется, что больная спина мешает нагибаться.

Так что два часа на Марину Александровну я высвободила.

Ехала я к ней и немного нервничала: этот день был у Дианы наполовину выходным, дежурные администраторы по-хитрому менялись рабочими часами, ей следовало выходить на работу к четырем, ну как она с утра отправилась на охоту? Немного утешало, что Сашка обещал рассказать про эту беду своему Семенову.

Конечно, я предупредила бывшую классную звонком, конечно, взяла коробку пирожных и цветы. Перебрав всех одноклассников – женился-развелся-уехал-в-Голландию, – я показала Марине Александровне портрет Станислава.

– Это как к тебе попало? – удивилась она.

– У нас одна девочка за него замуж собралась.

Ответила я так потому, что Марина Александровна, судя по всему, не знала о смерти Станислава.

– Замуж? – она задумалась. – А отговорить эту девочку никак нельзя?

– Вот пытаюсь…

– Ты именно поэтому ко мне пришла? – спросила Марина Александровна. – Не просто так?

– Да, – честно сказала я. – Надеялась, что вы о нем что-нибудь скажете, вы же соседи.

– Соседи…

Она знала то, что могло бы мне пригодиться, но говорить не хотела.

Марина Александровна – педагог старой закалки. Она еще у моей мамы была классной. Не то чтобы бешеная блюстительница морали, но точно знает, что хорошо, а что плохо.

Вот сейчас она знала, что Станислав – это плохо, но передавать слухи о нем – тоже плохо. Ведь сама она вряд ли бывала в его секретной квартире, очень вряд ли!

Я настаивать не стала.

Меня дед научил не настаивать. Тогда человек сам все выболтает. Дед рассказал сказку про брадобрея царя Мидаса. Только этот несчастный брадобрей знал, что царь скрывает под парчовым тюрбаном ослиные уши. Если проболтаешься – отрубят голову. Но и молчать больше невмочь. Брадобрей ночью пошел в чистое поле, вырыл яму и крикнул в эту яму: «У царя Мидаса ослиные уши!». Откуда ему знать, что над той ямой вырастет говорящий тростник?

Марина Александровна как раз и была сейчас тем брадобреем.

Даже в семьдесят пять женщине ничто женское не чуждо. Ей хотелось рассказать мне о Станиславе! Но моральный кодекс не позволял.

Откладывать этот разговор я не могла. Если Марина Александровна узнает, что Станислав погиб, – тем более ничего не расскажет, потому что о мертвых – или хорошо, или ничего. Это правило в ее исполнении доходило до абсурда – Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев тоже под него подпадали.

– Жалко девочку, – сказала я. – Она от него в положении.

Да, именно так – в положении. Поколение Марины Александровны отчего-то избегало слова «беременность», не говоря уж о «подзалете».

– В положении? – переспросила Марина Александровна. – Но… но это…

– Да, Марина Александровна. Они хотели пожениться. И его мама была очень рада.

Моя бывшая классная молча размешивала чай серебряной ложечкой.

– Знаешь что… – сказала она. – Я твоей подруге только добра желаю. Может, все не так уж плохо. Сколько ей лет?

– Тридцать три или тридцать четыре.

– Ну… Ну, пусть у нее все будет хорошо.

Я поняла – ничего другого от старушки не добьюсь.

Она сидела передо мной – очень элегантная седая дама в хорошо пошитом, а не купленном платье, с оренбургским пуховым платком на плечах, этакий дореволюционный стиль; возможно, в ее годы я тоже раздобуду вязаный пушистый платок. Возможно, буду делать безупречную укладку на седых волосах. Я помнила этот платок – зимой она повязывала его в стиле «русская красавица» и нарочно под него делала шиш из волос не на затылке, а на макушке. Но лицо со времени нашей последней встречи изменилось, обвисло, и сама она, кажется, стала ниже ростом.

Ей оставалось жить совсем немного.

Нужно было уходить.

Так, как я ушла из дома, когда помирала бабка.

Смерть – странное событие. Иногда вызывает любопытство, хочется услышать медицинские подробности, иногда – отвращение (я видела, как алкаш свалился с тротуара под колеса машины, видела лужу крови, но никаких шагов смерти заранее не уловила), а иногда притягивает и гипнотизирует. А вот смерть Станислава разбудила во мне азарт.

Марина Александровна…

Я не могла ее спасти, я могла только пожелать легкого и безболезненного ухода. Можно ли помешать осеннему листопаду? Вот именно так – спокойно, без суеты, даже по-своему красиво…

И я знала, что никогда больше не приду в этот дом. Не захочу увидеть, как она теряет осанку, острый и уверенный взгляд, точные движения рук. Да она и сама вряд ли пожелает, чтобы ученики наблюдали за процессом распада.

* * *

Нет. Как ни странно – нет.

Ей оставалось жить немного – но больше, чем кажется девочке. Просто она предпочитала молчать и о болезни, и о лечении.

Люди хотят жить по странным причинам. Часто уходят, когда причин не остается. У старой женщины был пес, рыжий коккер-спаниэль. Она знала, что взрослые дети без нее не пропадут. А о псе она беспокоилась – не пропал бы.

Это я уважаю.

Когда будет распоряжение, они уйдут вместе.

* * *

Мы еще поговорили о моих одноклассниках. И обе знали, что этот разговор – пустая трата времени.

В комнате – посиделок на кухне она не признавала – стало темнеть. В доме напротив зажигались окна.

– А вот и он явился, – сказала Марина Александровна.

– Станислав?

– Он самый. Видишь, в комнате свет зажег.

Привидениям свет не нужен. В квартиру вошел человек, имеющий ключ. Диана?

Ей сейчас уже полагалось сидеть в салоне, отвечать на звонки, записывать дам на стрижку, покраску, укладку, маникюр, массаж, чистку лица, принимать оплату, ссориться и мириться с кассовым аппаратом…

А она, выходит, до салона не дошла?

Это был прекрасный повод уволить ее – и пусть разбирается со своим дорогим покойником подальше от меня! Попадет в дурдом или вообще в тюрьму – не моя печаль! Только нужно было все оформить благопристойно – с заявлением «по собственному».

Я понимала – просто раздражение скопилось. Но ничего не могла с собой поделать – желание избавиться от Дианы с ее уголовными затеями было сильнее.

Я сказала, что спешу, что пора, что бросила салон без присмотра.

Провожая меня к двери, Марина Александровна завершила беседу так:

– Если у твоей подруги будут проблемы с этим женихом, а они будут… В общем, ей лучше быть матерью-одиночкой. В наше время это нормально. Позвони, расскажи, как она…

– Позвоню, конечно.

Просьба меня удивила. Но я постаралась не подать вида. Пусть брадобрей царя Мидаса созреет…

Подъезд, где жил Станислав, оказался с кодовым замком. Но дом – шестнадцатиэтажка, достаточно постоять у двери десять минут – кто-то обязательно войдет.

Секретная квартира Станислава была на шестом этаже. Я поднялась лифтом и остановилась у двери, решая – звонить ли в квартиру или сперва – Диане на мобилку, чтобы услышать ее вранье.

И тут дверь открылась. На лестничную площадку вышли двое – парень лет двадцати и мужчина. Причем парень плакал и слез не скрывал.

А вот мужчина был спокоен и совершенно не обращал внимания на слезы. Они вдвоем тащили большую спортивную сумку, но смотрели при этом в разные стороны. Дверь мужчина захлопнул ногой.

Мужчина…

Я, кажется, впервые поняла смысл слова «породистый». Такие лица не часто попадаются. Да еще седые волосы, абсолютно белые.

Оба, не замечая меня, прошли к лифту и уехали.

Вообще-то я соображаю быстро, но тут растерялась. Сашке я позвонила минуты через три.

– Сань, скажи своему Семенову – квартиру Вишневецкого обнесли!!!

– Ты откуда знаешь?!

– Я сейчас там!

– Стой, не двигайся, сейчас тебе перезвонят.

Перезвонил тот самый Семенов.

Я кое-как описала мужчин, утащивших сумку. Сказала, что уехали на машине. Сверху, из окна лестничной клетки, я видела только ее крышу. Седой был в черной куртке, парень – в синей. Ростом оба – под метр восемьдесят, может, чуть меньше. Сумку я почему-то лучше всего запомнила – цвета хаки, на боку – «Bagberry».

– А что вы сами-то там делали? – спросил незримый Семенов.

– Искала невесту Вишневецкого.

– Невесту? Ах, да… Ну, что же, спасибо за бдительность.

Потом мне позвонил Сашка.

– Прекращай эту самодеятельность, – велел он.

– Мне что-то угрожает?

– Просто зря тратишь время.

– Зря? Диана, чтоб ей сдохнуть, бегает по городу с ножом, когда пырнет ту тетку – тогда тоже скажешь, что я зря тратила время?

– При чем тут квартира Вишневецкого?

– При том! Она же была счастлива в этой квартире! Пришла, сидела-сидела, вспоминала-вспоминала, собралась с духом и пошла убивать!

– Вот что, драгоценная моя бывшая. Я не просто прошу – я тебя умоляю, угомонись! Пока! До связи!

* * *

Я вернулась в салон. Диана сидела за стойкой и вставляла новый рулончик ленты в кассовый аппарат. Стоя у дверей кабинета, я наблюдала за ней. Техника ее не слушалась, но это ее мало беспокоило – Диана ушла в себя и там, в себе, переживала будущие события. Видимо, стояла в подворотне с ножом наготове.

Я сделала, что могла, я попросила Сашку описать ситуацию Семенову.

В кабинете я нашла кучу сообщений на стикерах, налепленных на рамку монитора. Рабочий день продолжался. И следовало позвонить хозяйке насчет чайника – наш сломался, а девочки должны иметь возможность перекусить, не уходя далеко от салона.

Вечером, когда я сидела с Лешкой и проверяла уроки, потому что наш папочка Валерочка опять гонял танки, позвонил Семенов. Он еще раз потребовал приметы седого мужчины и рыдающего парня.

– Ну, породистое лицо, такое сухое, удлиненное… вылепленное! – воскликнула я.

– Как это – вылепленное?

– Не толстое, не круглое, как блин, а с рельефом. Щеки, скулы, ну… Ну, будто их долго выглаживали пальцами, чтобы придать четкую форму, понимаете? И острые углы, что ли…

– Примерно представил себе. А второй?

– Сосунок. У него же вся морда от слез раскисла.

– Морда?

– Ну да, он такой кругломорденький, – вспомнила я. – Совсем молодой.

– Понятно. Благодарю. При необходимости сможете опознать?

– Постараюсь… Слушайте! Давайте я вам перекину портрет Дианы Усольцевой! Вы-то ее видели, узнаете, а если кто-то из ваших подчиненных встретит у дома той женщины, то не узнает. А она повадилась там с ножом бегать!

– Перекидывайте, – обреченно позволил незримый Семенов.

Я не могла объяснять по телефону, что женщина, которую подрезали на взлете, лишили главного в жизни шанса, может быть очень опасна. Он сам это должен знать, черти бы его побрали!

Валера слышал этот разговор.

– Что-то ты слишком увлеклась, – заметил он.

– Валерчик, если человек погибнет только потому, что мне было лень вмешаться, я себе этого никогда не прощу. Эта женщина поступила честно, пришла в ментовку, покаялась, ее, конечно накажут, но не кухонным ножом в горло!

– Прав был Сашка…

Однажды эти двое вместе крупно надрались и затеяли беседу по системе «сдал-принял». Сашка выставил перед Валерой всех моих тараканов, а в завершение пообещал пришибить Валеру, если тот хоть словом меня обидит.

– Я серьезно. Если я могу спасти ту женщину, приложив минимум усилий, я это сделаю. Я знаю, где она живет, знаю, где будет околачиваться дурища Диана. И я сейчас же туда еду.

– Ты сперва позвони ей. Может, она вообще дома сидит и бутики пожирает.

– А если она загремит за решетку и будет там рожать… Валерка, это же кошмар!

Муж был прав – Диана сидела дома.

Следующий вечер у нее был свободный, и тут-то я не выдержала – понеслась к тому дому и тому двору, что она так хорошо описала.

Там была недавно отремонтированная детская площадка с главным аттракционом – деревянным замком. Замок этот стоял на дюжине столбов, туда вели лесенки, оттуда можно было съехать по железному желобу на заднице и даже спуститься по толстому канату с узлами. Он состоял из разноцветных башенок, соединенных переходами. Думаю, полазить там Лешка и теперь бы не отказался. Поблизости две бабульки выгуливали на газоне крошечную собачку.

Добрые бабушки и меня выручили. Я объяснила, что приходила к нам в салон женщина, что неопытная кассирша взяла с нее лишнее, а женщина, беседуя с маникюршей, рассказала, где живет и как растит четырнадцатилетнего сына.

– Так это Жанна Доронина! – догадалась собеседница и задрала голову. – Только их сейчас дома нет. Видите, окна темные. Но скоро придут. Они с мужем обычно вместе приходят, он за ней заезжает.

– Не всегда, – возразила другая соседка. – Он когда за Артемом в бассейн заезжает, Жанночка приходит одна.

Они заспорили. Я поняла, что Артем – это сын, восходящая звезда кроля и брасса, тренер часто устраивает ребятам вечерние заплывы. И мне, естественно, стало интересно, кто это в нашем городишке воспитывает чемпионов? Я давно уже собиралась отдать Лешку на плаванье, вот только ждала – пусть еще подрастет, чтобы ездить в бассейн самостоятельно. На шахматы-то я его таскаю с пересадкой чуть ли не через весь город, а ближний к дому бассейн на улице Краснобаева – это шесть трамвайных остановок.

Бабушки рассказали мне про бассейн и очнулись – время позднее, дедушки, наверно, уже звонят в больницы и морг.

Я осталась во дворе одна.

Для наблюдения за нужным мне подъездом я уселась на край детской горки, откуда так хорошо лететь ногами вперед в мамины объятия. Лешка, помню, скатывался раз по тридцать, до полного одурения.

Хотя я ждала ту женщину, появилась она внезапно – вышла из-за угла под руку с мужчиной. У подъездов стояли фонари, я первым увидела мужчину и охнула: это был тот самый, который выносил сумку из квартиры Станислава. Или же у него имелся идеальный близнец.

Женщину я узнала по длинному черному пальто, именно пальто из ткани, а не удлиненной куртке, и по маленькой шапочке с отворотом, делавшей ее лицо почти мужским.

Доронины шли неторопливо, даже медленно, и когда мужчина поскользнулся, женщина поддержала его.

Конечно же, я могла кинуться этой паре наперерез, остановить, бессвязно и бестолково предупредить об опасности. Но я задумалась. Странные дела творились вокруг покойника…

Мысль о том, что наша чудачка Диана права и убийство – злоумышленное, сразу пришла мне в голову. Я все же встала, еще не решив, остановлю ли эту пару.

И тут у себя за спиной я услышала что-то вроде всхлипа.

Под деревянным замком прятался человек. Выбираясь оттуда, человек споткнулся и ухватился за ступеньку лестницы. Лестница заскрипела. И я поняла, что это наша новоявленная киллерша идет в атаку с грацией слона в посудной лавке.

– Вот только шевельнись… – зашипела я, не оборачиваясь. – Уволю нафиг к чертовой бабушке…

И тут Диана окончательно лишилась рассудка.

* * *

Потом я пыталась посчитать, сколько секунд ушло на эту возню. Видимо, не более десяти, потому что та женщина с тем мужчиной спокойно вошли в свой подъезд. Или даже меньше. Но был миг, когда я смертельно испугалась, и потому мне показалось, что я барахтаюсь с Дианой минут пять по меньшей мере.

Ну да, она повалила меня на утоптанную землю. Она пыталась проскочить мимо меня, я вцепилась в ее левую руку, а как вышло, что мы обе грохнулись – понятия не имею. Но я все это время помнила, что в правой руке у нее нож.

При первой возможности я так ее брыкнула обеими ногами, что она отлетела и треснулась дурной башкой о столб.

– Идиотка! – сказала я. – Ты о ребенке подумала, дурища?

И мне самой стало страшно: что, если удар моих каблуков пришелся не в бок, а в живот?

– О ребенке? – переспросила она и вдруг зарычала. Мне показалось – вот теперь Диана спятила бесповоротно.

И я заорала во всю глотку:

– Помогите!!!

Потом мне было дико стыдно за этот вопль. Но тогда я вдруг поняла, что вот сейчас она меня убьет.

Как я вскочила, как уносила ноги с того двора – сама не понимаю. Я примчалась на троллейбусную остановку – а это метров шестьсот по меньшей мере. Там стояли люди. Я спряталась за основательного дядечку и выглядывала, опасаясь увидеть бегущую Диану. А потом я попросту уехала на первом попавшемся троллейбусе. Конечно, он завез меня к Афанасьевским Горкам, иначе и быть не могло.

– Самое для тебя место, – сказал Сашка, когда я ему позвонила и обрисовала ситуацию.

Там, на Афанасьевских Горках, еще в восемнадцатом веке купчина Афанасьев построил две богадельни – для одиноких вдов и отставных солдат. Как-то так вышло, что там вскоре стали селить умалишенных.

– Я должна встретиться с твоим Семеновым.

– Не трожь Семенова. Он нам нужен в здравом уме и твердой памяти.

– Ну, Сань!

– Ласточка моя!

Ласточкой он называл меня, когда хотел предупредить: еще немного, и случится скандал с воплями и угрозами.

Я притихла, и он сказал тогда, что это дело окончательно раскроют и без меня. И Семенов наверняка сам догадался, что деньги, данные в долг покойному Станиславу, были взяты из семейного бюджета, следовательно, желание седовласого супруга хоть как-то возместить утрату – по-своему законное. Он, скорее всего, вынес из секретной квартиры что-то дорогостоящее, но уж с этим Семенов отлично разберется без подсказок.

Конечно, Сашка был прав, абсолютно прав. Но ведь и я была права! Не прошло и часа, как я спасла ту женщину от большой неприятности. Вряд ли бы моя дурища зарезала ее насмерть, но попортить внешность вполне могла… внешность, да…

Я давно вышла из сопливого возраста, когда женщина старше тебя на десять лет – уже ровесница твоей бабушки. Дама, давшая деньги Станиславу, была не так уж молода, я видела ее лицо лишь несколько секунд, да и не вглядывалась, ошарашенная появлением седовласого похитителя, но в том, что ей больше сорока, я могла поклясться. В придачу она была некрасива. Бывают такие правильные лица, которые должны бы считаться красивыми, а вот не получается. Женщинам с такими лицами почему-то кажется, будто им можно стягивать волосы в хвост или собирать в узел на затылке, не выпуская ни единой прядки на лоб или виски. Получается голова, которую будто маслом облили и старательно пригладили. Хотя как раз хвоста из-под шапочки не свисало…

Если бы эту женщину затащить к нам в салон, она бы еще успела лет пять-шесть побыть привлекательной…

По дороге домой я зашла к соседке Мусе – убедиться, что выгляжу прилично, куртка в порядке, рожа не перемазана. Если Валера узнает, что я воевала с дурой, у которой в руке был кухонный нож, достанется мне на орехи!

– Ма, дед что-то совсем никакой, – сказал в прихожей Лешка.

– А что?

– В шахматы сыграть не захотел.

– Не допекай его. Дед имеет право отдохнуть от тебя с твоими шахматами.

И в самом деле, ему восемьдесят два годика. Он и так делает, что может: контролирует Лешку, помогает парню делать уроки, возится со стиралкой. Вот только на улицу выходит все реже.

И я подумала: «Неужели?»

Нет, я понимала, что ждать дедовой смерти неприлично! Он вел себя, все это признавали, безупречно! Он сам себя обслуживал, не ныл, не требовал ухода. Он просто потихоньку угасал.

Но я хотела ребенка, девочку…

– Господи, прости мою душу грешную… – беззвучно прошептала я.

Валера, как всегда, сидел спиной к семье, рожей в монитор.

– Пельмени будешь? – отрешенным голосом спросил он.

– Откуда у нас пельмени?

– Я в «Полтиннике» заказал. Реклама была – если сумма заказа больше трех тысяч, доставка бесплатно. Дед отследил.

Мне опять стало стыдно.

Он так старался быть полезным семье, а я?..

– Хочу, конечно. Что вы еще заказали?

– Яйца, вермишель, картошку… Ты деда спроси, он все по списку принимал.

– Ма-а! – заорал из своей комнатушки Лешка. – Завтра нужно по двести рублей принести, послезавтра у русички именины!

Да, я жила обычной жизнью семейной женщины, довольно скучной, в которой несколько основных смыслов: продукты, коммунальные платежи, стирка-уборка, Лешкины школьные и шахматные дела. Если бы можно было одним махом запасти продуктов на год!

Про Диану я вспомнила, когда уже ложилась спать.

В том, что она не погналась за мной, ничего удивительного не было: она бы при всем желании не догнала. Покойный полковник, надеюсь, его на том свете перекидывают со сковородки на сковородку, не допустил бы, чтобы жена и дочь ходили куда-то заниматься спортом. Им следовало сидеть дома – и точка.

Но утром она не вышла на работу.

В голову мне полезли бешеные варианты: она сидела под деревянным замком всю ночь, дожидаясь, пока та женщина утром выйдет, набросилась, поцарапала, была схвачена соседями и сдана в ментовку…

Когда прошел час и стукнуло десять, я позвонила ее драгоценной мамочке.

Для Дианы матушка была главным авторитетом – на том основании, что бедная женщина с детства развивала ее эстетический вкус: смотри, какой милый листик, какой цветочек, какая птичка… При этом понятие о гармонии у Дианы было в зачаточном состоянии, чувство цвета отсутствовало вообще. Девочки с ней намучились, пока удалось одеть ее по-человечески.

Драгоценная мамочка не научилась пользоваться даже простенькой мобилкой, которую ей подарила Диана. Я полчаса не могла до нее дозвониться – она по тупости своей все время сбрасывала звонок. Наконец я услышала ее голос.

– Ольга Константиновна, Диана не вышла на работу, – хмуро сказала я. – Что случилось?

– Дишенька в больнице!

– Что с ней?

– Ох, это какой-то ужас! Она упала, и вот – внутреннее кровотечение…

Мамочка пустилась в подробности, но я минуты на полторы оглохла.

Значит, я брыкнула ее в живот.

Почему она не сказала правду – понятно, хоть на это у нашей дурищи ума хватило. Признаться в попытке убийства, да еще такой нелепой попытке, она не могла.

Нужно было мчаться в больницу, узнавать подробности, оплачивать услуги и лекарства. Бесплатность медицины – это наш черный миф.

Деньги я взяла из кассы, оставив расписку. И понеслась!

Но я не ворвалась в палату, не рухнула на колени перед койкой, умоляя о прощении, а первым делом отыскала главного врача отделения.

Мой первый вопрос был:

– Ребенок не пострадал?

– Какой ребенок?

– Она же беременна.

– Вы что-то путаете.

– Она сама так сказала…

– Странно!

Потом я ждала в коридоре, пока врачиха, умная врачиха старой школы, много чего в жизни повидавшая, разбиралась с беременностью. И я все яснее понимала, что Диана нам врала. Зачем – уму непостижимо! Примерно так врал маленький Лешка, плохо понимая, что через пять минут правда все равно вылезет наружу.

Запел мой смартфончик. Как только Лешка над ним не издевался! Каких только звуков не вылетало из моей сумки! Мы с ним остановились на каком-то пронзительном «Бон-бон» – это я могла услышать из любого закоулка салона.

– Доброе утро, Семенов беспокоит. Нужно встретиться.

– Наконец-то!

– Вы на работе?

– Нет, в больнице. Диана попала в больницу…

– Это на Артиллерийской?

– Да.

– Я туда подъеду, мне по дороге. Через пять минут выходите к воротам. Это быстро.

У меня нет интуиции. Но что-то подсказало: начинается! До сей минуты какие-то кирпичики лепились, сохли на солнышке, обжигались, а вот теперь начинается строительство здания.

* * *

Семенов оказался невысоким и плотным, круглоголовым – как будто не обошлось без циркуля. Я раньше считала таких мужичков толстыми – пока Валерин друг Ромка не предложил ударить его, что есть силы, в живот. Ну так и выяснилось, что о Ромкин брюшной пресс можно кулак вдребезги разбить.

Я забралась к нему в машину, и он сразу открыл «галерею» своего смартфона.

– Вот, любуйтесь. Кто из этих голубчиков выносил сумку вместе с Дорониным?

– Каким Дорониным?

Он так напористо говорил, что я растерялась.

– Сумку из квартиры Вишневецкого выносили двое, так? Старший – Сергей Доронин, младшего вот ищем. Вам хорошо видно?

– Хорошо…

В «галерее» было пять портретов. Два блондина, три шатена. Молодые сытенькие мордочки, я бы сказала – смазливые мордочки, какие бывают у подростков, попавших в цепкие лапы бабушки-кулинарки.

– По-моему, этот.

– А не этот?

– Может, и этот. Он же ревел в три ручья, лицо раскисло. А тут они все улыбаются… позируют?..

– Это картинки с сайта знакомств.

– Понятно… Думаю, все же этот…

– Сейчас покажу еще пять. Смотрите внимательно.

Потом Семенов вытащил на экранчик фотки во весь рост, и я опознала куртку того парня. Вот так – лицо не опознала, а одежку запомнила. Она была черная с оранжевым.

– Благодарю, – буркнул Семенов.

Я поняла, что он сейчас выставит меня из машины.

– Послушайте, это очень важно! Нужно предупредить ту женщину, что одолжила деньги Вишневецкому! За ней охотится Диана Усольцева… то есть, охотилась, сейчас она лежит в больнице…

– Вот это новость. Что с ней?

– Внутреннее кровотечение.

– Так это она вчера вечером орала: «Помогите»?

– Это я орала…

И я со злобной радость рассказала Семенову, как спасла женщину от Дианиного кухонного ножа. Пусть знает, что мои предупреждения нужно принимать всерьез!

– Хорошая каша заварилась… – проворчал он. – Но больше вы в это дело не лезьте. За то, что вывели на Доронина и Диневича, конечно, спасибо. Дальше уж как-нибудь сами справимся.

А что он еще мог сказать?

На том и расстались.

Я вернулась в больницу и услышала все то же: никакой беременности, от удара лопнул крупный сосуд, придется Диане с недельку проваляться на койке. Я подумала: может, за неделю у этой горе-киллерши случится в голове прояснение?

Надо же – вообразить себя беременной!

Я даже в палату к ней не пошла – сестричка сказала, что там у нее сидит драгоценная мамочка, и что еще немного – мамочку оттуда выставят за страдальческие вопли и попытки командовать медиками.

В салоне без меня ничего страшного не случилось – работали все три парикмахерши и две маникюрши, к визажисту даже образовалась очередь в два человека, в массажном кабинете было шумно – массажистка Зося, когда работает, всю свою деятельность громко комментирует. Я заглянула в журнал – мы ведем бумажный журнал записи клиентов, по старинке, так оно надежнее. Оказалось – почти весь день расписан. И подумала я, что хорошо бы мне привести в порядок руки. Как раз через четверть часа освобождалась маникюрша Эля.

Конечно, девочки налетели с вопросами. Они еще не знали про вранье и вообразили, будто Диану срочно положили на сохранение. Еле я от них отбрыкалась.

А вот потом был звонок от Маши.

Машке замужем живется то весело, то скучно. Когда муж вывозит на заграничные курорты – то весело, а когда он целыми днями пропадает в офисе, то скучновато. Машка осторожная, бойфренда не заводит, талантов у нее особых нет, и моя просьба собрать информацию пришлась кстати – хоть такое заделье от безделья.

– Слушай, тут такое дело, Аринка этого твоего перца узнала, – сказала Маша. – Но он не по девочкам, он по мальчикам.

– Что?!

– Голубой. Аринка с Верушкой иногда ходят в «Синий рак», просто потанцевать. У них и друзья там есть из этих, из геев. Этот твой там бывал, снимал мальчиков.

– Ой, блин…

– А что такого? Ты что, не знала, есть мальчишки, которые этим самым подрабатывают.

– Ой, блин…

Я только это и могла выговорить.

– Маш, я тебе перезвоню…

Картина, сложившаяся, когда был добавлен последний кусочек пазла, получилась логичной.

Не так уж хорошо я знала жизнь геев, но понять, что он шифруется и держит матушку в неведении, сумела. Очевидно, матушка уже не первый год пилила его, требуя внуков, и знакомство с Дианой оказалось очень кстати: силы небесные послали дуру! Дуру, которую достаточно водить по ресторанам и кормить, кормить, кормить! Уж как он собирался устраивать интимную жизнь, чтобы родились внуки, я и представить не могла. Но наша дурында так в него влюбилась, что на все была бы согласна. Вот и секретная квартира получила объяснение…

Видимо, рыдавший юноша по фамилии Диневич был дружком Дианиного жениха. Но при чем тут седовласый Сергей Доронин, чья жена отправила Вишневецкого на тот свет?

Я знала, что мне скажет Сашка, если я попрошу его узнать про Диневича…

Так что, перезвонив Маше, я опять попросила помощи. На сей раз у меня не было портрета, было описание внешности и фамилия. И, когда парикмахерша Юля освободилась, я зазвала ее в свой кабинет.

Юлька тусовалась в «Пирамиде», пока очень удачно не вышла замуж. Она тоже могла что-то знать про Диневича.

– Алекс, что ли? – удивилась Юля. – Кажется, он – Диневич. Если это он – то работал барменом. На кой он тебе?

– Он может что-то знать про смерть Дианиного Станислава.

– Делать тебе больше нечего?

И в самом деле – на кой мне раскапывать эту погибель? Ну, сбила та женщина Станислава оплеухой с ног, ну, полетел по ступеням в черную воду…

На кой?..

Для того, чтобы раскрыть Диане глаза? И злобно сказать: вот ради кого ты, дура, чуть убийство не сотворила?!

Да, и такая мысль ненадолго меня захватила.

Но, насколько я знаю Диану, она не поверит. Она влюбилась, она собиралась замуж, она искренне считает себя вдовой. Ей хоть дивизию свидетелей приведи – она не поверит. Вывод из этого был один – нужно все же предупредить ту женщину.

И тут я чуть не треснула кулаком себя по лбу.

Покойный полковник не признавал технического прогресса. У Дианы дома не было компьютера. Чем и объяснялась ее война с кассовым аппаратом. Диана просто не додумалась бы собрать информацию об убийце Станислава в Интернете. А я уже знала имена – Жанна Доронина, Сергей Доронин! Заодно следовало поискать Алекса – Алексея? – Диневича.

Искать Вишневецкого, пожалуй, уже не имело смысла. Хотя…

Обстановка салона действовала на меня оболванивающе, если я до сих пор не догадалась сделать это всерьез!

Девочки, естественно, узнав имя и фамилию подозрительного жениха, сразу поискали его в социальных сетях, нашли на просторах Интернета больше дюжины Станиславов Вишневецких, здешнего не обнаружили и успокоились: наверно, человек серьезный, некогда ему в Фейсбуке сидеть. И я тоже не придала этому значения.

Забыв про все дела, я битый час шарила в Интернете, прицепляя к искомым именам самые неожиданные кодовые слова. Сергея и Жанну Дорониных я нашла в Фейсбуке, ничем они там не блистали, просто присутствовали и поздравляли знакомых с именинами. Зато нашелся их сынок – красивый парнишка, светловолосый, с точеным личиком, в папу уродился. Я невольно сравнила его с Лешкой – мой пока еще блондин, но уже начал темнеть, и мордень детская. Этот же – почти взрослый…

Потом в салоне случился очередной переполох – куда-то пропала горячая вода. А парикмахерша Аня как раз начала мыть клиентке голову.

Электрочайник мы еще не купили. Девочки отыскали древний кипятильник. А вот кувшин, из которого следовало бы поливать намыленную голову, куда-то сгинул, был – и сгинул. В панике Юля побежала в хозяйственный магазин через дорогу и приволокла лейку. Это было хорошее решение, но клиентка все равно ворчала.

Я естественно, принимала участие во всей этой суете, и у меня тоже был приступ истерического хохота, когда кувшин после ухода клиентки нашли – наша безумная уборщица тетя Ася спрятала его под стойкой дежурного администратора, зачем – хрен ее знает. Поэтому я проворонила три звонка от Ольги Константиновны. Позвонив ей, а это было уже ближе к вечеру, я узнала новость: Диана хочет умереть.

Логика, в изложении перепуганной мамочки, была такая: любимого мужчины она лишилась, ребенка от него уже не родит, на работу не вернется – там ее на смех поднимут из-за фальшивой беременности, впереди – только мрак, и лучше уйти сразу.

Я задумалась – как же наша наивная обжора все-таки хотела ребенка…

И еще она хотела, я точно знаю, в солнечный день гулять по парку с коляской и Станиславом.

Могла ли тут помочь правда? Если ей сказать, что покойник был бы отвратительным отцом, что, кое-как сделав ребенка, он бы полностью устранился от семейной жизни, что в результате свекровь бы винила в этом исключительно Диану, станет ли ей легче?

Как же ей хотелось, чтобы ее все считали матерью…

Все это было очень печально.

– Вы же ее подруга! – кричала в телефон мамочка. – Сделайте что-нибудь, я не могу, я ничего не понимаю!..

– Я ей позвоню.

– Нет, вы придите сюда!

– Куда – сюда?

– В больницу! Меня выгнали из палаты, я в коридоре сижу!

– А меня вообще в такое время в больницу не пустят. Идите к дежурному врачу, договаривайтесь с нянечками, чтобы за ней смотрели, забашляйте им…

– Что сделать?..

Я поняла, что покойный полковник даже не всякий фильм смотреть по телевизору разрешал, а только совсем древние, семидесятых годов, не моложе.

– За-пла-тить!

– А сколько?

– Ну, хоть тысячу нянечке дайте… И вообще – спросите, сколько она возьмет, чтобы ночью смотреть за Дианой.

– А как ей давать? В конверте?..

Видно, Господь, сжалившись наконец над этой женщиной, послал полковнику скорую кончину, так что ей не пришлось иметь дело с сестричками и нянечками.

– Отвести в сторонку и дать…

Тут у меня в ухе сквозь голос Ольги Константиновны пробилось пиканье. И появился повод завершить разговор – ко мне кто-то прорывался, возможно, с важным сообщением.

Это был Валера. Он сказал, что срочно едет к Айнуру, везет железо, когда вернется – не знает, потому что у Айнура с компом большие проблемы. Я сказала, чтобы перед отъездом покормил Лешку и деда: разогрел котлеты, пожарил вареную картошку.

У меня была самая обычная жизнь: я наловчилась лепить все на свете из покупного фарша, и даже получалось вкусно, особенно если не пожалеть чеснока, я всегда держала в холодильнике наготове вареную картошку для «крестьянского завтрака», чего еще требовать от современной хорошей жены?

Завершив эту инструкцию, я некоторое время смотрела на свой смартфончик, думая: отключать или не отключать? Призывы мчаться в больницу к подруге, которая в общем-то не была никакой подругой, меня бы сильно раздражали…

Позвонив Лешке и получив обещание съесть по меньшей мере одну котлету, я отключила телефон.

Мне было жаль Диану, но я – на работе, освобожусь только в десятом часу, бросить салон не могу. Не могу! И сказал же умный человек, что экземпляр, угрожающий самоубийством, вряд ли чего над собой сотворит, это он так сочувствия требует.

Жизнь продолжается, вон слышу знакомый голос – наша телезвезда Онуфриева освежить стрижку прибежала! Пойду посмотрю, что там с горячей водой…

* * *

Ну-ка, девочка, соберись с силами, сосредоточься. Сейчас ты должна меня услышать.

Часто я прихожу туда, где ждут. Туда, где мне уже рады. А вот когда меня зовут истошным голосом – этого не люблю. Могу наказать. Явлюсь вдали, поманю – и оставлю маяться на самой грани, с переломанными костями или сожженными внутренностями. Это – урок.

У меня жестокие уроки, знаю.

Я могу пожалеть – но пожалеть того, кто ведет себя достойно. Я уважаю уходящих с достоинством.

Девочка, подумай хорошенько. У меня есть распоряжение. Я могу исполнить его сразу, а могу взять из своих запасов немного времени.

Слышишь? Могу.

* * *

Только по дороге домой я вспомнила, что смартфон так и валяется в сумке отключенный. Трагедии в этом не было – я знала, где моя семья.

И очень я удивилась, обнаружив на лестнице Лешку. Он сидел на подоконнике и смотрел на дверь нашей квартиры.

– Ты что тут делаешь? – спросила я.

– Мам, я до тебя дозвониться не могу.

– Но почему ты не дома?

– Там дед… я его боюсь…

– Что с дедом?

– Он лежит и хрипит… Я звал, мамочка, я его звал! Он не слышит!

– И ты испугался…

– Да…

Я обняла Лешку.

Нужно было спросить, отчего он не вызвал «скорую», но я не спросила.

Зато я услышала шаги…

Похоже, Лешка так же, как я, ощущал присутствие смерти, которой не надо мешать, только сам еще не понимал этого… да, не надо мешать… можно только помолиться, чтобы дед ушел безболезненно, он это заслужил…

Лешка смотрел на меня с надеждой. Но с какой надеждой? Ждал, чтобы я вызвала «скорую»? Или – чтобы я приняла решение не вызывать?

Лешка с дедом дружил. Но как-то он подслушал наш с Валерой разговор. Я думала, что после неосторожного секса влетела, Валера успокаивал: ну, найдем как-нибудь место для кроватки, потеснимся, что-нибудь придумаем. Валера не то чтобы хотел второго ребенка – а не возражал. А я хотела.

Возможно, мой перепуганный сын уже мысленно переезжал в дедову комнату.

Шаги вот только что были – и стихли. Прижимая к себе сына, выскочившего на лестницу в одной футболке, я вслушивалась – похоже, смерть еще не приняла решения… или ждет от меня знака?..

– Ты папе звонил? – спросила я.

– Звонил. Он не в зоне…

Ну да, подумала я, в подвал Айнура не так-то просто пробиться. Айнур дежурит сутки через три, у него там, в подвале, все электронное имущество…

И мы стояли возле окна, обнявшись, и я никак не могла решиться – достать этот чертов смартфон и вызвать наконец «скорую»! Повторялась история с бабкой – но теперь я не могла сбежать.

Наконец мне стало стыдно перед ребенком.

Я достала и включила смартфон. Он тут же запел. Это была драгоценная Дианина мамочка.

– Мы поймали ее… у окна в туалете… мы успели…

– Слава Богу, – ответила я.

Теперь за Диану можно было не волноваться до утра – наверняка ей вкатили слоновью дозу транквилизаторов. Да, а утром – что?..

Я не знала, может ли правда быть лекарством для Дианы. Поехать и сказать ей: «Твой ненаглядный собирался сделать из тебя ширму, и не более того, голубые такое часто проделывают»? Она не поверит. А если поверит – не вышло бы хуже. Даже такой нелепой неудачнице вряд ли хочется знать, что ее всего-навсего использовали, чтобы успокоить мамочку.

Но если в ней такие страсти кипят, а правду ей никто не скажет, она может сдуру дать обет вечной верности покойному жениху. Такие случаи бывали – и боюсь, что у каждой старой девы хранится в памяти некто, выбранный на роль вечного жениха. Такая история приключилась с моей собственной родной бабкой – три года траур носила, хорошо, дед ее из этого дурного состояния выдернул. Потом еще оба хохотали: сколько времени зря потрачено!

Может быть, я на самом деле жестока, только поводов для жестокости жизнь не дает. Вот сейчас – сбежала бы, поехала бы в аэропорт пить кофе, вернулась бы, когда уже поздно вызывать «скорую»… Я увидела внутренним взором аэропортовское кафе. Спрятаться там, отключить смартфон и сидеть всю ночь…

Но на меня смотрел испуганный Лешка.

И шаги смерти стали совсем беззвучны.

Делать нечего – я вызвала «скорую», и это простое действие вопреки моему тайному желанию сильно меня разозлило. Деда, конечно, вытащат, он еще лет пять спокойно проскрипит, а мои биологические часики тикают!

Я поступила так, как следовало, но мое милосердие было насквозь фальшивым! Я же чувствовала присутствие смерти! И вот она, смерть, сейчас уходила…

– Мам, мы пойдем туда? – спросил Лешка.

– Да, пойдем, конечно… Ты что, дверь захлопнул, а ключ не взял?

– Ага…

Я вздохнула. Ключ у меня, разумеется, был, как же без него. Ругать сына я не стала – он как-то уловил мое тайное желание, за такое не ругают.

«Скорая» примчалась довольно быстро, деду сделали уколы и увезли его. Правда, пронести носилки с дедом по нашей квартирешке оказалось сложно, когда Валера затевал перепланировку, о носилках он как-то не подумал. Мне стало стыдно перед мужчинами в белых халатах – стыдно за то, что мой муж, умный, добрый, любимый, за всю свою жизнь не накопит денег на хорошую квартиру. Мы живем, не считая копеек, но даже две недели всей семьей в Турции – порядочная дыра в нашем бюджете. А ведь моя зарплата по здешним понятиям – очень даже неплохая для женщины.

Стыд перерос в злость, но злиться на себя и Валеру я не могла.

Мы не виноваты.

Мы не виноваты, но что же делать с этой злостью? Куда ее девать?

Я не могу срывать злость на своем ребенке. И на муже не могу. А она есть. Если бы я опоздала на полчаса!..

Я просто слышала тихие шаги уходящей смерти. Слышала!

И видела своего нерожденного ребенка. Девочку. Я очень хотела девочку.

Потом я проверила Лешкины уроки, уложила его и долго сидела с ним, беседуя о его мужских делах. Я не хотела оставаться одна.

Приехал Валера, узнал новости, помрачнел. Я могла бы поклясться, что думали мы об одном: деду восемьдесят два года…

В постели он ко мне даже не прикоснулся. Вот и хорошо, что не прикоснулся – я могла сорваться в истерику. Однако носить в себе истерику вечно я не могла. Следовало на кого-то выплеснуть злость. Не на девочек из салона – они, со всеми их затеями и недоразумениями, меня совершенно не раздражали.

Диана. Диана и ее бестолковая матушка. Вот!

Я должна была рассказать Диане правду о Станиславе! Расскажу – и мне полегчает. Но, поскольку она мне не поверит, нужны серьезные подробности и даже свидетели. Вот!

Пусть знает, что этот сукин сын ее мизинца не стоил. Сперва, конечно, будет потрясение. Сперва закричит, что я вру. Потом сама спасибо скажет.

Пусть поймет, какой она была дурой. Вот!

Я бы еще чего-нибудь придумала, но вдруг успокоилась и заснула.

Утром, занимаясь в салоне бытовухой – дала наконец объявление, что требуется вменяемая уборщица, – я составляла план действий. Незнакомая мне Аринка, которая опознала Станислава… Надо попросить Машу устроить встречу с ней. Но тут палка о двух концах. Скорее всего, у Аринки на лбу написано, что личная жизнь кипит и бурлит. Диана может такой свидетельнице просто не поверить. Она же у нас вдобавок ревнивая – вообразит, что у Аринки со Станиславом что-то было. Но познакомиться и узнать подробности все же надо.

Марина Александровна?

Да, моя бывшая классная имела очень достойный и внушающий доверие вид. Только как их свести? Старушка очень редко выходит из дома. А затащить безумную Диану к ней в гости – тот еще квест.

Все же я позвонила Марине Александровне. И у меня хватило ума рассказать, что подруга попала в беду, грозится самоубийством. В сущности, единственным лживым словом в этой истории было «подруга».

– Я поняла. Приезжай, что-нибудь придумаем, – ответила Марина Александровна.

* * *

Денек выдался жуткий. Во-первых, дед. Я честно звонила в больницу и осведомлялась о его самочувствии. Ночная дурь отхлынула, я уже почти от души желала ему оклематься. Но он лежал под капельницей и ничего не соображал. Во-вторых, мне названивала Ольга Константиновна, умоляя прийти к Диане. Отключить телефон я не могла – ждала деловых звонков. В-третьих, Лешку, который с перепугу выскочил на лестницу в одной домашней футболке, просквозило. Температура подскочила уже в школе, его отпустили домой, и я руководила Валерой дистанционно: «терафлю», пшикалка в нос, горчичники. На работе тоже сплошные радости: вместо горячей воды еле теплая, начальство не в зоне, на новый электрочайник нужно скидываться, слетела со стены полка с образцами дорогих шампуней и кондиционеров. Но я выбрала время и понеслась к классной на такси. Хорошо, что успела заскочить в кондитерскую и взять коробку пирожных.

– Ну, раз ты и без меня все это узнала, то мне уже изображать святую невинность не стоит, – печально сказала Марина Александровна. – Я во двор летом выхожу, посидеть под сиренью, с соседками разговариваю, все сплетни ко мне стекаются. В общем, ты все правильно поняла – мальчику потребовалась ширма. Может, дело даже не в мамочке, может, он хочет устроиться на работу в учреждение, где такого не одобряют… Женатый мужчина – это уже как-то внушает доверие…

– Дианку жалко, – сказала я. – Первая любовь, это в ее-то годы…

– Жалко, – согласилась Марина Александровна. – Только она же мне не поверит. Мало ли – сидела старуха у окошка, смотрела, как он туда молоденьких мальчишек водит. Может, он вообще с ними репетиторством занимался. А мальчиков у него перебывало много. Наши бабки во дворе, а бабки теперь грамотные, вот как это дело объясняли: раньше он сам был хорошенький мальчик, и с ним шли бесплатно, а теперь ему уже сорок, и мальчики идут с ним за деньги. У них, у этих, говорят, так принято: кто старше, тот платит.

– Так что же это за мальчики такие?!

– Вот-вот, правильно ты сейчас подумала. Есть девочки, которые за деньги, а есть мальчики.

Старая школа, вздохнула я, выговорить слова «беременность» и «проституция» человек давней закалки не может…

– Но к нему туда и одна женщина ходила, – вдруг сообщила Марина Александровна. – Женщина примерно его возраста, может, чуть старше. Я ее сама видела. И соседки видели. Как-то с тортиком шла.

– Может, он был бисексуалом? – с идиотской надеждой спросила я.

– Кто? Ах, это… Кто его разберет. Женщина хорошо одетая, с прической, а не то что, как теперь, чуть не налысо стригутся. Погоди-ка…

Марина Александровна была бабушкой современной и вполне уверенно управлялась со смартфоном.

– Люся? Ну да, я это. Люсенька, помнишь ту женщину, которая ходила к нашему голубчику? Помнишь, ты говорила?.. Да, да… Да? Так ты спроси у Сашеньки. Пусть даст ее телефон.

Оказалось, дочь соседки Люсеньки – известная в районе массажистка, ведет прием на дому, и к ней пару лет назад ходила на массаж эта загадочная подруга Станислава.

– Марина Александровна, не знаю, как вас благодарить! – воскликнула я.

– Рада, что смогла сделать доброе дело, – ответила старушка. – Я ведь теперь стараюсь каждый день – хоть одно доброе дельце… глядишь, и зачтется… Да не смотри ты так. Я же понимаю – дорожка моя кончается. А ты рожай, пока не поздно. Я двоих родила, надо было хоть третьего, вот сижу сейчас и жалею – была бы девочка…

Она улыбнулась обреченно, и я поняла – она меня благословила.

Но как, как?..

Я дала себе слово, что хотя бы еще раз приду к ней. Пусть скажет про девочку…

Вернувшись в салон, я позвонила Маше.

– Ну так все очень просто! – сказала моя замечательная Машка. – Я пришлю ее к тебе в салон! Ты там обслужи по высшему классу, ладно? А она еще подружек подгонит!

– Ты тоже приходи!

– И в самом деле… Что это я Бог весть куда езжу? У тебя там есть мастер по нейл-дизайну?

– Два! Ты только придумай, чего хочешь! Они тебе «Джоконду» на когтях изобразят!

Видно, где-то наверху решили, что только правдой можно исцелить нашу дурынду, и послали мне целых две возможности не просто узнать эту правду, а раскрасить ее во все цвета радуги. На радостях я даже позвонила Ольге Константиновне. И узнала печальную новость: Диана впала в черную депрессуху. Лежит, молчит, смотрит в потолок, отказывается от еды, с ней говоришь – она словно бы не слышит.

Я не могла поверить. Диана, огромный бестолковый младенец, и вдруг – депрессия? Ничего себе страсти в девичьей голове!

Похоже, правы были девочки, определившие ее истинный возраст в двенадцать-тринадцать лет. Треклятый полковник словно сунул ее тринадцатилетнюю в банку со спиртом! А я сама в эти годы помышляла спрятаться на том свете от гадкой физички – надоело с рыданиями объяснять родителям, что старая садистка просто меня невзлюбила.

Можно ли исцелить ребенка правдой? Да, наверно, и взрослого мужчину – вряд ли. Но я же была обязана сказать ей правду – а дальше пусть делает, что хочет. Да, ей будет стыдно, что так глупо вляпалась. Переживет!

Если только не оглохнет и не услышит правды. Говорят, такое бывает. Может, ей теперь до скончания дней нужен только идеальный образ Станислава? Как мне был нужен идеальный образ артиста Вигго Мортенсена, пока не появился Сашка.

И вообще – зачем человеку правда?

Мы с Валерой внушаем Лешке, что врать нехорошо. Но на самом деле мы хотим внушить: нехорошо врать родителям. А во всех иных случаях – другие правила игры.

Бедную Диану приучили говорить правду. А сомневаться в людях не научили. И вот результат…

Но ей – сколько? Тридцать два или даже тридцать четыре? Дитятко, блин!

Значит – правда. Назло покойному полковнику! Сказала бы: чтоб он сдох! Так ведь уже сдох же, дальше котла с кипящей смолой его не отправят, или что там в аду у Данте Алигьери? В школе мы читали куски из «Божественной комедии», но всю целиком – это же спятить можно.

Правда, правда, правда!

* * *

Аринка заявилась к нам перед самым закрытием.

Девочки чуть ли не хором запели:

– О-о-о…

Видно было, что над ее гардеробом поработал умный стилист. Все на грани кича, но не кич, а стиль! И все – дорогое. То есть, перед нами не девчонка, которая околачивается в ночных клубах, ловя богатого мужчину, а молодая женщина, уже решившая эту проблему. Или же – не дающая проблеме власти над собой.

Рисунок для нейл-дизайна она выбрала геометрический, лаконичный и очень агрессивный.

Потом я увела ее к себе в кабинет. Предложила чай – дорогой пу-эр, предложила пироженки, каждая – с пятирублевую монету.

– Стасик, значит… – сказала Аринка. – Дерьмом он был, этот Стасик. Гонялся за пацанвой и тратил дикие деньги.

– А как он зарабатывал эти деньги?

– А тут темное дело. Ты помнишь, был такой художник, Финкельмон? Про него все журналы писали. Такой седой, горбатый? Ну вот, Стасик при нем отирался. Тот и девочек любил, и мальчиков. Родня на него рукой махнула. Когда помер – непонятно, только говорили – он в запертой квартире чуть ли не две недели мертвый пролежал. Ну, когда дверь взломали, тогда и родня появилась, передралась над гробом. Он же за границу картины продавал, баблосы у него водились, еще какие!

– Погоди, он же давно помер… лет пять, как? Или семь?

– Ну, вроде того. И вот, когда похоронили, стали делить имущество. А он еще ювелиркой баловался, кулоны там из серебра с яшмой, девчонкам дарил. И у него были коллекции – камней, старого серебра, еще монет. Все пропало. Вот так-то, подружка. Доказать – невозможно. А съездить быстренько в Москву, передать покупателю – очень возможно. Я же тебе говорю – это был человек-дерьмо. Все знают, доказать – никак…

«Все» – очевидно, означало не очень широкий круг нашей местной богемы и девчонок, которые с ней тусовались.

– А что говорила его мамочка?

– Мамочка? Да если бы он при ней мальчишку трахнул, она бы глазам не поверила. «Славичек» да «Славичек»! Доброе дело сделал тот, кто его утопил.

– Та. Женщина.

Аришка посмотрела на меня искоса, но возражать не стала.

Я смотрела на нее и думала: наверняка подруга богатого дяденьки, пока тусуется по клубам, но скоро окажется, что у нее есть хорошая квартирка и работа – в каком-то банке, менеджером по связям с общественностью. Ибо она совсем не дура. И я даже могу ей позавидовать – она знает, где взять настоящие деньги, а я вот не знаю.

– Мне нужно объяснить одной дурынде, что такое Стасик Вишневецкий, – сказала я. – Настоящей дурынде. Она в него влюбилась.

– Бывает.

– Их его мамочка свела. Он собирался на ней жениться.

– Ни фига себе. Тогда она действительно дура. Он же такой пидор, что клейма ставить негде.

– Она отродясь живого пидора не видела. А он ее по ресторанам водил и кормил, как на убой. Вот она и решила, что это любовь.

– Любовь! Он как-то при мне жалился – хочет найти постоянного парня, хочет жить с постоянным парнем. Ну, сошелся с Алексом Диневичем, чем не постоянный парень? Жили даже вместе – так он через месяц принялся Алексу изменять направо и налево. Вот Алекса жалко… Алекс хоть добрый… и привязался к этой скотине всерьез…

Я вспомнила парня, который рыдал на лестнице. Видимо, картинка сложилась – парень забирал из секретной квартиры свое имущество.

– Ты поможешь рассказать моей дурынде, что такое Вишневецкий? – спросила я. – А то она всю жизнь будет на него молиться. Она из-за него собралась в окно выкидываться. Сейчас ее держат на транквилизаторах. Но ведь скоро подлечат и выкинут из больнички, что тогда?

– Я-то помогу. А подействует? Ты вот что – ты попробуй найди Урнову, Свету Урнову.

– Это кто?

– Подруга Вишневецкого. Он ее даже на работу взял. По-моему, лесби или просто баловалась лесботой. Это бывает. Девочкам кажется, будто с подружкой – не считается…

– На какую работу?

– А черт его знает, на какую. Он тут был дилером-шмилером не пойми чего. Сама фирма – в Москве, а он – тут. То ли они друзья детства, то ли – вроде того, не знаю. Вряд ли она всю правду о Стасике так прямо и выложит. Но подтвердить, что покойник маялся голубизной, может. А вообще – твою подругу Бог уберег. Стасик мог ей еще хуже жизнь попортить.

– Это точно.

Аринка нравилась мне все больше.

Салон – это, конечно, приятный мирок, но с реальной действительностью имеет мало общего. Моя жизнь между домом и салоном была, в сущности, очень проста, ведь никакого хобби я не имела, разве что Валере шарф связать, к высокому искусству не тянулась, меня вполне устраивали романтические комедии голливудского разлива да иногда, по случаю трехдневной простуды, парочка сезонов сериала. А вот Аринка жила занятной жизнью. Мне некуда было особо наряжаться, а она имела места, где можно блистать.

Нет, я не позавидовала, я вообще не завистлива. Просто захотелось хоть немножко пожить так, как она.

Потом я позвонила в больничку и услышала, что с дедом все по-прежнему. Я даже не знала, радоваться этому или печалиться. Вроде бы деда вытащили с того света, но на этом свете он еще не закрепился. И восемьдесят два года…

И шагов смерти не слышно…

Когда я ехала домой, ко мне наконец пробилась Ольга Константиновна. Она сидела в больничном коридоре – неведомо зачем. Я посоветовала ей ехать домой.

– Но у меня же больше никого нет, – ответила она.

Я в очередной раз прокляла покойного полковника. Если бы у Ольги Константиновны были настоящие подруги, они бы за шиворот увели ее из коридора. А так – она сидела и сидела, и оставалось только надеяться на дежурного врача, который выставит ее оттуда. И то еще неизвестно – поедет она домой, или усядется на лавочке у трамвайной остановки.

– Домой езжайте! – рявкнула я. – Вам нужно выспаться как следует! Вы нужны Диане здоровая, а не раскисшая!

– Она меня видеть не хочет! Отворачивается!

Это была интересная новость. Вряд ли Диана понимала, что вся эта каша заварилась, потому что любимая мамочка вовремя не треснула сковородкой спятившего папочку. Наверно, Ольга Константиновна с ее слезливым сочувствием просто ее раздражала, а это уже кое-что. Это уже хоть какой-то выход из депрессухи.

– Ну так и оставьте ее в покое.

– Но у меня же больше никого нет…

Хотела я спросить ее, кто в этом виноват, но воздержалась.

Дома Лешка спросил, может ли он пожить в дедовой комнате, пока дед в больнице. Я разрешила. Так Лешка будет подальше от нашей спальни. Незачем ему слышать скрип супружеского ложа…

– Валер, пустишь к компу? – спросила я. – Мне нужно найти в Сетях одну тетку.

Я могла пуститься на поиски и с планшетом, но большой экран как-то приятнее.

– Давай, только недолго. А я пока ужин сгоношу, – ответил муж.

Он консерватор, дай ему волю – на ужин будет сплошная жареная картошка. Но когда любишь – это всего лишь забавно. А вот когда не любишь…

Света Урнова нашлась довольно скоро – в Фейсбуке. Я для надежности посмотрела ее фотоальбомы и нашла несколько картинок, где она со Станиславом. Естественно, я сразу напросилась к ней в друзья.

Она была высокая и очень тонкая, выше Станислава на полголовы, и с маленьким личиком, лишенным возраста. Не хотела бы я быть такого роста и с полным отсутствием груди. Невольно вспомнилась Аринка – тоже худенькая, но очень женственная, даже агрессивно женственная. И вдруг я поняла – она что-то знает о смерти Станислава, знает – но не скажет.

Я лениво, уже по инерции, продолжала листать фотоальбомы этой Светы Урновой. И вдруг остановилась, сперва глазам своим не поверив, потом все-таки поверив.

Я увидела снимки, где были четверо – Урнова, Жанна Доронина, Сергей Доронин и мальчик лет восьми. На заднем плане – Луна-парк.

Мальчик, значит, был Артем, сын Дорониных. А Урнова им – кто? Стоит в обнимку с Жанной и смеется…

Обе – счастливые, нарядные, у обеих длинные волосы распущены и выложены на грудь, у Светы Урновой – темно-русые, у Жанны Дорониной – светлая грива, если заплести – будет коса в мое запястье толщиной.

Две женщины в обнимку и мужчина, обнимающий мальчика. А снимал-то кто?

Вскоре я поняла, кто фотограф. Нашла следующую серию картинок – на природе. Там взрослых было уже четверо – четвертый Станислав Вишневецкий. Компания у них, значит, была такая…

Компания, в которой давали в долг без расписок. И вот результат…

Я перетащила эти снимки на Валеркин комп, у меня там была своя директория как раз для таких случаев. Потом оттуда я скопировала снимки в «галерею» смартфона. Они могли пригодиться – как доказательство, что Света Урнова не просто знакома с покойным Станиславом, а даже хорошо знакома. Картинке-то Диана должна поверить.

Я, как полководец, готовилась к решительному бою.

Диана считала меня подругой. Видимо, долг подруги – вытащить страдалицу из ее скорби, употребив любые средства. Да, именно так. Я не срываю тогдашнюю злость на Диане, я выполняю долг, в полном соответствии с правилом хирургов: «Если гной – вскрой». А если она, узнав правду, пойдет выбрасываться из окошка, значит, она слишком возвышенная натура для нашего гадкого мира, и ей лучше будет там, в небесах…

* * *

Свету Урнову я изловила очень просто. Она в Фейсбуке вывесила картинки – осенний пейзаж, вид из собственного окна. Романтическая натура, блин! А мне этот вид был очень хорошо знаком – мы с Сашкой снимали квартиру, откуда можно было созерцать памятник неизвестному герою посреди большого сквера. То есть, когда-то на постаменте кто-то стоял; видимо, революционер, если в начале девяностых его оттуда сбросили. Табличку с именем и заслугами тоже отвинтили – она же из какого-то цветного металла, зачем добру зря пропадать?

По тому, в каком ракурсе был на картинках постамент, я вычислила дом и даже этаж. А потом задала себе вопрос: дальше-то что делать? Караулить Свету, как Диана караулила Жанну Доронину?

Я решила написать ей в Фейсбуке: «Есть дело, хорошо бы встретиться».

Она ответила: «А что за дело?»

Я написала: «Дело, которое касается судьбы моей лучшей подруги».

Она спросила: «При чем тут я?»

Я ответила: «Это тема для личной встречи».

Она сообщила: «Работаю допоздна, сейчас – никак».

Я стала выяснять: «Может, по дороге с работы можно пересечься?»

Ей откровенно не хотелось, но все же она проболталась, что теперь подрабатывает чем-то вроде литературного секретаря у одного дяденьки, решившего опубликовать мемуары, и возвращается из Смирновки последним автобусом. А я женщина грамотная, нашла в Сети автобусное расписание, и оно меня обрадовало: я как раз хорошо успевала, заперев салон, доехать до постамента.

Там же, в Сетях, я изучила план местности и нашла наблюдательный пункт – на лавочке возле постамента. Конечно, октябрьский вечер – не лучшая пора, чтобы сидеть на лавочке, и прогноз погоды обещал этой ночью ранний снегопад. Но мудрые англичане сказали: нет плохой погоды, есть неправильная одежда. И я не поленилась достать из шкафа зимнюю куртку, а под джинсы поддеть наконец колготки.

Света Урнова не только на фотках, но и в жизни оказалась ходячим скелетом. Как будто нечистая сила взяла нормальную женщину за уши и вытянула вверх… На ней было туго подпоясанное пальто, талии я бы позавидовала, если бы не знала, что выше и ниже этой талии практически ничего нет.

– Добрый вечер, – сказала я. – Буквально на пять минут!

– Вы кто?

– Мы списывались в Фейсбуке. Речь идет о жизни и смерти.

Вряд ли все было так уж страшно – за Дианой в больнице следили. Но, с другой стороны, как знать, какая блажь ударит ей в голову, когда она окажется дома.

– Какая еще жизнь и смерть? Пропустите меня!

Женщина оказалась нервная. Ну, я в салоне еще и не такое видала. У нас даже одна дура билась на полу в эпилептическом припадке.

– Слушайте внимательно! Моя подруга была невестой Станислава Вишневецкого. Теперь поняли?

– Невестой?

– Да, их его мамочка познакомила и настаивала на свадьбе. А моя подруга влюбилась, как ненормальная. Она сейчас в больнице, даже там пыталась выброситься из окна.

– И чем же я могу помочь? Я не психиатр! Пропустите!

Я – не из сопливых. Я, наверно, скорее из жестоких. Но должно же быть на свете хоть какое милосердие! Эта женщина, Света Урнова, оказалась безжалостнее, чем я могла предположить.

– Вы можете помочь! Если поедете туда со мной и скажете Диане, что ее жених – законченный пидор! Пусть она разозлится хотя бы! Мне не поверит, а вам…

– Да пропустите же! Я закричу!

– Кричите на здоровье. Если с Дианой что-то случится, я пойду к следователю Семенову и прямо скажу – ее можно было спасти, но из-за истеричной идиотки…

– К Семенову?

– Да, он же ведет дело о смерти Вишневецкого. Я с ним уже встречалась, он меня знает…

– Вы говорили с Семеновым?

Я поняла, что случайно нашарила болевую точку. Может, и стоило бы отступить, но Света Урнова меня разозлила.

– Говорила, конечно. Я же собирала информацию о Вишневецком. Если будете утверждать, что он не пидор, а белокрылый ангел, то имейте в виду – я все знаю про секретную квартирку в доме на Энгельсовской, где он жил с Алексом Диневичем и куда водил мальчишек.

– Сплетни собираете?

– Какие сплетни?! Я сама там видела Диневича с Сергеем Дорониным, они оттуда вещи выносили…

Света Урнова быстро прикрыла рот ладошкой. Так делают дети – а этой девочке было, пожалуй, за сорок. Я все еще не понимала, чем могла так ее испугать.

– И вы рассказали Семенову?

– Конечно.

– Боже мой, что вы натворили… что вы натворили…

Ее качнуло.

Хорошо, что я успела ее подхватить.

– Таблетка… – прошептала она. – Таблетка… в сумочке…

Тут-то я мысленно возблагодарила нашу массажистку Зосю. Она всех нас приучила пить воду – хоть по глоточку в час, но – чистую хорошую воду. И у меня в сумке была маленькая, на треть литра, бутылочка.

Усадив Свету Урнову на ступеньку у двери подъезда, я достала воду, а сама она – пузырек с таблетками. Ее руки дрожали, я помогла высыпать на ладонь крошечный желтоватый диск, закинуть его в рот, поднесла к губам горлышко бутылки.

– У меня – сердце… – сказала она, приняв лекарство. – Мне нельзя волноваться… Когда Славку нашли… когда я узнала… меня «скорая» с работы увезла…

– Может, вызвать? – предложила я.

– Нет, я немного посижу, пройдет…

– Отвести вас домой?

Тут в ее сумочке зазвучала музыка. Я знала мелодию – когда водила маленького Лешку в театр, ему очень понравился «Щелкунчик», и мы за зиму трижды этот балет посмотрели. Рингтоном Светы Урновой был «Танец снежинок». Ишь ты, подумала я, возвышенная натура…

– Да, Жанчик… – сказала Света Урнова. – Да… Нет, со мной все в порядке… Ты можешь прямо сейчас приехать? Да, прямо сейчас… Давай, скорее…

– Я побуду с вами, пока Доронина не приедет, – пообещала я. Мой блистательный план привлечь Свету Урнову к спасению дурынды Дианы провалился, на душе было погано.

Значит, я могу рассчитывать только на Аринку… А не позвать ли Аринку? Я знаю о подвигах Вишневецкого только с ее слов, и мне могут справедливо сказать: это слухи и сплетни. А она часто с ним встречалась, знает все имена!

Я достала смартфон.

– Ариш, ты сейчас не очень занята?

– Сижу дома и матерюсь, – был ответ. – Поссорилась с Гешкой на ровном месте!

Спрашивать про Гешку я не стала.

– Можешь сейчас подъехать на бульвар Суворова? Такси оплачу.

– А что такое?

– Разгребаюсь с нашим дорогим покойником!

– А как Диана?

– Пока в больнице. Я ей еще ничего не говорила. Вот, пытаюсь упросить Свету Урнову пойти в свидетельницы. Ариш, приезжай.

– Понятно… Ну, не ради тебя – ради Алекса приеду. Алекс золотой парень. Вишневецкий у него немало крови высосал. Я как раз с Алексом сегодня говорила. Он тоже никак не поверит, что Стасик – человек-дерьмо. Жди! Буду подъезжать – отзвонюсь.

Урнова сидела на ступеньке и очень осторожно дышала. Я подумала: если она теперь вздумает идти домой, то не пускать – нельзя, и пускать – нельзя, мне нужно, чтобы она хоть познакомилась с Аринкой. А вот когда разом явятся Аринка и Жанна Доронина, тогда-то и начнется бедлам!

Но этот бедлам необходим – я чувствовала, что без него правды не добьюсь. Хотя я уже перестала понимать, зачем мне эта правда.

Мысль о Диане больше не вызывала во мне злости. Ну, задержалась девочка в развитии, ну, тронулась рассудком на почве застарелой девственности, чем тут поможешь? Разве что еще раз посулить чертей покойному полковнику.

Мы молчали.

Света Урнова искоса посмотрела на меня снизу вверх и повторила загадочные слова:

– Боже мой, что вы натворили…

– Ну, что, что я натворила?!

– Вы все испортили…

– Что я могла испортить? Я вас впервые вижу, а ваш друг Вишневецкий отправился на тот свет без моего участия, у меня алиби есть – когда Доронина дала ему оплеуху, я сидела на работе, меня по меньшей мере восемь человек видели…

Над подъездом горел фонарь, да еще свет из окон падал на ступеньки. Когда Урнова сидела, повесив голову, я видела ее макушку в вязаной шапочке и могла различить все петли крупной рельефной вязки. Она резко подняла голову и так на меня посмотрела – я чуть не отпрыгнула. Но она не сказала ни слова.

А я вспомнила такое же загадочное молчание Аринки, когда зашла речь о смерти Стасика.

Что-то обе эти женщины знали, знали – и молчали.

Но что?

Если Вишневецкого убил кто-то другой – отчего все, словно сговорившись, переводили стрелку на Жанну Доронину?

Запел мой коммуникатор. Я выдернула его из кармана в надежде, что это Аринка. Но меня искала Ольга Константиновна.

– Дишенька не у вас?

Я хотела предложить ей посмотреть на часы, потому что не сразу поняла: наша дурында ухитрилась сбежать из больницы. И одному Господу ведомо, что у нее на уме: отомстить Дорониной, броситься в реку или – то и другое в прямой последовательности.

– Звоните в полицию! – приказала я. – Немедленно! Она же Бог весть что может натворить! Как ее упустили?

– Не знаю!

Вот только этого мне сейчас недоставало: Диана в больничном халате и шлепанцах где-то бродит, уверенная, что со смертью Вишневецкого ее жизнь кончилась. Каким же сукиным сыном был этот Стасик! Видел же, что имеет дело с великовозрастным ребенком, с девочкой! И продолжал свою мерзкую игру – лишь бы мамочка была довольна и ничего не пронюхала!

– Сволочь… – пробормотала я.

– Кто? – спросила Света Урнова.

– Вишневецкий.

– Да, сволочь…

– Звоните в полицию, ставьте всех на ноги! – закричала я. – Вы где сейчас?

– Я? Я в больнице…

– Идите к дежурному врачу, кричите, скандальте! Они ее упустили – они пусть тоже ищут! Она давно ушла?

– Я не знаю… Я выходила поесть… У меня были с собой бутики, а кофе – внизу, в автомате…

– То есть, вы целый день сидели в больнице?

– Да, в коридоре. Из коридора они меня не гонят…

– Когда точно вы ходили за кофе? Вспоминайте!

Диана ходит медленно. Если понять, когда она сбежала, можно сообразить, где ее искать. Но октябрьские ночи холодные, она скоро замерзнет, может спрятаться в любом подъезде, где нет кодового замка, но между этажами стоят батареи парового отопления.

– Карта… – сказала я. – Мне нужна карта… Ольга Константиновна, пока! Звоните в полицию!

Мне уже было наплевать на страдания Светы Урновой. Я вытащила на экран смартфона карту, нашла улицу Артиллерийскую, нашла место, где положено стоять больнице. Святые угодники, там же до реки – десять минут неторопливым шагом…

Мне и на ум не взбрело, что Диана совершенно не знает города, в котором живет. Артиллерийская для нее – это край света. В тот миг мне показалось, что дурында сразу повернулась лицом к реке и пошла напролом, снося на пути заборы и пронизывая торговые центры.

– Вы сможете дождаться Доронину без меня? – спросила я. – Тогда сидите, ждите. У меня проблема, пока!

И я побежала к бульвару – ловить машину. Тут мне повезло – подъехала на такси Аринка, и мы вместе помчались к набережной. Я никогда не топилась, но предполагала, что Диана не сразу бросится в воду, а немного еще постоит, собираясь с духом. И мы могли ее удержать на самом краю.

Я боялась, что она чего-нибудь учудит, но я еще не ощущала присутствия смерти – как тогда, на лестнице, с Лешкой в обнимку. Даже если дурында просто искупается в ледяной воде – и то уже плохо, потому что чревато воспалением легких.

* * *

Девочка, если не ощущаешь присутствия, если не слышишь шагов, то и незачем носиться по ночному городу.

Воспаление легких – хорошая болезнь, от нее сгорают без лишних страданий. Но то странное создание, которое ты пытаешься спасти, так просто не уйдет. Я смотрю в ее будущее и вижу впереди много лет. Только передать это ощущение не могу.

Отчего же ты не понимаешь меня сейчас, девочка?

Пойми! Пойми!

* * *

Мы пронеслись по набережной из конца в конец, сворачивая во все выходящие к реке переулки. Дианы не было.

– Что будем делать? – спросила Аринка.

– Посидим, подождем…

Ощущение нелепости происходящего накрыло меня. Я даже удивилась: что я тут делаю, отчего ношусь, как ненормальная? Диана, скорее всего, постоит у воды, замерзнет и пойдет прочь…

– А смысл? Она же может выскочить, добежать до спуска – мы и квакнуть не успеем, – сказала Аринка.

– Смысла нет. Но она не из тех, кто бегает… Ариш!

– Что?

Аринка была не очень-то довольна этой ночной погоней. Она вылезла из теплой квартиры, где ей после ссоры стало тошно, и она, проветрившись, опять хотела в теплую квартиру.

– Ариш, это правда, что Вишневецкого сбросила в реку Доронина? Я видела ее – что-то не похожа она на человека, способного как следует треснуть по уху.

– Я думаю… я думаю, нет. Конечно, могла быть и она. Но скорее уж другой человек.

– Кто – ты знаешь?

– Ее муж, – не сразу ответила Аринка. – Только это строго между нами. А она его защищает.

– И он позволяет, чтобы она так его защищала?! Кто он после этого?

– Забудь. Я тебе ничего не говорила.

Ну, что же… В такой ситуации я бы тоже старалась защитить Валеру. Только он бы этой защиты не принял.

Забудь так забудь. Молчу. Говорю о Диане. А в памяти – якорек: понять, что это значит, хотя не все ли мне равно?

– Если бы она решила утопиться, то уже давно бы пришла к речке, – сказала Аринка. – Мы зря тратим время. Куда она еще могла побежать?

– К мадам Вишневецкой?

– Домой?

– На кладбище к Стасику?

Это были все варианты, если имелся еще один – мы даже вообразить не могли, какой.

И, как оказалось, мы пытались приписать Диане свою спокойную логику. Нам и на ум не взбрело, что наша дурында, выскочив с территории больницы в халате, может иметь всякие намерения, но в итоге попросту заблудится и будет шагать, замерзая, по темным улицам, и выбредет к автобусной остановке, и попытается сесть в автобус с незнакомым номером, а там добрые пассажиры сообразят, что им ненормальную Бог послал, и один разумный дядечка, явно медик, позвонит в ближайшую больницу…

– Знаешь что? Отвези меня домой, а дальше катайся хоть до утра, – сказала Аринка. – Мне в девять нужно быть в офисе. Значит, в семь вставать, пока башку помою, пока то да се…

Она носила длинные волосы и еще могла позволить себе шастать с распущенной гривой.

– Где ты работаешь?

– В «Арт-объекте», менеджером.

Что-то такое я себе и представляла. Судя по одежде, Аринка имела знакомых дизайнеров и модельеров. А вот я – только портнишку Клашку, которая могла сшить по готовой выкройке юбку или даже сарафан, но на брюки не посягала.

– «Арт-объект» – это выставки?

– Ага, и дизайн помещений.

– Так куда везти? – спросил шофер.

– Откуда взяли, – ответила Аринка.

А я сообразила – ведь на самом деле мне не столько нужна она, сколько другой носитель правды – Алекс Диневич. Аринка знала о подвигах Вишневецкого по слухам, а Диневич-то с ним трахался…

– Нам пора приводить салон в божеский вид, – сказала я. – Поговорю с начальством, может, выбью денежку.

– Да, это уж точно, – согласилась Аринка, и мы заговорили о стоимости ремонта и о прочей дребедени.

– Я даже знаешь, о чем думаю? У нас главная клиентура – тетки, а хорошо бы заманить мужичков. Вот если взять дежурным администратором парня из этих, из голубых…

– А что, можно.

– Подскажешь кандидатуру?

– Да я же их всех не знаю! – развеселилась Аринка. – Что я тебе, регистратура вендиспансера?

– А я так вообще никого не знаю. Не искать же мне дежурного админа на их сайтах знакомств…

Тут меня снова осенило – я же помню лицо Диневича, и если он ищет богатого партнера – то именно там следует высматривать его милую круглую мордочку.

– Почему бы нет? Ты можешь тупо там повесить текст: в салон красоты требуется парень на должность дежурного администратора. Тебе от кандидатов прятаться придется!

Или Аринка действительно так считала, или не хотела знакомить меня со своим приятелем Диневичем. Скорее – второе. И этим она подтвердила: Диневич знал всю правду об убийстве Станислава. Она проболталась о Сергее Доронине и решила, что с меня этого хватит.

Я разозлилась – но не на Аринку, а на Диану. Из-за ее вывертов я ношусь ночью по набережным вместо того, чтобы поговорить со Светой Урновой и с Дорониными. И хотя Валера, уйдя с головой в комп, ничего не видит и не слышит, но Лешка может вернуть его с программных небес на землю вопросом: пап, где мама?

Вечер был потрачен совершенно бездарно. Правды от Светы Урновой я не добилась, Диану не нашла, но хоть стало понятно, в каком направлении двигаться дальше.

Я позвонила Валере и спросила, как обстановка дома.

– Ты с больницей связывалась? – спросил муж.

– Нет…

Похоже, мы оба боялись лишний раз позвонить туда и спросить, как дед.

Боже мой, как унизительно – ждать человеческой смерти из-за двенадцати метров захламленной жилплощади…

Расставшись с Аринкой, я поехала туда, где оставила Свету Урнову.

Там никого не было. Наверно, Доронины, приехав, увели ее домой.

Я позвонила Ольге Константиновне. Дианина мамочка не ответила. Ну и леший с ней, подумала я, в больницу не поеду, поеду наконец домой! Я устала, я очень устала, я хотела одного – чтобы Валера меня обнял, просто обнял, ничего больше…

Утром судьба Дианы прояснилась. Дурында даже не простыла! Она сидела в больнице и по-прежнему никого видеть не желала, а мамочка маялась в коридоре.

Девочки в салоне отогрели меня. Конечно, мы можем спорить из-за пустяков, но когда кому-то плохо – кидаемся на помощь. Про деда они не спрашивали, и за это я была им благодарна. Но вместе со мной перемыли кости Диане. Всего того, что вылезло на свет Божий, когда я только пошевелила кучку дерьма под названием «биография Вишневецкого», я им, понятно, не рассказывала.

А потом я нашла в Интернете места, где тусуются голубые.

Алекса Диневича я там раскопала не сразу. Он не был в первых рядах нашей городской голубизны. Я написала ему, он отозвался. Я предложила выпить вместе кофе на том основании, что я знала покойного Вишневецкого и хочу просто помянуть его добрым словом вместе с кем-то из его друзей. Алекс согласился.

Мы встретились днем.

Я редко испытываю настоящую жалость к людям, но Алекс был действительно жалок. Казалось – он только и ждет, что чужие дядьки с тетками подойдут и обидят. У него были глаза побитого ребенка.

– Как же вы теперь будете жить? – спросила я.

– Как… Работать буду… Музыку слушать…

– А не хотите к нам в салон, дежурным администратором?

Он уставился на меня с такой надеждой, что я поняла – отступать некуда. В конце концов, я уже давно собиралась избавиться от Дианы.

– Правда?

– Правда.

И тут, к огромнейшему моему удивлению, он бережно взял мою левую руку и поцеловал.

– Платим мы немного, но место хорошее, – сказала я. – Думаю, с девочками вы поладите.

– Наверно… У меня есть хорошие подружки, мы даже вместе по магазинам ходим. Я умею выбирать одежду.

Это я заметила. И тут мне в голову пришла лихая идея.

– Тогда помогите, пожалуйста, одеть по-человечески второго нашего администратора. Вы ее, наверно, знаете. Это Диана Усольцева. Вишневецкий хотел на ней жениться.

Алекс поморщился.

– Он бы не женился. Он время тянул. А то его матушка достала – хочу внука да хочу внука.

– Было бы очень хорошо, если бы вы ей это объяснили. А то она до гроба будет хранить верность Вишневецкому. Она еще молодая, могла бы с кем-то познакомиться…

Алекс помолчал.

– Она мне не поверит, – тихо ответил он. – Я ее видел – она совсем ненормальная.

– Алекс, его матушка знала про квартиру на Энгельсовской?

– Нет, конечно. Этого еще не хватало!

– А что он там жил по несколько дней, ее не смущало?

– Она думала – он по бабам тусуется, – с великолепным презрением ответил Алекс.

И тут же мое хорошее отношение к бедному мальчику, к сиротинушке этой ростом за метр восемьдесят, с выбеленными волосами, стало таять…

– Бедная матушка, – сказала я. – Но с Дианой нужно что-то делать. Если она вспомнит, что вы друг Вишневецкого, она будет вам доверять… Я очень вас прошу…

В голове у меня сложилась двухступенчатая комбинация: сперва подружить Диану с Алексом, а потом добрые люди откроют ей глаза на Алекса и его дружбу с Вишневецким. Слава те Господи, полон салон добрых людей, а Алекс с его жеманным голоском для наших девочек – не загадка века.

– Хорошо, я постараюсь.

– Вы сейчас где-то трудитесь?

– Сейчас – нет.

– Тогда идем в салон, я вам рабочее место покажу. Диана пока в больнице, поработаете за нее, потом… потом я разберусь…

У нас два дежурных администратора, третий не нужен, но, поскольку от Дианы я все равно хотела избавиться, можно было из хозяйственных денег выкроить месячную ставку стажера.

Все, что я могла сделать для Дианы, – это выдернуть ее из депрессии жестоким, но единственно возможным способом. И на том с ней расстаться – даже оказать протекцию, в парикмахерской, где подрабатывает Аня, вроде бы администратор уходит в декрет…

И тут я услышала шаги смерти. Невесомые шаги – не каждой кошке удается так легко пройти. Светлые волосы Алекса чуть засеребрились…

Я чуть было не спросила смерть: этот-то на что тебе сдался? Но у смерти были свои планы. Нарушить их я не могла. Вдруг стало очень жаль времени, потраченного на этого мальчика. Полчаса, целых полчаса. Он был мне безразличен. Правда, парень красив, даже очень красив, неудивительно, что эти господа прибрали его к рукам. Но, раз смерть так решила, помочь ему я не могу.

И тут позвонил Лешка.

– Мам, где лежит большой альбом? Тот, в мохнатой обложке?

Плюшевый бордовый альбом у нас был, его еще бабка купила, и дед, естественно, держал его у себя.

– Зайди к деду в комнату, там на средней полке слева посмотри. Среди книг… Да! Дед его во что-то обернул. А зачем тебе?

– В школе сказали сделать презентацию «Мой род». Значит, нужно начать с деда. И у деда были же родители? Ты не бойся, я фотки отсканю! Дед показывал маленькую фотку – когда он во флоте служил… Мам, ты не помнишь, на каком корабле он служил?

– Маленькая фотка?

Дед на ней был совсем юный, коротко стриженый, щекастый – такую упругую щечку и не захочешь, а ущипнешь. Дед был похож на Алекса…

– Ма-ам!

– Лех, я перезвоню.

И я уставилась на Диневича, удивляясь собственной злости. Он посмел быть похожим на нашего деда!

Этот Алекс мог трахаться со всем городом, но быть похожим на деда не имел права.

И волосы вдруг сильнее засеребрились…

* * *

Девочка, это знак для тебя. Парень, когда Вишневецкий его бросил, с горя пошел по рукам. Девочка, это СПИД. Он еще сам не знает. А если закатаешь левый рукав его стильного джемпера, то увидишь следы инъекций. А если пошарить в его стильной сумочке, найдешь смятые бумажки из-под доз кокаина. Он еще не конченый наркоман, он пока только балуется, и то не за свой счет.

Он рыдал, когда узнал, что Вишневецкий ушел. Не придавай значения. Он может зарыдать и из-за сломанного ногтя.

Он пустой, как воздушный шарик, девочка, и пытается заполнить эту пустоту имитацией чувства. Твоя новая подружка Аринка этого еще не поняла. Его содержал Вишневецкий, потом – еще кто-то, потом – еще… Работать он не умеет, не любит, не хочет и не будет, а годы идут. Аринка, возможно, станет его подкармливать, и еще кто-то из подружек, и кто-то из приятелей. Но все они разбегутся. И он останется один.

Сил, чтобы сделать рывок, уехать, где-то начать жизнь сначала, у него нет. А если не жизнь, то что?

Понимаешь, девочка?

Мне придется позвать его и прикоснуться к нему. Надеюсь, что получу распоряжение, когда он сдуру примет слишком большую дозу наркоты. Бывает, что мысли уходящего хороши, честны, прекрасны. Тогда я проявляю милосердие.

Этот будет страдать, потому что недополучил в жизни оргазмов.

На всех моего милосердия не хватит.

Я могу удержать на грани твоего деда, совсем ненадолго, чтобы твоя совесть была чиста. Не так уж часто мне приходится спасать чистоту совести.

У Алекса она в зачаточном состоянии, как у младенца. Он потому и позволил повести себя этой дорожкой, что отчаянно желал оставаться подростком, красивым и желанным мальчиком. Но кое-что хорошее нашлось и в его душе… даже странно…

* * *

Она отыскала меня через Фейсбук. Вот ведь чертова сеть! И захочешь спрятаться от всего мира – а не сумеешь, обязательно туда вылезешь.

Я оставила следы в аккаунте Светы Урновой. За эти следы Жанна Доронина и зацепилась.

Деда из реанимации перевели в обычную палату, но нас предупредили: организм изношенный, счет идет в лучшем случае на недели.

Он и сам это понимал. Попросил, чтобы привели Лешку. Объяснял, что нужно сделать с его библиотекой. То есть – уходил мирно и неторопливо. И я старалась как можно больше времени проводить с ним. Чтобы он успел рассказать все, чего я не знала о нашей семье…

Мне было не до Дианы с ее бестолковой мамочкой, не до Алекса, который так в салон и не пришел, не до поисков убийцы. Я спасала свою совесть.

Так что попытка Жанны вызвать меня на разговор была безуспешной. Я ответила, что по семейным обстоятельствам не могу сейчас заниматься покойным Вишневецким и его голубой компанией.

– Это очень важно, – сказала Жанна.

– А в чем, собственно, дело?

– Не телефонный разговор.

– У меня дед умирает… – неожиданно для себя сообщила я.

Жанна молча отключилась.

В кабинетик заглянула Настя.

– Так выйдет завтра эта страдалица или не выйдет? Сколько можно ее подменять?

– Ты ей звонила?

– Трубку не берет.

Делать нечего – я связалась с Ольгой Константиновной.

– Дишенька дома, – сказала мамочка. – Мы вместе на кладбище сегодня ездили.

Я чуть не выматерилась.

– Значит, ездить на кладбище ей здоровье позволяет, а выйти на работу – не позволяет?! Вы знаете, что у нее нет бюллетеня и ее могут уволить за прогулы?

– Не кричите на меня!

Вот такая содержательная беседа…

Сколько можно покрывать это великовозрастное шестипудовое дитя? Я позвонила хозяйке салона и сказала прямо: Усольцева работать не хочет, ищем другого дежурного администратора.

– Давно пора, – ответила хозяйка. – У меня есть одна женщина на примете, сейчас ей позвоню. Она спокойная, уравновешенная, была администратором в спорткомплексе, дети уже взрослые, то, что надо.

Хозяйка у нас зря времени не теряет. Через десять минут она вышла на связь.

– Завтра утром придет Елена, сразу посади ее с Настей, пусть учится. А Усольцеву я увольняю. Так ей и передай.

– Передам с огромным удовольствием!

Конечно, никакого удовольствия не предвиделось. Но я устала от Дианы.

На следующее утро, когда я примчалась из больницы, меня ждала очень милая женщина лет сорока пяти. Она сидела в уголке, а у ног стояла большая сумка. В середине дня оказалось, что Елене знакомы правила хорошего тона и светского обхождения. Она принесла домашние пирожки и всякие вкусняшки, чтобы угощением отпраздновать свое вхождение в новый коллектив. Я вздохнула с облегчением: уж эта замуж за пидора не соберется!

Так что я велела очень довольной Насте послать Диане СМС-ку об увольнении.

И надо же! Дишенька опомнилась и вечером прискакала в салон.

Вообще-то я понимала, что произошло. Мамочка вместо того, чтобы устроить ей нагоняй и пинками вытолкать на работу, пожалела дитятко и позволила валандаться по кладбищу, решив, что как-нибудь сойдет с рук: в салоне поймут, простят и даже материально не обидят. Может быть, эта трогательная мамулька просто забыла, что детка где-то числится на работе?

– Здравствуй, Новый год, – сказала я. – Твое место уже занято. Взяли другого человека. Там тебе какие-то деньги полагаются, их переведут на карточку.

– Как это?

– Так. Обычное увольнение за прогулы.

– Ты сказала хозяйке, что я не выходила на работу? Но ты же знала, что я… где я…

Хотела я попросить ее предъявить справку с кладбища, но удержалась. И как можно вразумительнее объяснила, что по долгу службы обязана докладывать о прогульщиках.

– Но мы же подруги… – пробормотала Диана.

– И на этом основании ты можешь вообще на работу не ходить, а зарплату все-таки получать?

Она опустила голову.

– Начни с нуля. Сама найди работу…

– Я не умею!

И тут я дала себе страшную клятву: никогда, никогда в жизни не быть благодетельницей для растяп! Сперва эту ворону приткнул на службу покойный полковник, потом пересадила на хорошее место я. И Диана решила, что так будет всегда!

Я хотела было посоветовать ей обзвонить материнских подруг, но удержалась: это значило посадить Диану на шею еще одной благодетельнице.

– В «Минутке» полно объявлений… погоди…

«Минутку» и прочую бесплатную прессу мы сразу не выбрасывали, она копилась у меня на подоконнике. Там попадались хорошие юридические советы и кулинарные рецепты.

– Ну, вот… Требуются швеи, кассиры, контролеры в трамвайный парк…

– Контролеры?..

– Да. Вот, забирай «Минутку» и ступай с Богом.

При этом я в тысячный раз помянула покойного полковника нехорошим словом. Да и мамочка Дианина хорошего не заслуживала. Как полковник устроил ее консьержкой в многоэтажку – так и сидела покорно в конурке под лестницей, как будто этот подлец и теперь мог в любую минуту нагрянуть и проверить, чем она там занимается.

Диана побрела к двери. Обернулась, укоризненно посмотрела на меня и вышла.

– Ф-фух, – сказала я.

И вдруг мне стало страшно.

Логика у Дианы была особенная. Обвинить себя в увольнении она не может – она все делала правильно, сидела у могилки жениха. Обвинить меня, в сущности, тоже не может, она знает, что надо мной – начальство, хозяйка салона. Но у Дианы была врагиня. Из-за того, что эта врагиня оплеухой сбросила Вишневецкого в реку, Диана лишилась сперва жениха, потом работы. И, значит, нужно идти с ножом к ее двери…

После той дурацкой попытки Диана могла и поумнеть. Но мне в это не верилось.

Я полезла в Фейсбук – искать Свету Урнову. Я могла только послать ей сообщение в личку – чтобы предупредила Жанну Доронину. Хотя Диана – то еще сокровище, но мне не хотелось, чтобы она угодила за решетку, там она с ее детской наивностью совсем пропадет.

В дверь постучали.

– Входи, – сказала я.

Как раз должна была заглянуть парикмахерша Юля. Но вошли Жанна и Сергей Доронины.

– Слава Богу! – воскликнула я. – А я вас ищу!

– А мы вас нашли, – хмуро сказала Доронина. – Вы должны взять назад свои показания.

– Это как?

– Скажите Семенову, что вы ошиблись. Что в квартире Вишневецкого были не мой муж и Алекс, а какие-то другие люди. Вам ведь показывали фотографии? Ну вот, вы неправильно опознали.

– Почему я должна это сделать?

Жанна посмотрела на мужа, словно спрашивая дозволения сказать правду, он покачал головой. Чуть заметно, однако она поняла.

– Мы готовы заплатить. Денег у нас немного, но есть хорошая квартира. Если договоримся… – продолжать Жанна не стала.

Соблазн был внезапен и огромен.

И тут я услышала приближение смерти.

* * *

Девочка, постарайся понять.

Это не обещание увести деда. Это – другое. Постарайся понять.

Твой старик уйдет через два дня, во сне, он даже не успеет понять, что уже ушел. Срок моего милосердия иссякает.

Я хочу, чтобы ты вспомнила о комнате старика. Еще немного, всего два дня. И не вмешивалась в дело, которое тебя не касается. У меня нет распоряжения беречь тех, кто мне понравился. Но иногда я могу…

Осторожнее, девочка, осторожнее…

* * *

Они вошли поодиночке, но Жанна сразу взяла мужа под руку.

Когда она покачнулась, он сразу усадил ее на стул и положил ей руку на плечо, прижимая ее головой к своему животу.

Валера тоже иногда так обнимает, когда мы в гостях.

Странная это была пара. Он не то чтобы красив, но безумно привлекателен – худое лицо, седая грива, руки аристократа, она же, при правильном лице, абсолютно лишена привлекательности, да еще эта дурацкая черная шапочка, словно украденная у сына.

Жанна, будто в знак благодарности, накрыла руку мужа своей.

Я тоже так делала, когда стоящий Валера обнимал меня сидящую.

Передо мной были двое, очень сильно привязанные друг к другу. И они пришли просить меня совершить преступление. Вот ведь какой выверт – я спасла Жанну от обезумевшей Дианы, а она в благодарность решила меня подставить!

Тут мой смартфон подал голос.

– Это правда? – яростно спросила Ольга Константиновна.

Стало ясно – Диана уже поплакалась мамочке.

– Правда, – сказала я.

– Вы не имели права! Немедленно возьмите Дишеньку обратно!

– Вы вообще где живете? В раю? – возмутилась я. – Это в раю еще нет трудового законодательства, а у нас есть. Увольнение за прогулы там прописано.

– Но вы же ее подруга!

– Значит, она будет сидеть на кладбище, а салон – платить ей за это зарплату?

– Вы же ее подруга, вы должны что-нибудь придумать!

Я и придумала – вырубила смартфон. Пусть звонит хоть до морковкина заговения. Потом включу технику и внесу эту мамашу в черный список.

Затем я нехорошо посмотрела на эту пару.

– Вишневецкого убили вы? – спросила я Сергея Доронина.

– Никто не собирался его убивать. Просто хотел набить ему морду, – тихо ответил Доронин.

– Все было так, как записано у Семенова. Только в воду Стасика сбросил Сережа, а не я, – добавила Жанна.

– Но и в том, и в другом случае это убийство по неосторожности. За что же вы хотите рассчитаться квартирой? – удивилась я.

– Никто не должен был знать, что мой муж и Стасик давно знакомы. А теперь это станет известно, – ответила Жанна. – И что мой муж знаком с Диневичем… И тогда Семенов поймет, что тут не убийство по неосторожности. Но сперва он будет расспрашивать кучу людей. Со мной все было бы ясно – одолжила денег, он не отдавал, я взбесилась… А с мужем… Пожалуйста, отзовите свои показания.

– Так вы не одалживали ему деньги?

– Нет, – помолчав, сказала Жанна. – Я еще из ума не выжила, чтобы ему деньги одалживать.

– Но вы же с ним дружили, вы все четверо дружили, я смотрела фотки в Фейсбуке у Урновой! – возмутилась я.

– Говорил же я ей, чтобы убрала эти картинки… – проворчал Сергей Доронин.

– И я говорила! Послушайте, – обратилась ко мне Жанна, – это старые фотки, тогда все было не так плохо, то есть, мы не знали, во что все выльется. А он – он уже тогда положил глаз на Артемку. Понимаете?

– Теперь понимаю.

Если бы какая-то сволочь положила глаз на Лешку – я не знаю, что сделала бы. Кастрировала бы!

– Вот, я знал, что вы поймете, – сказал Сергей. – Выручайте, Христа ради. Артема нельзя во все это впутывать. Он вообще ничего не должен знать.

– У меня у самой сын. Я расскажу ему, что бывает, когда взрослый дяденька пристает к мальчику, – пообещала я. – Самое время рассказать!

– Сколько ему? – спросила Жанна.

– Скоро одиннадцать.

– Тогда – да, самое время.

А Доронин уже звонил Свете Урновой.

– Света, мы же просили, убери из Фейсбука те фотки! Нет, ты их не убрала, они там висят. Сотри немедленно! Нет, еще не поздно!

– Боюсь, что поздно… – пробормотала Жанна. – Боже мой, как все глупо, как все некстати…

– Это я во всем виноват. Мне вообще не следовало с ним встречаться, – ответил жене Сергей. – Прости, ты же знаешь…

– Он не драчливый, он не пьет! – воскликнула Жанна. – Стасик вывел его из себя! Все вышло так глупо – говорить с ним нужно было мне! И чтобы ты был где-нибудь в Саратове, чтобы тебя там все видели! Я должна была перехватить его, когда он шел к набережной, а не сидеть в этой поганой забегаловке!

– Мы попали в беду, – сказал мне Сергей. – В настоящую беду. Все рушится… Мы бы не пришли, если бы сами могли справиться…

– Я ничего не понимаю, лучше скажите прямо! – потребовала я.

Они переглянулись.

– Нам надо посоветоваться, – ответила Жанна.

Сергей помог ей встать.

– Будьте осторожны, на вас может напасть Усольцева, – предупредила я и вдруг засмеялась: я же спасла Жанну, а она ничего не знает! Это было действительно смешно, я ничего не могла с собой поделать.

Наверно, они решили, что я головушкой повредилась.

Они ушли, я вздохнула с облегчением. Разговор получился неприятный.

Мне впервые в жизни предложили крупную взятку. Нет, по мелочам, конечно, всякое бывало. Тетка Насти, чтобы устроить ее в салон, принесла целую корзинку с бантиками: пачка хорошего кофе, килограмм дорогих конфет, бутылка ликера. От меня требовалось замолвить словечко нашей хозяйке. Но чтобы квартиру? Или хоть половину стоимости хорошей квартиры?

Деньги в хозяйстве пригодятся, только врать Семенову как-то опасно…

Я включила смартфон и внесла Ольгу Константиновну в черный список.

Она до седых волос дожила, а так и не научилась разговаривать с людьми. Вот когда научится…

Все-таки насчет Дианы я была в сомнении. С одной стороны, если рассказать ей правду про Вишневецкого и привести свидетелей, все равно не поверит. С другой – но ведь можно было попытаться. Вдруг бы до нее дошло, что покойник ее использовал?

И тут в кабинет без стука ворвались Алекс Диневич и Света Урнова.

– Добрый вечер, – ледяным голосом сказала я. – Алекс, вы пришли оформляться на работу? Но уже поздно.

У слова «поздно» было два значения. Во-первых, на ночь глядя никто на работу не принимает. Во-вторых, хозяйка уже подогнала Елену.

– Нет, он просто знал, где вы работаете, и привел меня. Они здесь были? – сердито спросила Урнова.

– Были и буквально пару минут назад ушли. Вы ведь знаете, зачем они приходили?

– Знаю! Послушайте, вы все испортили, все погубили, вы должны все исправить! – потребовала Урнова.

– Что я испортила, что погубила? Сказала следователю чистую правду – это вы имеете в виду? Так научитесь сперва с людьми разговаривать, а потом что-то требуйте! – рявкнула я. – Ничего я никому не должна! И наезжать на меня бесполезно!

Это был нагоняй, который следовало дать Дианиной мамочке, а достался он Свете Урновой.

– Вы понимаете, что речь идет о жизни и смерти?! Вы это понимаете?!

Вдруг по Светиным щекам потекли слезы.

– Мне сегодня только вашей истерики не хватало, – сказала я. – Уже поздно, салон закрывается.

– Салон для вас важнее человеческой жизни?

– Я один раз уже спасла вашу подругу Жанну, не верите – спросите Семенова. С меня хватит! Слышите? Хватит! Не хочу разбираться в ваших тайнах аббатства Келлс! Своих проблем хватает!

– Значит, это будет на вашей совести!

– Что – на моей совести?

Ответа я не получила. Света Урнова выскочила из кабинетика. А вот Алекс остался.

– Алекс, зачем вы привели эту истеричку? – спросила я.

– Это все Серж… – печально ответил Алекс.

– Доронин? Ну, подрался он с Вишневецким, ну, сбросил в воду. Неоказание помощи, ничего больше! Даже, наверно, не убийство по неосторожности.

– Ага.

– За это много не дадут.

– Вы не понимаете. Менты начнут копать, не было ли у Сержа со Стасиком раньше чего-то… повода для ссоры…

– Мало разве денег, которые Вишневецкий не хотел отдавать? Это хорошая причина для драки.

– Они бы все раскопали…

– Что – все?

– Серж – наша птица… вы не поняли?..

– Ничего я не поняла!

И тут меня осенило.

– Ничего себе… – прошептала я.

– Ага… Он уже давно не в теме. После аварии. Он в Москве попал в страшную аварию. Врачи сказали – ничего такого уже нельзя, волноваться тоже нельзя. Это все правда.

– А Вишневецкий?

– Когда-то давно они жили вместе. У Сержа были деньги, он Стасика водил по ресторанам. Но это было давно, наверно, двадцать лет назад, пятнадцать – точно.

– Так что – сведение старых счетов?

– Можно сказать и так…

– Но при чем тут я? Мало ли – подрались, помирились… Почему это надо скрывать от следователя Семенова?

Время теперь интересное – не то что скрывают, а даже гордятся подобными подвигами.

– Они так решили – чтобы менты знали как можно меньше. А вы все растрепали! – выкрикнул Алекс.

Еще не хватало, чтобы эта дешевка орала на меня в моем же кабинете!

– А ну, деточка, выметайся, – очень даже вежливо сказала я. – Надо же, какой я гадюшник разворошила. А все из-за дурынды Дианы.

Стоило вспомнить о ней – запищал смартфон. На экране появилось имя «Диана».

* * *

Девочка, ты ощущаешь мое приближение, а я ощущаю, как сходит сверху распоряжение.

У распоряжения разные оттенки. Именно это касается тебя.

Я появлюсь поблизости от тебя. Не бойся, девочка, ты и твои – в безопасности.

Ты никогда не видела ухода. Мне бы не хотелось тебя пугать. Но – распоряжение. Было бы хорошо, если бы ты, ощутив мое приближение, отбежала подальше, спряталась, как было, когда созрела для ухода старушка.

Попробуй понять, попробуй понять, девочка.

* * *

Я ожидала услышать какую-нибудь ерунду – и услышала. Только говорила не Диана, а Ольга Константиновна.

– Она оставила дома телефон! Слышите? Дишенька оставила дома телефон! Ее нужно найти! Я не могла до вас дозвониться, вы должны что-то сделать!

– Ничего я не должна.

Похоже, она меня не слышала.

– Ее опять к следователю вызывали! Она ходила туда вчера… Надо позвонить этому следователю…

– Хотите, чтобы я учила его, как работать?

– Надо сказать ему – Дишенька ничего не знает, пусть оставит ее в покое! А потом еще вы! Дишенька сказала: теперь мне больше нечего терять. Я была на кухне! Она вышла из дома, я даже не услышала, как! А потом вижу – она оставила телефон! Она же так любит этот телефон! И она его оставила!

Насчет любви я была в курсе. Диана при полковнике не могла себе позволить такую дорогую игрушку в розовом футлярчике. Телефон ей и домашнего зверька, похоже, заменял: полковник, чтоб для него черти припасли самые острые вилы, был противником живности.

Это действительно был дурной знак.

Дурында собиралась уйти в небытие.

– Я вам с ее телефончика звоню, – сказала Ольга Константиновна, как будто я без подсказки этого бы не поняла. – Вы ее подруга, вы должны что-то сделать!

Я хотела приказать ей выдвигаться к дому, где живут Доронины, и там вылавливать свое взбесившееся дитя. Но, зная эту мамочку, можно было прикинуть веер возможностей: очень редко удаляясь от своего жилища, она попросту заблудится; она такой ахинее наговорит, что разозлит Диану, последствия непредсказуемы; она кинется между Дианой и Жанной, напорется на нож и хорошо еще, если останется жива…

Каждая женщина имеет право на ребенка, но некоторым было бы лучше уступить это право кому-нибудь поумнее.

– Я вам перезвоню, – ответила я. – Через час или два.

И тут же снова отключила телефон.

Алекс меж тем уже взялся за дверную ручку.

– Стойте! – приказала я. – Нужно срочно найти Дорониных и эту истеричку! У вас ведь есть телефон этого, Сержа… Звоните и дайте мне трубку!

Оказалось, я испугала Алекса.

Он не слышал моего разговора с Ольгой Константиновной, но понял, что я в ярости.

Что там Сашка говорил про нечеловеческую логику и такой же азарт?

Алекс как был безвольным подростком, так безвольным подростком и остался. По крайней мере, я именно так поняла его характер. Иначе он не сбился бы с пути. Ему требовалась опора в жизни, он ждал, что о нем позаботятся, и был готов платить искренней привязанностью. Это был его способ существования.

Во мне он увидел угрозу и попросту сбежал.

А мне оставалось только молить Господа, чтобы безумцы Доронины не домой пошли, а хотя бы в гости к Свете Урновой. Если только Света, будь она неладна, сейчас не сидит на троллейбусной остановке и не пытается всухую проглотить свои таблетки. Воду-то она с собой не таскает.

Я стала догадываться, что объединяет этих людей.

На фотках, выловленных в альбомах Урновой, она уж так нежно обнимается с Жанной, уж так к ней льнет, и лицо – до того счастливое…

Или мне уже теперь всюду однополая любовь мерещиться будет?

Сумасшедшее время, однако…

Я вызвала такси.

У меня было полчаса, чтобы хоть попытаться что-то сделать.

Ожидая такси, я выстраивала маршрут. Сперва – к памятнику неизвестному герою, может, там я чудом выловлю Свету Урнову, не получится – к дому, где живут Доронины. Круг получается немалый, но я уже чувствую близость смерти. Кого-то она сегодня уведет…

Могу ли помешать?

Вряд ли.

Разве что попытаться.

И тут меня осенило. Света Урнова убежала одна, она была в истерике, далеко ли она убежала? Не рухнула ли на асфальт, держась за сердце?

Ближе всего была вторая больница, на Артиллерийской. Я знала, что туда «скорая» привозит все уличные находки – кроме тех, кто в здравом уме, твердой памяти и всего лишь сломал ногу, тех тащат в травматологию. Хотя я бы, скажем, отправила эту Свету прямиком на Афанасьевские Горки.

Я позвонила в приемный покой. Да, истеричка была там!

К счастью, я знала географию этой больницы немногим хуже, чем план собственной квартиры. Там еще Сашка лежал с воспалением легких. Больница была старая, с современными пристройками, и я знала страшную тайну – как просочиться в кухонный блок, чтобы оттуда незаметно проскочить в коридоры, ведущие в отделения.

В последний раз я там была, навещая Диану.

Света Урнова лежала в коридоре на каталке. Рядом сидел Алекс. Я поняла, почему истеричка так быстро оказалась в больнице.

– Мне нужен ее телефон, – сказала я Алексу. – Я должна позвонить Дорониным.

– Дай ей, Алекс, – тихо сказала Света. – Вы ведь согласны?

Я поняла – это она о показаниях.

– Я еще не решила, нужно посоветоваться.

– Сделайте это! – приподнявшись на локте, потребовала Света. – Ну, сделайте! Тогда я умру спокойно!

– Лежи, дурочка, – ласково сказал Алекс. – Тебе рано помирать.

– Нет, не рано. Зачем я живу? Детей нет, никого нет…

– Опять… – пробормотал Алекс. – А Артемка?

Я чуть на пол не села.

– Артемка – Жаннин.

– Он же тебя мамой звал!

– Отучили…

Я смотрела на Свету и все яснее понимала, что она инопланетянка. Маленькое личико, узкие плечи, почти полное отсутствие человеческой плоти. Сколько ей было лет – сорок, сорок пять? Вполне могло оказаться, что и пятьдесят. На тех снимках в Фейсбуке она была, кажется, покруглее, да и улыбка украшала…

Под тонким больничным одеялом, казалось, тела нет вовсе. Рост – есть, немалый для женщины рост, и вон ступни обрисованы. А тела – нет…

Я ощутила присутствие смерти.

– Слушайте, вы должны помочь. Не для себя прошу – для ребенка, – взмолилась Света Урнова. – Мы хотим, чтобы Артемка вырос нормальным, обычным! Чтобы у него девушки были, чтобы женился. Чтобы семья! Чтобы никогда ничего не узнал про Сержа… Серж сказал: если он узнает, я повешусь.

– Но ведь теперь это модно, – возразила я.

– Вы не понимаете. Это же – сын! Серж его вырастил, возился с ним, Артемка не дал ему спиться. Что такое сын – понимаете? Нет? – Света Урнова была близка к очередной истерике. – Слушайте, я расскажу, как это было.

– Может, не надо? – забеспокоился Алекс.

– Надо, я успею. Это быстро. Мы с Жанной решили – пусть она рожает, я же не могу родить. Она попросила Сержа. Он очень веселился, потом обещал помогать. Жанка родила, он уехал работать в Москву. Там попал в аварию. Его из кусочков собирали. Артемке было тогда пять лет. Серж больше не мог работать в Москве, он вернулся сюда. Жанна взяла его к себе, выхаживала, как родного. А он… он, но вы этого все равно не поймете… Он вдруг полюбил Артемку… Артемка стал звать его папой… Мы с самого начала знали, что у ребенка должен быть отец! Мы знали, мы врали Артемке – папа есть, только работает очень далеко и не может приехать. И вот – приехал… Серж предложил Жанне пожениться, она согласилась – ради ребенка. А меня, а я… он и меня мамой звал, отучили, да, теперь я – тетя… У него должен быть отец, понимаете? Серж – замечательный отец! А потом Стасик стал к ним приходить в гости, все чаще, все чаще… Вы понимаете? Этого нельзя было допустить! У Жанки с Сержем денег не густо, а он делал Артемке дорогие подарки. Серж ему раз сказал, два сказал… Серж решил – ребенок должен быть самым обычным! Ребенок ничего не должен знать! А теперь Артемка может узнать про Сержа. Представляете – сыну узнать про отца, что он… И ведь еще окажется, что он содержал Стасика… давно, когда Стасик сам был еще мальчишкой… Вы просто не представляете, как Серж боялся потерять сына!..

– Вишневецкий шантажировал Доронина? – перебила я.

– Конечно, шантажировал! Он же в Артемку просто влюбился! Вот хоть у Алекса спросите…

– Я вам верю…

– Серж сказал: мой сын никогда ничего этого не узнает. Хватит, что я в грязи извалялся. Лучше мне умереть…

Алекс покосился на Свету, но спорить не стал.

– Но ведь считается, что это – генетическая предрасположенность, – ради приличия возразила я. – Битые гены, или как там это называется?

– Битые гены, – охотно подтвердил Алекс.

– Те, кого я знала, просто друг дружку в эту тему приводили! – воскликнула Света. – Опытный гей кого угодно натаскает на свой способ ловли кайфа! А чем он старше – тем больше хочется молодого мяса. Алекс, разве нет?

Алекс тихо засмеялся. Сейчас он сам был этим желанным и соблазнительным молодым мясом. О будущем он не беспокоился.

– Почему же они не уехали и не увезли ребенка? – удивилась я. – Страна большая! Можно так спрятаться, что с собаками не найдут!

– Да они уже готовились уехать! Они уже начали искать покупателя на квартиру! А Стасик узнал. Поэтому они с Сержем и встретились, а Жанна ждала в кафешке, до чего они там договорятся. А теперь уже так просто не уедешь… Ну вот, все сказала… помогите как-нибудь… он же мне как сын, он меня мамой называл… вы ведь – мама?..

– Я уже сказал Семенову, что в ту квартиру не приходил и ничего не выносил, – подал голос Алекс. Я удивилась – надо же, проявил характер.

Мир этих людей был мне непонятен. Вот Аринке он был понятен, она как-то с этими людьми поладила, знала их секреты. А девочкам из салона он тоже был совершенно непонятен. И Валере, и Валериной тусовке…

Но речь шла о ребенке.

Оказывается, быть просто хорошей женой и матерью в наше время опасно. Нужно знать о жизни больше, чем знаю я… нужно видеть то, что видит та же Аринка, чтобы вовремя защитить своего ребенка.

– Я посоветуюсь с умным человеком, – сказала я, имея в виду Сашку.

То-то он изумится! Я бы еще что-нибудь сказала, но откуда-то вынырнула разъяренная медсестра и погнала нас с Алексом прочь.

– Телефон! – выкрикнула Света Урнова.

– Я ей дам! – пообещал Алекс.

Нас не выгнали – нас выперли из больницы.

Стоя у входа на плохо освещенной улице, я вдруг перестала слышать Алекса – я сосредоточилась на шагах смерти, на почти беззвучных шагах и едва уловимом дыхании.

К Свете Урновой приближалась смерть, что ли?

Кажется, да.

Я зажмурилась, чтобы перед глазами оказалось ее лицо. Я искала серебро – пусть хоть бликом на никелированном железе каталки! Серебра пока не было.

– Вот, – Алекс протянул телефон.

– Да…

Он помог найти номер Жанны, я позвонила и взмолилась – пусть не идут домой, пусть ждут меня в любом шалмане по соседству!

– Артем дома один, – ответила Жанна. – Он простыл, ему нужно горчичники ставить.

– А ваш муж?..

Не договорив, я заткнулась.

Когда эта дурная тетка, Ольга Константиновна, требовала, чтобы я позвонила Семенову, было не до рассуждений. А сейчас до меня дошло. С чего бы Семенову опять разговаривать с дурындой? Он же вроде все из нее выдоил. Причина могла быть только одна – он собирает доказательства об отношениях между Сергеем Дорониным и Вишневецким.

Значит, он мог дать Диане понять, что в смерти Стасика виновен Доронин.

Я попыталась убедить Дорониных подождать меня в шалмане, но они спешили домой и не верили, что им угрожает кухонный нож в руках рехнувшейся дурынды.

Алекс внимательно слушал мои вопли.

– Ее нужно перехватить, пока они не пришли, – сказал он.

Это было разумно. Оказывается, в трудной ситуации он рассуждал здраво.

– Где перехватить?

Диана могла околачиваться в радиусе сотни метров от подъезда Дорониных, не обязательно она засела под деревянным замком.

И я опять ощутила присутствие смерти.

Она шла, она приближалась – но к кому?

К Свете Урновой? К Жанне? К Сергею?

Я вытащила на экран смартфона карту города. К дому Дорониных можно было подойти минимум с трех сторон. С двух остановок, трамвайной и троллейбусной, и с того поворота, где обычно выпускает пассажиров маршрутка.

Мы поймали такси и помчались. Я уже не думала, кто будет закрывать салон. И я была безмерно благодарна Алексу за то, что он сейчас со мной. Вдвоем нам будет легче справиться с ситуацией…

В кармане у Алекса пискнул смартфон. Алекс поднес его к уху, что-то выслушал – и вдруг широко улыбнулся.

– Да, да, коне-е-ечно! – пропел он. – Ой, я прямо сейчас выезжа-а-аю!

Это были те самые интонации, которых он в разговоре со мной не допускал.

– Да-а? Ну коне-е-ечно, о чем тут ре-е-ечь… Ой, я так скуча-а-ал…

У меня рот сам собой приоткрылся.

– Когда довезем даму, меня – к «Адмиралу», – сказал Алекс шоферу, уже почти по-человечески.

– Ты не пойдешь со мной? – спросила я.

– Тут один человек из Москвы прилетел, такой не совсем простой человек, – загадочно ответил Алекс. – Я его со дня на день ждал.

– Понятно…

То есть, полностью понятно – не было, но что звонила «наша птица» – я уразумела. И, видимо, «не совсем простой человек» был Алексу весьма полезен. «Адмирал» – пятизвездочная гостиница, нищим не по карману.

Ну что же, каждый выживает, как умеет.

– Но сперва – в аптеку, тут где-то была круглосуточная, – бодро инструктировал шофера Алекс.

Больше мы ни слова друг другу не сказали.

Я могла держать пари, что Доронины и Света Урнова сделали немало хорошего для этого молодого оболтуса, что он принимал все примерно так, как малое дитя принимает от чужой доброй бабушки конфетку. Сергей Доронин пошел вместе с ним в секретную квартиру, вытаскивать его застрявшее имущество. А мог и не ходить – невольно погубив Вишневецкого, он мог бы вести себя поосторожнее.

В самом деле, что он там забыл?

Ответ мог быть только один – что-то, связанное с сыном.

Неужели Артемка бывал в этой поганой секретной квартире? Меня даже передернуло.

Такси остановилось, я вышла.

Накрапывал дождь. Сколько было видно справа и слева, я на этом куске улицы была одна.

И присутствие смерти.

Серебряные блики в лужах.

И дыхание неторопливо идущего невидимки.

Я направилась к подъезду – ждать Дорониных. А с другой стороны подошла Жанна.

У нее была медленная походка, и я побежала навстречу, надеясь, что, увидев меня, Диана не станет наскакивать на жертву.

– Скорее входите в подъезд, – потребовала я.

– А что?

– Тут где-то бродит Усольцева.

– Надо встретить Сережу, – сказала Жанна. – Я пойду и встречу мужа. Он зашел в «Полтинник» за кефиром.

– Я сама его встречу. А вы – домой, немедленно домой!

Но она не торопилась.

– Ну, вместе пойдем, встретим его! Хватайте меня под руку! – воскликнула я, вдруг поняв, что ей тяжело ходить.

Я вспомнила, как бережно вел ее и усаживал этот самый Серж.

Какая странная пара, подумала я. И ведь они искренне считают друг друга мужем и женой. Они живут вместе, растят сына, вот только не спят в одной постели. А может, спят – чтобы у Артемки сложился в голове образ правильной семьи? И при этом они – пара, которая крепче и сильнее, чем союз мужчины и женщины, в котором стержень – секс; выдерни стержень, и что останется?

Примерно так было у меня и Сашки… примерно так, хотя не в крайней степени…

– Я сама, – отрубила Жанна и пошла навстречу мужу.

Присутствие смерти сделалось более ощутимым. Я повернулась к детскому городку. Вроде бы там ничего не шевелилось.

Но Диана после того побоища могла выбрать другой наблюдательный пункт. А если она поняла, что убийца – Сергей, то нам вообще нечего сейчас прятаться в подъезде, мы ей не нужны.

– Где тут у вас «Полтинник»? – спросила я.

Она показала.

– Стойте тут, я сбегаю!

– Я сама дойду.

– Вы еле ползаете.

Это было грубо, но по существу.

Она достала мобильник.

– Сережа? Сереженька, милый, возьми там еще яиц и оливкового масла в жестяной банке. Да, и поищи хорошего зернового хлеба.

Голос был абсолютно спокойный.

Она задержала мужа в сетевом гипермаркете и сама шла туда.

Вдруг я поняла – у нее тоже свои договоренности со смертью.

– Вы слышите дыхание и шаги? – спросила я.

Она не удивилась.

– Давно уже слышу.

Жанна стянула с головы шапочку. Голова была обрита наголо.

– Теперь понимаете?

– Да…

– Две «химии». С третьей не справлюсь.

– Это не за вами.

– Скорее всего, за мной.

Она уже пережила свою смерть, она уже приняла свой уход, успокоилась, и я знала, о чем она думает: сын не должен потерять разом маму и отца.

Сергей Доронин был хорошим отцом. Она не ожидала этого. Не каждой женщине судьба преподносит такой подарок. Он не просто полюбил мальчика – у него на мальчике свет клином сошелся.

– Нет, нет, вы будете жить, – сказала я. – Вот увидите! И дуру эту мы прогоним! Она же просто дура!

– Вы не знаете, каким сукиным сыном был этот Стасик. А я знаю. Он кому угодно мозги затуманит.

Смерть была уже близко.

– Что ваш муж вынес из квартиры Вишневецкого?

Она даже не удивилась вопросу.

– Ноутбук. Там Артемкины фотки. Нельзя, чтобы их хоть что-то связывало…

– Нельзя….

Смерть остановилась совсем близко. Ждет.

Знакомое ощущение – как тогда с бабкой…

Кто из троих?..

* * *

Девочка, ты думаешь – уйти должна Света? Или прямо сейчас рухнет, как подкошенная, Жанна? Смерти Сергея ты пока не допускаешь – тебе передала свою любовь к Сергею Жанна.

Да, она любит его. И он ее любит.

Такое случается, девочка. И Света Сергея любит. Много лет назад она была бы счастлива родить от него ребенка. Но сердце говорит одно, тело говорит другое.

А у меня распоряжение.

Я должна увести обреченного, девочка. Могу только немного помедлить.

Я ведь уважаю силу любви.

Сколько этой любви пришлось повидать!

Иногда я могу делать выбор. Из двух или трех взять одного. Не того, о ком распоряжение. В конце концов, рано или поздно приду за всеми.

Мне дозволено милосердие. Да. Я имею право на свое собственное милосердие. Только в скромных пределах.

Ты сейчас пытаешься отогнать меня, я чувствую. Твоя душа полна сопротивления. Я все понимаю, девочка. Я чувствую это сопротивление и не хочу с тобой спорить.

А ты понимаешь ли, что из этого получится?

Еще не понимаешь?

Если есть распоряжение, я не могу уйти одна.

* * *

Оказалось, Диана была тут же, во дворе, пряталась за машиной.

Нож она держала неумело, выставив перед собой.

Она еще не была уверена, что лишит жизни человека, который уничтожил ее мечты. И она, как мне кажется, твердила себе: если бы не этот мерзавец, я была бы женой, была бы матерью, гуляла по парку с коляской, и все восхищались бы моим замечательным ребенком!

Мы с Жанной шли вдоль здания, к проходу между домами, туда, где дорожка вела к «Полтиннику». Она держала меня под руку, я буквально тащила ее, очень плохо соображая. Мне следовало бежать вперед и загнать Сергея обратно в «Полтинник», я знала это, но, как в дурном сне, была обречена тащить на себе Жанну.

А он очень быстро справился с покупками и шел нам навстречу. Шел, чуть прихрамывая, и улыбался – так, как муж улыбается жене, если они отлично ладят. Может быть, эта улыбка стала последней каплей. Диане так никто не улыбался. То, что изображал физиономией Вишневецкий при встречах, было хорошо отрепетированной гримасой. Она этого не знала, но, может быть, что-то чувствовала и ждала от жениха настоящей счастливой улыбки. А может, ей и гримасы хватало, не знаю, не знаю…

Когда любишь, довольствуешься микроскопическими мелочами…

Диана ничего не могла сделать по-человечески! И сейчас она, выбежав к Сергею, споткнулась и упала.

Рука с ножом неловко подвернулась под ее тяжелое тело.

Она лежала на животе, мы слышали хрип и ничего не понимали. А вокруг серебрился мокрый асфальт.

Острие вошло ей в шею и перерубило артерию. Так сказали врачи «скорой», которую вызвал Сергей.

Я больше не ощущала присутствия смерти.

Эти странные люди, Сергей, Жанна и Света, были спасены. Теперь, зная всю правду, я могла рассказать ее сперва Сашке, потом Семенову. Они должны понять! У меня хватит сил и слов, чтобы поняли! Если понадобится, буду врать.

У них тоже есть дети.

Но как быть с Ольгой Константиновной?

Мать имеет право защищать своего ребенка всем, что подвернется под руку… Мать имеет право отогнать от своего ребенка садиста, даже если садист – родной отец… Мать имеет право убить за своего ребенка!..

Даже за нерожденного? Того, которого уже не дождется?..

И вот я сижу на мокрой скамейке, реву навзрыд, уткнувшись лицом в куртку Сергея, а Жанна обнимает меня.

Я чувствую, что этот выбор сделала я!

А смерть молчит. Должно быть она пыталась предупредить меня. Я не поняла.

Когда она придет за дедом, я спрошу ее… Или не спрошу. Не имеет смысла.

Запрокидываю лицо, чтобы унять слезы. Там, наверху, светятся окна. За одним – Артемка. Он, конечно, держит к приходу родителей наготове раскрытый учебник, а сам шарится в Инете, знакомая картина. Рядом лежит кучка одноразовых платков. И таблетки на блюдечке, которые он, естественно, не выпил.

Обыкновенный мальчишка. И должен быть обыкновенным мальчишкой. И будет!

У него есть папа и мама.

У него есть папа и мама…

Рига

2016

Сноски

1

Имеется в виду фондовый индекс Доу Джонса (DJIA – Dow Jones Industrial Average). Упрощенно вычисляется как среднее арифметическое цен акций тридцати крупнейших американских компаний.

2

«Невидимая рука» – метафора, предложенная Адамом Смитом для обозначения механизма саморегулирования рынка.

3

Декретные деньги не имеют внутренней стоимости (в отличие от товарных денег), но узаконены государством и утверждены в качестве всеобщего платежного средства.

4

Предприниматель без образования юридического лица.

5

ООО – Общество с ограниченной ответственностью.

6

Контракт купли-продажи базового актива (облигаций, валюты, депозитов и т. д.) в определенный срок в будущем по цене, оговоренной сегодня.

7

Хеджирование – Защита от рисков, контракты, обеспечивающие эту защиту (имеют смысл в сравнительно долгосрочной перспективе).

8

Кик-даун – переключение коробки передач на более низкую передачу для резкого увеличения оборотов двигателя и выигрыша в скорости.

9

Танцовщица, арабск.

Content

Далия Трускиновская, Ярослав Веров, Юлиана Лебединская, Дмитрий Лукин
Иррационариум. Толкование нереальности

Книга первая. Сон разума

Ярослав Веров. Горячее лето восемьдесят третьего

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Дмитрий Лукин. Леночка сдаёт экзамен, или Персональный отбор (финансовая повесть с автомобильной динамикой и специальными эффектами)

Предыстория. Спонсор в печали

Лекция. Автосалон: что у нас тут за тачки?

Разбор полетов. Автосалон: давайте-ка вот эту поближе посмотрим

Вторая лекция. Автосалон: диагностика

Случайные встречи. Тюнинг

Экзамен

Киднеппинг с элементами стрит-рейсинга

Консультация. Диагностика бортового компьютера

Пистолет. Пустырь. Нелюбовь. Диагностика электроники

Знамение. Знамение

Старый друг. Страховка

Плач о хорошем человеке. Стратегические планы

Пересдача: попытка № 1. Готовимся к старту

Пересдача: попытка № 2. Последние приготовления

Приехали! Добро пожаловать в конюшню!

Мандраж. Перед квалификацией

Истерика. Проблемы на квалификации

Феникс! Машина прошла квалификационный отбор!

Девушка с изюминкой. ЛеМан 24 часа. Старт!

Место под солнцем. Форсаж

Перфоманс. Пит-стоп: хозяйка конюшни

Проверка микрофона: раз, два, три… Не рискуем

Дайте игроку фишки! Снимаем ограничитель

Нокдаун. Закись азота

Народные волнения. Трибуны негодуют

Страсти о дорожном полотне. Тактические планы

Не учи ученого! Пит-стоп: терки в конюшне

Потери. Отстаем

Бойцовский характер. Пит стоп: готовимся к заносу

Позвоните родителям! Внутренняя диверсия: ошибка штурмана

Групповая поддержка. Машина осталась на трассе! Токийский дрифт

Перекур. Пит-стоп: сон

Скука. Верим в команду! или зрители покидают трибуны

Конкурентная разведка. Финиш

Фэнтези-вечеринка. Спонсор хочет высказаться!

На распутье. Сезон окончен

Книга вторая. Разум сна

Юлиана Лебединская. Город воробьёв

Далия Трускиновская. Сын

Сноски