Фернандо Ривас Санчес, Элизабет Рейманн Уэйгерт

«Вооруженные силы Чили: пример империалистического проникновения»

(Империализм: события, факты, документы)

От издательства

Подлинно народная революция, даже если она и терпит временное поражение, всегда вызывает к себе пристальное внимание. Ибо и из поражений народы извлекают уроки, учатся искусству побеждать в борьбе за национальное и социальное освобождение. Так случилось и с чилийской революцией, представлявшей собой революцию глубоко народную, демократическую и антиимпериалистическую. О международном резонансе чилийского эксперимента свидетельствует среди других прочих и тот очевидный факт, что предметом тщательного изучения и всестороннего анализа стали как успехи, так и ошибки революции. Как отмечал Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, «временное поражение чилийской революции не умаляет ее исторических заслуг, значение ее опыта»[1].

Коммунистическая партия Чили, другие партии, входившие в Народное единство, в опубликованных после переворота 11 сентября 1973 года документах, в выступлениях своих руководителей дали обстоятельный анализ факторов, приведших к поражению, равно как и положительного опыта чилийской революции. Но изучение этого опыта, анализ его с точки зрения использования в будущем революционными силами далеко не исчерпан.

Предлагаемая читателю книга чилийских журналистов Элизабет Рейманн и Фернандо Риваса Санчеса рассматривает один из аспектов этого опыта, а именно: чилийские вооруженные силы и их роль в чилийском политическом процессе. Надо сказать, что недооценка левыми силами Чили классового характера армии как института буржуазного государства, стоящего на страже интересов этого государства, была одним из тех негативных моментов в развитии чилийской революции, который способствовал в определенной степени успеху контрреволюции.

В то же время роль вооруженных сил в ходе развития чилийской революции не столь однозначна, как она рассматривается в книге: преобладание в среде левых сил ошибочной концепции об «аполитичности», «нейтральности» чилийских вооруженных сил, их послушности гражданским властям. Следует отметить, что в Народном единстве выражались различные точки зрения на вооруженные силы: одни стояли на позиции вульгарного антимилитаризма, другие защищали тезис об «аполитичности» и надклассовом характере армии в буржуазном государстве. Некоторые считали, что нейтрализация армии, обеспечение ее невмешательства необходимы на этапе завоевания власти, что после захвата власти левым силам, использующим эту власть и благоприятное соотношение сил в стране и опирающимся на демократические течения в самой армии, удастся изменить характер вооруженных сил, не меняя их состав.

Но были в Народном единстве и такие, силы, прежде всего Компартия Чили, которые ясно сознавали классовую роль армии. «Мы, — говорил позднее K. Корвалан, — не собираемся утверждать, что коммунисты были совершенно не подвержены влиянию этих концепций. Но надо ясно сказать, что мы, например, никогда не разделяли идею о том, что армия — это «народ, одетый в военную форму», и открыто говорили об этом»[2]. Еще на XIV съезде своей партии в 1969 году чилийские коммунисты предупреждали левые силы о том, что «период неучастия вооруженных сил в политической жизни, неучастия, которое никогда не было абсолютным (в течение нескольких десятилетий вмешательства военных в политику ограничивалось той или иной группой офицеров), завершился или близок к завершению»[3].

Ошибкой левых сил было и то, что они не во всей полноте оценили глубину и масштабность империалистического проникновения в чилийскую армию, о чем со знанием дела, с привлечением большого фактического материала повествуют авторы этой книги.

Если в первые годы после второй мировой войны империализм видел в латиноамериканских армиях лишь придаток собственной военной машины, когда им отводилась в основном профессиональная роль охранителей внешних рубежей так называемого «свободного мира» от «международного коммунизма», то уже с конца 50-х годов политики и идеологи США смотрели на политическую активность правых военных как на опору в защите своих интересов в этих странах и как на новый фактор «стабильности» угодных Вашингтону режимов.

Это убедительно аргументировано и всесторонне показано в книге, равно как и раскрыт весь механизм идеологической обработки, которую Пентагон практикует по отношению к армиям развивающихся стран, особенно их офицерскому корпусу.

Исследуя роль чилийских вооруженных сил в политической истории страны, авторы на конкретных фактах доказывают всю фальшь тезиса о «нейтральности» этого института буржуазного государства в периоды острой классовой борьбы, когда речь идет о самом существовании системы эксплуатации и угнетения, армия всегда была и остается орудием защиты этой системы. Отмечая эту особенность Л. И. Брежнев говорил, что когда «возникает реальная угроза господству монополистического капитала и его политических ставленников, империализм идет на все, отбрасывая всякую видимость какой бы то ни было демократии. Он готов попрать и суверенитет государств, и любую законность, не говоря уже о гуманности»[4].

Чилийские события как раз и отразили эту звериную сущность империализма и его чилийских пособников — крупных монополистических групп, стоявших вместе с Международной телефонно-телеграфной корпорацией и ЦРУ за спиной преступной банды Пиночета.

Свидетельство тому — подлинные факты, приводимые в этой книге.

От авторов

Памяти павших товарищей. Всем, кто внутри и вне родины ведет борьбу за ее окончательное освобождение.

ФЕРНАНДО РИВАС САНЧЕС родился в Чили в 1930 году, в свое время был актером театра, потом новеллист, лауреат литературных премий, выдающийся журналист, выступал на страницах печати, на радио и телевидении.

Автор книги рассказов «Шум в зеркале» (1959), а также книг «Последние дни» (муниципальная премия 1964 г.), «Жизнь вперед» (1969) и «Борьба за землю», написанной вместе с Элизабет Рейманн (1971); автор многих сценариев для телевидения. 11 сентября 1973 г. его имя вошло в список 94 левых политических и общественных деятелей, разыскиваемых чилийской военной хунтой. В настоящее время проживает за пределами своей страны.

ЭЛИЗАБЕТ РЕЙМАНН УЭЙГЕРТ, журналистка, автор рассказов и переводчица. Вместе с Ривасом Санчесом работала над сценариями для телевидения, репортажами и уже упоминаемом исследовании об аграрных проблемах «Борьба за землю». Была редактором воскресных приложений газет «Кларин» и «Пуро Чили», обе закрыты военной хунтой. В настоящее время проживает за пределами своей страны.

Введение

Любой наш акт — это призыв к борьбе с империализмом.

Эрнесто Че Гевара

Книга эта ставит перед собой цель попытаться ответить, хотя бы частично, на вопрос, который волнует многих чилийцев и иностранцев как внутри, так и вне страны после 11 сентября 1973 года: почему вооруженные силы Чили, считавшиеся «аполитичными», «нерассуждающими», «послушными гражданским властям», действовали с такой холодной жестокостью, такой злобой, бесчеловечным варварством? Почему они это сделали?

Почему солдаты обязательной службы пролетарского происхождения стреляли из пулеметов и автоматов по населенным пунктам, где проживали их родственники, пытали женщин, которые могли быть их матерями? Почему офицеры, обычно скромные, уважительные, в сущности, такие же, как и все люди, с обычными для всех стремлениями и проблемами, превратились в извергов, поджигателей книг, в вандалов, в страшных и ненавистных палачей?

Надеемся, что наша книга может помочь найти ответ на этот вопрос. Она представляет собой обвинение и одновременно предупреждение, поскольку методы, использованные Пентагоном для идеологической «обработки» чилийских вооруженных сил, которые явились и его оружием, и в определенном смысле его жертвой, принимаются им и в отношении вооруженных сил других стран «третьего мира», особенно Латинской Америки.

В подготовке этой книги нам оказали неоценимую помощь многие товарищи, предоставив свои свидетельства, зачастую по известным причинам анонимные.

Мы в неоплатном долгу перед журналом «Чили-Нахрихтен», издающимся в Западном Берлине. Его анализ, подготовленный целым коллективом авторов, помог нам прояснить многие из идей, изложенных в VIII и IX главах. Мы хотели бы также выразить особую благодарность центру документации чилийского комитета солидарности с антифашистским сопротивлением, находящемуся в Гаване. Мы благодарим также многих офицеров вооруженных сил Чили, которые еще до 11 сентября 1973 года предоставили нам бесценную информацию, приводимую в книге, особенно в ее первой части.

Авторы

Часть первая

КЛЕЙМО ИМПЕРИАЛИЗМА

Глава I

В 50-х годах получила хождение доктрина Пентагона, поддержанная Государственным департаментом, в которой говорилось: подготовь офицерский корпус какой-нибудь страны, предоставь оружие ее военным, и эта страна станет собственностью Соединенных Штатов[5].

Мощная, держава не может придерживаться принципа невмешательства, поскольку обязанности лидера нередко заставляют вмешиваться во внутренние дела (других) через посредство экономической помощи… военных миссий, программ по военной подготовке и т. д.[6]

Военная подготовка и вмешательство

Промышленное развитие Соединенных Штатов в последние три десятилетия XIX века сопровождалось двумя явлениями: хронической безработицей и перепроизводством, — в которых правящие классы страны быстро распознали потенциальный источник социальной нестабильности, могущей превратиться в угрозу их привилегиям. Тогда и была введена в практику политика внешней экономической экспансии, вложения капиталов за границей, которая, пройдя через различные этапы, стала контролировать экономику многих стран так называемого «третьего мира».

В 1968 году президент компании «Чарлз Пфицер энд Компани» на сессии Американской промышленной ассоциации отмечал, что в 1950–1966 годах американские компании получили в качестве прибылей, дивидендов, патентов и т. д. 59 миллиардов долларов сверх всех своих капиталовложений и расходов по операциям за границей. Этой цифры достаточно, чтобы понять, кого на деле обогащают частные американские инвестиции в слаборазвитых странах. Однако в целях поддержания и роста этого гигантского потока капиталов в метрополию, для того чтобы иметь возможность и дальше выжимать естественные богатства и людские ресурсы «третьего мира», надо было любой ценой помешать установлению в этих эксплуатируемых странах патриотических и националистических, в подлинном смысле слова, правительств, которые защищали бы интересы своих стран, потребовали бы восстановления своего суверенитета и права самим распоряжаться ресурсами страны: медью, оловом и нефтью, бананами, кофе, хлопком, сахаром.

Начиная с американского вторжения на Кубу и Филиппины в последнем десятилетии прошлого века, американское правительство дало очень ясно понять, что его военная политика направлена в первую очередь на защиту частных капиталовложений. За полвека до начала «холодной войны» стало очевидным, что все прекрасные слова об «уважении права народов на самоопределение» тотчас забывались, если какая-либо страна избирала правительство, которое не было полностью и безусловно верно Вашингтону.

Хотя позднее стали использоваться менее грубые методы, факт остается фактом: в последние двадцать лет правительство Соединенных Штатов Америки неоднократно признавало, всегда апостериори и как результат конъюнктуры внутренней своей политики, прямое участие США в свержении «националистических» правительств, проводивших экономическую политику, которая ограничивала алчность североамериканских монополий, — в Иране (1953 г.), Гватемале (1954 г.), Конго (1960 г.), Лаосе (1962 г.), Доминиканской Республике (1963 г.), Бразилии (1964 г.), Индонезии (1966 г.), Камбодже (1970 г.), Боливии (1971 г.) и Чили (1973 г.).

Прямое вмешательство, вторжение и высадка морских пехотинцев в большинстве случаев были заменены более изощренной тактикой. По свидетельству одного американского автора, «речь идет о том, чтобы обученные в Соединенных Штатах военные стран «третьего мира» стремились бы к свержению тех правительств, которые предпочитают не привлекать частные американские капиталовложения или проводить независимую политику».

Главным инструментом, используемым в этих целях, являются двухсторонние «Пакты о военной помощи», введенные в практику в 50-х годах. Появившаяся на эту тему обширная литература раскрывает историю программ продажи и поставок оружия, военного снаряжения, начатых сразу же после второй мировой войны в рамках политики «холодной войны». Обычно американские военные деятели, выступая на специальных заседаниях конгресса Соединенных Штатов с обоснованием годовых бюджетов по этим программам, подчеркивали, что вместе с предоставлением оружия и военного снаряжения необходимо одновременно организовывать и курсы по военному обучению для того, чтобы получившие это оружие умели хорошо владеть им. Но правда состоит в том, что такие курсы по военной подготовке на всех уровнях включают и идеологическую обработку, которую, как мы убедимся в дальнейшем, можно с полным основанием квалифицировать как «промывание мозгов». Эта идеологическая обработка обычно предшествует поставкам военного снаряжения.

Уже в 30-е годы США направляли военные миссии в латиноамериканские страны в целях «поддержания дружбы с местными вооруженными силами» и вытеснения немецких и итальянских военных советников. В 1941 году такие миссии были уже во всех столицах континента. В 1943–1945 годах, в разгар войны, 423 военных из 11 латиноамериканских стран проходили военную подготовку на американских базах, расположенных в зоне Панамского канала.

Главная направленность курсов военной подготовки остается прежней: культивировать дружбу с латиноамериканскими армиями, что, как известно, означает на деле направлять в определенную сторону их политические симпатии. И все это с каждым разом меньше и меньше связано с непосредственным техническим обучением, необходимым для правильного использования определенных видов вооружения. И получается, согласно документу, опубликованному Пентагоном, что в 1971 году военные из 33 стран со всех концов мира проходили «идеологическое обучение», в то время как эти страны не получали ни американского оружия, ни снаряжения[7].

В 1965 году генеральный директор военной помощи Роберт Вуд с гордостью указывал, что «почти все (офицеры из Латинской Америки) обучены в Соединенных Штатах или в Панаме». Это не означает, конечно, что все латиноамериканские военные поддаются идеологической обработке, зачастую к тому же и глупейшей. Различная по форме, эта обработка составляет существенную часть всех курсов военной подготовки, будь это курсы механиков или медицинской службы. Во всех латиноамериканских странах, не исключая и Чили, военную форму носят и патриоты, чей интеллектуальный уровень позволяет им разглядеть бесстыдные намерения, объектом которых они становятся. Основываясь на нашем собственном и непосредственном опыте, мы не можем разделить тех оптимистических — оптимистических с точки зрения империализма — суждений, что выносит один американский автор в отношении латиноамериканских военных: «Офицеры вооруженных сил составляют в целом одну из элит, наиболее отсталую и консервативную, какую можно только отыскать в слаборазвитом мире. Они происходят из средних слоев и, во всевозрастающей степени, из среды мелкой буржуазии, чувствующей себя очень неуверенно в социальном смысле и стремящейся упрочить свое положение (особенно мелкие служащие, как частных, так и государственных учреждений). Эти последние относятся враждебно к рабочим и крестьянам, стремление которых к лучшей жизни и большему равенству угрожает их собственному положению».

Однако, и это следует подчеркнуть, именно таким выглядит латиноамериканское офицерство в глазах тех, кто разрабатывает программы идеологической обработки на основе социологических и психологических исследований, имеющих тенденцию к обобщениям. Так, в одном из исследований об интеллектуальном уровне латиноамериканского военного отмечается: «Тип человека, избравшего военную карьеру, зачастую имеет агрессивные наклонности, стремится использовать угрозу и насилие. Его привлекает догматизм и самовластие, его неприязнь к людям проявляется двойственно, но предпочитает он при этом упрощенную формулу: мир разделен на хороших и плохих. Его ум не отличается гибкостью, он мало интересуется умственной деятельностью или искусством, считая их сомнительными или по крайней мере спорными».

Нет, не таков в целом латиноамериканский военный, которого мы знаем. Но таковым его видят специалисты, что готовят учебные тексты, используемые в программах обучения. В то же время нельзя недооценивать результатов воздействия такого массированного «промывания мозгов», которое, по подсчетам американского сенатора Уильяма Проксмайера, проведенным в начале 1971 года, обошлось американскому бюджету с 1945 по 1971 год в 175 миллиардов долларов, израсходованных на обучение 320 тысяч военных из 70 стран.

Но и эта астрономическая сумма, как подтверждает тот же сенатор, представляет только часть средств, израсходованных на обработку военных из развивающихся стран. Даже фонды такой программы, как «Продовольствие ради мира», осуществляемой под эгидой Международной ассоциации развития (АИД), для того чтобы «бороться с голодом и истощением, содействовать экономическому росту развивающихся стран и расширять и укреплять рынки экспорта американских товаров», были использованы для финансирования программ военной помощи: 700 миллионов долларов за пятилетие (1965–1970), из них 108 миллионов только в 1970 году.

Назначение этих дорогостоящих программ состоит в том, чтобы добиться максимального восприятия иностранными офицерами целей и задач внешней политики Соединенных Штатов, — политики, направленной главным образом на защиту капиталовложений крупных монополий. Имеются, правда, и другие второстепенные цели, выраженные в решениях открытых заседаний конгресса Соединенных Штатов: «американизировать» военную доктрину, тактику и военное снаряжение облагодетельствованной страны; обеспечить, чтобы в случаях необходимости в распоряжении вооруженных сил Соединенных Штатов были бы военные базы и сеть коммуникаций; укрепить системы региональных союзов; расширить приобретение военных материалов американского производства. Но еще большее значение имеет «завоевание умов и сердец» офицеров, что достигается путем отлично спланированных и налаженных личных и социальных контактов, устанавливаемых за период подготовки в дополнение к идеологической обработке.

Очень показателен в этом смысле следующий диалог, взятый в несколько сокращенном виде из стенограммы заседания подкомитета национальной безопасности и научного развития комитета внешней политики палаты представителей американского конгресса в декабре 1970 года, между одним из законодателей и Уорреном Г. Найттером, тогдашним заместителем министра обороны по делам международной безопасности.

М-р Фрезер: В некоторых из этих стран мы предоставляем (военную) помощь бандам, захватившим власть силой.

М-р Найттер: Мы оказываем помощь в виде военного обучения почти всем странам Латинской Америки. Иной раз трудно отличить страны, которые имеют свободно избранные правительства, от тех, что таковых не имеют. Мы считаем исключительно важным поддерживать отношения с людьми, занимающими влиятельные позиции в этих странах, с тем чтобы иметь возможность влиять на события в этих странах. Обеспечивать национальную безопасность — моя забота.

М-р Фрезер: Безопасность Соединенных Штатов?

М-р Найттер: Да, Соединенных Штатов.

М-р Фрезер: По вашему мнению, это ведет к необходимости поддерживать внутреннюю стабильность в этих странах? Не так ли?

М-р Найттер: Не всегда. Иногда — да, иногда — нет. Для нас главное — сохранить наше влияние в регионах, имеющих существенное значение для нашей безопасности. Это означает: лучшим способом содействовать такому развитию событий, которое в наибольшей степени отвечает национальным интересам Соединенных Штатов… это не обязательно должны быть стабильность или внутренняя безопасность этих стран…

Откровенное признание высокопоставленного чиновника американского правительства — военная помощь имеет своей целью защиту интересов Соединенных Штатов, хотя и за счет стабильности и безопасности упомянутых стран, — приобретает особое звучание, если принять во внимание то, что на тех же заседаниях председатель подкомитета Клемент Заблоцки говорил о случае с Чили, стране, которой только что было прекращено оказание всякой экономической помощи в связи со свободным избранием правительства Сальвадора Альенде. Заблоцки сказал: «Здесь мы имеем пример, когда политические соображения должны играть решающую роль, если речь идет о том, чтобы продолжать или приостановить программы военного обучения…»

При обсуждении той же щекотливой темы о военной помощи Чили один из экспертов засвидетельствовал в конгрессе: «Мне кажется, что военная помощь — не лучшее средство направлять события изо дня в день или то, что можно продолжать или прекратить в целях показать свое одобрение или неудовольствие политикой иностранного правительства. Это в большей степени долгосрочные капиталовложения, особенно в плане программ обучения. Личные контакты — это долгосрочные капиталовложения… в которые мы верим».

В случае с Чили, как подтвердили события 11 сентября 1973 года, эта вера оказалась правильной. Здесь длительная работа по идеологическому проникновению принесла ожидаемые плоды: чилийские вооруженные силы полностью сыграли свою роль «вооруженной руки американских монополий» и защитника их будущих экспансионистских возможностей. Хорошо бы было выяснить, многие ли из них — офицеров, сержантов, солдат — стали бы действовать так, как они действовали, если бы знали о некоторых из многочисленных определений их роли, данных военными, законодателями, чиновниками и исследователями Соединенных Штатов при обсуждении проблем идеологической «обработки». Как, например, о таком унизительном определении: «Речь, в целом идет о том, чтобы иностранные офицеры отождествляли цели внешней политики Соединенных Штатов с собственно национальными интересами, понимая под внешней политикой Соединенных Штатов в первую очередь защиту интересов крупного частного капитала». Другой специалист оценивал этот процесс обработки как «перестройку на новый тип верности, переходящей за рамки верности интересам их собственной страны и верности их собственному гражданскому правительству».

Переведенное на общепонятный язык это определение означает превращение латиноамериканского офицера в послушное орудие чуждых экономических интересов. И именно в таком качестве проявили себя чилийские военные «патриоты», не постыдившиеся на церемонии представления хунты говорить о том, что их целью было «восстановление чилийского духа».

Разговор с бывшим «черным беретом»[8]

Гонсалес: В Пельдеуэ[9] у офицеров всегда было множество вещей американского происхождения. Журналы, книги, американские подарки… Не знаю, доставляли ли их люди из американского посольства или кто еще, во всяком случае, откуда-то они появлялись. К примеру, американские радиоприемники, американские виски, много виски. Всегда было в изобилии импортное виски, поскольку у нас появлялись высокопоставленные лица.

Журналист: Какие именно лица?

Гонсалес: Обычно американцы, одетые в гражданское, именно они приезжали на вечеринки к офицерам. Напившись, вылезали во двор, устраивали скандалы… А мы должны были находиться там в качестве охраны… На мою долю выпало дежурство на башне, и по уставу я обязан был бы стрелять в них, поскольку это запретная и опасная зона, но, так как это были янки, я не стрелял, а светил им прожектором… Если бы это был один из солдат нашей части, я должен был бы стрелять. Американцы же бросали на землю сандвичи, одних рвало, другие шумели… А рядом офицеры умирали от хохота. Эти последние вели себя как слуги, тащили им виски и все остальное. Особенно отличался капитан Ларрайн, у него были очень хорошие отношения с гринго[10], ходил с ними в обнимку. А когда американцы собирались уезжать на своих машинах, офицеры посылали за солдатами, чтобы те таскали чемоданы, поскольку иной раз янки приезжали без чемоданов, а уезжали с чемоданами.

Журналист: Что за чемоданы? Они увозили чемоданы из части?

Гонсалес: Да. Американцы просматривали полковые журналы, в которых регистрировались все приказы по гарнизону, все ежедневные приказы по армии. Они увозили такие чемоданчики черного цвета, думаю, что с бумагами, хотя точно мне неизвестно. Встречи всегда проходили ночью, от двух до пяти или шести утра. Иногда прибывали вертолеты с американскими офицерами, которые порой просиживали целые сутки с нашими офицерами. Это были деловые встречи, хотя и после них устраивались пирушки. Говорили, что эти американские офицеры прибывали из Панамы. Нас уверяли: применение пыток вызывалось интересами национальной безопасности, от того, что скажет истязаемый, зависит национальная безопасность, мир и спокойствие. Нам говорили: эти люди, люди левых убеждений, являются людьми, ничего общего не имеющими с национальными интересами, что они как будто бы иностранцы в собственной стране.

Журналист: И в чем же, по их мнению, состояли национальные интересы?

Гонсалес: Национальные интересы? Разговор обычно шел о конституции, мире, флаге, национальном суверенитете. Да, о национальном суверенитете говорилось много: «Что наша страна — страна суверенная.

В часть приезжало много американцев, и не только с визитами. Они приезжали для обучения разговорному английскому языку избранных людей, из офицеров. Я видел две делегации американцев, прибывших для специального обучения офицеров. Например, тактике наступательного боя… Американцы вели в училище два курса. С ними отлично обращались, а мы не могли и приблизиться к ним. Мы не могли даже поговорить с теми людьми, которых они обучали. Это было строжайше запрещено под предлогом безопасности.

Кажется, и вечеринки с американцами были хороши. Хотя мы-то видели их издали, не больше… Я слышал о таком… Одни говорили: «Это жена такого-то офицера», а другие кричали, что нет, что речь идет не о жене, а, скорее, о любовнице, об артистке… Девушек офицеры приводили только тогда, когда приезжали американцы. Из помещения слышался громкий смех, крики… Кажется, там происходили редкостные вещи. Шторы были всегда спущены, так что ничего не было видно. Иногда выходил один из обслуживающих их официантов, давал нам глотнуть чего-либо и говорил: «А теперь идите, охраняйте, но держитесь подальше. Чтобы никто из вас не приближался сюда».

В первые месяцы после прихода к власти Альенде я видел много американцев, гораздо больше, чем раньше. Было много американцев и много вечеринок.

Журналист: Эти американцы прибывали в часть в форме?

Гонсалес: Они приезжали в гражданском и только потом надевали мундиры. Мундиры были похожи на летний комбинезон, и обычные для американцев зеленые береты. Они очень тщеславные, эти гринго, на нас смотрели поверх голов. Перед этими американскими офицерами тянулись все, вплоть до майора Эскауриаса. Последний очень угодничал перед ними, предоставлял в их распоряжение специальный джип, который драили до блеска каждый день, если американцы приезжали. Мы же должны были носить в зону, где они находились, воду со льдом, виски, бутерброды.

Журналист: На маневрах они были вместе с вами?

Гонсалес: Нет, нет… К примеру, обучали пятерых офицеров этого училища. В ночной оперативный поиск шли два американских офицера и пять офицеров училища. На это занятие отводилось пять дней. На учения регулярно привлекали 20 или 30 новобранцев, которые обслуживали офицеров, перетаскивали парашюты, чистили их обувь (мы должны были надраивать все, вплоть до пряжек ремней, чтобы наши офицеры хорошо выглядели перед американцами), брили их и стригли и делали еще тысячи других дел. Чилийские офицеры были с большими претензиями, всегда хотели выглядеть отлично. Кроме того, те, что обучались у американцев, глядели свысока на других офицеров. Американские же офицеры относились к ним не очень-то хорошо. Иногда обращались к любому из чилийских офицеров: «Эй, ты! Иди сюда!» Чилиец подходил, и гринго начинал выговаривать ему на английском, а тот не мог вымолвить ничего, кроме «да…», «да…», и пускался бегом выполнять то, что ему приказали. И это были офицеры!

Чьи же интересы защищать?

Нередко вызывает удивление та откровенность или прямота, с какой американские военные публично обсуждают подлинные цели различных программ «помощи», «сотрудничества», «обучения» или «инструктажа», которые они предоставляют военным развивающихся стран и которые столь дорого обходятся американскому налогоплательщику, хотя этот последний, возможно, противник войны и жертва капиталистической эксплуатации. Наступает момент, когда суесловие отбрасывается в сторону и ясно ставятся цели, которые преследуются идеологической обработкой. Тогда речь ведется уже не о демократии и даже не о национальной безопасности или защите интересов Соединенных Штатов, а о прибылях, о капиталах, о долларе.

Весьма показательным в этом смысле было выступление генерала Роберта Портера-младшего в Панамериканской ассоциации в марте 1968 года. Портер, бывший в то время командующим Южной зоной с местонахождением в Панаме, распространявшей свою военную юрисдикцию на всю Латинскую Америку, подчеркивал: «Многие из вас, господа, являются главами фирм, теми, кто формирует политику этих фирм и компаний, представляющих огромные частные американские капиталовложения в Латинской Америке. Некоторые заблуждающиеся лица и группы лиц как здесь, в стране, так и за границей называют вас капиталистами, которые ищут прибыли. И вполне понятно, что вы стремитесь получить их!.. Считайте, что незначительная часть общественных фондов Соединенных Штатов, израсходованная на военную помощь и на программы общественной безопасности по линии Международной ассоциации развития — это не больше чем скромный страховой полис, который обеспечивает огромные частные капиталовложения в этом регионе, имеющем столь важное стратегическое и торгово-экономическое значение для нашей страны».

Эти частные капиталовложения достигают 12 миллиардов долларов. Общеизвестно, что прибыли, извлеченные из стран, таким образом «облагодетельствованных», в несколько раз превышают сами капиталовложения, даже если основываться только на официальных данных, приводимых самими заинтересованными.

Американские законодатели, которые обсуждают и утверждают фонды для «Пактов о военной помощи» и других программ военной помощи и обучения полицейских кадров (именно это имел в виду генерал Портер, упомянув программы общественной безопасности, проводимые по линии АИД), молчаливо или открыто признают, несмотря на различные и порой не очень приятные для администрации вопросы, что главная цель «Пактов о военной помощи» состоит не только в защите, но и в дальнейшем развитии экономической экспансии крупных монополий в эти страны с помощью «страхового полиса», который на деле означает идеологическое проникновение в вооруженные силы.

Это идеологическое господство зачастую не преследует цели укрепления соответствующих позиций буржуазной демократии. Достаточно просмотреть публикации американского конгресса, чтобы убедиться, что почти никогда и никто из законодателей, военных либо чиновников, не выражал мнения, что эти общепризнанные маневры с иностранными армиями призваны содействовать тому, чтобы сами эти армии стояли бы на страже свободных выборов, гражданских прав, уважения конституции или демократических режимов в соответствующих странах. Напротив, очень часты ссылки на «продуктивность» этих общественных расходов (мы имели в виду данные Проксмайера о 175 миллиардах долларов), что они идут на то, чтобы превратить военных в убежденных защитников прибылей крупных американских консорциумов. Вот пример, один из многих. Речь идет о высказываниях помощника государственного секретаря на одном из заседаний палаты представителей в октябре 1970 года: «Государственный департамент решительно поддерживает подготовку офицеров как одну из форм военной помощи, поскольку с политической точки зрения — это наиболее эффективная форма вложения капиталов в помощь иностранным государствам. Она дает нам возможность влиять на очень важные слои общества этих стран, на будущих военачальников. В то же время никто не претендует на то, что это обучение заставит их принять демократические формы правления…»

Равным образом и тогдашний министр обороны Роберт С. Макнамара говорил о необходимости «развивать и укреплять проамериканские настроения в среде офицерского корпуса» и заявил в конгрессе, что «для Соединенных Штатов оказывается бесценной возможность превращать этих людей в наших друзей». Чтобы еще более подчеркнуть, что эта ценность в конечном счете сводится к доллару, Макнамара заявил: «Вполне вероятно, что наибольшая прибыль, получаемая нами (доллар за доллар) от вложения капиталов в военную помощь, исходит от обучения специально подобранных офицеров в американских военных заведениях… Эти офицеры подбираются очень тщательно. Это, повторяю, огромная ценность для Соединенных Штатов рассчитывать на дружеское расположение этих людей. Вследствие этого соответствующей идеологической обработке придается особое значение…»

Эта обработка носит различные формы. Но прежде чем раскрывать детали и методы, довольно хитроумные, которые используются в работе с офицерами определенного уровня, все эти «ознакомительные поездки», роскошные, хорошо оплаченные и спланированные отпуска для оканчивающих южноамериканские военно-учебные заведения, следует дать представление об основных американских военных учреждениях, служащих базой всей этой гигантской операции по «промыванию мозгов».

Глава II

Военная помощь Соединенных Штатов в виде обучения не ставит своей целью передачу знаний или умения в собственно военном смысле, а направлена больше на воспитание политических воззрений, благоприятных Соединенным Штатам[11].

Я обучался в Форт-Гулике, и это оказалось теперь очень полезным для меня[12].

«Пакт о военной помощи»

Третья часть всех иностранных военных, получающих американскую военную подготовку, проходят обучение в Соединенных Штатах, остальные — в своих или третьих странах. Среди последней категории находится зона Панамского канала, где расположен военный комплекс, служащий одновременно местом пребывания Южного командования, которое координирует военную деятельность и разведку, контролирует программы помощи и поддерживает целую сесть коммуникаций и разведки американской армии во всей Латинской Америке.

Южное командование является одновременно и штабом 8-й группы специальных войск, то есть «зеленых беретов». Об их назначении официальное заявление, переданное корреспонденту «Фигаро» Филиппу Нурри в 1968 году, говорит следующее: «Основная миссия «зеленых беретов» — оказывать содействие, обучать и помогать вооруженным силам и военным формированиям латиноамериканских стран в их действиях, направленных против повстанческого движения и в поддержку целей Соединенных Штатов Америки в рамках холодной войны». «Зеленые береты» открыто, а зачастую и тайно, участвуют в антипартизанских акциях на континенте. В то же время они ведут разведывательную работу, нередко координируя ее с такими органами, как ЦРУ. Они организованы в мобильные группы, которые скрытно перебрасываются во все латиноамериканские страны, где, по мнению правительства Соединенных Штатов, возникает опасность восстания или партизанского движения.

Необходимая информация собирается в форме, аналогичной предусмотренной планом «Камелот» (1965 год: Чили, Венесуэла, Бразилия, Колумбия и Уругвай), когда Пентагон, ЦРУ и Вашингтонский университет объединили свои усилия для того, чтобы «обнаружить очаги и определить возможности внутренних конфликтов».

О «зеленых беретах» в одной публикации Лондонского центра международных исследований говорится, что их деятельность возрастает каждый раз, когда «под угрозой повстанческого движения оказывается само существование проамериканского режима».

8-я группа специальных войск была создана в 1962 году, и местом ее пребывания является Форт-Шерман, один из четырнадцати фортов и баз, составляющих огромный военный комплекс Панамского канала. В него входят база Альбрук, местопребывание штаба воздушных сил Южного командования, а также 197-й группы связи. Другая военно-воздушная база — Говард, расположенная в Бальбоа.

Рядом со «Школой Америк» в Форт-Гулике, являющейся основным центром по подготовке латиноамериканских военных, действует Межамериканская академия военно-воздушных сил на базе Альбрук, которая в 1970 году подготовила 10 тысяч офицеров по программе противоповстанческих действий.

Начиная с 1963 года Межамериканская академия ВВС ведет курс «Специальные воздушные операции» совместно со «Школой Америк» и 24-й бригадой специальных военно-воздушных операций, частью аналогичной «зеленым беретам», но только в военно-воздушных силах. Вот некоторые из проходимых здесь тем: воздушная поддержка на поле боя, операции по материальному обеспечению противопартизанских сил, операции по авиационной транспортировке.

Южное командование — это одна из наиболее крупных стратегических служб США, действующих вне национальной территории. Помимо тысяч американских военных, которые вместе с семьями составляют постоянный гарнизон в 50 тысяч человек, здесь постоянно находятся иностранные «учащиеся». Часть этого комплекса составляет «школа по выживанию», располагающая сооружениями, напоминающими вьетнамскую деревню Гатун-Динь в чащах Дарьяна; ядерными ракетами, расположенными на установках на маленьком островке между островами Фламенко и Перико, и шикарным санаторием для американских офицеров на острове Контадора[13].

С точки зрения учебного процесса комплекс на Панамском канале единственный, где в «Школе Америк» преподавание ведется исключительно на испанском и португальском языках. Но в глобальных масштабах это не единственный и не самый крупный центр военной подготовки; следует напомнить также о базе Кларк на Филиппинах, разведывательной службе американской тихоокеанской армии США на Окинаве и др.

В целом в том году[14] в мире насчитывалось более 3 тысяч американских баз, помимо 428 военных комплексов крупного масштаба. Правда, не на всех этих базах проводилась подготовка иностранных офицеров.

В общем более 40 тысяч латиноамериканских военных прошли курс подготовки в «Школе Америк» и Межамериканской академии ВВС. По данным на октябрь 1973 года, 170 их выпускников занимали посты глав правительств, министров, главнокомандующих армией или начальников военной разведки в своих странах. В Чили, по данным «Нью-Йорк таймс» от 23 октября 1973 года, выпускниками «Школы Америк» были начальник разведки, командиры II и III дивизий и вспомогательной дивизии, а также начальники инженерного училища в Техас-Вердес (которое стало синонимом центра пыток), училища парашютистов в Пельдеуэ и училища спецвойск. Кроме того, четыре члена хунты также получили образование в зоне Панамского канала или Соединенных Штатах.

За период с 1964 по 1970 год было проведено две тысячи различных курсов (сроком от двух недель до двух лет) на 189 базах, расположенных в Соединенных Штатах, где прошли обучение военные из 31 страны. Диапазон этих школ широк: от школы военных капелланов в Форт-Слоукам, штат Нью-Йорк, и школы разведки армии США в Форт-Хоулабирде, штат Мэриленд, до известной специальной военной школы в Форт-Брэгге. Эти военно-учебные заведения являются самыми разнообразными по своему техническому назначению, начиная от госпиталей до школ кладовщиков и военных бухгалтеров. Однако официальный документ, датированный 1964 годом, называет 350 американских военных заведений, где ведется обучение иностранных военных.

По программам «Пактов о военной помощи» ежегодно направляется в Соединенные Штаты около 18 тысяч военных из десятков стран. Кроме этого, 10 тысяч человек каждый год проходят различные курсы, организуемые Пентагоном по другим программам, некоторые из них контролируются и финансируются ЦРУ и Международной ассоциацией развития. Эта последняя организация специализируется на обучении кадров для полиции в Международной полицейской академии в Вашингтоне, которая до начала 60-х годов функционировала в зоне Панамского канала под названием Межамериканской полицейской академии. На курсах академии обучаются полицейские из полсотни стран, 60 процентов из них — из Латинской Америки. Программы обучения мы рассмотрим более детально несколько позже, сейчас достаточно отметить, что обучение включает курсы ведения «допросов» и спецкурс в «Центре специальной войны» американской армии в Форт-Брэгге, где обучение концентрируется на идеологической обработке в духе антикоммунизма и противопартизанской тактики.

В настоящее время более 12 тысяч американцев проводят обучение во многих странах, то есть вне Соединенных Штатов. Это обучение осуществляется не обязательно на американских базах; в 1969 году действовала 101 мобильная группа обучения в 26 странах, подготавливая военный персонал этих стран для использования американского оборудования и снаряжения и одновременно для действий против повстанцев. Группы такого типа, действующие в Латинской Америке, часто носят двойственный характер: иногда и фабриканты оружия направляют свой гражданский технический персонал для того, чтобы он принимал участие в учебном процессе.

Большое количество курсов, помимо программ по «Пактам о военной помощи», финансируется непосредственно Пентагоном как часть программы продажи оружия. В одной из своих цифровых подборок «Нью-Йорк таймс» 1 ноября 1970 года отмечала, что в тот момент 8 тысяч офицеров проходили интенсивное обучение, финансируемое непосредственно Пентагоном; одновременно 5 тысяч 300 обучились на курсах в Соединенных Штатах «за счет правительств своих стран» и 2 тысяч 800 человек по программам, финансируемым по линии «Пактов о военной помощи».

Вторая группа, надо думать, проходит обучение за счет американских бюджетных фондов, предназначенных официально на другие цели, как в уже упомянутом нами случае с 700 миллионами долларов по программе «Продовольствие ради мира». Кроме того, эти подсчеты не включают двух тысяч иностранных военных, проходивших обучение «командами», то есть целыми подразделениями, как, например, экипажи новых военных кораблей. Все они тоже были объектами соответствующей идеологической обработки.

Среди множества других каналов, по которым идет эта обработка, можно указать на заочные курсы по линии различных высших военных учебных заведений. Как, например, Промышленный колледж вооруженных сил (самый высокий уровень обучения в американских вооруженных силах), который не имеет иностранных студентов, но предоставляет им право на заочное обучение, включающее проблемы международной политики и антикоммунистические доктрины. Эти курсы для заочного обучения используются и в качестве учебных программ в военных академиях некоторых латиноамериканских стран.

Однако центральным звеном идеологического проникновения остаются программы «Пактов о военной помощи», а для Латинской Америки символом их применения является военный комплекс в зоне Панамского канала, особенно Форт-Гулик и его «Школа Америк», где ни один из иностранных военных слушателей не остается вне этой обработки, поскольку «ключевой целью «Пактов о военной помощи» является воспитание проамериканских настроений», а поэтому и иностранные военные слушатели должны возвращаться в свои страны довольными и счастливыми.

Стоит подчеркнуть также, что цель политического воздействия явно превалирует над передачей технических знаний для использования снаряжения. Это обучение можно наладить лучше и дешевле в странах, куда оно поступает. Но происходит обратное: в последние годы превалирует тенденция к увеличению числа военных, «приглашаемых» в Соединенные Штаты или в зону Панамского канала, по сравнению с теми, кто обучается подвижными американскими группами, посещающими эти страны.

Надо иметь также в виду, что идеологическая обработка— будь это в Соединенных Штатах, в зоне Панамского канала, в третьей стране или в стране обучаемого — не ограничивается только сухопутными войсками. В это дело вносят свою лепту также и морская пехота, и военно-воздушные, и военно-морские силы; причем суть политики идеологического проникновения остается той же самой. Такой, как отмечается в одном из документов военно-морского флота, которая направлена на то, чтобы все иностранные гости (моряки) были подвергнуты обработке в том духе, чтобы «внушить им чувство высокого уважения к американским ценностям и идеалам, а также глубокую веру в американское могущество…»[15].

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Я хочу, чтобы ты вспомнил все, о чем говорил преподаватель курса по борьбе с партизанами в Форт-Гулике о самих партизанах.

Гонсалес: Хорошо, прежде всего… Что партизаны— это авантюристы и бесчувственные люди. Они описывали их как варваров, тех, что были в давней истории. Как плохих, очень плохих людей, как преступников. Говорили, что партизаны грабили дома крестьян, убивали этих крестьян, то есть своих сограждан, убивали всех и забирали продукты. Хотят они единственного: создать хаос внутри страны для того, чтобы наши враги — соседи Боливия, Аргентина и Перу, — притязающие на нашу территорию, смогли бы объявить нам войну и напасть на нас.

Журналист: Тебе не кажется, что они их очень боялись?

Гонсалес: Партизан? Да, очень, панически. Хотя наши офицеры старались казаться уверенными. Они говорили: американцы доказали, что партизаны ничто против нас, людей с образованием, которого у них нет. Вы можете видеть — и здесь нам показывали фильмы, — как американская армия уничтожает партизан во Вьетнаме. «Вьетнамские партизаны — бандиты и садисты, и воюют они такими-то и такими-то методами». И показывали заостренные бамбуковые палки, заостренные вверху изгороди, на которые натыкались бегущие американцы. Кроме того, показывают также, как они воюют имеющимся у них оружием: бамбуковыми палками и линчако[16]. И как дерутся два маленьких, очень маленьких вьетнамца с американцем, вооруженным автоматом, и как этот американец побеждает; тогда нам говорят: «Вы можете убедиться в том, что янки лучше, чем вьетнамцы».

Показывают, как уничтожают партизан. Тебе говорят: «Мы должны сжигать лагеря и деревни. Сжигать все, затем создавать концентрационный лагерь, чтобы уменьшить силу врага. Поскольку красные свиньи нападают маленькими группами, то они очень коварны». Ясно, что все это преподносилось в преувеличенном виде. «Это подонки, они нападают маленькими группами, и важнее всего для нас — захватить в плен все население, а затем потихоньку прощупать и отсеять тех, кто ни в чем не замешан. Это единственный способ бороться с ними. И уничтожать надо все продовольствие, не оставлять им ни колоска, ничего для питания. Уничтожать скот, птицу, всех животных, чтобы, когда мы уйдем, они никогда не смогли бы вернуться». Сразу же возникали вопросы: «Хорошо, ну а что станет с крестьянами деревни?» На это нам отвечали: «Крестьяне также должны покинуть это место». Кроме того, они называли партизан необразованными, темными людьми.

Журналист: Они так и говорили «темные»?

Гонсалес: Да, темные, необразованные люди, скотоводы, грубые, движимые желанием получить землю. Партизаны же будят у крестьян это стремление получить землю, господство, власть в противовес таким понятиям, как родина, конституция и закон. Поэтому мы, как защитники родины, охраняющие ее от любых посягательств, должны уничтожать, ликвидировать любой возможный очаг партизан, что и делается во Вьетнаме, поэтому и побеждают Соединенные Штаты во Вьетнаме.

Журналист: Но сейчас, когда американцы должны ретироваться из Вьетнама, что скажут эти господа? Как ты думаешь?

Гонсалес: Не знаю, они, видимо, будут размышлять о том, в чем состояла их ошибка, что в лучшем случае американцы в чем-то ошиблись или нечто в этом роде, кто знает…

Мое внимание больше всего привлекла серия американских фильмов о контрпартизанских действиях, особенно во Вьетнаме, а также вопрос о Кубе. Здесь-то и начали вдалбливать нам очень прямолинейно, что в опасности оказалась в этот момент чилийская конституция и могло произойти нечто подобное, что было на Кубе, и что возможна длительная война, как во Вьетнаме. И что во Вьетнаме партизаны погибали, но вновь появлялись, как москиты, и единственная трудность состояла в том, что их было много. И что это ужасно и мы должны быть готовы к подобной ситуации, особенно в этот момент, когда в опасности оказался наш флаг, поскольку не исключалась возможность того, что он будет заменен красным флагом с серпом и молотом.

Журналист: Когда же все это имело место?

Гонсалес: В конце 1970 года, вскоре после прихода Альенде к власти. Нам стали также говорить, что партизаны посылают впереди себя женщин и детей, а сами прячутся за них, что всегда партизаны прячутся за женщин и детей. Поэтому надо убивать и женщин, и детей, поскольку за ними находятся партизаны.

Зона Панамского канала— «школа переворотов»

Возникновение учебного центра для латиноамериканских военных, который Пентагон содержит в зоне Панамского канала, относится, как мы видели, к началу 40-х годов. В последние годы второй мировой войны армейские офицеры и военные корабли латиноамериканских стран посетили основные базы зоны: Форт-Гулик, Форт-Шерман, Форт-Клейтон и военно-воздушную базу в Альбруке. Это были первые контакты в долгосрочном плане, направленном на то, чтобы, с одной стороны, держать вооруженные силы стран континента в состоянии технической зависимости от Соединенных Штатов, а с другой, чтобы осуществлять необходимую идеологическую обработку для достижения высшей цели: заставить их защищать интересы не только правительства Соединенных Штатов, но и крупнейших американских компаний.

Посещения прекратились в 1945 году, сразу же после победы союзников, и возобновились в 1949 году, когда было решено, что латиноамериканские армии должны готовиться не для отражения внешнего врага и защиты суверенитета своих стран, а для поддержания внутренней безопасности. Основы этой политики времен «холодной войны» были заложены в Пакте Рио-де-Жанейро в 1951 году[17], на базе которого в 1952–1955 годах были подписаны двусторонние «Пакты о военной помощи».

Роль программ «внутреннего порядка и безопасности» выросла начиная с 1961 года вследствие вызова, брошенного победившей кубинской революцией притязаниям империализма. После провала вторжения на Плайа-Хирон было решено усилить «антикоммунистическое обучение», а год спустя тогдашний главнокомандующий Южного командования указывал, что для достижения цели — идеологической обработки иностранных военных слушателей, основной цели всех этих курсов, — необходимо уделять первостепенное внимание антикоммунистической обработке.

С этого момента латиноамериканские армии должны были выполнять роль, ясно определенную хозяевами Пентагона: гарантировать «порядок и внутреннюю стабильность» в странах, управляемых друзьями Вашингтона, хотя порой речь шла о фашистских диктатурах, и, что особенно важно, пресекать любые поползновения к позициям «нейтральности» в «холодной войне».

Уже в 1962 году в 8-ю группу специальных войск («зеленые береты») в Форт-Гулик были направлены 800 человек. За четыре последующих года более 80 «мобильных групп» «зеленых беретов» дали более 55 тысяч человеко-часов обучения противопартизанской войне в 17 латиноамериканских странах. А в 1964 году были спланированы совместные воздушные, морские и наземные маневры с 5 латиноамериканскими странами.

Но деятельность этих мобильных групп, скрытая от жителей стран, где она проходит, — это только часть используемых Пентагоном методов. Крупный центр по обучению противопартизанским действиям Форт-Гулик одновременно известен больше, по свидетельству одного американского автора, среди латиноамериканского офицерства под названием «Школы переворотов», поскольку там офицеры проходят специальную подготовку по организации государственного переворота, если это окажется выгодным для интересов Соединенных Штатов.

«Школа Америк», созданная в феврале 1949 года (ранее административными делами, связанными с пребыванием латиноамериканских военных слушателей, которые в незначительном еще количестве проходили обучение в различных учреждениях зоны, занимался учебный центр для Латинской Америки в Форт-Амадоре), начиная с 1956 года исключила из своих программ курсы на английском. Название «Школа Америк» было принято только в 1963 году.

В документах, относящихся к ее созданию, цель «Школы Америк» была определена следующим образом: «Дать латиноамериканскому военному персоналу такие навыки, которые увеличили бы его способность содействовать внутренней безопасности своих стран». Сегодня эта школа превратилась в основной центр подготовки специалистов по противопартизанским акциям для Латинской Америки и в единственное заведение Соединенных Штатов, в котором обучается исключительно латиноамериканский военный персонал.

Профессорско-преподавательский состав этой школы состоит в своем большинстве из американцев мексиканского, пуэрториканского происхождения и кубинских контрреволюционеров. Исключение составляют «приглашенные преподаватели», набранные среди выпускников самых высокопоставленных учебных заведений. В январе 1974 года «Школа Америк» отпраздновала выпуск тридцатитысячного слушателя.

Учебные программы, как мы увидим, делают упор на специализацию в разведывательных операциях, технике допроса, на действия среди гражданского населения, на войну в джунглях и систематическое «впрыскивание» антикоммунистической идеологии.

Ввиду возрастания угрозы партизанской борьбы в городах на континенте введены новые курсы, включающие пресловутую «технику исследования криминальных действий». Программа практических занятий и упражнений на курсах противопартизанских действий включает широкий круг вопросов, начиная от методов отбора провокаторов и доносчиков, насаждаемых в профсоюзы, до методов защиты высокопоставленных представителей властей от покушения, обезвреживания взрывчатых устройств и т. д.

Некоторая часть курсов посвящена чисто техническим проблемам, хотя и они всегда включают в себя политическую обработку. Но в целом 70 процентов учебного времени отводится теме «внутренней безопасности».

До марта 1973 года через «Школу Америк» прошел 1261 чилийский военный. Для сравнения стоит привести аналогичные цифры по другим странам: ее закончили за это же время 565 аргентинцев, 647 уругвайцев, 340 бразильцев и 844 парагвайца.

По словам бывшего министра обороны США Мелвина Лэйрда, эти программы являются «существенной составной» американской военной стратегии: «Помогать дешево и незаметно (или привлекать меньше внимания — эта тактика называется «низкая осадка») с тем, чтобы повысить способность местных вооруженных сил в борьбе с партизанским движением».

И если верно, что эти курсы призваны готовить военных для «борьбы с внутренним врагом», то верно также и то, что они имеют характер международного вмешательства. Соединенные Штаты превращают каждую армию в репрессивную силу, которая в подходящий момент могла бы выступить в координации с другими армиями на подавление освободительных движений в любой из стран континента. Эта мысль была выражена общепризнанным идеологом чилийской фашистской хунты генералом от авиации Густаво Ли, предложившим военным правительствам Боливии и Бразилии создать лигу взаимной помощи или по крайней мере установить систему взаимных консультаций на случай возможных столкновений с такими движениями.

«Школа Америк» приобретает особое значение сейчас, когда окончательно погребены реформистские программы «Союза ради прогресса» и Соединенные Штаты должны полагаться на военную силу как на единственное средство.

На курсах обычно одновременно занимается полсотни человек сроком от 2 до 40 недель. Среди слушателей распространяются брошюры на испанском языке политического содержания. Одна из серий, подготовленная за период 1959–1962 годов и используемая еще в настоящее время, охватывает такие темы, как: «Таков коммунизм», «Вражеские агенты и вы: тема для сухопутных войск», «Как действует коммунистическая партия», «Завоевания и колонизаторская миссия коммунизма», «Господство коммунистической партии в России», «Что такое коммунизм?», «Ответ нации коммунизму» (эта книга написана Эдгаром Гувером, который был пожизненным директором ФБР), «Как добиваются и удерживают власть коммунисты», «Что делают коммунисты со свободой?», «Демократия против коммунизма», «Как живут рабочие и крестьяне при коммунизме», «Как контролирует коммунизм мысли народа» и т. д.

Множество брошюр, памфлетов и других аналогичных материалов готовится и издается в самом Форт-Гулике. Вот некоторые из заголовков, относящихся к периоду 1964–1969 годов: «Чем привлекает коммунизм», «Тактика и техника международного коммунизма», «План завоеваний коммунизма», «Коммунистическая идеология», «Распространение коммунизма в Латинской Америке». Последний материал издан в 1968 году. К этой серии принадлежит и другая работа Эдгара Гувера, «Иллюзии коммунизма и демократическая реальность» (март 1966 г.), и одна брошюра под названием «Теория, практика и органы тоталитарных государств», изданная в марте 1969 года под номером MI-4606.

Слушатели «Школы Америк», помимо расходов на проезд и полное содержание, получают определенные суммы на повседневные расходы. Причем Международная ассоциация развития оплачивает расходы по поездке в зону Панамского канала, в то время как Южное командование оплачивает гостиницу, питание и учебные материалы, а также расходы по весьма уплотненной программе ознакомительных поездок, прогулок, праздников, атлетических соревнований и т. д. К каждому слушателю прикреплен «общественный покровитель», работа которого считается исключительно важной: он должен приобщить иностранного военного слушателя к «американскому образу жизни», приглашать его на праздники в свой дом и стремиться добиться установления с ним отношений личной дружбы, которую обязан продолжить, когда этот иностранный офицер уедет в свою страну, поддерживая ее путем переписки, посылки подарков и т. д.

Генерал Теодор Богарт в одной из статей в «Ами Дайджест», комментируя долгосрочные цели этих политических манипуляций, указывает на их важность для дела защиты американских капиталовложений в Латинской Америке «по мере того, как тысячи выпускников нашей Школы будут продвигаться вперед по служебной лестнице и укреплять свои позиции в руководстве тех институтов, где они служат».

Другое учреждение подобного типа в зоне Панамского канала — это Межамериканская геодезическая школа в Форт-Клейтоне, созданная в 1952 году и предназначенная для обучения специалистов-картографов, топографов и т. д. Ее закончило свыше двух тысяч латиноамериканских офицеров. В Тропической военной школе в Форт-Шермане преподаются такие дисциплины, как система выживания, и другие, предназначенные для того, чтобы подготовить латиноамериканского военного для противопартизанской борьбы в сельской местности. В свою очередь в Форт-Дэвисе тренируется полицейский персонал, овладевая техникой контроля над уличными демонстрациями, народными выступлениями и т. д. И во всех трех заведениях ведется систематическая идеологическая обработка.

В одном из интервью, опубликованном в «Нью-Йорк таймс» в ноябре 1970 года, офицеры Южного командования отмечали, что такое разнообразие в противопартизанской подготовке отвечает политике Соединенных Штатов «доверять латиноамериканским армиям, их офицерскому корпусу в деле подавления любого народного движения с тем, чтобы не доводить до необходимости прямого вмешательства американских вооруженных сил».

Со своей стороны составители доклада, подготовленного специальной комиссией палаты представителей и представленного в конгрессе в мае 1970 года, указывают, что в Южном командовании господствует мнение: латиноамериканские военные играют важную роль в политической жизни своих стран и их мнение прямо отражается на возможностях Соединенных Штатов добиться своих целей в каждой стране; «речь, следовательно, идет о том, чтобы укреплять влияние США среди военных не только в военном отношении, но и в делах политических, социальных и экономических».

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Но почему, как ты думаешь, они применяют пытки?

Гонсалес: Потому что боятся. Очень боятся.

Журналист: Кого боятся?

Гонсалес: Партизан. Об этом им постоянно говорят американские инструкторы. Они испытывают страх перед партизанским движением. Они боятся повторения Кубы.

Журналист: Они говорят о Кубе?

Гонсалес: Больше, чем о чем-либо другом. Ты отдаешь себе отчет в этом, когда смотришь фильмы. Партизаны, которых показывают, одеты в кубинскую форму. И они всегда темнолицые и бородатые, там не увидишь блондинов. Я никогда не встречал партизан-блондинов в учебных материалах. Я обратил на это внимание. Иногда это даже индейцы…

Журналист: И где, как ты думаешь, они заражаются этим страхом перед партизанами? Кто внушает его им?

Гонсалес: Американцы, и там, где они, эти люди, проходят обучение. Офицеры проходят это обучение в Панаме, а сейчас их направляют и в другие места, думаю, что даже в сами Соединенные Штаты. Но для них это предмет большой гордости: «Я получил образование в Панаме», «Я родился в рубашке», — говорят они.

Журналист: Говорят они когда-либо о враге?

Гонсалес: Этот враг — «красный».

Журналист: Что именно они говорят о враге?

Гонсалес: Что? Есть разного рода враг. Есть «враг территориальный» — об этом они говорят много, — и территориальный враг для них — это Аргентина, Перу и Боливия.

Журналист: Что они говорят о Боливии?

Гонсалес: Я вспоминаю, что однажды там, в Боливии, были волнения в войсках. И нам говорили, что враг или красные подходят сюда, к границам.

Журналист: Иными словами, красными были боливийские военные?

Гонсалес: Верно то, что они никогда не говорили ни о военных, ни об армии. Просто говорилось о «красных», об «армии красных». Они не говорили, что это армия Боливии или Перу, а что на границе с Боливией стоит «красная» армия. Это было в 1969 году. Говорили, что был кризис, что дело шло к кризису. Что было на самом деле, не знаю. Нет никакой информации, всем заправляют они, офицеры. К примеру, радио, мощный радиоприемник: им управляет офицер, а тебя и близко к нему не подпускают; и газеты до тебя не доходят, особенно когда ты на казарменном положении; никакие известия до тебя не доходят, ничего. Тебя лишают возможности слушать радио, устраивают общие проверки всего, что у тебя есть. И человек остается в абсолютном неведении. Все новости сообщают нам офицеры. Например, когда в октябре 1970 года убили генерала Шнейдера, сообщение было таким: «Они обесчестили мундир, поэтому вооруженные силы в этот момент находятся в состоянии боевой готовности номер один».

Журналист: А говорилось о том, кто убил генерала Шнейдера?

Гонсалес: Нет. Нас подстрекали, нас готовили к тому, что мы должны были выступить. Вначале нам говорили: «Здесь будут бои». И вручили нам боевое оружие. И ясно, что я получил полное представление обо всем только тогда, когда демобилизовался. В казарме ничего не было известно. Когда победил президент Альенде, это привело к хаосу внутри армии. К страшному хаосу. Были шумные собрания офицеров, и образовалась пропасть между ними и нами, а среди офицеров шли собрания и разговоры.

Журналист: А в день, когда на пост президента вступил Альенде?

Гонсалес: В этот день я находился в казармах офицерского училища «О’Хиггинс». Вооружен был автоматом с тремя тысячами патронов; приказ, который я получил, состоял в том, чтобы в случае соответствующего приказания выходить на улицу и стрелять в ноги каждого, кто встанет на пути. А по радио раздавалось: «Народ Чили выплеснулся на улицы, чтобы встретить Сальвадора Альенде». Так мы слушали новости. И я был свидетелем ужасных вещей. Например, в казармах находились и папенькины сынки, кадеты[18], курившие марихуану.

Журналист: Кадеты? Кадеты курили марихуану?

Гонсалес: Конечно, курили марихуану… Некоторые опьянели от курения. Была драка, поскольку один из кадетов был левым и стал говорить: «Нет, Альенде должен победить, на выборах должно победить Народное единство». Тогда другой подошел и ударил его. Пришел караул и увел их.

Журналист: То есть в день прихода к власти Альенде ты имел приказ выйти на улицу с автоматом и стрелять в ноги?

Гонсалес: Мы спали. Мы были все на месте, около 400 человек. Все в полном боевом снаряжении и боевой готовности. Парашюты были погружены на грузовики, поскольку говорили, что возникли какие-то проблемы в Арике и, стало быть, мы должны были бы направиться туда. Нам ставили боевые задачи, я лично имел приказ убивать. Стрелять в толпу. Лучше сказать, не убивать, а стрелять в ноги.

Журналист: А почему не убивать, а стрелять в ноги?

Гонсалес: Я не знаю, но таков был приказ. Видимо, они должны были захватить пленных или прикончить их позднее, не знаю. Я не понимаю этого.

Журналист: Кто отдал этот приказ?

Гонсалес: Мне передал его лейтенант Лаббе, офицер моей роты. Он был сыном моего командира полка полковника Лаббе.

Журналист: Он из «черных беретов»?

Гонсалес: Да, из «черных беретов» и прошел курс в Панаме.

Журналист: А ваш непосредственный командир?

Гонсалес: Майор Эскауриаса? Он тоже в тот день был с нами. Он сказал: надо хорошо отдохнуть, поскольку у нас будет много работы, неизвестно, что может случиться. А лейтенант Лаббе сказал нам, что мы должны пойти, поскольку… и дальше он говорил уже ни о красных, ни о синих, ни о зеленых, а заговорил прямо о том, что враг идет уничтожить нашу страну и что Альенде — это враг, негодяй, и говорил если и не о «босяках», то о том, что последователи Альенде — это быдло или что-то в этом роде. И нам необходимо уничтожить все это быдло, не допустить, чтобы Альенде стал президентом. Поскольку если Альенде будет президентом, то настанет конец армии, нас ликвидируют. Что это будет только один хаос, что они уничтожат страну. В конечном счете говорил о тысячах вещей. Но был и унтер-офицер, единственный, кто заявил: «Браво, Альенде», — и аплодировал ему, но уже после я догадался, что тип был из военной разведки и провоцировал нас.

Журналист: Служба военной разведки, как она работает?

Гонсалес: Ее агенты находятся среди нас. Как все мы, но больше занимаются обучением. Таких инструкторов готовят в Панаме. Агент службы военной разведки может быть картографом, радиооператором, но вдруг ты видишь его заряжающим пистолет 45-го калибра и в качестве охраны сопровождающим другого.

Журналист: Велика ли служба военной разведки? И насколько она эффективна?

Гонсалес: Достаточно велика. В течение какого-то времени она занималась тем, что охраняла людей от крамолы. Потом с приходом Альенде занималась чем-то другим. Ее люди стали отращивать волосы, одеваться в гражданское, и о том, что они делали вне части, они докладывали майору Эскауриасе, а потом вновь назначенному командиру Итуриаге. А Эскауриасу направили в Соединенные Штаты.

Чему учат в Форт-Гулике?

Учебные планы Форт-Гулика, которые оказались столь полезными генералам чилийской хунты при подавлении недовольства трудящихся, огромное внимание уделяют развенчанию марксизма, приданию ему, можно сказать, дьявольского обличья. Это отражено в обильных теоретических курсах, включенных во все учебные программы. Особенно показательны в этом отношении названия курсов в «Школе Америк»…

Трехнедельный курс для офицера-информатора (0–4) включает тему «Введение в информационную деятельность», один из разделов которой именуется «Коммунизм против демократии».

Курс 0–6 («Противопартизанские операции», раньше он назывался «военные операции») для лейтенантов и капитанов предусматривает обучение 40 человек в течение 10 недель. Его цель: подготовить офицеров на уровне ротного командира и специализировать их как командиров частей, предназначенных для выполнения задач внутренней безопасности, борьбы с партизанами, психологических операций, действий против гражданского населения, разведки и техники воздушного транспорта, применяемого в противопартизанских операциях.

Тема «Введение в специальную войну» включает раздел «Коммунистические доктрины». Другие темы — чтение карт, оказание первой помощи, физическая подготовка, связь и сигналы, умение владеть оружием, разведка, полицейские методы, основы инженерных знаний, действия против гражданского населения, психологические операции, борьба с партизанами, воздушные операции и обучение выживанию в тропических условиях.

Курс 0-6А для майоров (30 человек сроком на 20 недель) по теме: «Вопросы разведки и военной полиции»— включает раздел под названием «Коммунистическая идеология и национальные задачи».

Курс 0–7 для 34 человек (в течение 5 недель) так определяет свои основные цели: дать учащимся отличное представление о роли местных, районных и общенациональных институтов в деле пресечения или борьбы с беспорядками в городах; углубить знания в определении разницы между городскими и сельскими мятежами.

Назначение курса «Борьба с мятежами в городах» состоит в изучении теории, тактики и оснащения Действий против мятежников в городских зонах, полицейских акций, их организации. Занятия проводятся как приглашенными преподавателями, так и слушателями.

Требования, предъявляемые к слушателям этого курса, гласят, что учащиеся должны быть в чине от майора до полковника. Соответственными званиями должны обладать и представители полиции и других правительственных учреждений, которым поручена охрана гражданского порядка и общественной безопасности. Каждый слушатель курса должен быть готовым прочитать 30-минутную лекцию о зонах беспорядков и методах, применяемых для пресечения или ликвидации городских мятежей или гражданских беспорядков в своей стране; обрисовать снаряжение, используемое в его стране для борьбы с городскими беспорядками.

Курс «Военная полиция» (0–9) включает раздел, именуемый «Коммунистическая угроза», который трактует вопрос о «природе мирового коммунистического мятежа», а также тему «Коммунистическая идеология и демократия». Курс длится 11 недель и предусматривает выпуск 35 слушателей одновременно, которые в то же время должны сдать экзамены за неполную среднюю школу, получить основы военной подготовки и овладеть общими знаниями в области деятельности военной полиции. Курс готовит будущих инструкторов и включает в себя тему «физической безопасности и безопасности видных лиц», а также основы криминалистики и методы обучения рядового состава.

Цель курса подготовки офицера военной разведки состоит в «изучении коммунизма, угрозы, которую он несет, и мероприятий военной разведки, используемых против этой угрозы». Курс длится 19 недель и предназначен для 40 человек. Все слушатели отбираются из числа офицеров, имеющих опыт командования войсками, прошедших проверку и получивших право пользования секретными материалами. Окончившие курс возвращаются в свою страну в качестве инструкторов. Некоторые из изучаемых дисциплин относятся к общим вопросам военной разведки, техники допросов и военной безопасности. Проводится полевая практика.

Курс 0-27 (Основной курс офицера боевых частей) предназначен для 40 слушателей и длится 18 недель. Его цели: подготовка слушателей к командованию небольшими подразделениями, предназначенными для борьбы с партизанами, введение слушателей в военную доктрину и технику армии Соединенных Штатов в области тактики мелких подразделений и ее вспомогательных служб, подготовка слушателей в области военно-парашютной службы.

Кроме того, курс включает в себя такие разделы, как военная разведка, «способность командовать», операции против мятежников, а также операции в джунглях, в горах и на воде.

Даже в такие курсы, как интендантские (0-26) или курсы механиков-водителей (0-40), включаются темы, подобно «Природа коммунистической опасности», «Лицемерие коммунистической теории», «Латиноамериканские организации на службе коммунизма» и т. д.

Среди курсов для латиноамериканских военных самым продолжительным (40 недель) является Ц-1 или основной офицерский курс для 60 человек. Его назначение— готовить выпускников латиноамериканских военных училищ для успешной сдачи экзамена на офицера сухопутных войск и одновременно обучить их военно-парашютному делу.

Среди учебных тем числятся химическая защита и радиоразведка, ораторское искусство и редакторское дело, военная разведка, операции против мятежников и различные разделы по тактике применения короткоствольного оружия, автоматов, противотанкового оружия и т. д. Курс заканчивается «ознакомительной поездкой» по различным военным базам в Соединенных Штатах.

В «Школе Америк» преподаются также курсы по борьбе с мятежами (Ц-4) и операций по внутренней безопасности (Ц-6). Они предназначены для слушателей военных училищ.

Курс обучения кадетов (Ц-3) продолжительностью 3 месяца отводит 100 часов «общим темам», среди которых фигурирует «Политика и теория коммунизма».

Но если «Школа Америк» берет на себя обязанность вдалбливать свою идеологию в головы кадетов, только что закончивших или еще не закончивших курс своих военных училищ, то она не оставляет без внимания также и офицеров, которые уже достигли командных высот в соответствующих учреждениях. Таков, например, командный и штабной курс (0–3) для майоров, которые в предварительном порядке должны сдать экзамены и показать определенный уровень по таким разделам, как «Природа коммунизма», «Коммунизм на практике», «Схемы коммунистической агрессии». Лекции специально приглашенных преподавателей охватывают такие темы, как «Природа современного коммунизма», со ссылками на европейские социалистические страны. Курс продолжительностью 40 недель заканчивается классической «ознакомительной поездкой» по военным центрам, а также по увеселительным и туристическим местам Соединенных Штатов.

Специальный курс для офицеров и унтер-офицеров «Криминалистические исследования в военной полиции» (ОЕ-12) предназначен для полицейского персонала. Несмотря на чисто специальное свое название, он включает целый раздел «Коммунистическая угроза» с такими темами, как «Саботаж и контрсаботаж», «Природа мирового коммунистического мятежа», «Коммунистическая идеология». При изучении темы «Гражданская война и борьба с мятежами» вновь трактуется вопрос о «Коммунистической угрозе», на этот раз со ссылками на пример Латинской Америки.

Другой курс, предназначенный для подготовки будущих инструкторов, — это курс Е-11 для унтер-офицерского состава военной полиции, включающий 34 слушателя. В течение 10 недель курсанты обучаются «знаниям и технике военной полиции», их готовят для «организации, обучения и руководства персоналом военной полиции в обеспечение военных операций». Учебные планы включают изучение элементов операций по борьбе с мятежниками, криминалистической экспертизы, охраны высокопоставленных лиц и т. д., но они также имеют тему «Коммунистическая угроза».

Курс радиооператоров сухопутных войск (Е-23) включает раздел «Гражданская война» с темами: «Причины и корни повстанческих движений», «Природа коммунистической угрозы в Латинской Америке» и «Военные, политические, социологические программы общественного развития, которые должно ввести правительство в целях установления контроля над повстанческими движениями на всех этапах их развития». Эта тема является составной частью и такого курса, как курс для унтер-офицеров интендантской службы (Е-26). Даже курс для фельдшеров (Е-30) включает раздел «Разведка и безопасность» с темой о «Природе мирового коммунистического мятежа», а курс подготовки мастеров по ремонту оружия для сухопутных войск (Е-44) — тему «Повстанческие движения, психологические операции и основы информации, необходимой для обеспечения операций по борьбе с мятежниками».

Более специализированным является курс Е-16 для унтер-офицеров военной разведки. Курсанты здесь должны иметь чин не ниже капрала и образование не менее 6-летнего и предварительно пройти курс основ боевой и разведывательной подготовки, особенно для курса Е-15. Этот последний предназначен для тех, кто «может свободно изъясняться и писать и имеет законченное среднее образование». Окончившие курс получают специальность «следователя военной разведки».

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Ты мне рассказывал о каких-то занятиях по допросу. Чему вас учат? Какова методика допроса?

Гонсалес: Речь идет о вещах практических. Тебе уродуют пальцы, загоняют деревянные спички под ногти.

Журналист: Что же, и вас тоже пытали?

Гонсалес: Конечно. Те же самые инструкторы. У нас спрашивали имя, фамилию. «Как тебя зовут?», «Номер воинского билета… кто его знает… видимо, 36-50-46, третья дивизия». Это все, больше ничего нельзя говорить. Тебя спрашивают, что ты делал там-то. Тебя учат доказывать свою непричастность к такому-то делу, говорить, что ты гулял или играл в футбол. Тогда тебя начинают прижигать сигаретами.

Журналист: Они сами своих же людей прижигали?

Гонсалес: Конечно. В живот и еще ниже. Это очень болезненно. И нам загоняли спички под ногти. Многие не выдерживали и начинали говорить. Другие нет. Тебя начинали бить. То есть они хотели добиться того, чтобы ты молчал. И я скажу тебе, что своего они добивались. Большая часть курса молчала.

Журналист: И тебя тоже пытали?

Гонсалес: Да.

Журналист: Сколько раз?

Гонсалес: Четыре раза.

Журналист: И они проделывали с тобой все, о чем ты только что мне рассказал?

Гонсалес: Конечно. Лейтенант Лаббе тоже проводил с нами теоретические занятия по допросу и занятия по прыжкам с парашютом и…

Журналист: Извини, но давай по порядку. Ты мне уже рассказывал о практических занятиях по допросу. А как проходили теоретические занятия? Чему вас учили?

Гонсалес: Нас убеждали, что человек испытывает страх перед человеком в форме. Партизаны — это люди, стоящие вне закона. А человек в форме — защищает закон и имеет власть и силу. Поэтому партизан тебя боится. Второе, партизан будет молчать. Он знает, что если будет говорить, то, поскольку он стоит вне закона, этот закон его накажет. Отсюда я должен показать ему, что законы хорошие, что они справедливые. Хотя после его и бросят в тюрьму на 20 лет или расстреляют, если будет состояние войны, все равно я должен доказать допрашиваемому, что он должен говорить. Каковы в этом случае методы? Во-первых, я должен быть жестким, до такой степени жестким, чтобы он устал. Допрашиваемому надо показать, что я тот, кто командует, поскольку сила на моей стороне. Потом другой из допрашивающих должен обращаться с ним мягко, сказать ему: «Мой друг, расскажи обо всем, о чем он просит, потому что если ты этого не сделаешь, то в накладе окажешься только ты». И тогда наступает другая фаза допроса — пытка.

Журналист: В этом состояли занятия лейтенанта Лаббе? Он вас тоже учил пыткам?

Гонсалес: Конечно. Это называлось «Методы допроса».

Журналист: Как проходили занятия по пыткам?

Гонсалес: Занятия были практическими. Нас били, нам загоняли спички под ногти.

Журналист: Вас, своих учеников, он пытал?

Гонсалес: Конечно. Не только он, но также и другие офицеры и унтер-офицеры; инструкторы были разные. Нас хватали, подвешивали на шнуре за пальцы. Нам говорили: когда перед вами мятежник и он не хочет говорить, нельзя терять время, надо бить его постоянно, не надолго оставлять в покое, чтобы он прочувствовал боль и об этой боли только и думал. Какие здесь методы? Если ты подвешиваешь его на шнуре за пальцы рук, то подтягиваешь его так, чтобы он мог опираться только на пальцы ног, и не даешь ему опираться на всю ступню, а подвешивать надо к потолку или балке. Далее, партизан подвешен и подтянут на носки. У него затекают пальцы, и он испытывает адскую боль. В то же время все это ты делаешь не в полную силу, не для того, чтобы убить его. Партизану не остается ничего иного, как думать и испытывать боль. Искать путь к тому, чтобы избавиться от нее, а для этого надо говорить.

Журналист: Это одна из пыток. Чему вас учили еще?

Гонсалес: Раздеть человека и заставить его бегать босым по камням, среди колючек. Угрожать зажженными сигаретами, поднося их близко к щекам, к глазам, ко рту, к губам. Подносить их как можно ближе, чтобы чувствовать жар, обжигающий кожу, но до конца дело не доводить.

Журналист: Потому что это оставляет следы?

Гонсалес: Да. Нас учили, что надо приближать горящий окурок настолько, чтобы он жег тело, но не гас. Приближать его к соскам, к яичкам.

Журналист: Женщинам тоже?

Гонсалес: О женщинах они говорили, что для них существует другая система, так как женщина-партизанка очень опасна. Они часто повторяли, что женщины очень опасны, что они экзальтированны и проституированны и ищут только мужчин и для этого идут в партизаны, чтобы иметь этих мужчин. Поэтому лучше всего в их присутствии бить и истязать мужчин или детей, которых они больше всего любят. Что это очень подходящий метод и всегда приносил хорошие результаты.

Журналист: Помимо занятий по выживанию, по парашютизму, допросам, какие еще были курсы?

Гонсалес: По разведке.

Журналист: И в чем они состояли эти курсы по разведке?

Гонсалес: Военная разведка. Нас обучали этому в известных пределах, не больше. Очевидно, нам не объясняли всего. Они не знали точно, кто из нас уйдет из армии, а кто останется. В этом отношении они всегда старались воспитывать в нас «дух кастовости» с тем, чтобы мы оставались в армии, при этом нам говорили, сколько мы будем получать. Но военная разведка основывается на двух вещах: не дать информации и получить эту информацию. Последнее достигается через допросы. Иначе говоря, надо захватить кого-то, кто что-то знает о других, допросить его, убить, уничтожить и закопать его. Понятно тебе? Иными словами, допрашивать, пока человек может говорить, а когда он умирает, надо сделать так, чтобы замести следы и не дать красным узнать, что мы получили о них информацию. В этом состоит военная разведка.

Журналист: Вам когда-либо говорили о марксизме?

Гонсалес: Однажды один из офицеров прибыл к нам показать кино и провести беседу. И он рассказывал о марксизме. Он сказал, что есть такое философское течение, которое называется марксизмом, но он говорил, что его приверженцы — люди, которых обуял лукавый, люди, распространяющие самые дьявольские идеи. Идеи о том, как убивать и разрушать мир и сеять ненависть. А наша задача состоит в том, чтобы с оружием в руках бороться с этими идеями. И что бог поможет нам искоренить коммунизм в мире. Вот что я более или менее помню об этом.

Глава III

Во всевозрастающей степени нынешние внутренние конфликты в латиноамериканских странах разрешаются сегодня путем открытого и чуждого вмешательства внутренней военной элиты[19].

Думаю, что, за исключением генерала Руиса, два других главнокомандующих, Пратс и Монтеро, были под дьявольским влиянием этого сатаны [Альенде]…[20]

Обрабатывать и направлять

В идеологической обработке, применяемой Пентагоном для иностранных офицеров, упрощенческая формула: дьявольский коммунизм против пресловутой голубенькой демократии американского образа жизни, не ограничивается только воздействием на персонал с низким образовательным уровнем. Напротив, эта основополагающая концепция фигурирует в учебных программах любого уровня, включая и программы, предназначенные для высшего офицерства, обучающегося на различных курсах в разных высших учебных заведениях на территории Соединенных Штатов.

Одним из таких заведений является Межамериканский военный колледж, созданный в 1962 году в период перестройки всей системы обучения, проведенной в ответ на устрашающую победу кубинской революции. Колледж имеет девятимесячные курсы, предназначенные для офицеров, достигших как минимум чина подполковника. Он расположен в Форт-Лесли Ж. Маккнир в Вашингтоне рядом с Высшей военной академией.

Около 50 процентов учебного времени отведено идеологической обработке в антикоммунистическом духе. Специалист по этим вопросам Эдвин Леуэн указывает, что главный упор в лекциях делается на «бедствиях, которые несет с собой коммунизм», и в то же время очень мало говорится о каких-либо положительных сторонах демократической системы правления. Официальный язык — испанский; не разрешается вести записи и делать заметки, все слушатели должны сдавать зачеты.

Обучение, несмотря на его название «межамериканское», ведется всегда под руководством американского генерала; профессорско-преподавательский состав подбирается Пентагоном, он же составляет и учебные планы курсов. По окончании обучения каждый курс совершает поездку по Соединенным Штатам, посещая при этом не только военные базы, но и такие учреждения, как Межамериканский Банк развития и резиденцию Панамериканского союза в Вашингтоне. Последний имеет свои филиалы во многих странах Латинской Америки. Курс в среднем насчитывает 35 слушателей. За первые шесть лет существования колледжа его окончили 227 высших латиноамериканских офицеров.

Но наиболее известен среди высшего офицерства континента Общекомандный и штабной колледж в Форт-Ливенвурте. В отличие от «Школы Америк» и Межамериканского военного колледжа в колледже в Форт-Ливенвурте иностранные слушатели живут и учатся вместе со своими американскими коллегами, представляющими наиболее подготовленную часть военных этой страны: будущих старших офицеров и генералов.

Десятимесячные курсы предназначены для наиболее способных и честолюбивых профессиональных военных Соединенных Штатов. В учебных планах значительное внимание уделяется вопросам геополитики; 10 процентов учебного времени посвящено антикоммунистической обработке. Примерно около двух третей остального времени отводится курсу разведки и оперативному искусству, сбору и обработке информации и планированию операций в различных вероятных ситуациях, в которых слушатели должны выполнять различные функции. Остаток времени занимает изучение «гражданских дел», административных или кадровых вопросов и т. д.

Учебный и дополнительный материал включает в себя большое количество аналитических работ по марксизму. В этих материалах нигде не ставятся под сомнение подлинно контрреволюционные и прямо реакционные действия, направленные на пресловутую «защиту высших интересов Соединенных Штатов»: не подвергается сомнению и постулат о том, что интересы латиноамериканских стран идентичны интересам Соединенных Штатов и в конечном счете процветанию крупных американских компаний.

На командные и штабные курсы Форт-Ливенвурта иностранные слушатели начали прибывать еще в 1908 году, когда мексиканский диктатор Порфирио Диас направил туда учиться некоторых военных своей армии. До 1942 года курсы закончило всего 49 офицеров из 10 стран. За период с 1943 по 1959 год число иностранных слушателей увеличилось до 1750, а к концу 1970 года — до 3309.

В настоящее время иностранные слушатели — от 100 до 150 человек в год — составляют 10 процентов всех выпускников. Их уже считают не просто иностранными военными слушателями, а «союзными офицерами». Главная задача общекомандного и военного колледжа в отношении «союзных офицеров» состоит в «воспитании и укреплении чувства сопричастности интересам Соединенных Штатов», цель, для достижения которой в качестве основного средства используется постоянное стремление «укреплять дружбу» с американскими офицерами.

Речь идет о том, чтобы не только предотвратить возможные симпатии к марксизму или Советскому Союзу, но также не допустить и «нейтралистских» настроений, добиваясь укрепления чувства недоверия к любому правительству, которое не следует слепо курсу Вашингтона.

Результаты обучения в Форт-Ливенвурте, по мнению одного американского специалиста, выше, чем в других военно-учебных заведениях, поскольку здесь иностранные офицеры подвергаются более тонкой идеологической обработке, а также имеют постоянные контакты с более интеллигентными американскими офицерами, специально подобранными и хорошо обученными для выполнения своей задачи «завоевывать сердца». Во многих странах создаются клубы «Ливенвурт» из бывших слушателей колледжа, как местных, так и американских, проходящих здесь службу в качестве военных представителей, членов военных миссий и т. д.

Нередко также бывшие выпускники колледжа продолжают получать журнал Общекомандного и штабного военного колледжа «Милитар ревью», который в 1970 году отметил 25-летие своего выхода на испанском языке. Несмотря на то что журнал предназначен для высшего офицерского состава, тем не менее в помещаемых в нем статьях коммунистов изображают как людей демонических и почти оборотней, а Соединенные Штаты как страну — спасительницу мировой демократии. В одной из статей за 1971 год даже одобрялись кровавые военные перевороты как метод нейтрализации (что в обиходе означает свержение) националистических или народных правительств, которые обвинялись в «коррупции».

С 1952 года «Милитар ревью» издается и на португальском языке специально для бразильских военных.

С другой стороны, следует отметить, что наиболее длительную и интенсивную идеологическую обработку проходит сравнительно небольшая группа иностранных военных, обучающихся в крупных американских военных заведениях, таких, как в Вест-Пойнте (высшее армейское училище) и в Аннаполисе (высшее военно-морское училище). В обоих заведениях в профессорско-преподавательский состав включены специалисты в области политики, рекомендованные государственным департаментом. Начиная с 1967 года расширена программа обмена кадетами Вест-Пойнта и различных военных заведений латиноамериканских стран, в частности с военной школой «Бернардо О’Хиггинс» в Чили. В марте 1969 года кадеты из 17 стран проходили обычный четырехгодичный курс в Вест-Пойнте. Наряду с учебными заведениями в Форт-Ливенвурте и в Вест-Пойнте одним из первых военноучебных заведений, принявших иностранных слушателей, была военная школа сухопутных войск американской армии в Форт-Беннинге, штат Джорджия. Первые латиноамериканские военные прошли там курс еще в 1939 году. В 1959 году по «Союзнической учебной программе в Форт-Беннинге» выпущено более 800 офицеров из 30 стран, это число значительно возросло в 60-х годах.

В конце 60-х годов тогдашний начальник школы отмечал, что «уроки, полученные этими союзными офицерами, найдут свое отражение в ближайшие годы в доктринах и практике их собственных военных институтов, а установленные личные отношения дружбы помогут в будущем нашей стране на многих уровнях…». Преследуя эти цели, военная школа в Форт-Беннинге обучала в 1970 году 350 иностранных офицеров из 50 стран.

Рассказ депутата Ореля Висиани

После трех месяцев пребывания в посольстве, где мне дали убежище, я наконец покидал страну. В аэропорту нас встретило большое количество военных, хотя нас было всего девять человек: со мной уезжали другие руководители и парламентские деятели Народного единства.

Наш багаж подвергли строжайшей проверке. Досмотр продолжался два часа, хотя у меня всего-то и было, что одно место и ручной чемоданчик. Во время досмотра произошел очень знаменательный разговор с офицером, производившим проверку моего багажа. Начался он с того, что офицер назвал мое имя: «Орель Висиани». Я заметил ему: «Прошу прощения, я — депутат Висиани», — а он мне ответил: «Вы уже не депутат, вы им были».

Тогда я сказал ему: «Вы можете спросить тысячи рабочих в Тарапака, голосовавших за меня, перестал ли я быть или продолжаю оставаться парламентарием, который представляет их интересы». Он посмотрел на меня и сказал: «Нет, это уже не так. Кончился ваш парламент. Последнее слово сказали мы, а люди, что за вас голосовали, уже ничего не должны говорить».

На это я ему заметил: «Вы заблуждаетесь. Вы можете иметь все оружие, но последнее слово скажет народ, его всегда говорят массы, и на этот раз будет так же. Здесь еще не сказано последнее слово».

Тогда собеседник мой помолчал немного и затем сказал мне: «Честно, вы думаете, что здесь еще не сказано последнее слово?» Я ответил ему, что именно так и думаю. «Но что вы можете сделать? Если в нашем распоряжении вся власть, все оружие, наконец…» А я ему сказал: «Хорошо, у вас будет сейчас все оружие, но вы идете против истории; мы же те, кто идет вперед».

Офицер, кажется, ничего не понял. Наш разговор прервался. Он задавал только некоторые вопросы вроде того, везу ли я оружие, микрофильмы? Не стоило даже отвечать, поскольку эти вопросы были нелепостью, если учитывать условия нашего выезда. Позднее он задумался и сказал мне: «Послушайте, относительно этой вашей веры в то, что вы выиграете… Я хотел бы задать вам один вопрос». И затем добавил буквально следующее: «Для меня уже не составляет проблемы этот разговор с вами, поскольку вы уезжаете из страны if все, что вы скажете, уже не будет иметь никакого значения. О сказанном вами никто не узнает, потому что мы контролируем все: радио, печать, все… О любом заявлении, сделанном вами за границей, мы можем сказать, что все это ложь и точка. Но я вам скажу, что все, что говорилось о пытках, правда. Действительно мы пытаем людей, используя для этого все средства… Но тем не менее мы не смогли сломить вас. В то время когда мы сдираем с вас шкуру — он так и выразился: сдираем шкуру, — бьем вас и пинаем, вы продолжаете настаивать на своем. Почему вы такие упрямые, почему никогда не сдаетесь? Какой дьявол дает вам силу? Скажите мне правду, я откровенен с вами, вы можете быть откровенны со мною. Это какой-то наркотик, таблетка, инъекция? Какой наркотик используют коммунисты для того, чтобы стать такими фанатиками?»

Я ответил, что глупо так думать. Но он продолжал настаивать: «Нет, все-таки есть что-то такое. Вам дают какой-то наркотик». Тогда я сказал ему: «Да, в определенном смысле есть нечто, скажем, есть стимул, этот стимул — марксизм-ленинизм. Эта наша теория вселяет веру в будущее, потому что это научная теория, которая позволяет нам глубоко анализировать общественные процессы…» Говорил так, чтобы он мог понять. Но он снова оборвал разговор, а затем после длительной паузы возобновил его, теперь уже впервые с простодушным видом на лице. «Хорошо, — сказал он мне, — я хочу попросить вас об одном одолжении. Я — антимарксист, все мы противники марксизма; мы и переворот совершили именно для того, чтобы искоренить «рак марксизма». Мы насмерть боремся с марксизмом… Однако поверьте мне, у меня нет представления о том, что такое марксизм. Вы, марксист, могли бы объяснить, в чем он состоит?»

«Но, — сказал я ему, — я не могу объяснить вам это здесь, в момент, когда я должен вот-вот подняться в самолет». Он же настаивал: «Да, я понимаю, что это трудно, что это надо изучать, вы люди, в целом стремящиеся к знаниям, очень интеллигентные. Я не понимаю и того, почему вы столько учитесь. В конце концов, попытайтесь изложить мне все очень коротко».

Тогда я ответил: «Видите ли, марксизм-ленинизм— это научная теория, это именно то, что дает нам абсолютную веру в нашу конечную победу. Это та самая вера, которую сохраняют наши товарищи под пытками, под расстрелами, ибо они знают, за что умирают».

Он замолчал, закончил досмотр и, не говоря ни слова, ушел. Но после, когда мы поднимались в самолет, проходя между двумя рядами вооруженных солдат, вытянувшихся до самого трапа самолета— пятьдесят охранников на девять человек! — уже у двери ко мне подошел этот офицер и сказал: «Хотел бы попрощаться с вами… думаю, что вы вернетесь и что это будет очень скоро». И подал мне руку, и это было все. Произошло это 25 января 1974 года.

Кто же «враг»?

Программы идеологической обработки постоянно расширяются.

В Форт-Брэгге, где действует «Школа психологической войны армии Соединенных Штатов», уже в 1952 году начал читаться в рамках общего учебного процесса специальный курс, рассчитанный на четыре недели и называвшийся «Общественные науки, экономика Советского Союза и коммунистическая философия». В 1962 году к учебному плану добавили курс в 18 учебных часов: «Коммунизм и коммунистическая пропаганда». В том же году начальник школы информировал один из комитетов конгресса, что школа уделяет «большое внимание проблемам оказания помощи вооруженным силам дружественных стран в организации и руководстве психологическими операциями для того, чтобы предупредить или противодействовать коммунистической угрозе».

На курсах в Форт-Брэгге используется уже привычный образ «сатанинского» коммунизма в соответствии с инструкцией по армии за № 515-5, которая требует, чтобы офицеры, ответственные за составление «информационных программ» для иностранных слушателей, использовали бы ругательные эпитеты каждый раз, когда речь идет о коммунизме.

В Форт-Брэгге действует также важнейший центр специальной войны армии Соединенных Штатов, где с 1962 года открыт новый курс противоповстанческих действий, для которого Пентагон разрешил использование «материалов антикоммунистической обработки», указав при этом, что «военно-техническое обучение частично потеряет свой эффект, если оно будет вестись в идеологической пустоте».

Объектом практических боевых занятий на этом курсе противоповстанческих операций всегда является «коммунистический противник». Учебник на испанском языке, используемый на этих курсах с 60-х годов (учебник, который мы имели возможность просмотреть лично), определяет противника как «террористов-мятежников на службе международного коммунизма», фраза очень знакомая для всех тех, кто имел возможность слышать заявления членов чилийской военной хунты и других фашистских офицеров после чилийского переворота 11 сентября.

Слушателям курсов рекомендуется призывать на помощь небольшую группу американских экспертов (военных и гражданских), специализирующихся на проблемах противоповстанческой тактики, в случае если появится партизанское движение в их странах; это необходимо во избежание высадки крупного контингента американских войск, что может дать повод называть правительство этой страны «режимом — марионеткой» Соединенных Штатов. С другой стороны, один из учебников 1967 года отмечает, что если армия самой страны не добьется ликвидации повстанческого движения с помощью иностранных экспертов, то не должно исключаться и прямое вмешательство американских вооруженных сил. С 1962 года профессорско-преподавательский состав курса неизменно консультирует политический советник, который рекомендуется государственным департаментом.

Одновременно Форт-Брэгг является важнейшей базой специальных войск, или «зеленых беретов». Различные материалы свидетельствуют о том, что на практике (например, во Вьетнаме) эти части действуют в контакте с ЦРУ. В целом, по свидетельству одного из американских авторов, многие, из инструкторов специальных войск работают на ЦРУ, а в Форт-Брэгге, Форт-Гулике и других учебных центрах они ведут вербовку среди слушателей, добиваясь «отношений полного доверия» с иностранными офицерами.

Чтобы закончить этот краткий обзор основных заведений американской армии, в которых обучаются иностранные военные, мы должны упомянуть Форт-Кнокс, где начиная с 1963 года готовятся офицеры из некоторых стран, особенно африканских и ближневосточных, для того чтобы «защитить их правительства от мятежей и внутренних беспорядков», а также Окинаву, которая была местом пребывания Разведывательной школы тихоокеанской армии Соединенных Штатов, в этой школе, как и в Форт-Гулике, учатся исключительно иностранные курсанты, в данном случае из азиатских стран. За период 1958–1970 годов Разведшколу на Окинаве закончили 3670 курсантов из 16 стран. Обучение ведется на английском языке, нередко с переводчиками. Курсантами являются офицеры в чине до полковника; ежегодно в течение недели проводится семинар по психологической войне.

Военно-воздушные и военно-морские силы США также ведут подготовку иностранных офицеров, хотя информация об этом более ограниченна, чем о деятельности армии в этом плане. За 1950–1968 годы военно-воздушные силы Соединенных Штатов подготовили более 45 тысяч иностранных слушателей, эта цифра включает в себя не только офицеров, но и унтер-офицеров летного и технического состава. Еще тысячи военных получили образование по линии военно-воздушных сил в своих или третьих странах.

Наиболее старой базой, где проходят обучение иностранные военные, является база военно-воздушных сил в Альбруке, расположенная рядом с Форт-Гулик, в зоне Панамского канала. Регулярное обучение здесь налажено с 1943 года, хотя еще раньше латиноамериканские офицеры посещали ее в порядке «ознакомительных поездок». После войны в обучении был небольшой перерыв, а с 1947 года база вновь стала действовать под названием «Американская военно-воздушная школа для Латинской Америки». До начала 60-х годов она являлась главным образом центром обучения унтер-офицерского состава военно-воздушных сил и технических специалистов, имела курсы по обслуживанию самолетов, авиационной технике и т. д.

Офицеры-пилоты направлялись на обучение в Соединенные Штаты, пройдя предварительно курсы английского языка на военно-воздушной базе Лекланд в Техасе.

В июле 1963 года открылся новый курс «по обучению гражданским действиям». Его первейшей целью было предотвращение «потенциально революционных ситуаций» и завоевание популярности среди народа путем оказания медицинской помощи там, где ее не хватало.

С 1964 года программа курсов в Альбруке была пересмотрена, а два года спустя академия получила свое новое, менее одиозное название — Межамериканская военно-воздушная академия. На этой же самой базе была создана и школа по выживанию в тропиках, в которой проходили обучение как иностранные военные, так и персонал военно-воздушных сил Соединенных Штатов. К июлю 1968 года курсы выживания в джунглях или океане прошло 1600 человек. Среднее количество учащихся поднялось с 340 человек в год до 450 после 1966 года. В 1968 году в академии насчитывалось 600 слушателей, прибывших из 15 латиноамериканских стран.

В Межамериканской военно-воздушной академии также придается большое значение воспитанию в среде слушателей чувств «дружбы и доброго отношения к Соединенным Штатам». Схема та же, что и в армии: идеологическая обработка в антикоммунистическом духе наряду с широкой программой «общественных» контактов, спортивных состязаний, персонального «опекунства» (общественных покровителей), организации праздников, танцев, прогулок и т. д.

Различные авторы подчеркивали особую важность этой академии, поскольку в Латинской Америке нередки соперничество и даже враждебность между отдельными родами вооруженных сил, и утверждали, что «роль, которую играют тактические части военно-воздушных сил, оказывается часто решающей в переворотах или попытках военных переворотов», не всегда соответствует действительности.

Более высокий уровень подготовки дается на военно-воздушной базе в Максвэлле, штат Алабама, где имеется Военно-воздушный университет/включающий в себя школы различного уровня: Школа командиров эскадрилий, Командная и штабная академия и, наконец, Военно-воздушный колледж, который по своему уровню соответствует Высшей военно-воздушной академии. Во всех трех заведениях обучаются иностранные слушатели.

Среди чилийских выпускников этого военного комплекса можно назвать бригадного генерала авиации Серхио Фигероа Гутьерреса, который в 1961 году прошел командный и штабной курс в Максвэлле. После военного переворота Фигероа, бывший во времена Народного единства военно-воздушным атташе чилийского посольства в Вашингтоне, а позднее представителем военно-воздушных сил Чили в Межамериканской хунте обороны, стал первым министром общественных работ фашистской военной хунты.

Наибольшее число иностранных офицеров заканчивает Школу командиров эскадрилий. В курс обучения входит тема «Общественные и международные дела», которая в свою очередь имеет раздел «Теория и практика коммунизма в Советском Союзе». Иногда слушателям показывают фильмы вроде «Коммунизм и вы».

Военно-воздушный колледж ежегодно готовит 200 слушателей, все в чине полковника или генерала. Учебная программа здесь включает главным образом изучение вопросов геополитики.

Программы «общественных» мероприятий для иностранных слушателей Военно-воздушного университета первостепенное значение придают встречам с выдающимися «людьми делового мира».

Журнал университета «Эр юниверсити ревью» издается на испанском и португальском языках и распространяется среди слушателей из Латинской Америки.

Командная и штабная академия, созданная в 1946 году, начала действовать по полной учебной программе только с 1954 года. Курс продолжался 40 недель и делился на академические семестры; иностранные офицеры проходили только первый семестр продолжительностью 15 недель. 10 процентов учебного времени отводилось политической обработке учащихся. В 60-е годы среднегодовое число слушателей достигало 600 человек, как американцев, так и иностранцев. Учебные планы подчеркивали «ясное различие между противником и свободным миром».

Выдержки из показаний командира эскадрильи военно-воздушных сил Чили Аламиро Кастильо Алиага

Использование чилийских вооруженных сил против народа значительно облегчалось идеологическим проникновением. Чилийские вооруженные силы были объективно подчинены американскому влиянию в силу следующих обстоятельств: почти вся военная техника была американская — самолеты, танки, военные корабли, боеприпасы, бомбы, ракеты, пушки, пулеметы и т. д. Учебники и инструкции (пособия по уходу за техникой, учебник по организации снабжения) тоже были американскими, на английском языке.

Оперативная тактика была американской. Обучение велось в Соединенных Штатах или в Чили в соответствии с решением американцев, финансировалось оно тоже с американской «помощью».

Курсы разведки и контрразведки были сориентированы на борьбу против коммунизма. Говоря о «противнике», имели в виду именно это. Это было правильным для Соединенных Штатов, поскольку под словом «противник» американский солдат имеет в виду коммунистические страны. И хотя для чилийцев это было не то же самое, оно было усвоено от Соединенных Штатов.

Любой курс в Соединенных Штатах начинался с контрразведки, ибо говорилось, что «враг подслушивает», «надо думать о безопасности» и т. д. Противник же всегда один — коммунизм.

В закрытом учебнике американских вооруженных сил по государственным переворотам прежде всего говорится о необходимости жестоко подавлять народные силы, то есть доводить дело до полного их уничтожения без жалости и сострадания. Громить до конца, полностью используя все имеющиеся в распоряжении огневые средства. Затем в учебнике говорится о ликвидации руководящего аппарата политических партий посредством массовых облав и призывов к обывателям доносить добровольно обо всем, что они знают. Тотчас после этого необходимо переходить к «выборочным репрессиям» и использованию любых средств, даже самых жестоких, для получения информации. Планируется создание концентрационных лагерей, превозносится использование насилия как средства запугивания. Военно-воздушные силы используются для нанесения ударов по определенным целям, в нашем случае по дворцу «Ла Монеда» и президентской резиденции в Томас-Моро. Были использованы ракеты и 20-мм бронебойные снаряды, установленные на самолетах типа «Хаукер Гюнтер».

Успех военного переворота был достигнут, во-первых, благодаря систематической психологической обработке внутри вооруженных сил, что потребовало помощи и содействия экспертов, которых в Чили нет. Следовательно, необходимо было импортировать из Соединенных Штатов мастеров этого рода военной деятельности. Во-вторых, успех военного переворота обязан сильному давлению со стороны заговорщиков на офицеров и унтер-офицеров. И в-третьих, хотя это и кажется парадоксальным, переворот был облегчен дисциплиной, которая сделала возможным слепое исполнение приказов и распоряжений, исходящих от высшего командования. Несмотря на все это, 90 процентов офицеров и унтер-офицеров были застигнуты врасплох военным переворотом. Не все чилийские военные — преступники или заговорщики. Некоторые из них были введены в заблуждение, другие подчинились дисциплине, а третьи не имели иного выхода.

В течение двух последних (до переворота) лет значительно возросло число поездок и стипендий в Соединенные Штаты и в зону Панамского канала. Приглашались не только военные, находящиеся на действительной службе, но и ушедшие в запас. Их обучали методам противопартизанской войны и обрабатывали идеологически, и это стало проявляться во всех сторонах армейской жизни: к примеру, военнослужащим было запрещено читать газеты левого направления, но ничего не предпринималось против тех, кто распространял заговорщическую или явно антиправительственную печать. Напротив, в то время как правительственные издания преследовались, издания правого толка объявлялись заслуживающими доверия.

Мотивы, приведшие меня давать показания перед Международной комиссией по расследованию преступлений военной хунты в Чили (Христианборг, Копенгаген, июнь 1974 г.) объясняются двумя основными причинами: разоблачить перед мировым общественным мнением хладнокровно подготовленный план ликвидации чилийской государственности и призвать к бдительности вооруженные силы в мире, всех тех, кто, руководствуясь своим патриотическим и общественным долгом, избрал военную карьеру, а сейчас постепенно втягивается в оппозицию против своих собственных народов, чтобы служить чуждым интересам.

«Рак коммунизма»

Американские военно-морские силы и флот, как уже говорилось, имеют свои центры по обучению иностранных офицеров. В Чили традиционно британское влияние на подготовку моряков, однако многие из офицеров использовали стипендии для получения военного образования в Соединенных Штатах.

Американский военно-морской колледж, расположенный в Ньюпорте, Роуд-Эйсленд, был первым заведением на уровне военной академии, который принял иностранных слушателей. Его командно-штабной курс предназначен для офицеров, достигших чина капитана, и с момента его основания в 1956 году его учебная программа рассчитана исключительно на иностранных слушателей.

Военно-морской колледж тоже уделяет большое внимание идеологической обработке, внушая слушателю безусловное восприятие стратегических целей Соединенных Штатов. В текстах нередки такие выражения, как «рак коммунизма», — излюбленная фраза чилийского генерала Густаво Ли.

На каждый курс принимается один слушатель от страны, и обычно их число не превышает 30 человек. Уровень подготовки здесь достаточно высок по сравнению с другими учебными центрами, уже упомянутыми в этой работе; нередки приглашения преподавателей и лекторов из гражданских учебных заведений, некоторые из них являются признанными специалистами.

Однако преподносимые здесь академические знания минимальны. Записи здесь не положены, а инструкторы в ходе обучения в целом обходятся без замечаний и критики. По словам одного из выпускников, курсы — это «общества взаимного восхищения».

Большинство слушателей прибывает из латиноамериканских и азиатских стран. Кандидаты заранее отбираются среди тех, кто располагает хорошими возможностями для профессионального роста. Отбор проводят военно-морские атташе или члены военно-морских миссий в странах, к которым принадлежат кандидаты. Более половины слушателей уже получили образование в британских или американских академиях. Почти все имели до поступления на курсы практику штабной работы или командования частями.

Обычно выпускники этой академии успешно продвигались в своих соответствующих учреждениях. Более 25 процентов выпускников занимали должности преподавателей военно-морских школ или военно-морских академий в своих странах. Американские специалисты отмечали, что это имеет большое значение, поскольку с учебной кафедры они могут «распространять проамериканские настроения, которые им в свое время были привиты». Во всяком случае, все слушатели остаются объектом самого пристального «слежения», которое включает бесплатную посылку «Журнала военно-морской академии» и других изданий. Имена и адреса выпускников направляются в академию американскими военно-морскими атташе, которые поддерживают с ними личные контакты.

Среди профессорско-преподавательского состава находится политический советник государственного департамента, который также ведет занятия, а часть времени уделяет «задачам поддержания отношений» с иностранными слушателями.

Другим учебным центром военно-морских сил, который стоит упомянуть, является американский Морской командно-штабной корпус морской пехоты. Эта академия с начала 60-х годов тоже перестроила свой учебный план. Начиная с 1964 года командный курс включает 64 часа противоповстанческой подготовки, 120 часов «организации и осуществления мероприятий по национальной безопасности» и 90 часов геополитики.

Каждого иностранного слушателя просят подготовить лекцию о «географическом, культурном, политическом, экономическом и военном положении» своей страны, что, с одной стороны, льстит слушателю, а с другой — является источником разведывательной информации.

Некоторые иностранные офицеры совершенствуются также в Американском военно-морском тренировочном центре в Грит-Лайксе, штат Иллинойс, или в Американской школе морской разведки в Вашингтоне. Небольшая группа иностранных курсантов может также учиться в Морской академии в Аннаполисе, штат Мэриленд, военно-морском аналоге Вест-Пойнта.

Рассказ бывшего моряка

Офицеры с восхищением относятся ко всему американскому. Я думаю, это надо отнести за счет того, что весь учебный материал, тексты, визуальные средства, фильмы — все это американского происхождения, так как привозится по линии «Пактов о военной помощи». Более того, они восхищаются, и восхищаются искренне, свободой, как они говорят, купить все, что хочешь. Часто говорят также о свободе слова.

А о себе говорят: «Мы». Они не пользуются термином «слаборазвитые», а говорят: «Мы отсталые. Отстали на 50 лет по сравнению с Соединенными Штатами во всем». Они толкуют: «По сравнению с американцами, мы — индейцы».

И пытаются подражать американскому образу жизни. Клубы, вечеринки — все это копия того, что делают американцы: соревнуются в том, у кого лучший автомобиль, кто играет в гольф, а кто в кегли. Это подражание очень заметно, и говорится об этом открыто: наибольшее желание — получить стипендию или быть назначенным военно-морским атташе или хотя бы поехать в Соединенные Штаты за получением новых кораблей или для того, чтобы отбуксировать старые на ремонт, плыть на танкерах, идущих туда за нефтью. То есть главное — поехать в Соединенные Штаты, привезти какую-нибудь контрабанду в виде одежды, сигарет, виски.

По мнению этой части офицеров, морская пехота — высококвалифицированная сила, предназначенная для десантирования, хотя в последние годы, как я заметил, обучение их сосредоточено единственно на противоповстанческих и противопартизанских действиях. Они готовятся так же, как американские рейнджеры. Внутри сухопутных сил морских пехотинцев ненавидят, так как они используются в качестве военной полиции для охраны объектов, а также заключенных в военно-морских силах. Эти заключенные — не преступники, и совершенные ими дисциплинарные проступки не заслуживают большого наказания. Иногда и нас заставляли проходить 15-дневные курсы в школе морских пехотинцев. Форма там пятнистая, как и американская, которую показывают в кинофильмах. В школе немало американских офицеров, ведущих обучение. Их обязанность состоит главным образом в обучении противоповстанческим действиям. В школе в Лac-Салинасе также есть американские инструкторы. И очень опасно спрашивать что-либо о них, например не из американской ли военно-морской они миссии или что-нибудь в этом роде. Всякого, кто пытался узнать, вызывали и допрашивали, не является ли он коммунистом.

О коммунизме как идеологии ничего не говорилось. В училище в Груметесе, например, противопоставляли отсутствие свободы в Советском Союзе американскому образу жизни, который всегда представляли более привлекательным. И условный противник на учениях по десантированию, на маневрах и практических занятиях всегда был «красный». В учебных фильмах, а их немало, противником всегда были «красные», коммунисты. И на курсах по действиям войск против уличных беспорядков или внутреннего врага, когда речь идет о забастовках, к примеру, этим внутренним врагом является рабочий-коммунист, «красный», в общем, рабочий.

Морские пехотинцы. Их наивысшим желанием было закончить курс с хорошими оценками с тем, чтобы потом поехать учиться на курсы в Панаму. Там изучается исключительно курс противопартизанских действий. Капралы и сержанты, закончившие курс в Панаме, становились затем инструкторами в частях морской пехоты, обучая солдат действиям против забастовщиков, методам подавления забастовок портовиков в Вальпараисо, разгона демонстраций. В одной из военных школ в Лас-Салинасе обучали противопартизанским действиям.

Морские пехотинцы проходят курс ведения допросов, который на деле является курсом применения пыток. Я видел учебники по акциям против партизан, где говорится, что пытки против гражданских лиц применяются не ради самих пыток, а для получения информации. Как заставить говорить кого-то, как подвешивать его, применять электрический ток в самых чувствительных местах, таких, как половые органы, язык, соски. Вливать огромное количество воды, загонять бутылки в задний проход. И, обучая всему этому, тебе говорят, что все это не столь бесчеловечно, поскольку применяется к коммунистам, и, наконец, что все это делается по приказу, а солдатам не положено думать. Инструкторы обучаются всему этому в зоне Панамского канала.

Международная полицейская академия

Это американское учреждение дополняет уже описанные учебные центры. Речь идет о Международной полицейской академии в Вашингтоне, действующей под эгидой Комитета общественной безопасности Международной ассоциации развития. Цель ее — готовить офицеров полиции из стран «третьего мира», и не только в чисто профессиональном отношении, но и в плане противоповстанческих акций с тем, чтобы они были готовы подавить любую попытку внутреннего мятежа. Программа Комитета общественной безопасности предусматривает также направление «советников» в другие страны для подготовки полицейских сил; в этом плане хорошо известен случай с Даном Митрионе, казненным в Монтевидео. Другой пример— Джозеф Василе, работавший в Чили с 1964 года, наладивший сеть телекоммуникаций для корпуса карабинеров, корпуса военной полиции, который после государственного переворота превратился в четвертый род войск вооруженных сил и перешел в непосредственное подчинение министерства обороны. Имя Василе связывают с правым заговором в октябре 1970 года, направленным на то, чтобы не допустить прихода к власти президента Альенде. Василе вынужден был покинуть Чили и, как сообщала «Вашингтон пост», направлен во Вьетнам работать по программе «Гражданские операции».

Для обоснования перед конгрессом необходимости утвердить расходы по этой программе высокопоставленные чиновники Комитета общественной безопасности изложили целый ряд соображений, согласно которым полицейские корпуса в других странах должны получать американскую финансовую помощь. Эта помощь состоит не только в услугах таких, какие оказывали Митрионе или Василе, но и в посылке в эти страны снаряжения в виде радиоперехватчиков, подвижных групп, автомашин, оружия, боеприпасов и вычислительных машин.

Как считают создатели и вдохновители программы, местные полицейские корпуса являются «первой линией обороны против политических подрывных действий»: подготовленные соответствующим образом, они смогут противостоять внутренним волнениям и не допустить, чтобы эти волнения переросли в организованное партизанское движение или в массовые восстания. Полицейские — в отличие от военных, обособленных в своих частях, — живут среди населения. Близость к источникам социального неспокойствия облегчает им разведывательную работу и сбор информации.

Поскольку эти силы одновременно несут законную полицейскую службу — преследование уголовных преступников, защиту безопасности личности и собственности, — то это возвышает их в глазах населения, в силу чего они становятся более «приемлемыми», чем военные, когда речь идет о поддержании порядка. Кроме того, опять же по мнению деятелей из Комитета общественной безопасности, в сложных условиях «военные склонны слишком ужесточать меры по поддержанию общественного порядка, возбуждая тем самым население, создавая недовольство властью и способствуя сближению многих нейтральных с подрывными элементами». И наконец, главный аргумент: содержание полицейских сил обходится дешевле, поскольку для них не требуются «дорогостоящие игрушки вроде танков, орудий, военных кораблей или самолетов».

Еще одна важная причина, хотя руководители Комитета общественной безопасности упоминают о ней очень редко, — это то, что полиция представляет собой корпус профессионалов, хорошо обученных и подготовленных идеологически, избравших службу в полиции в качестве своей жизненной карьеры. Напротив, солдаты срочной службы призываются зачастую без учета политических мотивов, хотя они и происходят из тех классов, которые вступают в борьбу. Этот фактор, как видно на примере Чили, оказывается под вопросом и зависит от многих слагаемых.

В основе всех аргументов Комитета общественной безопасности лежит надежда, что наличие эффективных полицейских сил может свести до минимума необходимость массированного военного вмешательства типа вьетнамского, очень дорогостоящего и непопулярного. На одной из церемоний выпуска Международной полицейской академии в 1965 году генерал Максвэлл Тейлор выразил эту точку зрения в очень ясной форме: «Великий урок Вьетнама состоит в том, чтобы никогда больше не допускать возникновения ситуаций подобного типа. Мы слишком поздно признали подлинные масштабы угрозы подрывной деятельности. Сейчас мы понимаем, что любая молодая страна должна проявлять бдительность, и мы осознали необходимость иметь сильный контингент полиции и хорошо организованную полицейскую службу информации, которые помогали бы выявлять с самого начала признаки назревающей подрывной обстановки».

Сам Комитет общественной безопасности располагает подвижными группами, перед которыми ставится задача вмешиваться в любой политический кризис. Если где-то возникает взрывоопасная обстановка, он может направить туда свой персонал авиатранспортом в считанные часы. Если возникает подозрение, что где-то имеется подпольное движение, Комитет общественной безопасности организует специальные курсы по подготовке агентуры для внедрения в это движение. Работая в тесном контакте с Государственным департаментом и ЦРУ, он нередко предвидит назревающий кризис. В Гватемале, например, он предоставил правительству Араны в 1970 году отряд полицейских машин для перевозки задержанных за несколько часов до объявления чрезвычайного закона в ноябре месяце.

Тысячи офицеров получают подготовку не в плане своих полицейских функций или в технике предотвращения преступлений, а в области противоповстанческих действий и антимарксистской идеологии.

На январь 1970 года Международную полицейскую академию закончили уже свыше 3500 офицеров. Инструкторы этой академии поставляются ЦРУ, ФБР и другими американскими полицейскими организациями.

Один из главных аспектов подготовки, осуществляемой Комитетом общественной безопасности, — это создание единой полицейской системы в рамках всех стран континента. Для этого он «дарит» средства связи (вычислительную технику, перехватчики), транспортные средства (автомашины, вертолеты), средства разведки (технику для «допросов», читай: для пыток) и системы опознания и слежки для контроля за передвижением людей, машин, товаров и т. д. Одновременно укрепляется сотрудничество полицейских сил в масштабах всей Латинской Америки, особенно на границах.

Другой, очень важный, элемент подготовки на курсах — психологическая война. Многие из тактических рекомендаций Комитета общественной безопасности направлены на то, чтобы запугать население посредством нанесения ударов не только по уже существующим оппозиционным движениям, но даже и по потенциальным противникам.

«Помощь» по линии Комитета общественной безопасности, так же как и военная помощь и все другие виды помощи по линии АИД, имеет единственную цель: обеспечить стабильность проникновения иностранного капитала в Латинскую Америку. Вкладывая свои капиталы в стратегические пункты полицейской системы (средства связи, разведка, транспорт), он добивается ощутимых результатов при сравнительно скромных расходах. «Глобальное влияние Комитета общественной безопасности не соответствует его небольшим размерам. В 1968 году с помощью нашего учебного оборудования было подготовлено 110 тысяч полицейских из 30 стран», — отмечается в одном из официальных документов этой организации.

В некоторых либеральных кругах Соединенных Штатов критиковалась эта помощь, распространенная и на страны с диктаторскими режимами, «поскольку программы помощи полицейским и военным органам Бразилии служат в основном для отождествления Соединенных Штатов с репрессивным режимом», как указывалось на закрытом заседании конгресса по вопросу о репрессиях в Бразилии в мае 1971 года.

Для оправдания этой помощи диктатурам бывший директор АИД Дэвид Белл говорил в сенате, что «полиция — это весьма антикоммунистическая сила, и поэтому для нас она очень важна».

Одним из выдающихся бывших учеников Международной полицейской академии является генерал карабинеров Артуро Иоване Суньига, закончивший курс в 1966 году и участвовавший в преступлениях чилийской хунты против своего народа. После переворота в сентябре 1973 года он стал первым министром горной промышленности, пост первостепенной важности, поскольку контролирует главное естественное богатство страны.

Корпус карабинеров Чили получил от Комитета общественной безопасности США за 1961–1969 годы снаряжения на 2 миллиона 265 тысяч долларов. Это не считая стоимости подготовки 89 чилийских полицейских в Соединенных Штатах. Наиболее «щедрым» годом в предоставлении слезоточивого газа, танкеток, короткоствольного оружия и т. д. был 1965 год, первый год президентства Эдуардо Фрея.

Глава IV

Покорность — залог успеха в офицерской среде армии Соединенных Штатов. Система неизбежно производит людей пугливых, очень осторожных и нередко бесчестных. Вот почему армия превратилась в какой-то кошмар для человека интеллигентного и честного и в то же время в убежище для всякого рода посредственностей и людей жестоких[21].

Задача американских военных миссий состоит в оказании влияния на мышление самых высокопоставленных кругов вооруженных сил страны пребывания[22].

Оболванивать сознание и завоевывать сердца

Думается, что на достаточно убедительном материале мы показали чисто политический задний фон «военно-технической помощи», предоставляемой Соединенными Штатами армиям континента. Однако для того, чтобы правильно и всесторонне оценить эффект программ идеологической обработки, необходимо рассмотреть некоторые дополнительные факты о системе подготовки инструкторов, о методах отбора иностранных военных слушателей и дополнительных программах, направленных на усиление эффекта идеологической обработки как таковой.

Наиболее важной из этих последних являются «ознакомительные поездки» или поездки небольших групп иностранных офицеров по различным американским базам, туристическим центрам и промышленным предприятиям крупных консорциумов.

Эти «бесплатные отпуска с военным гидом», как их определяет один американский автор, всегда считались наилучшей формой воздействия на идеи и политические взгляды гостя. В одном из документов правительства США указывается: «Министерство обороны (Пентагон) считает эти поездки одним из наиболее эффективных средств в деле создания взаимопонимания и дружбы между американскими и иностранными офицерами».

В первое время после появления этих программ (конец 30-х годов) подобные «турпоездки» предоставлялись только генералам, видным военным, которые могли оказывать влияние на свое правительство. К началу 60-х годов существовали уже различные виды «турпоездок», отлично спланированных в мельчайших деталях в целях «идеологической обработки этих людей».

Эти «группы гостей» составляются из пяти или более офицеров, которые проводят в поездке как минимум две недели, посещая военные базы и туристические центры. Среди мест, постоянно включаемых в эти маршруты, числятся Вашингтон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес и «страна Диснея». Речь идет о «бесценном средстве, с помощью которого значительная группа руководящих деятелей приобщается к жизни и обществу Соединенных Штатов в критические моменты своего интеллектуального становления, что сказывается на их будущих взглядах и убеждениях»[23].

В 1967 году в такой программе приняло участие 79 чилийских офицеров, от майоров до полковников, по сравнению с 39 в 1966 году.

Стоит отметить, что по окончании высших академических курсов 1960–1961 года в военно-морском колледже, предназначенных для иностранных офицеров, была организована одна из таких «ознакомительных поездок» в Пуэрто-Рико и, каким бы странным это ни показалось, в Гуантанамо, военно-морскую базу Соединенных Штатов на кубинской территории. Поездка включала посещение следующих промышленных предприятий в различных городах: «Алькоа» (алюминиевое производство), «Вестингауз электрик корпорейшн» (производство бытовой электротехники), «Крайслер», «Дженерал-Моторс», «Форд» (автомобили), «Интернейшнл Харвейстер» (сельскохозяйственные машины), «Хайнц» (продовольственные товары), «Ю. С. стил» (сталелитейное производство) и Торговая палата в Нью-Йорке.

Вот некоторые из общих указаний для этих «турпоездок», согласно публичным заявлениям в конгрессе Соединенных Штатов: необходимо организовать встречи с «ответственными» руководителями этнических меньшинств и ответственными профсоюзными лидерами в том случае, если гости об этом попросят; надо отдавать предпочтение посещениям офицеров биржы и промышленных предприятий крупных консорциумов; любая встреча с людьми, политически активными, должна подчеркивать наличие «законной и конструктивной оппозиции»; посещать необходимо только районы «показательных жилищ». Никаких бедных кварталов, никаких гетто, ни районов, населенных расовыми меньшинствами; никаких встреч с руководителями пацифистских движений или организаций в защиту прав человека.

Во всяком случае, если гости столкнутся с каким-то непредвиденным «спектаклем», который окажется несовместимым или противоречащим схеме, то «роль сопровождающего их американского офицера становится решающей, поскольку он должен повлиять на мнение гостя о всем том, что он видит и слышит»[24]. По окончании поездки сопровождающий должен подготовить полный отчет с описанием и оценками реакции каждого из офицеров-гостей. Наиболее важные факты по каналам военной разведки доводятся до военных атташе или руководителей военных миссий в стране, откуда приехал гость. Об этом свидетельствуют сами американские авторы. Как правило, к каждой группе из десяти человек прикрепляется от одного до трех «сопровождающих».

Наконец, в связи с американским участием в чилийском государственном перевороте популярным стало выражение «лоу профайл», которое можно было бы перевести как «слабая видимость» и которое характеризует этот вид косвенного вмешательства. На жаргоне Пентагона «лоу профайл» означает необходимость избежать любого видимого проявления господства. Во всех инструкциях, относящихся к «ознакомительным поездкам» и «информационным программам» для иностранных военных, особо подчеркивается важность сохранения этой «слабой видимости» в работе по идеологической обработке иностранных офицеров.

В уже цитированном нами документе военно-морского департамента, а также в более обширном документе, изданном Институтом вооруженных сил США в Мэдисоне (штат Висконсин) в 1965 году, именуемом «Информационная программа об американской жизни для иностранных военных слушателей: путеводитель для инструкторов и обучающихся офицеров», даются следующие указания для сопровождающих «тургруппы» и в целом для американских офицеров, имеющих контакты с «гостями» и иностранными военнослужащими, проходящими обучение: 1) необходимо делать упор на «непосредственное усвоение» с помощью экскурсий, фильмов, «деловых обедов», и т. д. вместо того, чтобы излагать тему в абстрактном виде; 2) непосредственный опыт и дискуссия должны заменить, насколько это возможно, лекции, проводимые инструктором; 3) американские офицеры не должны показывать себя экспертами или специалистами в области политики, экономики или гражданских институтов; 4) любой ценой надо избегать появления какого-либо подозрения в «обработке»; 5) инструктивный материал должен тщательно изучаться американскими инструкторами, но ни в коем случае этот материал не должен быть доступным для иностранного офицера (тем самым очень ясно определяются методы и истинные цели политической обработки, которой подвергается гость); 6) должна поддерживаться обстановка непринужденности и неформальной дружбы, свободной беседы и т. д.; 7) необходимо всегда помнить о «подлинной цели этих информационных программ».

Контроль за различными формами политической обработки иностранных военных слушателей находится в руках тщательно отобранных американских офицеров, они проходят специальный курс, по окончании которого получают диплом «офицера — инструктора иностранцев». Прежде всего им даются элементарные знания о культуре, образе мышления и жизни той страны, офицеров которой они будут «опекать». По сведениям из одного пентагоновского источника, кандидаты в офицеры — инструкторы иностранцев «должны иметь познания в педагогике, социальных науках, в психологии, философии и управлении предприятием. От них требуется также умение легко устанавливать личные контакты, сохранять спокойствие, иметь понятливую жену и круг знакомых как из числа военных, так и гражданских, которые могли бы оказать помощь и гостеприимство, быть готовыми пригласить, принять и поухаживать за иностранным офицером, а при необходимости и за их близкими».

Отсюда среди инструкторов есть некоторая доля идеологической терпимости, определяемая профессией и общей подготовкой. Ибо в целом в американской армии как государственном институте, по свидетельству генерала Фитча, отвечавшего в конгрессе Соединенных Штатов на вопрос сенатора Штрома Турмонда: «Немногие люди в армии знают что-либо о диалектическом материализме. В то же время значительное большинство людей в армии испытывает естественную и здоровую ненависть и страх перед коммунизмом».

И как следствие этого отношения внедряется идея подчинить все другие ценности, права, обязанности и цели единственной задаче — искоренению этого «дьявольского зла», каким является марксистская идеология. Все становится приемлемым в этой борьбе с коммунизмом. Эти настроения, которые некоторые авторы квалифицируют как «параноические», господствуют в американской армии с начала «холодной войны» и отражаются не только в военной литературе о действительных целях «Пактов о военной помощи» и других подобных программ, но также и в учебных материалах, предназначенных для потребления самой американской армии.

Антикоммунистическая пропаганда начала самым массированным образом распространяться в вооруженных силах цитадели империализма после войны в Корее, потому что значительное число американцев, попавших в плен, легко поддавалось пропаганде со стороны противника, воспринимая марксистскую идеологию. В 1955 году Пентагон опубликовал учебное пособие, в котором указывалось, что необходимо делать упор на разоблачении «обмана и лицемерия коммунизма», противопоставляя ему «наши демократические институты». В 1957–1958 годах другое издание Пентагона называло «прокоммунистами» всех, кто выступал за ограничение ядерного оружия. В это же время Национальный совет безопасности при обсуждении секретных директив для пропаганды «холодной войны» утвердил распространение 37 400 экземпляров «Регламента 515-1 по армии», в котором вменялось в обязанность «офицерам информации» делать больший упор на «порочную природу коммунизма». Позднее была опубликована целая серия инструкций, предназначенных для войск, с тем чтобы они полностью выполняли эти указания.

Годы спустя, при изучении американским сенатом механизма «обработки в духе холодной войны», используемого в вооруженных силах Соединенных Штатов, бывший генерал Уолкер жаловался на то, что «антикоммунизму не уделяется первостепенное внимание», напротив, другой офицер, некто капитан Кунья, заявил, что «воспитание войск в духе «холодной войны» проходило в течение многих лет на достаточном уровне», и добавил, что оно «проникает весьма глубоко».

Этому образу «дьявольски порочного коммунизма» противопоставляется другой, идиллический «американский образ жизни». Так, в одной из брошюр, изданной в 1961 году, объявляется, что «в большинстве американских штатов черные и белые дети учатся в одних школах», что было неправдой тогда и является ложью еще и сейчас.

Свобода и свободное предпринимательство

Тщательно подбираются и готовятся не только инструкторы, которые будут обучать иностранных офицеров. Много внимания уделяется и подбору самих будущих кандидатов для обучения, поскольку эффективность любой пропаганды зависит от уровня знаний и аналитических способностей тех, на кого она направлена, от их предварительной подготовки, их классового происхождения или их восприимчивости к изучаемым предметам.

Поэтому иностранные военные слушатели подбираются из числа офицеров с консервативными идеями, с проамериканскими настроениями. В результате курса обучения, широкой программы разного рода увеселений и применения тщательно отработанной техники «слабой видимости» почти исключается возможность понимания гостем того, что он превратился в объект широкой операции в ходе психологической войны.

Отбор кандидатов для посылки в американские учебные центры начинается с проверки благонадежности, проводимой членами военных миссий или американским военным атташе еще до того, как последует приглашение.

Отбор становится особенно тщательным, когда речь идет о кандидатах на командно-штабные курсы в Форт-Ливенвурт (сухопутные войска), Куантико (морская пехота), Ньюпорт (военно-морской флот) и Максвэлл (военно-воздушные силы). Одно из требований к кандидатам состоит в том, чтобы это были офицеры, «которые могут сделать выдающуюся карьеру» и получить гарантии соответствующего правительства, что они не имеют никаких пролевых симпатий. Но решающий фактор для отбора кандидата — это его «восприимчивость к проамериканскому политическому воздействию».

Персонал американской разведки проверяет кандидата и на благонадежность, после чего предлагает занести его имя в группу, которая существует при американском посольстве. Зачастую Государственный департамент или Пентагон или оба эти учреждения вместе проводят новую проверку кандидата перед тем, как окончательно подтвердить свое приглашение.

Имеющиеся вакансии распределяются по зонам, что дает определенную возможность маневрировать числом мест, предназначаемых для каждой страны. Окончательное решение находится в компетенции Объединенного командования соответствующей зоны. В отношении Латинской Америки — это Южное камандование в Панаме. В некоторых странах американские послы пользуются правом предлагать путевки на учебу офицерам, с которыми они поддерживают личные дружеские связи или которые представляют интерес с политической точки зрения.

Перед тем как поехать на курсы, иностранный офицер начинает получать «учебные материалы». Вместе с приглашением американский военный персонал передает ему издания Пентагона и Информационного агентства США, в которых излагается программа его обучения и описывается весьма поверхностно, но очень восторженно жизнь в Соединенных Штатах. Во многих случаях перед выездом из страны ему предлагают пройти курс английского разговорного языка в институтах культуры, руководимых Американским информационным центром.

По приезде в Соединенные Штаты иностранному офицеру вручается книга-справочник. В некоторых случаях, если это необходимо, его направляют в военный институт языков на военно-воздушной базе Леклэнд для совершенствования своих познаний в английском.

Те, кто приезжает на командно-штабные курсы в Форт-Ливенвурт, проходят курс специальной подготовки, включающий в себя небольшой курс повторения английского языка, сроком до пяти недель. Учебные материалы этого курса представляют собой книгу политической пропаганды, полную идиллических описаний американских государственных институтов.

В этих текстах подчеркивается значение частного предпринимательства, и особенно значение капиталовложений крупных американских компаний для экономического развития слаборазвитых стран; по сути дела, протаскивается идея равенства между «свободой» и «свободным предпринимательством».

Обычный курс в Форт-Ливенвурте также отличается обилием материала антикоммунистического характера.

«Школа Америк» в Форт-Гулике использует материалы, насаждающие «ненависть и страх», о которых говорил генерал Фитч, но делают они это более упрощенно, нежели материалы, подготовленные завуалированно для высшего офицерства.

В 1963 году Пентагон решил использовать на курсах подготовки офицеров более изощренные методы. Именно в это время Институт вооруженных сил в Мэдисоне, штат Висконсин, подготовил уже упоминаемую нами серию учебников для инструкторов, она была опубликована в 1965 году под общим названием «Информационная программа об американской жизни и институтах». Эти тексты используются в Форт-Ливенвурте и других заведениях и дают «портрет» различных сторон жизни в Соединенных Штатах в очень хитроумной и чисто пропагандистской манере. Например, преуменьшаются расовые проблемы, не упоминаются конфликтные ситуации, связанные с организованным движением протеста против войны во Вьетнаме; антикоммунизм в них представлен хотя и в завуалированном, но в весьма упрощенном виде. Вместо слова «капитализм» употребляется «свободное предпринимательство», «частное предпринимательство», «свободная рыночная экономика» и т. д. Часто говорится о «высокой ответственности» военных за «национальные судьбы» и подчеркивается законность стремления военных играть роль национальных лидеров в целях «разрешения проблем социально-экономического развития и борьбы с угрозой международного коммунизма». Соединенные Штаты представляются как «живое опровержение Маркса» в силу их постоянного процветания, свободы и социального равенства(!).

Такие передержки тем не менее не вызывают чувства протеста у иностранных офицеров. Один из американских авторов объясняет эту «вялость восприимчивости» целой серией факторов: уже описанным соответствующим предварительным отбором кандидатов; недостаточным общеобразовательным уровнем иностранных военных слушателей, которые «вне своей военной подготовки едва имеют лишь среднее образование»; самим фактом их социального происхождения из слоев мелкой буржуазии, социально неустойчивой, с консервативными и антикоммунистическими взглядами. Цель пропаганды в этом плане состоит в том, чтобы еще более «укрепить страх иностранного офицера перед любым национализмом левого толка и заставить занять его позиции «младшего брата» Соединенных Штатов», которые в будущем превратят его в послушного исполнителя воли военных миссий, находящихся на территории его родной страны.

«Военные миссионеры»

Не разделяя полностью это обобщение, следует тем не менее отметить, что американские военные миссии оказывают в странах, где они функционируют, заметное влияние на высшие военные сферы, и особенно на выпускников американских военных учебных заведений, подвергшихся «управляемой обработке» (выражение это принадлежит не нам и не упомянутому здесь автору; оно фигурирует в тексте учебников для инструкторов).

«Пакты о военной помощи» устанавливают, что военные миссии и военные власти страны, принимающей помощь, совместно определяют, какого рода подготовка необходима вооруженным силам данной страны. В 1964 году заместитель министра обороны по субрегиональным вопросам Фрэнк Слоан в одном из своих сообщений в конгрессе отмечал, что, как показывает опыт США, «эти страны точно выполняют все наши рекомендации относительно того, что надо делать». Можно сказать, таким образом, что во многих странах американский контроль над количеством вооруженных сил, военным бюджетом, вооружением и планами подготовки войск является полным и всеобъемлющим. В 1970 году «Доклад Петерсона» отмечал, что «сейчас именно Соединенные Штаты принимают основные решения о том, какого рода оружие и в каком количестве необходимо странам, принимающим военную помощь, и именно военные миссии Соединенных Штатов ответственны за военное планирование и оценку объема необходимой помощи».

По всей видимости, офицерский корпус «стран-получателей», несмотря на десятилетия «технического обучения» по линии «Пактов о военной помощи», не в состоянии выполнить эту столь важную задачу. Это лишний раз доказывает главным образом политический характер обучения, осуществляемого Соединенными Штатами. К этому надо добавить, вне сомнения, и полную готовность военных властей многих латиноамериканских стран передать решение столь важных вопросов на усмотрение военных представителей иностранной державы.

В каждой стране члены военной миссии опираются на помощь персонала посольства и ЦРУ. Как заявляет Уильям Бэлл в «Культуре бюрократии» («Вашингтон-Мансли», июль 1969 г.): «Государственный департамент ожидает от своих работников тесного сотрудничества с персоналом военных миссий и ЦРУ» в тех странах, где они работают. Во всех учебниках для инструкторов особое ударение делается на фактор «личного воздействия», которое должны оказывать военные миссионеры, — воздействие, включающее и «личную дружбу с высшими офицерами страны пребывания».

Эта дружба зачастую оказывается весьма дорогостоящей. Главы военных миссий и их помощники располагают представительскими фондами, причем они более солидные, чем выделяемые главам миссий Международной ассоциации развития или самим послам. Эти средства используются главным образом для организации приемов для высших офицеров, приглашений и дорогих подарков.

Израсходованные на эти цели средства рассматриваются как своего рода капиталовложения. Как отмечал министр обороны США Мэлвин Лэйрд, выступая в 1969 году в конгрессе по вопросу о предоставлении Латинской Америке военной помощи на сумму 21 миллион 400 тысяч долларов, речь идет о капиталовложениях, необходимых «для поддержания авторитета нашей военной помощи в этом районе», что в свою очередь сказывается на «прямом влиянии Соединенных Штатов на эти правительства».

В 1968 году перуанское правительство выслало из страны американскую военную миссию в составе 47 человек.

Как обращаться с иностранными военными слушателями, отобранными военными миссиями[25]

Ориентация в стране пребывания

В тесном сотрудничестве со спецгруппой, возглавляемой послом, в которую также входят представители Международной ассоциации развития, ЦРУ, Информационного агентства США и других правительственных организаций Соединенных Штатов, функционирующих в стране, глава военной миссии или военный атташе планирует предотъездную подготовку иностранного офицера, опрос его после возвращения и последующие контакты.

Предварительная подготовка перед отъездом на учебу должна состоять из следующего: 1) передача материалов Американских информационных центров о Соединенных Штатах; 2) организация личных встреч иностранного военного слушателя с американскими офицерами; 3) оказание помощи в изучении английского языка;4) оказание помощи в оформлении проездных документов; 5) организация неофициальных встреч с американским персоналом до отъезда, если это необходимо для подготовки иностранного офицера к его контактам в Соединенных Штатах.

После возвращения иностранного военного слушателя в страну один из американских служащих должен установить с ним контакт и использовать любую возможность для разговора с ним о результатах его поездки, его личных впечатлениях и т. д. Эти контакты, как и последующие встречи с отобранными людьми, должны максимально использоваться в целях получения информации.

Затем в документе перечисляются меры, которые необходимо предпринять в то время, когда иностранный офицер прибывает в Соединенные Штаты.

Офицер, которому поручено организовать встречу и поездку иностранного военного слушателя, должен знать задачи по получению определенной информации и использовать для их осуществления любую возможность, пока тот находится на его попечении.

Для того чтобы произвести наиболее выгодное впечатление, необходимо уделять особое внимание следующим моментам: 1) созданию обстановки доброжелательности, любезности и эффективности; 2) соблюдению формальностей: иностранные офицеры часто очень чувствительны к вопросам чинов и протокола; 3) упрощению разговорного английского языка; 4) обеспечению того, чтобы во время своего пребывания иностранный офицер не подвергся оскорблениям или унижению в силу цвета своей кожи.

В другой части того же документа приводится список мест для посещений и осмотра, которые должны предлагаться иностранным офицерам, проходящим обучение в Соединенных Штатах: 1) необходимо представить иностранного военного слушателя местным властям в протокольной форме, что в то же время может дать ему представление о системе муниципального управления; 2) необходимо доставлять иностранных офицеров в столицу штата, представлять их губернатору, нанести визит в Верховный суд штата, а также в главное управление городской и сельской полиции; 3) следует ознакомить этих офицеров с системой политических партий и «легальной оппозиции», если это не вызовет каких-либо осложнений. Выполнение этого пункта оставляется поэтому на усмотрение командира базы; 4) необходимо сводить иностранных военных слушателей в редакцию местной газеты для того, чтобы продемонстрировать им, «как функционирует свободная печать»; 5) если они заинтересуются проблемами этнических меньшинств, то представить им «ответственных» лидеров таких групп; 6) если есть возможность, то сводить их на образцово-показательную ферму; 7) под названием «Мир избранных» в очень детализированной форме предлагаются четыре вида посещений: а) промышленные предприятия или местные филиалы крупных консорциумов; б) посещение банковских учреждений; в) посещение биржи («факт прямой покупки акции на нью-йоркской валютной бирже произведет, вне всякого сомнения, большое впечатление на посетителя»); г) посещение транспортных, железнодорожных, портовых и т. п. учреждений; 8) визиты в профсоюзы: только в том случае, если заинтересованный очень на этом настаивает и «если это целесообразно», и то во время посещения промышленных предприятий; 9) могут быть организованы посещения университетов и других учебных заведений при обязательном «подчеркивании, что их роль для нас состоит в том, чтобы учить и учиться, а не делать политику».

Рекомендуются также посещения образцовых жилых кварталов, мест исторического значения и военных памятников «для того, чтобы подчеркнуть то, как мы заботимся о сохранении в памяти военных аспектов истории Соединенных Штатов».

Подготовка офицеров военных миссий

По традиции считается, что военные атташе — это специалисты по разведке, они перед тем, как занять свой пост за границей, должны пройти четырехмесячный курс обучения, в то время как на военные миссии возлагается подготовка «зависимых вооруженных сил» в стране, где они проходят службу. Это различие, отмечаемое в официальных документах, на деле весьма искусственное, поскольку «подготовка» влечет за собой необходимость получения разведывательной информации о политических воззрениях потенциальных учеников.

Зачастую эффективность деятельности членов военных миссий уменьшается в силу плохого знания языка страны пребывания и, следовательно, их предпочтения поддерживать контакты с другими американцами. На власти, ответственные за военные миссии, уже оказывалось давление с тем, чтобы улучшить подготовку военных миссионеров. В январе 1971 года один из экспертов «Рэнд Корпорейшн» заявил в комиссии конгресса, что решение проблемы заключается в том, чтобы дать им специальную подготовку, чтобы их «неизбежное вмешательство в политическую жизнь страны пребывания было бы процессом сознательным и обдуманным, руководимым компетентными военно-политическими аналитиками».

Действительно члены военных миссий (271 в 1959 году и более тысячи в начале 60-х годов) не имели достаточной подготовки для выполнения своих деликатных задач. Начиная с 1958 года был введен небольшой курс в четыре недели при Институте военных ассистентов в Арлингтон Тауэрсе, штат Вирджиния, где лекции читали отставные военные. Учебный план включал изучение истории, географии, экономики и политической структуры страны, куда предназначалось послать офицера, а также детальное изучение ее военных институтов. Этот краткий курс дополнялся специальным инструктажем, проводимым чиновниками государственного департамента и ЦРУ, о подлинных (следует сказать: секретных, не для публикации) целях правительства Соединенных Штатов в данной стране и о той роли, которую выполняют в этой стране различные американские секретные службы.

Обычный чин слушателя такого курса в Институте военных ассистентов — это подполковник. В учебном плане фигурируют также лекции о достоинствах капитализма и предполагаемых целях мирового коммунистического заговора и т. д. Текст этих лекций был подготовлен в результате совместной работы ФБР, ЦРУ и службы военной разведки.

Начиная с первой половины 60-х годов среди слушателей этих курсов распространяется брошюра под названием «Факты и цифры о Соединенных Штатах Америки», равно как и другой материал, подготовленный одним из чиновников Информационного агентства США, где разбирается «техника манипулирования» в среде высшего офицерства в стране, о которой идет речь, с личными данными о высшем командовании того рода войск, с которым придется работать офицеру.

Из трех родов войск сухопутные войска Соединенных Штатов больше всего заботятся о подготовке персонала для выполнения этой почти дипломатической работы. Это проявляется в организации массового изучения языков (уже в 1966 году 85 процентов состава специальных войск, расквартированных в Форт-Гулике, были двуязычными), а, кроме того, многим исследовательским центрам университетского уровня было поручено изучение вопросов новой техники «психокультурной манипуляции» в среде иностранцев[26]. «Программа подготовки специалистов для службы за границей» была разработана Институтом военных ассистентов к 1968 году. Она предназначалась для офицеров, имевших университетское образование и заметные способности к овладению языками. Курс длился от двух с половиной до четырех лет и заканчивался присвоением ученой степени магистра искусств. Как указывается в программе, окончившие ее будут работать «в разведке в качестве советников иностранных армий, экспертов по военной помощи или военных атташе». К 1970 году, согласно данным майского номера за 1970 год «Журнала вооруженных сил», ее закончили уже 500 офицеров.

Одновременно взамен Института военных ассистентов в Арлингтон Тауэрсе был создан новый институт военных ассистентов в Форт-Брэгге. Он дает краткосрочный, 20 недель, курс для всех офицеров, предназначенных для службы в военных миссиях. Его учебный план включает такие темы, как «Техника психологической войны», «Гражданское управление в зарубежных странах» и другие подобные им.

Военные миссии и государственные перевороты

Как «Доклад Рокфеллера», так и подкомитет конгресса, занимавшийся изучением проблемы, рекомендовали сократить численность военных миссий и осуществить другие меры, с тем чтобы сделать менее заметной их подрывную работу, особенно в странах, где в известной степени имеются массовые антиамериканские настроения. Речь на деле идет единственно об изменениях формального характера; так, «Доклад Рокфеллера» рекомендует переменить название «Пакта о военной помощи» на «Программу безопасности для Западного полушария», исключив тем самым слово «помощь» с его патерналистским звучанием. В некоторых странах военные миссии называются «группами связи по обороне»; семантические вариации призваны придать «слабую видимость» механизму обработки.

Другая не менее интересная рекомендация — покончить с практикой, когда американская военная миссия располагается в самом министерстве обороны страны — получателя помощи, поскольку это вызывает справедливые нарекания и протесты со стороны прогрессивных и националистических сил.

В отношении истинной эффективности всех изученных программ идеологической обработки судить, помимо чисто прагматических выводов, весьма затруднительно. Как и во всяком серьезном исследовании, здесь необходимо было бы иметь «группу контроля» в странах, которые не подвергались американской обработке, для того, чтобы сравнить политические позиции военных этих стран с теми, которые стали объектом массового проникновения империалистической идеологии.

Правда, имеется работа одного специалиста, согласно которой наблюдается заметный рост антинародных и антиконституционных государственных переворотов в тех странах, где больший процент офицерства прошел подготовку в Соединенных Штатах[27].

Другой автор отмечает, что, создав новую группу понятий и новое определение того, что представляет собой понятие «национальный интерес» для каждой страны, «Пакты о военной помощи» «превратили офицерство вооруженных сил многих якобы свободных и суверенных стран в послушное орудие на службе интересов Соединенных Штатов». В одной из работ, написанной в середине 1971 года, пророчески отмечалось, что «будущая судьба свободно избранного правительства Сальвадора Альенде будет окончательным доказательством эффективности программы, поскольку нет сомнения в том, что Вашингтон попытается содействовать правому военному перевороту в стране». И с ясным предвидением будущего добавляет: «Этот вид переворотов в целом направлен на то, чтобы обеспечить приоритет прибылям иностранных капиталовложений. Во внутреннем плане они означают жестокое сокращение покупательной способности трудящихся классов, объявление вне закона марксистских партий, запрещение профсоюзов и левых организаций, предоставление капиталу различного рода льгот и первоначальные демагогические обещания реформ, проведения выборов и т. д.».

Другие исследователи отмечают, что в общих чертах оптимальные условия для успеха военного вмешательства со стороны Соединенных Штатов созданы тем, что: 1) офицерство социально идентифицируется со средними классами и мелкой буржуазией; 2) мобилизация трудящихся масс ставит под угрозу интересы иностранных монополий, что одновременно представляет угрозу и привилегиям средних слоев и мелкой буржуазии; 3) профессиональные навыки внутри самих вооруженных сил еще более поднимают роль «приказа», чинопочитания и т. д.; 4) широко применяется идеологическая обработка вооруженных сил в антимарксистском духе.

«Промывание мозгов» в антикоммунистическом духе, получаемое в Соединенных Штатах, еще более усиливает значение подобных факторов. Другим элементом, усиливающим эти факторы, является упор в процессе этой обработки на то, чтобы тесно увязать понятие «капитализм» (или «свободное предпринимательство») с понятием «свободы».

Все эти факторы проявились в 1973 году в вооруженных силах Чили. Вышеназванный автор добавляет, что «порой в качестве катализатора правого переворота необходим только сигнал одобрения со стороны военных миссий или военных атташе». Мы не знаем, было ли это именно так в Чили, хотя передвижения американского посла Натаниэла Дэвиса и доверенных лиц Вашингтона, таких, как бывший президент Эдуардо Фрей, кажутся очень подозрительными.

Еще одна последняя деталь, завершающая картину. Надо помнить о том, что пропагандистская программа Пентагона была полностью завершена и систематизирована на всех уровнях сразу же после 1966 года и что с 1965 года количественно возрастает тенденция направлять офицеров в Соединенные Штаты вместо того, чтобы вести их техническое обучение в самих странах.

Ввиду совпадения обоих факторов по времени, влияние программы на политические позиции офицерства должно было, согласно утверждениям одного из специалистов, проявиться особенно глубоко начиная примерно с 1972–1974 годов. Мы не знаем, из каких подсчетов исходил автор, указывая на это время в работе, опубликованной в 1970 году, но в отношении Чили он попал прямо в цель.

Часть вторая

Вооруженные силы Чили

Глава V

Мы обладаем властью и ничего и никого не признаем[28]

Есть два типа босяков. Один — чилиец-бедняк, который исполнен решимости сотрудничать… и есть другой тип бедняка. С ним мы не будем церемониться[29].

Дух вермахта

Шесть месяцев спустя после сентябрьского военного переворота корреспондент западногерманского журнала «Штерн» посетил Чили, поговорил с военными и гражданскими лицами, встретился с бывшими военнопленными и посетил город Ранкагуа, центр медеплавильного района. Приветствуя военного главу провинции полковника Кристиана Аккеркнехта, он обратил внимание на его неистребимый немецкий акцент, с которым говорил этот потомок немецкого иммигранта, выходца из Вюртемберга, представляющий, по мнению корреспондента, прототип «тех чилийских немцев, которые и на краю земли продолжают жить в этаком уединенном садике той черно-бело-красной Германии, что окончательно исчезла еще в 1918 году».

«В нашей среде, — сказал Аккеркнехт корреспонденту «Штерна», — господствует дух старого германского вермахта; мы этим гордимся и не собираемся за это краснеть». Полковник, как отмечает корреспондент, олицетворяет всю чилийскую армию, — армию, где дух Потсдама ощутим и в 1973 году, как будто это происходит в Германии 1896 года, где господствует дух слепого подчинения, железной дисциплины и безграничного презрения ко всему гражданскому, к политикам, которые обсуждают проблемы, легко разрешимые посредством простого приказа.

Презрение к гражданскому, преклонение перед бездумной дисциплиной и возвеличивание устаревшего милитаристского духа — вот характерные черты чилийской армии, являющиеся следствием определенных исторических факторов, о которых мы скажем несколько позднее. Эти особенности в повседневной жизни казармы неизменно проявляются в различных формах во всех собранных нами в процессе подготовки этой книги свидетельствах.

Думаем, что эти характерные особенности исторического порядка представляют собой важный момент, который объясняет характер поведения чилийских офицеров после государственного переворота, являются, если так можно выразиться, дополнительным ингредиентом идеологической обработки в антинародном духе, полученной в созданных империализмом центрах специальной подготовки. Встреча с одним лейтенантом запаса чилийской армии, назовем его Пересом, раскрывает в прямой и конкретной форме ту доктрину, которую на протяжении десятилетий вдалбливают в сознание чилийских военных; те зерна предубеждения и ненависти, которые дали чудовищные всходы в сентябре 1973 года.

Интервью с лейтенантом запаса

Журналист: Как создается дисциплина в армии?

Перес: Я сказал бы, что дисциплина в армии создается на уровне полка, где царит обстановка восхваления необходимости повиновения. Старший уже определен, но не вследствие его знаний или возложенной на него ответственности, а в силу большего или меньшего количества имеющихся у него нашивок и звездочек. Каждому, кто носит эти эмблемы, необходимо повиноваться. Никому, кто два-три дня побудет в какой-либо части, и в голову не придет сомневаться в выполнении приказа, каким бы он ни был, если этот приказ отдан человеком, носящим звездочки и нашивки.

Журналист: Как у вас формируют это убеждение?

Перес: В первую очередь нам внушают, что любое сообщество людей нуждается в руководстве, в противном случае это будет группа разрозненных людей, анархистов, существование которой как группы не имеет смысла. Необходима железная власть над этими людьми в такой форме, чтобы начальник, олицетворяющий эту власть, был бы способен повести людей на выполнение поставленной цели. Под поставленной целью понимают в условиях войны захват определенного объекта военного назначения, к овладению которым людей может повести только человек, обладающий властью. Для военных авторитетом являются не президент, не интеллигенты, не люди науки, не государственные деятели, не поэты, для них авторитетом являются генералы, маршалы, способные вести за собой людей во время войны.

Журналист: Каково отношение армии к гражданским?

Перес: Делается заметное различие между тем, кто носит форму, и тем, кто ее не носит. Как следствие военные считают настоящим гражданином со всеми правами только того, кто носит форму. Всякий, кто живет вне казарм или не носит форму, всякий, кто даже обладает определенными достоинствами или квалификацией, но не носит форму, не заслуживает никакого уважения со стороны человека в военной форме. Потому что гражданский человек, по сути, работает на себя, исходя из своих личных интересов, он, как говорят военные, не подчинен дисциплине, той дисциплине, которая господствует в армии. Военные считают, что если бы гражданские подчинялись той же дисциплине, которая действует в армии, то страны развивались бы быстрее.

Журналист: Следовательно, все, что сделано в результате переворота, исходит от полученного воспитания и обучения?

Перес: Думаю, что да. Я думаю, что в целом в силу громадного презрения к гражданским военные считают их абсолютно неспособными что-либо сделать из-за их анархизма и поэтому, естественно, прибегают к определенным видам принуждения, чтобы дисциплинировать этих цивильных, а наилучший способ сделать их управляемыми, заставить их подчиняться — это милитаризировать их.

Журналист: В рамках армейской иерархии велика ли разница, существующая между сержантом, унтер-офицером и офицером?

Перес: Конечно, эти различия очень заметны. В первую очередь пропасть между офицером и унтер-офицером, с одной стороны, и между унтер-офицером и солдатом — с другой. Как правило, унтер-офицеры — это выходцы из бедных слоев. В некоторых случаях эти люди остались в армии потому, что им понравилась дисциплина, форма, духовой оркестр и, кто знает, что еще. И человек в конце концов почувствует себя властью, надев на себя мундир и взяв винтовку в руки, к тому же он понимает, что за воротами казармы, вне полка его возможности выжить весьма ограниченны. Из-за недостатка знаний, из-за того, кем он был. И человек кончает тем, что остается на сверхсрочной службе в армии. Это кадровый солдат, человек деклассированный, с антинародными настроениями; он имеет звание солдата 1-го или 2-го класса; он может сделать карьеру, если его направят в одну из школ для унтер-офицеров, есть также люди из бедных слоев, которые сразу поступают в такие школы. В результате повседневных контактов с преподавателем, являющимся офицером, и последующих контактов с офицерами части такой человек начинает испытывать ту же ненависть к народу, что и офицер. Они живут в военных поселках, а не где-нибудь и очень оторваны от гражданской действительности. А когда солдат и сержантов направили жить в обычный гражданский поселок Хуан-Антонио-Риос, то поместили их всех в одно-два здания. Они не могут жить разбросанно, вместе с гражданскими, поскольку должны поддерживать корпоративный, как они выражаются, дух. И в расположении части, как я уже говорил, солдаты живут под присмотром офицера, который учит их ненавидеть все истинно народное.

Журналист: Как он учит их этому?

Перес: По собственному опыту знаю, что это происходит в повседневных, длительных и постоянно повторяющихся беседах, на примерах из окружающей жизни. Вот один из примеров: неряшливого солдата ты отчитываешь не потому, что он грязный, а подчеркиваешь, что нечистоплотность — признак бедняков, нищих и не может быть чертой солдата. К такого рода уловкам прибегают. Не объясняют, например, почему жители нищенских районов[30] не имеют воды. Просто утверждается, что они не моются, а солдат должен мыться. В том случае, если часть находится в лагерях или расположена вне городов, в сельской местности, и о крестьянине говорят так же плохо; завидев проходящего мимо крестьянина, насмехаются над его одеждой, над жизнью, которую он вынужден вести, тащить на себе дрова и воду, а за собой быков; в общем, говоря о крестьянине, издеваются над ним, особенно над его одеждой. И в этом заключается другой, очень важный момент: для солдата «кабальеро» только тот, кто носит рубашку с жестким воротничком и галстук. Этот галстук отличает достойного уважения человека от оборванца. Для военных цивильные делятся на два вида: на тех, кто носит галстук, и тех, которые не носят галстука, то есть оборванцев. Гражданский, который носит галстук, — это, к примеру, Фернандо Ленис; к нему как цивильному следовало бы относиться с презрением, но он носит галстук, поэтому с ним считаются, его принимают. А кого убивают там, в простых поселках, это того, кто не носит галстука, и поэтому неважно, что его расстреляют. Это не «кабальеро». Военные очень хорошо различают, кто достоин уважения и кто нет.

Журналист: Иными словами, ты думаешь, что они не испытывают никаких угрызений совести?

Перес: Возможно, но только в отдельных, частных случаях. В целом никакой проблемы это для них не представляет. Для них естественно относиться пренебрежительно к рабочему, к крестьянину, к любому, кто бедно одет. И пытать их так же естественно, как наказывать подчиненного.

Журналист: Они бьют своих подчиненных?

Перес: Конечно. Солдат, который не выполняет определенный приказ, рискует быть наказанным; и в армейской среде наказание обходится без нравоучительных разговоров… Приказание снять рубашку и нанесение ударов стеком по спине — вещь обычная, никого особенно не удивляющая экзекуция производится спокойно и на глазах у всей проходящей мимо полковой казармы публики. Высший начальник имеет абсолютную власть, чуть ли не распоряжается жизнью и смертью того, кто проявляет неповиновение. Это как с ребенком в начальной школе: если он ведет себя плохо, ему надевают дурацкий колпак и усаживают лицом к стене. Конечно, солдату срочной службы колпак не надевают, а вместо того чтобы усадить его напротив стены, его ставят во фронт посреди футбольного поля на весь летний день до тех пор, пока он не упадет в обморок от солнечного удара и голода.

Журналист: Как ты говоришь, единственным из гражданских, кого уважают, является президент Республики?

Перес: Был единственным из гражданских лиц, кого уважали, но теперь уже нет, поскольку он убит. Кроме того, его уважали по одной причине: на лацкане пиджака президент носил звездочку, свидетельствующую о том, что он является верховным главнокомандующим вооруженных сил Чили. То есть он являлся как бы военным в служебной командировке на гражданском поприще.

Журналист: Ты не помнишь какой-либо случай неповиновения в армии, случай, который военные могли бы расценить как бунт, мятеж против властей?

Перес: Да, конечно. Однажды во время военных занятий теоретико-практического плана, когда мы спускались с одного из холмов, командовавший нами офицер (речь идет о лейтенанте Неккерманне, бывшем тогда знаменосцем полка «Старая андская гвардия») приказывает петь пехотный гимн. По случайности эта 2-я андская рота не разучивала пехотный гимн. А поскольку в строю не положено говорить, никто не мог объяснить офицеру, что мы не знаем гимна. Но в силу необходимости выполнять любой приказ мы запели что-то… А офицер поднял свой пистолет-автомат и выстрелил, правда поверх голов, чтобы попугать нас. Ясно, это вызвало замешательство и панику в колонне. Вот это весьма важное обстоятельство: когда отдается приказ, привычка повиноваться, повиноваться механически такова, что солдаты, не понимая еще ясно, что надо делать, уже делают что-то. Это очень типичный случай: было приказано петь, и люди, не зная песни, стали петь, потому что надо было что-то петь, надо было повиноваться. Офицеру не понравилось то, что пели, и он выстрелил. В этом — вся суть чилийской армии.

Журналист: Офицеры сознают себя частью какого-то общественного класса?

Перес: Я думаю, что они считают себя вне всяких общественных классов, вне любого общественного явления, и это несмотря на то, что они чувствуют себя ниже какого-либо всемогущего богача или буржуа с некоторым интеллектуальным превосходством. Но правда, это не очень их беспокоит. Они чувствуют себя вне социальных классов, что наблюдается в гражданской жизни. Они — офицеры армии, а это повыше, чем что-либо другое. Это максимум престижа — быть офицером чилийской армии, — армии, оставшейся непобежденной во всех ее войнах, армии прусской выучки (они не забывают напоминать об этом, и это для них самое важное), армии традиционной старой выучки. Чилийские офицеры насмехаются над другими армиями. Например, много насмешек вызывали военные делегации, приезжавшие с визитами и выступавшие на военных парадах, о них говорили, что они танцуют вместо того, чтобы проходить строевым шагом, поскольку не знают прусского парадного шага, гусиного шага. Они с большим пренебрежением относятся ко всем другим армиям, говорят, что только чилийская армия умеет строиться, маршировать, владеть оружием по прусскому образцу — единственно хорошему.

Рассказ бывшего моряка

Политических деятелей, парламентариев военные считают людьми, которые живут беспорядочно, недисциплинированно и не работая. Большим уважением пользуется Порталес[31], потому что, как они считают, он навел порядок и дисциплину в Чили… Ненависть против народа у военных культивируют с момента прихода в армию. Им постоянно вдалбливают, что рабочий — это некультурный человек, что его надо направлять твердой рукой. Для них люди делятся на тех, кто командует, и тех, кто работает. Этим последним надо дать только необходимое для того, чтобы они выжили, но не больше, и в то же время их надо постоянно держать в ежовых рукавицах. Они говорят при этом, что рабочему нравится, когда им командуют.

Другие военно-морские силы Латинской Америки… Для них лучший флот — это чилийский. Прежде всего в силу своих традиций, потому что это он победил перуанцев, в силу английских традиций чилийского флота — это подчеркивается постоянно: английская невозмутимость, терпеливость и беспристрастие, а другая традиция — это знаменитый американский образ жизни. По их мнению, в Латинской Америке, в общем, нет другого флота, который можно было бы сравнить с чилийским. Аргентинцы нечистоплотны. Грязные корабли, неряшливая матросня, плохо воспитанная и малообразованная. О перуанцах и говорить нечего, их считают за обезьян. Чилийские морские офицеры нередко смеялись над кораблями, прибывавшими с визитами в Чили. Нас водили на эти корабли, а потом говорили: «Вы видели, в каком состоянии камбуз, как они одеты, и то и другое…» Об аргентинских моряках говорили, что они грязны и неряшливы; о перуанцах, что они индейцы. Я никогда не был на перуанском корабле, но то, что я слышал от своих офицеров, всегда носило оттенок пренебрежительности.

Напротив, перед американцами — немыслимое раболепство. Мне пришлось это видеть при визитах «Энтерпрайз» и «Констелейшн», двух авианосцев, посетивших Чили. Были разные уморительные случаи… Командира одного из наших кораблей все звали «Пожарник», потому что он был очень туп. Это прозвище столь же нередкое на флоте, как и «Кот», употребляющееся по отношению к ворам, думаю, в силу народной поговорки, которая гласит: «такой же вор, как деревенский кот». Так вот, этот «Пожарник» — исключительный дурак, а был командиром фрегата. Был он настолько туп и неспособен, что — единственный в порту — сталкивался с другими кораблями. Его знал весь флот. В первую очередь потому, что он был начальником арсенала в Вальпараисо и отличался тем, что был самым большим вором среди других воров. А на корабле, на котором плавал я, на «Ранкагуа», он прославился тем, что за один год имел пять столкновений. В конце концов его стали звать «Пожарником» и все потешались над ним, но, видимо, он имел большие связи, потому что и после пяти столкновений ему ничего не сделали, просто его направили на другой корабль, поскольку «Ранкагуа» он изуродовал.

Так вот, рядом с авианосцем «Энтерпрайз» в Вальпараисо мы находились два дня, сливая ему нефть, и в качестве премии за эту трудную работу нас, нескольких унтер-офицеров, отправили с визитом на корабль. Все чилийские офицеры побывали на «Энтерпрайз», и, чтобы не обидно было, нам тоже разрешили посетить его. Мы, чилийцы, оказались участниками грандиозной пьянки на борту авианосца, нас принимали «очень хорошо». К нам прислали трех негров, поскольку другие американские офицеры не пожелали прийти. А эти негры пришли, уже подвыпившие, пообедать с нами в унтер-офицерскую каюту, поскольку и сами были сержантами. Они не пили наше вино, а пришли со своей выпивкой. Они вели себя очень вызывающе, разговаривали только между собой, насмехались над всем, что видели, а кончили тем, что напились и ушли, никому не сказав ни слова.

Три дня спустя часть экипажа пригласили познакомиться с «Энтерпрайз», но мы сказали, что предпочитаем провести этот свободный день на берегу. Но стоило посмотреть, как дерутся за приглашение посетить американский корабль наши офицеры. Все три дня, пока мы стояли рядом, наши офицеры поднимались на авианосец, чтобы выпить, купить сигареты, зажигалки, виски и другую контрабанду. Обменивали также наши деньги на доллары. И в день окончания работ американцы с большой снисходительностью предоставили нам возможность познакомиться с «Энтерпрайзом». Но мы совсем не были расположены лизать им ноги, как наши офицеры, и никто не пошел. С нашими ребятами, что работали на перекачке нефти на американском корабле, они обращались как с индейцами, бросали им жевательную резинку, шоколад. А наши офицеры не обращали на это внимания, они были счастливы отношением к ним со стороны американцев.

Разговор с социологом

Журналист: На чем основывается пренебрежительное отношение военных к собственному народу?

Мартинес: В нашей стране одной из характерных черт средних слоев, а это утверждаю не только я, об этом же говорит даже Фрей в одной из своих книг, является их неопределенность в плане политическом, что ведет к оппортунизму и карьеризму. Средние слои, зараженные карьеризмом, стремлением занять место повыше, такое же, как и крупная буржуазия, всегда испытывали особую ненависть ко всем, кто плохо одет. К примеру, они испытывают подлинную ненависть к грязному человеку. Они не задаются при этом вопросом, что, может быть, этот человек идет с работы или что дома у него нет воды; и даже больше, они ненавидят не только грязного человека, но и просто того, кто одет в поношенное или старое платье, только поэтому они называют его грязным и сторонятся его. Хорошо известно положение в государственных школах, где часто создается ситуация, когда бедно одетый ребенок сразу же становится предметом отчуждения. Я сам учился в двух государственных лицеях в бедных районах, где учились и многие дети средних и мелких служащих, и они плохо относились к тем ученикам, которые были одеты хуже их. Так вот, все это в общественной жизни приобретает другие масштабы. Это уже необъяснимый страх перед тем, что в определенный момент рабочий класс, крестьяне займут какое-то место в руководстве страной. В связи с тем что вместе с Сальвадором Альенде к власти пришли рабочие, крестьяне и эти «плохо одетые босяки» стали даже министрами — все это вызвало шок в средних слоях и у буржуазии вообще; а отсюда и в среде военных. Ненависть к народу стала предметом их повседневных разговоров. Вспомним презрительные прозвища по отношению к людям из Народного единства: все эти «вонючки», «грязнули»… «Плохо одетые» пришли к власти, это ведет к катастрофе. Досада чувствовалась повсюду: на политических митингах, в печати, у домашнего очага. А молодые люди, обучающиеся в военных училищах, помимо той порции ненависти к народу, которую они приобретают в своих академиях и частях, ощущают такое же давление еще и со стороны своих близких. И тогда человек просто никак не может освободиться от этого, он живет в обстановке необъяснимой ненависти к народу. Это главное в его жизни.

Занятен также вопрос о милитаристском духе латифундиста. Посмотри, что происходит: латифундист обычно и охотник, а потому он любит оружие; и с малолетства сын латифундиста приобщается к огнестрельному оружию.

Журналист: Но в целом латифундисты пренебрежительно относятся к офицерам, служащим в провинции.

Мартинес: Здесь двойная игра. С одной стороны, некоторые латифундисты ищут связей с офицерством расположенного вблизи полка. А с другой стороны, сам офицер ищет связей в среде местных денежных людей, поскольку общаться с босяками он не будет. Денежных тузов в провинциальных поселениях представляют крупный торговец, местный торговый спрут и землевладелец. Обычно проводится много празднеств, поскольку офицерам очень нравятся вечеринки, шумные веселья, танцы. Поэтому местные власти часто организуют и приглашают на них офицеров. Эти пикники возмещаются офицерами для местной знати встречами в казино соответствующего полка. Причем их оплачивает казначей полка. Сейчас они очень озабочены состоянием бюджета, но забывают о пирушках, которые им оплачивало государство, когда они назначались в провинциальные гарнизоны. И так же как офицер представляет собой буржуазию и средний класс, унтер-офицер — это, в общем, деклассированный рабочий или выходец из самых низов мелкой буржуазии. Унтер-офицер — это наиболее обиженный из них, наиболее недовольный. Он знает, что никогда не будет ходить в потрепанном костюме, даже если он и является сыном рабочего. Офицер делает себе костюм на заказ; унтер-офицеру одежда выдается массового производства, но некоторые унтер-офицеры тоже шьют ее на заказ, что особенно заметно по мундирам старших унтер-офицеров, фельдфебелей. Это генерал среди рядовых. На козырьке головного убора он носит желтое шитье, как и офицер, и не носит ремень, то есть его мундир походит на офицерский. А чтобы он еще больше походил на офицерский, он шьет его у портного.

В военные училища раньше шли провалившиеся, которые после колледжа не могли попасть в университет. А также явные фашисты, которые понимают, что в гражданской жизни им делать нечего. Это люди, которые ищут место, где можно выплеснуть свои обиды и ненависть, а это можно сделать, только надев мундир.

Журналист: Почему же военные испытывают ненависть к университетам? Они закрыли факультеты, преследуют преподавателей, назначают «ректоров» из военных.

Мартинес: Это естественно, потому что армейский офицер — человек, ненавидящий все, что означает прогресс или связано с интеллектом. Военный — это человек, который чувствует себя уязвленным, разговаривая с окончившим университет, и обычно с такими людьми он разговаривает жестко, чтобы доказать свое мнимое превосходство. Это ненависть к знаниям, к развитию мышления. И как следствие — он утверждает себя демонстрацией силы.

Возьмем пример Пиночета, который написал глупейшую книгу о геополитике, отражающую убогость его интеллекта. Отсюда, будь сказано в скобках, ненависть к генералу Пратсу, который был человеком с обширными познаниями, даже военную специальность имел исключительно трудную — военная стратегия. Тогда как Пиночет был преподавателем геополитики, а это все равно что сравнивать профессора математики с преподавателем ручного труда. Аналогичный пример и с адмиралом Монтеро Корнехо, чья военная специальность была связана с электроникой, и человек он очень образованный, с литературными наклонностями.

Встреча с бывшим солдатом

Журналист: Ты можешь рассказать мне о том, чему тебя учили?

Рамирес: Так вот, очень важна идеологическая обработка. Велась она с помощью фильмов, диапозитивов. Были также и теоретические занятия. Нам говорили о родине, о высоких духовных ценностях… о Тихоокеанской войне… И очень своеобразно говорили об О’Хиггинсе. О том, что первым президентом был вовсе не О’Хиггинс, а Каррера. Что О’Хиггинс был человеком плохого происхождения, так как являлся незаконнорожденным. О’Хиггинса дискредитировали, поскольку он был «сыном любви».

Нас учили, что мы должны доносить на коммунистов. О рабочих говорилось с пренебрежением. К примеру, если кто-то вел себя недисциплинированно, ему внушали, что полк — это не профсоюз, что в полку должны быть порядок и дисциплина. Иначе говоря, профсоюз представлялся в виде вражеской организации, как нечто достойное только презрения. Рабочие рассматривались как класс, который всегда должен подчиняться «действующим законам, уставу и распоряжениям». Нам говорили, что быть коммунистом — значит быть бандитом, «человеком думающим, но зависимым», то есть зависимым от Советского Союза. Разговоры велись в этом духе.

После окончания курса я понял, что дисциплина со временем превращается в рефлекс, а ты становишься частью машины. Машины классовой и чудовищной. О солдатах срочной службы говорят, что они пришли в армию потому, что им нечего есть. А находясь год в ее рядах, они обеспечивают себе пишу на этот год. Чудовищно презрение к солдату срочной службы— выходцу из пролетарской среды. Ибо выходец из мелкой буржуазии устраивается так, чтобы в армии не служить.

Почему они повинуются, когда им приказывают стрелять в народ?

В первую очередь в силу дисциплины, которая становится рефлексом и заставляет тебя повиноваться приказу офицера. Тебя учат, что сначала надо выполнить приказ, а уж потом ты можешь сомневаться или возражать. Но сначала повиноваться, ты понял? То есть принцип совершившегося факта.

Офицеров к столь жестокому обращению с народом подталкивает, во-первых, их классовое происхождение. Поскольку обычно лейтенант Фулано является сыном полковника Менгано и т. д. Это что-то от семейных традиций. А во-вторых, их профессиональная подготовка. Каким образом их уродуют? Сначала оболванивают бессознательной дисциплиной.

Журналист: Кого в армии считают «противником»?

Рамирес: Для армии враг — это рабочий. Не рабочие промышленных предприятий того или иного города, а рабочие вообще, рабочие как класс. Он всегда был врагом, ибо имел собственные организации, профсоюзы, которые покушались на целостность армии. Так нам объясняли на занятиях; я так никогда и не смог понять, почему профсоюзы покушались на целостность армии, не уловил связи. Враги — гражданские лица, особенно если они выходцы из трудящихся. Профсоюзная организация — это нечто полностью противоположное иерархической организации в армии, и только уже в силу своего существования представляет угрозу армии. Уже сам факт, что в профсоюзе рабочий может обсудить что-то, высказать свое мнение, представляет нечто ужасное с точки зрения военных. Ведь в армии существует порядок, называемый «обычным поведением» или «регламентированным поведением», иначе говоря, ни один человек не может открыть рот, если на это нет разрешения вышестоящего начальника. Напротив, в профсоюзах ты имеешь свободу высказываться, не испрашивая разрешения ни у кого. Поэтому если в полку кто-то осмелится потребовать чего-то, ему говорят: «Послушай, ты чего себе вообразил? Что находишься в профсоюзе?»

Ты спрашиваешь меня, почему они так жестоки. Я ответил бы, потому, что они фашисты, а теперь о том, почему они фашисты. Потому что так их воспитывают; потому что так их учат. И солдат срочной службы такой же фашист, как и генерал, не будем себя обманывать, не надо рассматривать их как братьев по классу. Люди, которые всегда были внизу, люди, которых топтали кому не лень, теперь имеют возможность бить, унижать, топтать других. Люди, которых унижали, а они даже не сознавали этого, теперь имеют в своих руках оружие и чувствуют себя сильными, имеющими право распоряжаться жизнью и смертью других.

Журналист: Ты не находишь, по твоему опыту, что военные не доверяют интеллигентам?

Рамирес: Больше, чем не доверяют. В них заложен дух антикультуры, антиинтеллигентности. Я сам это пережил. Среди моих товарищей по курсу, студентов, были многие закончившие второй или третий курс университета, люди с интеллектуальным уровнем, казавшимся блестящим по сравнению с уровнем развития офицеров. Даже наш командир Лагос иногда пытался говорить с нами об искусстве, о литературе. Он был тогда командиром кирасиров, затем стал генералом, Хоакином Лагос Осорио. Ему нравился Сартр, это довольно редкое явление для чилийских военных. Кто-нибудь мог бы подумать, что он испытывал определенное восхищение, но в это же время он выражал явное пренебрежение к людям, интересовавшимся искусством или литературой, потому что они никогда не станут людьми жестокими и дисциплинированными, какими полагается быть военным. После окончания университета в 1968 году я вновь вернулся в армию по призыву министерства обороны. Я впервые надел офицерскую форму, но, боже, что происходило со мной? Я не имел ничего общего с этими офицерами. В моей семье нет военных, вся наша семья из левых. Мы все марксисты. По случаю нашего прибытия командир части Фернандо Паредес Писарро сказал нам: «Вы избраны Родиной, чтобы занять первую ступеньку на лестнице власти». Власти, ты понял? «Вы — первая ступень власти, в ваших руках находятся судьбы Родины». Так вот, после этого нам объявляют, что все, кто хочет, могут продолжать учебу; эта привилегия была предоставлена правительством Фрея. Один из наших товарищей, который учился на четвертом курсе инженерного факультета, попросил разрешения на продолжение учебы. Майор Паредес вызывает всех нас и говорит: «Хорошо, кто хочет учиться?» Почти все заявили, что хотят это сделать. Тогда он говорит нам: «Так знайте, никто не будет учиться. Ибо кем вы будете? Вы будете инженерами или военными? Адвокатами или военными? Поэтому нет. Военный есть военный, и он не может быть замешан в вещах, связанных с книгами или учебой. Нельзя учиться и быть военным одновременно». Ты представляешь? И такое отношение у всех военных, по крайней мере в Чили. Это как во время гражданской войны в Испании, когда Мильян Астрай кричал: «Смерть интеллигенции!»

Разговор с бывшим «черным беретом»

Гонсалес: Тебя лепят, тебя воспитывают постоянно: во время бесед люди, читающие лекции, офицеры, а также военные капелланы. Тебе внушают образ бога, «научно» доказывают, что мир возник так-то и тогда-то, что бог дал свет, и все в этом духе. И все с примерами. Тебе показывают фильмы. Они не только религиозны, они и антисемиты.

Журналист: Они антисемиты?

Гонсалес: Да. Например, один из товарищей сделал, не знаю, как это называется. Ну, когда обрезают там, ниже живота.

Журналист: Обрезание.

Гонсалес: Вот это самое. Так вот, его спросили, не еврей ли он. К тому же этот человек носил очень редкую фамилию. Но он сказал, что он не еврей. Так вот, возникла проблема. Его на время изолировали, определив на дежурство в течение 15 или 20 дней в отдаленных местах, поскольку училище располагало удаленными объектами. На мой вопрос мне ответили, что ему нечего делать среди нас, поскольку он еврей. Потом выяснили, что это не так, что евреем был его отец, а он нет. Кроме всего прочего, с ним плохо обращались. К примеру, он должен был приветствовать старших на каждом шагу. Я мог забыть поприветствовать проходящего офицера, но, если это случалось с ним, его посылали в наряд на 5 дней. Это было настоящее преследование.

Нас постоянно настраивали против евреев. Помню, на одной из бесед нам говорили о том, что евреи хотели стать владыками мира, что евреи обладают большой способностью накапливать деньги… копить, копить и копить, обменивать деньги на золото, что они воры, что в мировом масштабе они очень опасны, что они наносят вред экономике Соединенных Штатов, чилийской экономике, что они люди без родины. Иногда лекторы были противоречивы, но все были антисемитами, ярыми антисемитами. Говорили, что вторая мировая война произошла из-за евреев. Кстати, говорили, что немцы — лучшие солдаты.

Журналист: Нынешние немцы?

Гонсалес: Нет, немцы времен Гитлера. Один из офицеров, его звали Бобадилья, рассказывал, что хотя и надо признать, что вторая мировая война была чудовищной для человечества, однако надо также признать и все лучшее в военной подготовке гитлеровского вермахта.

Журналист: Какого рода лекции вам читались еще?

Гонсалес: Одна беседа была против индейцев. Ты помнишь, я тебе рассказывал, как однажды они обнаружили, что готовилось восстание мапучес[32] на юге? И в этой связи нам закатили лекцию против индейцев; что индейцы не имеют культуры, что они опасны, что их надо держать в изоляции. Что они хотели быть равными американским индейцам, бороться за свои земли, когда в Чили была цивилизация, при которой все было для всех. Рассказывали и такого рода вещи, будто бы индейцы были опасны, поскольку являлись неразвитыми животными.

Журналист: Неразвитыми животными?

Гонсалес: Да. Что они были человеческими существами, поскольку передвигались на двух ногах, но по сути были животными. Именно об этом нам толковали во время одной из бесед.

Журналист: Когда это было?

Гонсалес: Во времена Фрея.

Провал попыток сохранить мир

Приведенные свидетельства составляют общую картину. Картину мышления, характерной чертой которого являются классовая ненависть, недоверие и страх наряду с пренебрежительным отношением к рабочим; недоверие ко всему гражданскому, к человеку, «не приобщенному к дисциплине», что все вместе составляет набор ценностей, которые мы, за неимением другого определения, назовем «прусскими» ценностями. Это название к тому же употребляют и сами чилийские военные.

Другими составными элементами этой идиосинкразии являются, как это явствует из приведенных свидетельств, неприятие всего иностранного, соединенное с заметным преклонением перед всем американским; чувство превосходства, звучащее в официальных заявлениях хунты, которая ставит вопрос об «искоренении чуждой идеологии» и в то же время проводит всю экономическую политику в интересах иностранного капитала.

Непоколебимой основой военного мышления является концепция автократии, иерархии, человеческого общества, понимаемого как конгломерат, где есть «высшие существа, которые командуют, и низшие, которые повинуются». Характерно, что эта власть основывается «главным образом не на знаниях того, кто выше» и командует, что было бы разумным даже для доктрины, которая рассматривает армию как организм «технико-профессионального» плана. Она не исходит также и из принципов буржуазной власти, поскольку не считается принадлежащей ни к тому ограниченному кругу «высших существ», которые олицетворяют политическую власть в условиях буржуазного режима (президент, законодатели, руководители партий, члены органов судебной власти), ни к тому кругу, что олицетворяет власть экономическую. Все это, в конце концов, гражданские лица, которые не могут сравниваться с человеком в форме.

Но это пренебрежительное отношение к гражданским— медаль с двумя сторонами. Оно проистекает главным образом из социальной изоляции армии. Речь идет о частном чилийском случае; жизнь военного, его общественные контакты редко выходили за рамки профессионального мира. Офицер зачастую был сыном офицера, посещал он семьи других офицеров и женился на дочери офицера. Только в исключительных случаях профессиональный военный поддерживал прочные и длительные дружеские связи с гражданскими лицами.

Один из ученых так комментирует это явление: «С конца прошлого века чилийские вооруженные силы были инородным телом внутри системы, искавшей свой собственный путь… Несмотря на многочисленные попытки сблизиться, ни армия, ни флот не смогли добиться слияния с олигархией… Пренебрежение последней еще более укрепляло и углубляло союз между офицерами обоих родов войск. Мало-помалу в стране возник остров, полностью независимый и населенный членами вооруженных сил. Народ считал их деятельность своего рода представлением, которому обязательно следует аплодировать, а не принимать всерьез. Народ рассматривал вооруженные силы единственно как орудие защиты Конституции».

«Что происходило внутри вооруженных сил? Солдаты срочной службы являлись в своей массе выходцами из бедных слоев, поскольку студенты и дети родителей из средних слоев и богачей не были расположены терять год-полтора и в то же время попасть под иронические взгляды своих сограждан. «Остриженные» обучались по строгим прусским правилам и находились, помимо своей воли, под воздействием перекрестного огня противоположностей: в казармах — значительное лицо, снабженное оружием, вне казармы— презираемый человек».

Офицеры, абсолютные хозяева в военных казармах, поддерживали этот образ своего собственного превосходства, замыкаясь в своем обычном кругу в полках и казино. При посещении любого гражданского собрания они предпочитали снять мундир и надеть цивильное платье; в этом лишний раз проявляется чувство превосходства над невоенным миром.

В то же время понятны и те симптомы разногласий, что появились в среде чилийских военных. Вот что рассказывает об этом, основываясь на своем личном опыте, один из чилийцев иностранного происхождения: «К какому бы роду войск он ни принадлежал, любой офицер готовится к тому, чтобы в любой момент участвовать в войне. Он всегда готов начать действовать. Однако для чилийских военных эта готовность действовать никогда не стала необходимостью. В то время как вне страны есть и такие, кто на деле выполняет свои профессиональные обязанности, к которым они готовились, чилийские военные вынуждены обрекать себя на бездействие. Это разлагает их сознание; они знают, что становятся бесполезными».

«Хотел бы поведать тебе об одном разговоре, состоявшемся с офицерами флота в последние месяцы войны в Корее, который ясно отражает настроения того времени. Разговор шел о войне, во время выпивки языки развязались… Один говорил: «Нас готовили к войне. Почему же мы не можем участвовать в ней в качестве добровольцев? Мы поднакопили бы опыт, который оказался бы нам весьма полезным…»

Другой прокомментировал: «В течение долгих лет мы читали, учились, готовились, а сейчас, когда идет война, когда мы могли бы участвовать в морском сражении, мы вынуждены ограничиться только разговорами!» А третий: «Стрелять и стрелять! А чем? Учебными снарядами! Хоть раз я хотел бы видеть, как настоящий снаряд попадает в цель!»

Некоторое время назад здесь побывал с визитом один американский корабль, и чилийские офицеры вспоминали свои встречи с американскими моряками. Один вздыхал: «Они разгуливают в мундирах, завешанных наградами… А мы? У нас только медали за 10, 20 и 30 лет службы!»

Это состояние духа превалировало в чилийских вооруженных силах: желание испытать однажды на деле то, чему научились на маневрах и на занятиях.

Когда этот момент пришел, военные сочли его одновременно и подходящим для того, чтобы и в социальном плане освободиться от подчиненного положения посредством применения насилия, которому нет противодействия.

Одна часть этого насилия была направлена против иностранцев, что не могло оказаться неожиданным для тех, кто знаком с шовинистической доктриной под названием «патриотизм», преподносившейся в военных академиях. Мы уже видели некоторые ее проявления: пренебрежение к другим армиям и военно-морским силам на континенте.

Но кроме того, в первые недели после переворота иностранцы сыграли роль, необходимую для любого режима фашистского толка, роль козла отпущения, ее можно сравнить с ролью евреев в нацистской Германии. Поход против иностранцев и жестокость его форм объясняются также специфическим фактором военной доктрины, определяющей «иностранного противника». Военный не может признаться даже самому себе, что он воюет против своих же соотечественников для того, чтобы подавить определенное политическое движение, которое в это время охватывало половину населения страны. Для того чтобы его психика могла выдержать эту братоубийственную бойню, он должен был искать связь ее с одной из традиционных задач вооруженных сил: их долг защищать территориальную целостность страны от посягательств иностранного противника.

Восприятие этой роли решается в рамках психологических построений о «внутренних границах»: новый враг — это «международный коммунизм» как разновидность преступной организации в мировом масштабе, которая не противостоит в качестве военной силы на границах страны как армия вторжения, а использует все средства маскировки для того, чтобы с помощью иностранных агентов, незаконно проникших в страну, просочиться на национальную территорию и там заразить умы мистической болезнью или эпидемией марксизма. Зараженные таким образом этой болезнью соотечественники превращаются во врагов — и в них следует стрелять.

В сознании рядового солдата это простое построение упрощается еще больше. Один из солдат охраны Национального стадиона[33] сказал арестованному иностранцу, что он и другие иностранцы приехали в Чили для того, чтобы «посеять ненависть среди чилийцев» с тем, чтобы потом Аргентина, Боливия и Перу могли поделить чилийскую территорию и «превратить всех нас в рабов».

Другой составной и типичный элемент военного мышления — формализм или следование чисто рефлексивному и бездумному подчинению, что ясно проглядывается в рассказе лейтенанта Переса о случае с офицером Неккерманном. Требованием становится подчинение немедленное, слепое, нерассуждающее, вне анализа содержания самого акта повиновения; единственно важным является форма повиновения.

Система военной подготовки направлена на воспитание мышления повиновения старшим, приказу, использованию силы, что автоматически ведет к появлению чувства антипатии к политическим манифестациям, забастовкам и т. д.

Другой источник консерватизма в армии состоит в том, что средние слои, с которыми отождествляются военные, испытывают страх перед тем, что люди, проповедующие идеи равенства, хотят отнять у них их часть денежных богатств, которые нередко достигают значительных размеров. Военный живет жизнью, очень далекой от той, которой в нормальных условиях он жил бы на свою зарплату: сейчас у него есть и дача, и автомашина, он использует подчиненных ему солдат в качестве личных слуг, нередки среди военных и случаи злоупотреблений — к примеру, хищение продуктов, предназначенных солдатам, — все это позволяет военному жить на уровне средних слоев и буржуазной знати.

Кроме того, как отмечает один американский историк: «Мышление военных в целом является зачастую консервативным и отсталым по сравнению с революционными процессами в истории от протестантизма до наших дней».

Расист, ненавистник интеллигенции, враг профсоюзов, антисемит, поклонник умирающего «прусского идеала», если не Гитлера, ненавистник всего иностранного, шовинист, носитель животной ненависти к рабочему, защитник капитализма и поклонник галстука. Портрет похож больше на карикатуру, так же извращенную, как описания социалистических стран, что заучивают наши военные в Форт-Гулике. Но, как гласит известное библейское изречение: «По их делам ты их узнаешь».

Следующая глава даст нам некоторые примеры, которые полностью подтверждают преобладание именно этих элементов в мышлении чилийских военных.

Глава VI

Кто произнесет, здесь слово «товарищ» или заговорит еще о чем-либо, будет расстрелян в назидание другим[34].

Естественно, в Чили существует смертная казнь, и тот, кто будет обвинен в подрыве мира и порядка, будет немедленно расстрелян[35].

Пули против искусства

В день, когда совершился фашистский переворот, в музее изящных искусств в Сантьяго проходила выставка «Карильо Хиль», открывшаяся за два дня до этого. На ней экспонировались бесценные произведения искусства — 169 полотен мексиканских художников: Сикейроса, Риверы и Ороско. Предоставленная правительством Мексики для того, чтобы еще более украсить «Недели Мексики», которые должны были проходить до 9 октября, выставка прибыла в страну в сопровождении выдающегося специалиста в этой области, технического заместителя директора Национального института изящных искусств Мексики Фернандо Гамбоа.

Сам Гамбоа и увозил обратно свой драгоценный груз 26 сентября 1973 года на самолете компании «Аэромехико», на котором вылетали также в мексиканскую столицу 131 чилиец из тех, кто получил убежище в Мексике. Специально зафрахтованный самолет смог, таким образом, увезти от разрушительной ненависти чилийских военных бесценную коллекцию, являющуюся достоянием человечества. Заявления Гамбоа представителям печати своей страны позволяют увидеть весь тот ужас, который испытывает каждый цивилизованный человек перед вандализмом и ненавистью диктатуры в отношении культуры: «Картины были спасены чудом и только благодаря быстрым действиям наших дипломатов, аккредитованных в Чили. Всю перевозку картин мы закончили 17 сентября; в этот день в посольство Мексики был перевезен из Музея изящных искусств последний из 27 ящиков, в которых находились картины. А 18 сентября военные окружили здание музея пятью танками и варварски расстреляли его».

«Колониальный зал» испытал на себе удар разъярившихся танкистов, были повреждены произведения искусства XVII и XVIII веков, которые теперь не восстановишь.

Общеизвестны факты разграбления дома Пабло Неруды и запрещения некоторых из его произведений, назначения военных уполномоченных в университеты, окончательного закрытия отдельных факультетов и школ при университетах, преследования преподавателей, ученых и студентов, «чистки» учебных программ. Эта «чистка» дошла до немыслимых размеров: министр просвещения адмирал Кастро Хименес заявил, что «не будет больше изучаться Французская революция, поскольку она слишком хорошо известна». Надо добавить, что эта инициатива, так же как и проект самообеспечения университетов и распоряжение о том, что родители должны направлять своих детей в школы и лицеи, расположенные не далее восьми кварталов от места жительства (для того чтобы избежать необходимости заставлять «частных владельцев» общественного транспорта перевозить школьников по сниженному тарифу), были позднее пересмотрены и частично изменены.

В других случаях оказалось слишком поздно менять курс. Музей солидарности, коллекцию которого составили сотни произведений наиболее выдающихся представителей искусства современности, приславших их в Чили в знак поддержки и симпатии к правительству Народного единства, был частично разрушен. Многие из оставшихся произведений были разграблены, часть перешла в руки частных коллекционеров на публичных аукционах с выгодой для ничего не смыслящих в искусстве организаторов этих конфискаций. В этом грабеже мы не хотим обвинять только военных; их личные вкусы едва поднимаются до желания иметь произведения Миро или Васарели.

Варварское и бессознательное разрушение, продукт укоренившейся ненависти к любой культуре, не пощадило ни музеи, ни библиотеки. Многочисленны и хорошо документированы рассказы, повествующие о сжигании книг с такими «подрывными» названиями, как «Революция в кибернетике» или «Кубизм». О последней книге какой-то полуграмотный представитель власти подумал, что она превозносит Кубу. «Книги — новые враги чилийской военной хунты», — так озаглавила свою заметку от 25 сентября 1973 года «Нью-Йорк таймс». Не зная, что единственным их предшественником в сжигании книг в современную эпоху был гитлеровский режим, гордые собой военные позировали перед объективами иностранных корреспондентов в момент поджога гор книг, среди которых, опять же по свидетельству «Нью-Йорк таймс», были произведения Агаты Кристи, Артура Конан-Дойля и Джона Кеннета Гэлбрейта.

Позднее хозяевам книжных магазинов был разослан список запрещенных книг, среди которых были такие классики, как Чехов, театральные произведения Брехта, Сартра и Эдварда Элби.

Такие произведения, как «Структурная антропология» Клода Леви-Штраусса, «Колониализм и неоколониализм: семь очерков» Сартра, а также официальный текст закона 16 640 об аграрной реформе, изданного еще при правительстве Фрея, и книга реакционного чилийского автора Александре У неус Кокса «Христианская социология», были конфискованы у авторов этой книги во время одного из обысков. Не говоря уже о таких вещах, как доклады ЮНЕСКО и Организации Объединенных Наций за 1968–1970 годы и комплект американского журнала «Тайм». Список, включающий 264 книги, несчетное количество журналов и брошюр, сотни рисунков и афиш (среди них и известная гравюра Посадаса с изображением Сапаты), заключает надпись от руки: «Сожжено по приказу капитана Хулио, из штаба военных институтов». Список включает также книги Барри Голдуотера и Теодора Уайта (1964 г.) — еще одно доказательство того, что цензоры порой действуют, не имея ни малейшего представления о содержании запрещенных книг.

Безграмотность варваров в военной форме, почти гротескная, проявляется в их деятельности в «Чили-фильмс», правительственной чилийской фирме по производству и прокату фильмов. Рассказ одного из свидетелей показывает, как справился со своей задачей в этой «боевой» операции командир патруля капитан Карлос Карвальо, 35 лет, выходец из города Чильяна, кавалерийский офицер. История эта приобретает особый оттенок, если знать о том, что Карвальо, будучи учеником последних классов в мужском лицее Чильяна в 1955–1956 годах, был известен среди своих одноклассников огромным пристрастием к кино, часто заставлявшим его сбегать с уроков, чтобы посмотреть заинтересовавший его фильм.

Рассказывает Марсель Льона, присутствовавший при этой «военной операции»: «Они прибыли в день переворота, в час дня. Это были военные из школы «Альта Монтанья» в Сан-Фелипе, и прибыли они на бронемашине.

Первая операция: расстреляли кассу, уничтожили всю настенную пропаганду, конфисковали все находившиеся в здании бумаги и архивы, особенно бухгалтерские. Бумаги огромными связками перенесли в бронетранспортер. Набросали во дворе гору из документальных фильмов начиная с 1945 года и подожгли, пленки горели три дня. Сгорел также и материал, отснятый в более ранний период о репрессиях во времена правления Гонсалеса Виделы, и весь документальный материал о национализации меди, о визите Фиделя Кастро в Чили… Горели также и некоторые исторические ленты, например о похоронах Рекабаррена, одна из реликвий на 16-миллиметровой пленке, найденная недавно на чердаке одного дома в Антофагасте, сваленная среди другого хлама.

Капитан Карвальо не очень-то понимал в кино, поэтому многие из названий фильмов показались ему сомнительными. В этих случаях действовали просто. Так погибли в огне негативы почти всех чилийских немых фильмов: «Гусары смерти» Педро Сьенны, 20-х годов; «Отец Питильо» комика Лучо Кордобы; «Пустующий дом»; документальный фильм «Вспоминая», все это часть истории нашего кино».

Свидетель рассказывает также, что начальника отдела монтажа фильмов Карлоса Пьяджио заставили показать некоторые материалы, которые показались капитану подозрительными; в результате этой проверки сожгли часть фильмов, приобретенных «Чили-фильмс» во Франции, Англии, Италии и Испании для показа в стране.

Кульминационным моментом операции стала лаборатория: «Они вошли, взломав дверь, и все поломали. Это была новая лаборатория, привезенная в страну Патрисио Кауленом в 1968–1970 годах из Франции от фирмы «Дебре». Строилось новое здание для установки этого оборудования. Оно было настолько хорошим, что многие считали нашу лабораторию лучшей цветной лабораторией в Латинской Америке. От нее ничего не осталось».

Несколькими месяцами раньше, еще до переворота, чилийское правительство приобрело за границей значительное количество кинопленки. Она хранилась на складе в одном из помещений «Чили-фильмс». Металлические барабаны сразу же вызвали подозрение бравого капитана. Рассказывает свидетель: «То, что случилось с кинопленкой, до сих пор бросает меня в дрожь. Когда капитан Карвальо увидел барабаны, то спросил: «Что это такое?» Ему ответили, что это кинопленка. Он взялся за один из барабанов и потряс его, прислушиваясь. «Здесь великолепно можно хранить и оружие», — заявил он. Ему объяснили, что если откроешь барабан, то засветишь пленку и она будет потеряна безвозвратно. Ему было достаточно этого, чтобы немедленно приступить к делу. Было страшно смотреть, как ролики вытряхивались из жестяных коробок. Настал момент, когда все помещение оказалось заполненным засвеченной пленкой…»

«Так ты ректор? Сейчас ты увидишь…»

Мир интеллекта и культуры вызывает странную реакцию у чилийских военных. Чувство приниженности толкает их утверждать собственное достоинство или путем откровенной жестокости, опирающейся на оружие, или путем робких попыток подчеркнуть свои собственные знания. Многочисленные свидетельства подтверждают их попытки самоутвердиться, которые зачастую выливаются в агрессивность. Один такой момент, который можно назвать из ряда вон выходящим, но который очень показателен, пережил один врач, арестованный во время обыска в госпитале «Сан-Хуан-де-Диос». «На небольшом автофургоне меня привезли в девятое отделение. Там меня зарегистрировали, заставили раздеться догола и в таком виде продержали 2 часа во дворе под солнцем. Нагой человек всегда чувствует себя беззащитным. По истечении этого времени мне разрешили кое-что надеть на себя и повезли на допрос к лейтенанту карабинеров, проводившему дознание.

Он начал разговор следующими словами: «Докторишка, вы играете со смертью…» И очень важный момент: он дал мне понять, что если я врач, то и он обладал какими-то своими личными достоинствами: «Так вот, вы разговариваете не со всяким. Я специализировался в своей области, учился за границей».

Было ясно, что его специальность — допросы».

В приведенном разговоре проскальзывает чувство глубокой приниженности, которую этот полицейский, сознавая свою безграмотность, испытывает перед образованным человеком, оказавшимся теперь в его власти. Подобное чувство, завуалированное в психике волной агрессивного насилия («если этот тип — ученый, то я имею винтовку и могу его убить»), по всей видимости, тревожит военных, как это видно из случая, когда они ворвались ночью в дом Липшуца, врача, занимающегося исследованиями рака, биолога, ученого-антрополога и индеаниста. Доктор Липшуц был обладателем первой Национальной премии в области науки, а его деятельность известна и уважаема всеми учеными мира. За несколько дней до переворота ученый мир отметил 90-летие выдающегося ученого переизданием его книг и специальными заседаниями Академий наук всего мира.

Несколько дней спустя после переворота в комендантский час солдаты ворвались в дом доктора Липшуца. Перевернули библиотеку, разорвали книги и записки, увезли архивы — плод многолетнего труда — и грубо обошлись с супругой ученого, 92-летней Маргаритой Липшуц. «Приходили искать оружие», — иронически прокомментировал старый профессор, встретившись с другом во время похорон Пабло Неруды.

Еще более жестоко военные обошлись с доктором Энрике Кирбергом, ректором Государственного технического университета. Вечером 11 сентября, когда сотни студентов и преподавателей, находившихся в здании университета, не могли его покинуть из-за комендантского часа, в помещении появился военный патруль, приказавший всем оставаться на местах и покинуть университет только в 8 часов утра следующего дня. Этот приказ в тот же вечер подтвердил один из офицеров корпуса карабинеров во время короткой встречи с ректором университета Кирбергом. «Тон его был скорее уважительный и почтительный. Не хватало только, чтобы он прищелкнул каблуками после того, как встреча закончилась», — замечает один из преподавателей, присутствовавших при этом разговоре.

Но на следующий день обстановка изменилась. Тот же профессор рассказывает: «В 7 часов утра мы собрались в главной конторе юридической консультации университета. Нас было семь человек: лидеры студентов, университетские власти. Идея состояла в том, чтобы обсудить наиболее подходящие формы эвакуации университета. В предшествующий этому час мы видели, как вместо карабинеров, исчезнувших на рассвете, стали появляться армейские подразделения. Они сжимали нас спокойно и методически. Мы смотрели на солдат, очень заметных в своих форменных мундирах со стоячими воротничками густожелтого цвета, передвигавшихся один за другим от одного дерева к другому. Было забавно видеть, как они словно сумасшедшие перебегали с осторожностью, казавшейся нам смешной, и как они располагались, окапываясь словно для боя. Мы ничего не понимали, поскольку была достигнута договоренность о передаче университета.

Около 7 часов со стороны проспекта Эквадор появились группы артиллерии. Орудие 120-миллиметрового калибра, как кто-то установил позднее, было установлено на улице прямо против главного здания. Мы начали наше заседание, поскольку продолжали оставаться в неведении. В 7 часов 5 минут раздался первый выстрел. Снаряд попал в помещение, которое находилось рядом с нами: оно было полностью разрушено».

Во время последовавшего затем обстрела погибло около 30 человек. Ректор Кирберг между тем с помощью своей жены, которую накануне он забрал из дома, считая, что ей будет безопаснее в здании университета, чем в своем доме, где она оставалась одна, шофера и некоторых других сотрудников пытался по телефону связаться с ректором католического университета. После 20-минутного обстрела раздался призыв к сдаче, затем опять последовали 20 минут интенсивного обстрела.

В конце концов, пока осажденные собирались в центральном холле, солдаты ворвались в помещение, прикладами взломав стеклянную дверь. Фасад университетского здания, представляющий сплошные огромные окна, был полностью разбит. Упомянутый уже профессор рассказывал: «Мы стали выходить, и, едва перешагнули порог, на нас посыпались пинки и удары прикладами. Затем нам приказали лечь на землю вниз лицом, ноги врозь и руки на пояснице. Отделили женщин, при этом их оскорбляли, а некоторых и ощупывали. Ректор Кирберг вышел с белой рубашкой в руке как с флагом и помахал ею по-парламентерски. «Я — ректор университета», — заявил он и добавил что-то об имевшейся договоренности мирно оставить университет. Лучше бы он не делал этого. Один из офицеров, кажется капитан, быстро подбежал к нему и направил на него оружие: «А, так ты ректор? Сейчас ты, куча дерьма, увидишь, что мы делаем с людьми, подобными тебе». Он выкрикивал и другие оскорбления по поводу его еврейского происхождения. При этом он бил его рукояткой своего пистолета. Кирберг только старался встать впереди своей жены, чтобы защитить ее. Но они насильно были разлучены.

Это был последний раз, когда я видел ректора Кирберга. Нам приказали лечь лицом вниз, заставили вывернуть карманы. Солдаты рылись в груде вещей, и те, что привлекали их внимание, они передавали офицерам. Капитан назвал мою фамилию: «Кто такой-то?» Я сказал, и он приказал мне подняться. Я увидел у него в руках мой партийный билет. «Так, значит, коммунист? — спросил он. — И что ты делал в университете?» Я ответил ему, что был преподавателем. И в то время, когда он добавлял, как он на это смотрит, и что думают на этот счет военные, и что они предполагают сделать с преподавателями, я увидел Кирберга, на расстоянии двадцати шагов позади капитана. Он стоял около «джипа» под охраной двух солдат. Он был бледен, но спокоен, и весь вид его выражал большую печаль. Я говорю это не ради красного словца, он был снова ректором университета, то же выражение исключительного достоинства, доброты и благородства, в которых даже самые ожесточенные из его противников не могли ему отказать».

Пребывание солдатни в университетских помещениях характеризовалось вандализмом и разрушением: «Наибольшему разрушению подверглось главное здание. Солдатня скрупулезно и дико разгромила под предлогом поисков оружия все его оборудование. Топорами и кувалдами громили столы, стулья, пишущие машинки и калькуляторы; срывали с петель двери и не оставили целым ни одного стекла. С особым наслаждением громили помещение ректората и главного секретариата. В Школе искусств и ремесел обстреляли столовую и учебные классы; разгромили лаборатории и мастерские, особенно последние, так как вид станков и точного инструментария приводил, казалось, военных в бешенство».

Позднее преподаватели были перевезены на стадион «Чили». О происходившем там уже неоднократно рассказывалось, поскольку многие из тысяч пленных этих первых дней вышли на свободу. Одним из арестованных, увезенных из Государственного технического университета, был певец, композитор и фольклорист Виктор Хара, которого там же, на стадионе «Чили», замучили до смерти. Обращение там с профессурой описано университетским преподавателем, которому мы и обязаны всем этим свидетельским материалом: «Преподаватели университета были объектом особых издевательств. Их допрашивали нагими или почти нагими, ибо разрешили оставить только трусики. Некоторых били, других заставляли съедать по клочкам показания, написанные их учениками; на всех практиковалось искусство унижения; искусство дать почувствовать, что чем больше были их академические заслуги, тем больше шансов они имели для плохого с ними обращения».

Ректор Кирберг, выдающийся специалист по электронике, признанный в международном масштабе, был отправлен на остров Досон; его пост в университете занял некий полковник Эухенио Рейес, который распорядился закрыть отделения общественных наук, искусств и ремесел, а также школу учителей и выгнать из университета более 60 процентов преподавательского состава. Были аннулированы все соглашения о подготовке рабочих, подписанные с ныне запрещенным Единым центром трудящихся. Из аудиторий были изгнаны 10 тысяч рабочих. Полностью закрыты технологические институты, а из университетов изгнано больше половины студентов. В небольшом учебном заведении в Вальдивии прекращены контракты с 45 преподавателями и административными служащими; среди исключенных фигурирует и председатель студенческой федерации.

Арестованных между тем перевезли на Национальный стадион, куда две недели спустя прибыла новая группа членов университетского совета, включая и его генерального секретаря Рикардо Нуньеса. Эта группа была арестована в тот момент, когда получала зарплату: операция направлялась одним из преподавателей общественных наук по имени Клерикус, который показывал военным, кого из его коллег они должны арестовать.

Тот же Клерикус направлял и почти публичную операцию запугивания, во время которой эту группу университетских руководителей били, прижигали им руки сигаретами и скручивали пальцы проволокой. Это происходило в центральном холле, рядом с огромными, только что застекленными окнами фасада.

«Война против идей», проводимая в Государственном техническом университете, включала полную ликвидацию секретариата по пропаганде, где было уволено более 200 преподавателей и служащих. Таким образом исчез, по выражению одного из профессоров, «один из наиболее жизненных и динамичных центров университета», при котором были организованы сезонные школы (30 тысяч учащихся), издавался прекрасный университетский журнал, функционировал театр «Текнос», работали типография, отдел кино, музыкальные ансамбли и хоры, ансамбли «Килапайюн», «Инти-Илъимани» и ансамбль Виктора Хары.

Музыка, живопись, балет, театр, библиотеки стали объектами фашистских нападок, равно как и лаборатории и научное оборудование. Многочисленны свидетельства, которые указывают на взрывы разрушительного бешенства всякий раз, когда военные в ходе обысков сталкивались с этим оборудованием. На различных факультетах университета лаборатории и научный инструментарий навлекли на себя гнев одетых в форму людей, как это произошло в отделе физики университета Чили в Вальпараисо, который потерял две трети своих научных работников.

Отношение военного к университетскому и научному миру можно резюмировать следующими словами полковника Эрнана Даниау Кинтаны, опубликованными в номере 1996 (31 октября — 6 ноября 1973 г.) журнала «Эрсилья». Даниау, племянник назначенного военным «ректором-делегатом» в университет Чили, бывшего командующего военно-воздушными силами Чили Сесара Руиса Даниау, который сразу после переворота был назначен военным уполномоченным в Национальную горнорудную компанию, а несколько дней спустя освобожден с этого поста и направлен «ректором» в Северный университет с юрисдикцией над районами Антофагасты, Арики, Вальенара и Кокимбо.

Он сразу же закрыл «вооруженной рукой» различные отделы и факультеты, заявив журналисту, что «единственной целью обучения на факультетах антропологии, социологии и журналистики было приобщение студентов к изучению марксизма». Затем, очень довольный первоначальными шагами в своей новой деятельности, заявил: «Теперь университет действует благодаря тому, что из страны изгнаны иностранные профессора и арестованы местные преподаватели с идеями и действиями экстремистского характера».

Военный фашистского типа: штрихи к портрету

Алэн и Жоель Жоли, двое французских студентов, готовивших свои докторские диссертации в Парижской практической школе высшей ступени, жили в сентябре 1973 года в центре Сантьяго. Ночью с 14 на 15 сентября к ним ворвались военные, в результате этой операции у них исчезло 1700 долларов, радиоприемник, магнитофон и 30 роликов фотопленки. «Квартиру обыскивали 4 человека, одетые в гражданское платье, — рассказывали супруги Жоли после того, как французский консул освободил их из тюрьмы на Национальном стадионе. — Двое из них сторожили нас в одном углу комнаты, направив на нас свои автоматы, в то время как двое других перевернули все». Конфисковали главным образом книги. Среди них и «Революцию в химии», и поваренную книгу с рецептами французской кухни.

Психолог из Западной Германии находилась в день переворота в маленькой деревеньке вблизи Вальпараисо. Подчинившись официальным призывам хунты ко всем временно находящимся в стране иностранцам, она добровольно пришла в один из полицейских участков вместе со своим товарищем по этой поездке.

«Нас отвезли в гостиницу в сопровождении четырех карабинеров. Там они тщательно обыскали наш номер, перевернув все вещи, которые мы уложили еще утром. Один из полицейских, который сразу же стал называть меня коммунисткой, с торжеством вытащил из моего рюкзака пару рубашек защитного цвета и закричал: «Военная форма! Она из «тупамарос»! То же самое произошло, когда он наткнулся на мой перочинный нож».

«Он также шумно радовался, когда обнаружил книгу К. Эссери «Через свободные выборы к социализму»; показал на слово «социализм» и заявил, что это экстремистская литература. На обложке книги был напечатан портрет Альенде; он назвал его «коммунистом» и «экстремистом» и стал оскорблять его словами, которые я не понимала. Между тем полицейский в форме ходил по комнате и собирал газеты, последний номер «Чили сегодня» и мои книги. Затем они затолкнули наши вещи обратно в чемоданы, а меня вытолкали из комнаты. Когда мы возвратились в полицейский участок, они вновь стали оскорблять меня, называя экстремисткой».

«Один из них сказал, что поскольку у меня оказался рюкзак, то, вероятнее всего, я направлялась к — тупамарос»… Полицейский, назвавший меня сразу же «коммунисткой», вернулся поздно с ночного обхода и, взглянув на меня искоса, поприветствовал меня нацистским приветствием, повторив его несколько раз; он знал также и фразу «Хайль Гитлер», а один раз даже спросил меня про гестапо».

«Неоднократно солдаты проходили передо мной и говорили: «Теперь мы здесь командуем; теперь у нас власть».

После долгих дней пребывания в заключении в трюме учебного судна военно-морского флота Чили «Эсмеральда» автор этого рассказа была освобождена 22 сентября по просьбе посольства Федеративной Республики Германии.

На стадионе «Чили» майор Альварадо обратился к узникам с такими словами (они были переданы одним из заключенных и подтверждены многими другими и появились в «Монд дипломатик»): «Вы — военнопленные. Вы не чилийцы, вы иностранцы, потому что марксисты. Мы полны решимости уничтожить вас всех до последнего. Что касается меня, я сделаю это с большим удовольствием, с особой радостью. Не думайте, что если ни один из вас не выйдет отсюда, из этого лагеря военнопленных, живым, то меня замучат угрызения совести.

Если вы еще не знаете, то я вам объясню некоторые из технических характеристик пулеметов, расположенных на галереях стадиона по обеим его сторонам и над вашими головами. Во время второй мировой войны их знали под именем «пилы Гитлера», так как при стрельбе очередями они разрезают тело надвое.

У меня специальные инструкции от военной правительственной хунты. Я могу сделать с вами все, что мне заблагорассудится, даже убить вас. Я прошу вас, чтобы вы дали мне предлог для этого. Чтобы кто-то из вас стал двигаться или сделал какой-то подозрительный жест, и вы на своей собственной шкуре испытаете, как «пила Гитлера» разрезает тело, разрезает его надвое. Спокойной ночи».

В ноябре 1973 года военный губернатор провинции Каутин полковник Эрнан Рамирес особым декретом запретил печатание и продажу календарей, украшенных обнаженными артистками. В будущем, распорядился он, календари должны украшаться только пейзажами. Речь идет, добавил военный губернатор, о принятии мер по ликвидации коммерческой пропаганды, направленной против морали и хороших традиций. Как повествует мексиканская газета «Эксельсиор» в номере от 22 сентября 1973 года в сообщении, основанном на телеграммах агентств «АП» и «Латин», днем раньше «военные приказали изъять из всех книжных магазинов страны книги Пабло Неруды, а также все книги марксистского содержания». Корреспонденты подчеркивают, что видели военный грузовик, объезжавший центральные книжные магазины Сантьяго и изымавший не только книги лауреата Нобелевской премии в области литературы[36], но и многочисленные книги по истории, социологии, антропологии и экономике.

«Хунта запретила теперь чтение и продажу почти 400 книг, так же как и с десяток книжек для детей. Список запрещенных книг включает от произведений по экономике и истории до романов и повестей. Среди запрещенных оказался и «Мексиканец» Джека Лондона, потому что цензура посчитала предисловие к книге подрывным, «поскольку оно поддерживает теорию Дарвина».

Это объяснение было передано иностранным журналистам адвокатом Эрнаном Эррасурис, назначенным хунтой администратором государственного издательства «Габриэла Мистраль», бывшего «Киманту».

Видимо, для того чтобы заменить некоторые из 30 запрещенных хунтой газет и журналов, она разрешила выпуск нового издания «Вангуардиа де лос Трабахадорес»[37] под руководством сестры Пиночета, госпожи Марии Инес Пиночет У гарте, и неизвестного журналиста по фамилии Гак Эулефи. Председателем-распорядителем назначен майор в отставке Артуро Маршалл, старый фашистский заговорщик, руководивший военной подготовкой фашистских формирований «Патриа и либертад» в год, предшествовавший перевороту.

В номере, относящемся к последней неделе июля 1974 года, новое издание поместило весьма интересный критический отзыв на музыкальный фильм «Кабаре», только что вышедший на экраны. Наибольший недостаток этого фильма, считает автор, состоит в том, что в нем критикуется нацизм: «Заложенные в нем идеи ясны. В фильме номера варьете постоянно сопоставляются с явлениями повседневной жизни. Отвратительное берлинское кабаре со всей гаммой его пороков в виде коррупции, насилия и гомосексуализма преподносится нам как отражение немецкого общества в начале 30-х годов.

Фильм представляет собой памфлет-гротеск; в нем стараются внушить, что все это разложение, которое нам показали, является неизбежным следствием политического режима национал-социализма, и неискушенному зрителю нашептывают в уши: «все дороги коррупции фатально ведут к нацизму». То есть то же, о чем Народное единство кричало в полный голос на каждом шагу…»

Затем критик описывает сцену, в которой юноша поет гитлеровскую песенку, а к нему присоединяются все присутствующие, и «этот музыкальный восторг создает впечатление органического и единого сообщества». К этому автор делает свое примечание: «В этом и состоит подлинный образ национал-социализма. Молодой нацизм освободил Германию от разложившейся Веймарской республики, управляемой большевиками по приказам из Москвы, предателями, вонзившими ножи в спину вооруженным силам, заставив их бесславно сдаться в Вердене, банкирами и спекулянтами. В этом состояло настоящее социальное разложение, в ответ на которое и возник нацизм. Позднее международные организации, контролируемые державами-победителями (во второй мировой войне), выдумали понятие о «военных преступлениях», в которых обвинили руководителей третьего рейха.

Националистический дух в Германии сделал из этой страны, самой бедной в Европе в 1933 году, первую мировую державу к 1939 году. Немецкий нацизм создал здоровую, упорную и агрессивную молодежь; молодежь, которая успешно справилась со своими задачами, а когда геополитические обстоятельства сделали это необходимым, то она заставила мир дрожать под своими сапогами».

Эпизод с «Кабаре» вызывает в памяти случившееся с другой музыкальной кинокартиной американского производства. Эта музыкальная комедия, которой аплодировали всюду в мире и которая побила все рекорды популярности, называется «Пианист на черепичной крыше».

Чилийская печать охарактеризовала его как «фильм, который очень ждала вся публика». Копия его прибыла в страну 23 мая 1974 года, а 11 июня цензура разрешила его демонстрацию для взрослых и детей. Но затем военными властями фильм был запрещен. Послушная хунте печать оценила его как «работу еврейского режиссера Нирмана Джевисона, в основу которой была положена книга еврейского же автора Шолома Алейхема».

Причины запрещения? Американская музыкальная комедия исходила от «коварной руки экстремизма с его идеями разделения и ненависти». Воспользовавшись тем, что никто и понятия не имел о содержании фильма, житейско-романтическая история которого относится к 1900 году, одна из газет хунты безапелляционно заявила, что речь идет о работе «явно марксистского толка».

Вдобавок к этому приведем еще пару зарисовок из личных наблюдений.

После того как Альенде пришел к власти, в одном из разговоров со мной генерал Орландо Урбина сказал:

«Вам не кажется, что пора бы уже перестать быть марксистом? К тому же какая необходимость сейчас быть ленинцем? И мы не должны забывать, что Маркс был немцем, а Ленин — русским. Что общего с Чили имеют русский и немец? Вы разве не видите, что речь идет о чуждых идеях?»

Я заметил ему, что не все «чужое» обязательно должно быть плохим. А он продолжал настаивать: «Возможно, и нет, но если это чужое, то оно чуждо и нашей самобытности, а поэтому оно нам ни к чему».

Я хотел бы добавить, что Урбина, считавшийся блестящим офицером, был одним из самых колеблющихся в отношении необходимости переворота. Хунта отправила его в запас, и даже говорили, что он несколько дней находился под арестом. Когда мы вели этот философский разговор, Орландо Урбина был командиром 2-й дивизии, расквартированной в Сантьяго, и преподавателем по разведке в военной академии. Ранее он служил при военном атташе в Парагвае и командовал полком «Ранкагуа» в Арике, то есть одной из самых мощных военных частей в стране.

Помню и другие философские высказывания, на этот раз генерала Пабло Шаффхаузена Акунья, нынешнего посла хунты в Эквадоре. Тогда же он был начальником учебной части армии. Он говорил мне: «В нашей стране проблема не в бедных, не в коммунистах, а в евреях. Да, мой уважаемый друг, разве вы не видите, что евреи не имеют родины? Как это может быть, что человек не имеет родины?»

Шаффхаузен, военный инженер, ушел в отставку с поста начальника штаба армии.

В июне 1974 года полковник Гастон Крус Кинтана, алькальд[38] Чильяна, приказал уничтожить стенную роспись, сделанную известным художником Хулио Эскамесом, в муниципалитете этого южного города. Роспись, воспроизведенную во многих книгах по искусству, считали заметным явлением в чилийском искусстве. Но военный алькальд разошелся со всеми в оценке ее содержания или эстетической формы, об этом мы не знаем, и приказал уничтожить роспись. Не замазать стену, что, возможно, позволило бы когда-нибудь вернуть роспись после этой варварской ночи, а именно изрубить всю стену, уничтожив при этом всю расписанную поверхность.

Один из офицеров, менее грубый, чем другие, направил письмо издателю местной газеты «Ла дискусьон» в защиту работы Эскамеса. Он был уволен в запас, а его дом подвергся обыску.

Автопортрет вооруженных сил

Через некоторое время после совершения переворота в среде военных стала распространяться книга под названием: «Сентябрь 1973 года: сто боев одного сражения». Изданная в типографии издательства «Габриэла Мистраль», она не имеет ни автора, ни составителя, ни даты издания. Но на титульном листе указано, что она «издана при покровительстве армии Чили, национального военно-морского флота, военно-воздушных сил Чили и корпуса карабинеров».

Книга (100 страниц большого формата) представляет собой иллюстрированный сборник рассказов и стихов, посвященных военному перевороту. Вполне очевидно, что весь этот материал подобран и отредактирован самими военными, а также гражданскими служащими министерства обороны. Кроме того, сам стиль и содержание книги позволяют довольно четко различить, кто из авторов является офицером, унтер-офицером или простым солдатом. В книге не упоминается ни один автор, нет даже имени фоторепортера, чьи четыре цветные фотографии 4 членов хунты помещены в сборнике.

В стране, где запрещаются стихи Неруды, где из учебных программ изъяты «Мой Сид» и «Дон Кихот» (до «нового распоряжения» или до того момента, когда кто-нибудь из военных цензоров сможет определить, что нет ничего подозрительного, подрывного или чуждого в этих величайших произведениях мировой литературы), уместной оказалась публикация следующего стихотворения, заслужившего премию и честь быть опубликованным в юбилейном сборнике хунты:

Мы, чилийцы, кричим на весь мир:

Никогда, никогда, никогда

Вооруженные силы Чили

Не ступит больше на нашу славную землю

Эта варварская орда.

Разорвали мы цепи железные,

Что марксизм нам принес.

И новая заря приветствует нас:

«Да здравствует Чили!»

И ей отвечает народ: «Да здравствует Чили и

Вооруженные силы!»

На той же странице помещены строки, посвященные солдату срочной службы по фамилии Прадо Ортис, погибшему в одном из столкновений во время переворота:

Часовой Севера, ты остаешься в строю,

На мирной работе и мирной учебе.

Канут в лету ненависть и ее пророки,

Но ты, Прадо Ортис, останешься навсегда.

Другой из авторов, находившийся 11 сентября на казарменном положении на седьмом этаже здания министерства обороны, описывает «допрос», устроенный задержанным иностранцам в центральном холле: «Множество людей было распростерто на полу лицом вниз и с руками на затылке и под строгой охраной морских пехотинцев. Каждые 5 минут подъезжали микроавтобусы или машины вооруженных сил с задержанными. Один раз я видел, как морской пехотинец тащил почти по воздуху одного типа, очень темного, жалкого, маленького роста и длинноволосого. Во время допроса он кричал, что он иностранец, студент. Вдоль всех стен шли допросы, было много иностранцев, одни из них говорили, что они студенты, другие называли себя иностранными торговцами, работающими в Чили.

Многие из этих импортированных партизан и иностранных псевдостудентов были захвачены врасплох на месте преступления. Многие из них были явно из так называемых революционеров, новых людей страны, они стали жертвами больного сознания, которое на протяжении этих 3 лет им вдалбливали путем промывки мозгов и насаждения ненависти. Взамен им обещали бесплатно блага небесные. Жители самых нищих поселков ждали, что марксистское правительство даст им дома, предоставит им все блага, а они и пальцем не пошевелят, чтобы работать. Не говоря уж об иностранных революционерах: это были не больше, чем наемники, завербованные международным коммунизмом в целях посеять ненависть, недоверие среди чилийцев, а в конечном счете убить тех, кто думал или действовал не так, как они…»

Во введении к этой книге неизвестные ее составители указывают, что речь идет «только о некоторых из сотен работ, присланных» для книги. Но по всей видимости, эти-то были отобраны для того, чтобы продемонстрировать всю гамму литературных талантов из среды военных. Приведем в сокращении рассказ одной из служащих министерства обороны, озаглавленный «Солдат и домохозяйка»: «Когда утром 11 сентября я еще завтракала, по радио передали, что прервана связь с Вальпараисо, а в центре города появилась полиция. Я поспешила, поскольку не хотела упустить ни одной детали в развертывающихся событиях.

Накопившееся напряжение, обстановка ненависти, созданная печатью, поддерживавшей правящий режим, превратились в ликование и желание принять участие или по крайней мере присутствовать при надвигавшихся событиях.

Когда я приехала в министерство, то увидела большое оживление, вооруженных людей, одетых в полевую форму. Мне удалось остановить одного человека, и я спросила: «Что происходит?» Он ответил мне: «Государственный переворот».

Меня наполнил восторг: я отдавала себе отчет в том, что по-настоящему переживаю войну!

Я позвонила домой и дала несколько распоряжений: запастись водой, купить продукты и свечи и не выходить ни в коем случае на улицу.

Я не хотела отходить от окон: о бомбардировке «Ла Монеды»[39] было уже объявлено несколько ранее. Я услышала гул первого «Хаукер Хюнтера» и почувствовала страх: при этакой скорости малейшая ошибка могла означать удар по нашему заведению. Точность первого выстрела заставила меня воскликнуть «слава!», и мои страхи развеялись.

Высшее начальство распорядилось выделить машину с охраной, чтобы я и другие дамы могли возвратиться домой. С одной стороны, я с радостью, что буду со своей семьей, а с другой — с печалью, что буду лишена возможности увидеть остальные события, выполнила это распоряжение.

Дюжину раз нас останавливали военные патрули, обстреливали нас, пока мы могли назвать себя. Я чувствовала себя генералом, объезжающим войска, и мне хотелось кричать им: Хорошо сделано!»

Один из офицеров описывает свои впечатления от бомбардировки «Ла Монеды», которую он наблюдал из своего кабинета в министерстве обороны: «Как прекрасно звучали в моих ушах свист пуль и разрывы танковых снарядов! Каким счастливым я себя чувствовал! Потом мне стало грустно думать, что в то время, когда я нахожусь в кабинете, там, внизу, мои товарищи по оружию играют с жизнью…

Позднее появились самолеты и сделали свое дело. И как хорошо сделали!

А ведь никогда не верили в меткость наших летчиков.

«Они попадают в цель на земле объемом не больше двух кубических метров!» — сказал мне один высокопоставленный офицер военно-воздушных сил.

Какое счастье быть с ними вместе во время боя! Но я убеждал себя, что административная работа столь же важна, как и настоящее участие в бою.

И под изумленными взглядами моих помощников я, вторя выстрелам из «СИГ» и «ХК»[40], забарабанил на пишущей машинке…»

И как еще один образец этой «военно-литературной хрестоматии» приведем несколько абзацев из «работы», претендующей на юмор: «Некоторое время назад в Чили существовала и была она «сделана в Чили» небольшая группа отвратительных двуногих (смягченное название марксистов); их было немного, к счастью, но несмотря на свой идиотизм, они все-таки не походили на слабоумных, наделенных «счастливой идеей» (явно русского или кубинского происхождения), которых любят изображать все эти писатели типа Эллери Кинна, Агаты Кристи и им подобных, смакующие изобилующие в их романах подробности преступлений, террора, предательства и всего, что имеет привкус порока.

Равенство классов, борьба с империализмом, поллитра молока и целый мешок подобных вещей являлись для этих господ призывом к войне, с помощью которой они хотели прийти к власти. Поддержанные обманутой массой народа и меньшинством, они добились столь желанной цели. Но тут и начались все беды для нашей любимой страны — Чили. Они начали толковать о демократии и марксизме; о нечто таком, как посадить слона в атомную бомбу…»

Автор другой длинной статьи, названной «К вопросу о плане Зет», унтер-офицер, касается выдумки, изобретенной хунтой еще в первые дни после переворота, согласно которой переворот был совершен для того, чтобы опередить якобы имевшийся у правительства Народного единства его план переворота. Несообразная ложь в конце концов была опровергнута самими членами хунты, признавшими, что впервые замыслы о перевороте возникли еще в марте 1973 года, когда победа народа на парламентских выборах ясно показала, что, несмотря на все трудности и противоречия, народ во всевозрастающей степени поддерживает свое правительство. Позднее один из членов хунты признал, что планы переворота вырабатывались на протяжении целого года, то есть с момента забастовки хозяев в октябре 1972 года, и, как стало известно позднее, финансировались, по крайней мере частично, Центральным разведывательным управлением США. Посмотрим, какова же версия «Плана Зет», переданная офицерством своим подчиненным для ее распространения: «Под названием «Плана Зет» известен чудовищный план, который вынашивали и готовили известные деятели свергнутого марксистского режима в целях массового уничтожения состава вооруженных сил, начиная с самых высших офицеров и их близких и кончая политическими и профсоюзными руководителями. В длинный список жертв были включены также карабинеры высокого ранга и их близкие.

Организаторы: марксистское правительство, известные деятели свергнутого режима и иностранные экстремисты, ввезенные в страну этими деятелями.

Были сформированы бригады в основном из иностранных экстремистов, убийц и проходимцев самого худшего толка, которые в силу этого становились еще более опасными…»

Путаная фразеология автора этой статьи не позволяет с уверенностью сказать, к чему относится «в силу этого», но, по всей видимости, это относится к тому, что они были иностранцами.

Автор этой статьи настойчиво продолжает: «Для осуществления этого чудовищного плана его организаторы имели в своем распоряжении множество наемников, приехавших из различных стран: Боливии, Аргентины, Уругвая, центральноамериканских стран и Кубы. В целом за три года свергнутого марксистского правления в Чили приехали около 10 тысяч иностранцев. Все они — проходимцы самого низкого пошиба.

Благодаря вооруженным силам Чили смогла избежать кровавой бани, которую здесь намеревались устроить наемники из числа убийц и насильников и иностранных политических агитаторов, прибывших в страну».

Когда срываются с цепи шовинизм и ксенофобия

Этот вид словесного насилия, состоящего, как мы видим, из заученных формул и культивированной ненависти, мог бы показаться чистым гротеском. Но когда оно переводится на язык действий, когда ненависть и страх перед всем иностранным объединяются со стремлением считать «иностранцем» любого марксиста, оно, это насилие, оборачивается кровавой бойней, человеконенавистничеством.

Механизм ее с большой точностью и убедительностью был описан бразильцем Марсио Марейра Алвес в книге о чилийской трагедии, изданной «Комитетом солидарности с Чили Федеративной Республики Германии»: «Чилийская буржуазия называет свой народ оборванцами, рванью. В ее глазах простые люди из народа не способны думать. Они едва могут служить только для того, чтобы работать, и единственное, что они умеют, так это воровать, едва хозяин упустит их из виду. И потому, если они и осмелились на протяжении трех лет выступать против эксплуатации (эксплуатации, объектом которой они были с того момента, когда Чили стала Чили), если они и восстали против латифундистов и пытались ограничить господство иностранных монополий в жизни страны, то этим они обязаны исключительно тому, что каким-то чудом подпали под влияние «экзотической и чуждой идеологии». Если они и не склонили послушно головы перед военной силой, не приняли молчаливо свержение их правительства, то это можно отнести только за счет того, что «иностранцы» научили их восставать, заразили их «раком марксизма». Логическим следствием таких рассуждений является то, что и искоренения марксистского влияния можно добиться путем искоренения всех иностранцев».

И всех «зараженных» чилийцев, добавили бы мы. Рассуждения, как отмечает Морейра Алвес, наивные, но смертельно опасные. И это подтверждает сам генерал Ли, заявивший, что «надо будет уничтожить треть из 10 миллионов чилийцев, чтобы покончить с марксизмом. Нас движет не чувство мести, но мы хотим искоренить марксизм навсегда. А этой цели нельзя достигнуть, не уничтожив всех приверженцев прошлого режима».

«Ликвидировать?» Как? Голодом и расстрелами без суда и следствия? Пытками? Но уже ликвидировано около 10 тысяч чилийцев, не считая тех, кто вынужден был покинуть свою родину или в самой стране не имеет никакой возможности спасти свою жизнь. Верно, что речь идет только о какой-то небольшой части «приверженцев прошлого режима», которые составляют примерно половину населения. Но кровожадные устремления генерала Ли лучше можно понять путем научного анализа подобных явлений. Такой анализ сделал для нас один чилийский психиатр, назовем его доктором Кристианом. Названный психиатр отмечает:

«Цель любых действий фашистов — это добиться снижения критического мышления людей. Это снижение осуществляется в массовом порядке… Психология масс в значительной степени менее разумна, чем психология отдельной личности. Масса в силу иррациональных причин более предрасположена к восприятию определенных лозунгов, чем отдельная изолированная личность. Умное использование этой особой формы психологии человека, когда он объединен в группы, в массу, обязано также программам, разработанным людьми больших и глубоких знаний в этой научной сфере человеческой реакции. Есть целая серия исследований о психологии слухов, например одного из наиболее часто употребляемых при организации кампаний запугивания: слухи эти обычно угрожающие. В этом смысле фашистская пропаганда была достаточно ловкой. Помимо всего прочего, слухи допускают использование абсурдов, чего не выдерживают порой бумага и чернила.

Поэтому в основном и те слои, интересы которых оказались ущемленными мероприятиями народного правительства, попали в ловушку. Агрессивность, взращенная в определенной обстановке, и несостоятельность приводимых аргументов ясно доказывают, что фашисты добились успеха в своей психологической кампании: они сумели создать состояние первоначального страха, который перерос затем в агрессивность, не знающую пределов.

Это очень известный психологический прием. На первом этапе эти опасения еще относительно разумны, а затем они начинают постоянно возрастать в прогрессии, распространяя страхи с каждым разом все более абсурдные. Субъект с каждым разом становится все более управляемым по мере того, как входит в состояние постоянного напряжения, что позволяет фиксировать эти страхи на определенных образах, фиксировать систематически и запланированно. На серии образов, обращенных непосредственно к эмоциональности субъекта и имеющих явные признаки угрозы и многословия, которые субъект хорошо усваивает.

На последнем этапе, например, часто пользовались таким приемом: в буржуазных кварталах, в среде средних слоев распространялись самые настоящие панические слухи о неизбежном захвате их домов бедняками, то есть создавалось постоянное состояние внезапного испуга, постоянного напряжения, при котором подхватывались и воспринимались любые угрозы; и, что важно, за угрозы принимались их жупелы.

На жаргоне социальной психологии империалистических стран жупелам придается большое значение. В жупел на долгие десятилетия после Октябрьской революции было превращено и слово «коммунист», ставшее концентрированным синонимом угрозы.

Что касается жупела, использованного реакцией в нашей стране, то им стало слово «марксист», поскольку жупел «коммуниста» очень поистрепался. Кроме того, понятие «марксист» было распространено на другие партии и движения.

Тем самым жупел «марксиста» был отягощен целым рядом негативных, угрожающих и наносящих ущерб признаков. Я вспоминаю одну фотографию времен предвыборной кампании демохристиан, на которой изображен какой-то тип, якобы марксист, одиозный, со зверским лицом. На этой личности пытаются сконцентрировать весь страх массы.

Переход от страха к агрессивности относительно прост; с одной стороны, стоит только подчеркнуть всю слабость этого угрожающего образа, как сразу же накопленный страх превращается в агрессивность, в силу известного психологического механизма человека, который наблюдается даже в патологической психиатрии. Обычно на первом этапе видений преследования больной чувствует себя в качестве преследуемого, убегает, скрывается, видит ужасную угрозу в любом субъекте, факте или ситуации; но также обычно и то, что на последующих этапах душевнобольной начинает принимать защитные меры, а позднее переходит к явно агрессивным действиям. Характерное здесь состоит в том, что преследуемый превращается в преследователя.

Есть много книг по этому вопросу. Надо иметь в виду, что даже чисто физиологическая реакция одинакова как при страхе, так и в агрессивности. Процесс подготовки организма перед острой ситуацией одинаков: выделение адреналина, концентрация глюкогена, перераспределение потока крови, который особенно усиливается к мышцам для подготовки их к интенсивной деятельности, ускорение пульса, расширение зрачков, бледность кожи; все это одинаковая физическая реакция на страх и агрессивность. Организм готовится к ним одинаково, как для того, чтобы убежать, так и для того, чтобы напасть. И эмоции при этом также очень похожи.

В отношении массы военных был применен тот же прием запугивания-страха. Сначала запугивание: экстремистская угроза, угроза со стороны миристов[41], марксистов, которые хотят уничтожить армию, напасть на них и их соседей, захватить их дома. И было одно время, когда поселки военных охранялись вооруженными солдатами, чтобы противостоять мнимой угрозе, созданной слухами, телефонными разговорами, создававшими состояние постоянного страха. А позднее, когда разразился уже политический кризис, фашистам удалось превратить в среде вооруженных сил этот страх в агрессивность.

Естественно, что фашисты из числа руководителей должны пройти специальную подготовку, более интенсивную, с идеологическим уклоном, — подготовку, подобную той, что дается на американских базах, с явной антикоммунистической направленностью…»

Следует отметить, что один из документов, опубликованных почти год спустя после переворота, подтверждает факт искусственного создания обстановки неразумного страха в рядах вооруженных сил: внутренний секретный приказ от 20 июля 1973 года содержит распоряжение о том, чтобы в поселениях, где живет военный персонал или их близкие, в каждом доме была бы в наличии «автоматическая винтовка («СИГ» или «ФАЛ») с 80 боевыми патронами на человека». Глав семейств инструктировали о том, что по уходе на службу следует снимать оружие с боевого взвода и надежно его прятать вместе с боеприпасами, чтобы избежать несчастных случаев дома.

Пытаясь пояснить процесс превращения «преследователя» — шовиниста и ненавистника иностранцев — в палача, доктор Кристиан отмечает: «Это заставляет думать о личных особенностях того, кто этим занимается. По нашему мнению, палач — это обязательно человек с психическим отклонением. Вполне возможно внушить массе определенную и краткосрочную, взрывную жестокость, но для профессионального садизма… Так вот, для этого требуется определенная предрасположенность, ненормальность в самой личности для того, чтобы в этом деле достичь какого-то уровня эффективности; необходима определенная степень холодности духа, тип психопата, способного дрожать от восторга при виде чужой боли; это нам профессионально хорошо знакомо. Эта способность наслаждаться при виде чужой боли влечет за собой садистские наклонности, сексуальные отклонения».

Мы обратили внимание ученого на то, что палачей много, что в какой-то мере палачество и пытки стали общим массовым явлением, а это означает наличие большого числа лиц, предрасположенных к этой «профессиональной садистской деятельности». И психиатр объяснил: «Существуют те, кого можно назвать палачом по рождению, чья деформированная психика заставляет заниматься этой деятельностью. В капиталистическом обществе с его обилием карательных органов таких немало. Зачастую эти органы опираются на этот совсем не бесполезный для них контингент людей. Но ясно и то, что превращение пыток в массовое явление связано с политикой руководства, направленной на то, чтобы создать условия и одновременно спланировать поведение этих субъектов. Так вот, возможно предопределить поведение субъекта в такой форме посредством «идеологии» в кавычках, это помимо обострения болезни тех не вполне нормальных людей, о которых мы говорим. Речь идет главным образом о фашистской идеологии.

Как манипулируют людьми в этом случае? Посредством ненависти к иностранцам… Что все иностранное— это угрожающее, опасное или плохое. Если кто-нибудь проанализирует идеи фашизма, то увидит, что они немногочисленны и убоги. Основное их содержание— защита капитализма как системы или, иначе говоря, в этом их настоящее политическое содержание; но, вносимое в массы, это идеологическое содержание выглядит убого, очень убого. Он главным образом апеллирует к неразумным факторам: страху и стремлению к власти. Для достижения своих целей империализм должен был научиться использовать ложь, использовать все худшее в человеке».

В провинции результаты этих психических манипуляций достигали зачастую ужасных крайностей. В Чильяне, например, арестованные были доставлены в расположение местного полка и подвешены на крюках для мясных туш. В своем постоянном стремлении застращать стригли наголо рабочих на фабриках; у женщин рвали и срывали брюки, говоря при этом, что теперь они должны ходить в юбках. То же самое происходило и в других местах, и даже в некоторых столичных районах. Через несколько дней после переворота газета «Ла Терсера» вынуждена была огромными буквами во всю ширину первой своей полосы заявить во всеуслышание, что военные власти разрешат носить женщинам брюки и мини-юбки вопреки тому, что говорили некоторые из военных руководителей на местах.

«В случае переворота мы не оставили бы в живых ни одного руководителя из левых», — заявил военно-морской прокурор Хулиан Бильбао еще в августе 1973 года. Предупреждение было опубликовано еженедельником «Чили сегодня» в связи с информацией о процессе над группой моряков и унтер-офицеров флота, обвиненных в «заговоре», поскольку те решили не участвовать ни в каком фашистском перевороте против законного правительства, о возможности которого на флоте открыто говорилось еще за несколько месяцев до 11 сентября.

Допросы, которым подверглись арестованные моряки (на заседаниях, направляемых капитаном первого ранга Джеймсом Швитцером, членом военной миссии и офицером ДИА — управления Пентагона по разведке), были началом взрыва психической ярости, переросшей в полную бесчеловечность, последствия которой испытали на себе бесчисленные беззащитные арестованные, находясь в руках палачей в мундирах.

Приведем теперь некоторые из форм, какие принимает этот метод в руках людей — исполнителей садистских операций, как конкретное выражение психического анализа этого механизма.

Рассказ банковского служащего

При обучении специальных войск ведутся так называемые занятия по жестокости. Я не проходил через это, но знал от других товарищей, которые прошли через эти курсы. Так это они говорили, а не официальные лица. Занятия по жестокости состояли в том, что надо было взять собаку, кошку или какое-то другое живое животное и начать раздирать его, резать на части живого и уже мертвого.

Сначала это вызывает в тебе отвращение, жалобные вопли и кровь выворачивают тебя наизнанку, но на второй, третий или четвертый раз ты ожесточаешься, а в конце концов все это тебе становится безразлично. А инструкторы отмечают для тебя самые болевые точки животного и показывают, что ты должен сделать, чтобы животному стало еще больнее. И все это с объяснениями, что по традиции для армии Чили не существует пленных. Пленный служит только для получения от него сведений, затем его убивают. Поэтому и животные — для практики, для того, чтобы привыкнуть к крови, крикам и страданиям.

Это все я рассказываю тебе для того, чтобы ты объяснил, как стало возможным, что многие из этих вояк, включая и некоторых очень молодых солдат срочной службы, ведут себя таким образом, ненормально, как будто наслаждаясь тем, что они делают. Мне пришлось видеть, как они схватили одну женщину… секли ее плетками. Нас же заставили смотреть, как ее били об стену на велодроме[42]. Другую женщину раздели донага и бросились на нее как животные. Нас же заставляли смотреть на это и смеялись. Они наслаждались, пытая женщин. Над всем, что они вытворяли, они смеялись. В том числе и солдаты срочной службы, что привезли нас на велодром и растолкали по местам, стреляли поверх нас, целились, делая вид, что хотят выстрелить, били нас прикладами… Они как будто играли. Это их очень развлекало.

Когда меня призвали в армию, службу я проходил в ФАМАЕ[43]. Проблема состояла в том, что все эти люди, офицеры и сержанты, были подготовлены для проведения карательных операций, для стрельбы. Но они никогда ранее не имели возможности воспользоваться этими знаниями. На деле они не могли использовать свое оружие, а только учебное подобие его.

Жестокость солдата по отношению к народу объясняется страхом. Страхом перед офицером. Что касается офицера… здесь на первый план выступает моральное уродство, заложенное при профессиональном обучении. С 16 лет его учат смотреть на рабочего как на низшее существо, ему внушают это на каждом шагу. Рабочий — это пьяница, он берет у своей семьи деньги, бьет жену, плодит детей, которые живут в нищете и голоде. И только потом, когда они идут на военную службу, они, эти рабочие, могут поесть. Рабочий— оборванец и безответственный человек. Ненависть к рабочему классу — это нечто невообразимое. И это шельмование рабочего класса ведется изо дня в день, Систематически.

Нас привезли на велодром. Меня били меньше, чем других. Один из товарищей, Хосе Сепульведа из Рабочего и народного движения, упал без сознания, и мы подошли к нему, чтобы помочь. Расстегнули рубашку и увидели, что вся грудь у него в ожогах от сигарет и на левой руке у него не хватало одного ногтя. Его вырвали ему во время допроса.

Через некоторое время он очнулся и рассказал нам, как его допрашивали. Его привезли вместе с женой, ее зовут Патрисия Рейес. Их взяли 4 октября, как и меня и моих товарищей по банковской кассе. Этих двух привели в комнату, где находились четыре следователя, все в военной форме. Над его женой издевались и пытали ее у него на глазах, а он был связан по рукам и ногам.

Ее посадили, совершенно раздетую, на пол и глумились над ней. А его насильно заставляли на все это смотреть. Он говорил нам, что ему не стыдно рассказывать обо всем том, что сделали с ним и его женой, поскольку он уверен, что кто-то из нас выйдет отсюда живым и разоблачит все это, назвав имена. Выполняя его поручение, я и рассказываю тебе обо всем этом.

На том же допросе, когда оба они были раздеты догола, ее привязали к железной скамейке лицом вверх, а его заставили лечь на нее. Глумясь и издеваясь, палачи связали их вместе железными цепями по ногам и спине и через лежащих в таком положении пропустили электрический ток, да не один раз. В этом и состоял допрос, их ни о чем не спрашивали.

Вспоминаю, как впервые мне дали поесть. Кусок хлеба размером 10 на 10 сантиметров и 3 сантиметра толщиной, хлеб довольно черствый. Затем нам вручили алюминиевые тарелки, мы должны были встать в очередь и каждому дали по поварешке еды из котла. Это была фасоль, или, лучше сказать, вода, где плавало немного фасоли. Мне досталось ровно 30 фасолин, из которых 27 были съедобными, а 3 никуда не годились. Но и плохие я также съел. Мне повезло, мне досталось больше, чем моим товарищам. Хосе досталось всего 12 фасолин, а Герману—17, другому товарищу, имени которого я не помню, досталось 19 фасолин. И это была единственная еда за весь день. После я узнал, что комиссии Красного Креста показывали список, согласно которому нам всем давали мясо и фрукты.

Если какому-то солдату срочной службы казалось, что кто-то из нас выбрасывал еду, сразу же следовало наказание. Одного нашего товарища по камере два раза заставляли выливать свою порцию. В полках тоже практикуют такое иногда: заставить солдата выбросить свою порцию, при этом говорят, что это для того, чтобы научить его безоговорочно подчиняться. Так вот, это же «упражнение» они проделывали и с нами.

Тех, кого по громкоговорителю вызывали в «Дисконегро» («Черный круг») и в «Фосо-де-Арена» («Песчаную яму»), нередко просто убивали. Мы узнали об этом от матери одного из арестованных, Хорхе Мальдонадо, крестьянского парня 19 лет из Лампы. С Хорхе мы были вместе и в тюрьме на улице № 2, он в камере 61, а я в камере 59, до момента, когда я вышел на свободу. Познакомились же мы на стадионе, где я был старостой камеры, а он одним из моих помощников. 2 ноября нас вместе переправили в тюрьму.

Хорхе доставили на стадион 9 октября вместе с отцом, который был одним из руководителей Центра по аграрной реформе в Лампе, и двумя братьями — Луисом 24 лет и Даниелем 26 лет. Отца и двух старших братьев забрали со стадиона, и Хорхе был очень доволен, думая, что они вышли на свободу; мы все так думали.

В тюрьме мы с Хорхе много говорили. Он уверял меня, что отец и братья, конечно, чувствуют себя хорошо, так как иногда Хорхе получал передачи с едой и думал, что это они принесли их ему. Это так, поскольку своих близких мы не видели. Как я сказал, юноша был убежден, что их отпустили, что они чувствуют себя хорошо и все идет нормально. Никогда ему и в голову не приходило, что их расстреляли в тот самый день 12 октября, когда их вызвали в «Диско негро».

Мы узнали об этом 17 декабря. Это был первый день, когда нам разрешили увидеться с родными. И он увидел свою мать, одетую в траур. Она сообщила ему эту новость, и оба заплакали. С ним случился нервный припадок, это поняли и жандармы и увели его; он кричал как сумасшедший. Его увели в медчасть и сделали укол, чтобы успокоить его; в камеру он вернулся через три дня.

Я вышел на свободу 21 декабря, а несколько дней спустя пошел навестить мать Хорхе, как и обещал. Она рассказала, что она знала о смерти мужа и старших сыновей с 13 октября, когда пришла на стадион и ей сказали, что они на свободе; она искала их весь день и наконец нашла их трупы в морге, со следами пуль. Их передали ей с условием, что она похоронит их немедленно. Об этом она не сообщила раньше Хорхе, потому что боялась его реакции.

Я навестил Хорхе за три дня до моего отъезда с родины, это было 6 февраля. Я рассказал ему, что скоро покину страну. Он поручил мне разоблачить убийство его отца и братьев, и я обещал сделать это.

Другой пример — это убийство четырех арестованных в госпитале банковских служащих. 29 сентября они ворвались туда и арестовали 7 служащих, 3 из которых вышли на свободу на следующий день, а 4 остались в распоряжении карабинеров. Меня известили

об этом, поскольку я был профсоюзным активистом и членом национального руководства профсоюза банковских служащих. Мы не могли ничего узнать о их судьбе до 1 октября, когда супруга одного из них нашла четыре трупа, истерзанных автоматными очередями. Двое из них были активистами Народного единства, один коммунист, а другой социалист; двое других принадлежали к оппозиции правительству Альенде; один принадлежал к христианской демократии, а другой был беспартийным.

14 октября в камеру пришел лейтенант и вызвал старосту, которым был я. Тогда он сказал мне, чтобы я вызвал 7 человек, и вручил мне бумагу с их именами; мое имя тоже стояло в этом списке. Я спросил его, в чем дело, и он мне ответил, что мы выходим на свободу. Товарищи надавали нам поручений, особенно просили позвонить их родственникам. Мы записывали адреса и телефоны на клочках газетной бумаги; сделать это мы смогли благодаря тому, что лейтенант вышел из камеры и отсутствовал 20 минут. Я был очень доволен, думая о том, что скоро вновь увижу жену, которая находилась на последнем месяце беременности.

Мы уходили, а в это время остальные наши товарищи провожали нас песней Нино Браво «Свободный». Момент был очень волнующий. Но мы не вышли на свободу. Нас повели на велодром для того, как заявил лейтенант, чтобы подписать какие-то бумаги, обязательная процедура для выхода со стадиона. Нас оставили в центре поля и приказали ждать. Вдруг лейтенант возвратился и приказал нам подняться; в это время один за другим на ступеньках, расположенных на трибунах, появились военные с оружием в руках. Их было 12, и они остановились прямо напротив нас на сиденьях, на расстоянии десяти метров.

Только тогда я понял, что нас сейчас расстреляют. Офицер подал команду в очень ясной форме: «Заряжай!.. Прицел!.. Внимание!.. Огонь!..»

Я очень ясно слышал приказы и щелчки затворов. Но оружие не было заряжено. Смеясь, лейтенант сказал нам: «Вы думали, что вас расстреляют? Нет, вы еще натерпитесь и настрадаетесь…»

Хорхе был рядом со мной — весь мокрый от пота. Я посмотрел вниз и понял, что я обмочился. Не помню, о чем я тогда думал.

Еще два раза нам устраивали комедию с расстрелом, один из них со стрельбой из пулемета настоящими пулями, но поверх наших голов. Наша реакция была уже не той, но все же это страшная вещь.

17 октября увели на допрос нашего товарища Патрисио Риверу, члена Социалистической партии из Ла-Гранха. Я раньше его не знал. Его привели обратно через 4 часа в состоянии агонии. Вся грудь у него была в ожогах от сигарет; к нему применяли также электроток. На спине у него от самых плеч до поясницы штыком или ятаганом была вырезана эмблема Народного единства. На запястьях и лодыжках были глубокие отметины, поскольку его подвешивали. 3 дня он находился в тяжелейшем состоянии и бредил; мы думали, что он умрет, и поочередно по часу дежурили возле него, чтобы ухаживать за ним. Мы давали ему воду с витамином «С» бразильского производства, который нам удалось получить однажды, когда нас посетила делегация Красного Креста. Наконец он немного поправился. Но восемь дней спустя вместе со мной его вновь подвергли пыткам.

Допрос они начали с того, что спросили меня, о чем говорил Патрисио, когда был без сознания. Я ответил им, что он ничего не говорил. Меня обвинили во лжи и заставили раздеться. Ко мне присоединили провод с зажимом на конце, соединенный с ящичком черного цвета, очень похожим на полевой телефон; ящик имел рукоятку и был соединен проводом с розеткой на стене. Меня заставили продеть ноги Патрисио в зажим и застегнуть его, затем несколько раз повернули рукоятку, и Патрисио, связанный по рукам и ногам, подпрыгнул, дико закричав. Это повторялось несколько раз.

Затем нас поменяли местами, и теперь уже я получал электрические удары, удары короткие, но вызывавшие страшный жар во всем теле и не дававшие дышать. Все мне казалось красным, а тело было безвольным. Очнулся я уже в камере, на полу. Я попытался двигать пальцами, руками и не мог; они двигались, но я их не чувствовал. Левые руку и ногу я ощущал с правой стороны. Патрисио подошел ко мне, обнял и попросил простить его за то, что он подумал, что я уже умер. Он был в состоянии, близком к истерике. Я объяснил ему, что ни он, ни я нисколько не виноваты в том, что один пытал другого, все это было частью пыток, которым подвергали нас палачи.

Когда нас перевели, Патрисио тоже оказался в тюрьме. Здесь его спустя три месяца разыскала жена; она рассказала, что все это время носила траур, поскольку ей сообщили о смерти мужа. Когда я покинул Чили, Патрисио еще оставался в тюрьме.

История одного лицеиста

Меня зовут Роберто Мартинес, мне 19 лет, я учился в лицее в Вилья Алемана в провинции Вальпараисо. 11 сентября я был у моих друзей, когда они ворвались в дом и увезли всех нас на военно-воздушную базу в «Эль Бельото». Это произошло примерно в 16 часов 30 минут пополудни.

По прибытии нас встретили ударами прикладов и кулаков, зарегистрировали и поместили за посадочной полосой. Затем на голову каждого из нас надели мешок, побросали в машину, отвезли куда-то, толчками согнали с машины и загнали в комнату, поставив на колени с поднятыми руками. Нас били ногами и кулаками ниже живота, в то время как «следователи» повторяли только один вопрос: «Где оружие?»

Ночью нас доставили, каждого в отдельности, в какое-то учреждение, где я увидел одного из руководителей коммунистов в Вилья Алемана — Сади Жуй, а также руководителя социалистов по фамилии Гойкович. Ночью же нас опять отвезли на край летного поля. На базе «Эль Бельото» нас, арестованных, было уже около 200.

В полдень 12 сентября нас доставили к капитану флота по фамилии Вильялобос, который обратился к нам с одиозной антикоммунистической речью, а затем нас, задержанных вместе 11 сентября, выпустили на свободу. Арестованными остались один испанский юноша 16 лет, которого освободили позднее, и один боливиец, которого мы больше никогда не видели.

17 сентября меня арестовали второй раз. Мой отец поехал со мной в Вальпараисо, чтобы вызволить моего брата, арестованного без всяких обвинений и содержавшегося на судне «Майпу» с 11 по 16 сентября. Уже втроем мы шли по улице Лас Эрас и остановились прикурить сигареты. Из ближайшего полицейского участка вышел карабинер, и нас без всяких объяснений задержали.

Позднее я понял, что, возможно, нас арестовали потому, что я был одет в свитер со стоячим воротником и синюю куртку, все это издали походило на форму моряка. В пятницу 15 сентября, ночью, в самом центре Вальпараисо вспыхнула частая стрельба, говорили, что левые напали на казармы карабинеров и военно-морскую школу. Я никогда так и не узнал правды, но карабинеры утверждали, что были левые, которые одевались под моряков. С меня содрали одежду, сбили с ног и кричали, что сейчас же расстреляют за то, что я одеваюсь как моряк. Они были в истерике, видимо из-за перестрелки 15 сентября.

На машине карабинеры отвезли нас в 6-й комиссариат, где бросили в коридор. По нашим телам прошелся карабинер, специально стараясь наступить на голову, а пяткой на лицо. В комиссариате нас поставили на ноги, а руки приказали держать на затылке. Любой карабинер оскорблял нас и бил без всякой причины. В 4 или 5 часов пополудни нас выпустили на свободу.

На следующий день уже в Вилья Алемана я пошел в аптеку купить лекарства, когда из помещения итальянского клуба на проспекте Вальпараисо неожиданно выбежал карабинер с криком: «Вы!» и повел меня, уже арестованного, в здание. Так я узнал, что помещение клуба очищено карабинерами и они там расположились сами.

Меня стали допрашивать, и было ясно, что они многое путают. Без каких-либо объяснений мне сказали, что я свободен, но по вторникам, четвергам и субботам должен приходить к ним отмечаться.

Несколько позднее возобновились занятия, и я посещал их, как обычно. Ректор лицея, который раньше говорил, что он является активистом Радикальной партии, поспешил передать себя в распоряжение военных в первый же день переворота и теперь выдал многих преподавателей и учащихся из левых, поскольку мы были сторонниками законного правительства.

Думаю, что это он на меня донес. 17 октября около 11 часов утра трое военных одетых в гражданское, забрали меня прямо из класса и отвезли в кирасирский полк, расквартированный в Винья-дель-Мар, и отдали в распоряжение полковника Подеста.

Как только привезли, то сразу же изолировали. Меня зарегистрировали и поместили в камеру. В 4 часа пополудни пришел капрал, обмотал мне голову моей безрукавкой и повел на допрос к следователю.

Меня спросили, как зовут, и сразу же стали бить кулаками по лицу и по ребрам, а ногами пониже живота. Спрашивали о каких-то моих связях с армией. Только здесь я узнал, что меня обвиняют в действиях против вооруженных сил и незаконном хранении пистолета. По всей видимости, оба обвинения были сфабрикованы.

Я понял как там, на допросе, так и позднее, что донос исходил от ректора лицея и Карлоса Алонхи, который раньше состоял в «Революционной радикальной молодежи» и при поддержке сторонников Народного единства был избран в 1971 году председателем центра учащихся лицея; тогда мы и познакомились. К моменту переворота Алонхи служил в армии. Он всегда стремился показать себя сверхреволюционером, а теперь носил форму младшего лейтенанта и превратился в неумолимого преследователя левых студентов.

Среди палачей из кирасирского полка помню капитана Лойолу, но худшими из всех были лейтенант Паредес и сержант Сальгадо.

В 10 часов ночи меня отправили в карцер. Там уже находился арестованный солдат по фамилии Арос; позднее я узнал, что он участвовал в аресте многих людей. Возможно, он выполнял обязанности провокатора. Примерно в 2 часа утра открылась дверь карцера, меня осветили фонарями, спросили, не «освежил ли я память», и потом держали меня весь день на ногах, без пищи, постоянно избивая в живот и лицо.

Позднее пришел сержант и повел меня на второй этаж здания, позволил мне умыться и дал кофе с молоком.

В субботу на той же неделе меня снова повели на допрос. Я был в отчаянии, ибо меня беспрерывно били, ничего не спрашивая. Иногда мне угрожали расстрелом. Как-то меня посадили на табуретку и заставили прослушать магнитофонную запись; очень ясный голос, в котором, без сомнения, я тотчас узнал голос Карлоса Алонхи, говорил, что у меня есть пистолет.

Другим, кто выделялся в кирасирском полку своей жестокостью, был военный фельдшер по фамилии Хоркера. Нас он бил из чистого удовольствия. Когда после допросов мы попадали в его руки, он бил нас, открывал заново раны и лил на них без нужды спирт.

После 6 дней пребывания у кирасир меня отвезли в военно-морскую академию в Вальпараисо. Теперь меня обвиняли в принадлежности к миристам. Сразу же по прибытии начались пинки и удары. От меня требовали, чтобы я выдал тех, кто писал на стенах антифашистские лозунги; меня также спрашивали, кто из преподавателей лицея придерживается левых взглядов.

В академии я пробыл с ночи понедельника до вечера вторника, когда меня отвезли на судно «Лебу», пришвартованное к молу порта Вальпараисо. У меня было время познакомиться с методами обращения с арестованными в этой академии. Мне, например, пропустили проволоку от мочки уха через член к пальцу ноги. В этом положении, вдобавок еще облитому водой, через меня пропустили электрический ток. Это безумно больно. После 3 дней пребывания в трюме «Лебу» меня вновь доставили в военную академию на очную ставку с одной из преподавательниц и одним из учащихся из моего лицея. Оба принадлежали к МИРу, и моряки хотели инкриминировать мне связь с ними. После очной ставки, на которой они никаких результатов не добились, меня тайно вернули на «Лебу» и поместили отдельно.

10 дней я провел один в камере, потом ненадолго меня перевели в комнату отдыха, поскольку у них не осталось уже свободных камер. В новой камере меня поместили вместе с одним товарищем по фамилии Суньига, он был с таможни и в очень плохом состоянии.

В комнату отдыха доставили многих знакомых из Вилья Алемана: Мигеля Беркоффа, социалиста из Винья-дель-Мар, и Серхио Морриса, коммуниста, заместителя начальника управления таможенного досмотра. У него военные убили брата.

На «Лебу» были и дети 14–15 лет. В нашем трюме было примерно 200 арестованных, а трюмов-тюрем было два. Еду давали два раза в день, в 9 утра и в 6 вечера, пища состояла из фасоли и кофе, иногда давали немного хлеба.

Особенно варварски в военной академии обращались с женщинами. Их немедленно раздевали донага, унижали и всячески издевались над ними.

Я видел там 18-летнюю Джиоконду Агилери Альтамирано, осужденную потом на 2 года тюремного заключения. К подруге Джиоконды, которой было 23 года и которая была на пятом месяце беременности, применили электрический ток. У нее произошел выкидыш, и она сошла с ума.

Мне в той же академии тонким проводом обмотали бедро и затем пропустили электрический ток, что очень болезненно. При перевозке из академии на «Лебу» мне проткнули ногу штыком, конец которого глубоко проник в мышцы. До сих пор у меня этот шрам.

На «Лебу» самым безжалостным был лейтенант Морера, член организации «Патрия и либертад». Особенно наслаждался он, издеваясь над одним из колумбийских товарищей, летчиком гражданской авиации Кихано. Другим садистом был лейтенант Юсефф, член Национальной партии и брат депутата от этой партии Юсеффа. Садистом был и лейтенант Камус. Морера развлекался тем, что часто появлялся в трюме, заставлял всех выбираться наверх и ставил нас в самые неудобные позы.

Когда нас посетила на корабле делегация Красного Креста, то нам дали постели и одеяла. Но все это тотчас отобрали, едва визит закончился.

Среди других, кого я, помню, встретил на «Лебу», были председатель Федерации студентов города Вальпараисо Патрисио Муньос, Нельсон Осорио из Высшего совета университета в Вальпараисо, уполномоченный правительства в компании «Сервесериас Унидас» Вальпараисо товарищ Агилери, отец Джиоконды Агилери, а также уполномоченный правительства на маслозаводе «Родина» в Винья-дель-Мар Серхио Фуэнтес, преподаватель физики в университете Карлос Пабст, бывший руководитель местной организации демохристианской партии, примкнувший к Народному единству, Эрнан Конча; доктор Серхио Фишер и Иван Вускович, сын алькальда Вальпараисо, находившегося на острове Даусон. Там же были несколько бразильцев, один аргентинец и один чехословак.

Полковник Паредес из Вальпараисо приказал перевести многих заключенных с «Лебу» в другое место; по пути их заставили сойти с машины и убили. Одним из расстрелянных был товарищ по фамилии Суньига из КОРА[44] в местечке Кильота.

19 декабря меня перевели в концлагерь на острове Риеско в Кольигуай. Этот лагерь называли также «Мелинка» и «Оперативный X»; многие думали, что речь идет о разных местах, но это был один концлагерь. Вместе с другими 250 заключенными я пробыл там до 4 февраля, когда меня выпустили на свободу.

В Кольигуай нас охраняли морские пехотинцы, которые вели себя лучше, чем собственно моряки. 20 декабря, когда я только что прибыл, около 10 часов вечера сильный взрыв вдруг потряс весь лагерь, полетели камни и падали возле нашего барака, началась ожесточенная стрельба. Стреляли по баракам, чтобы запугать нас. Очереди проходили высоко, но все-таки одного нашего товарища ранило в плечо.

Лачуги были односкатными, в них жило 12 человек, по три койки с каждой стороны. Там же, на острове Риеско, находились и моряки, осужденные еще до переворота. Я разговаривал со многими из этих патриотов в форме, обращались с ними по-зверски. Если мне не изменяет память, их было что-то более 40.

Среди заключенных находился и высокопоставленный чиновник таможенного досмотра Гильерио Хансен. Суд его оправдал, но служба военно-морской разведки, что стоит выше всякого суда, продолжала держать его за колючей проволокой.

Начальником лагеря был 2-й лейтенант морской службы Гонсалес. Наибольшей жестокостью среди военных отличались сержант Агуайо и особенно палачи: сержант Энрикес и капрал Сото.

В лагере было немного рабочих. Большинство составляли студенты, преподаватели, интеллигенты, университетский люд. Женщин не было, но встречались дети. Помню одного по имени Пабло, 14 лет. Был также один доносчик по фамилии Наварро из люмпенского отребья.

Пища была лучше, чем на «Лебу». В общем, нам давали хлеб, хотя и не всегда, рисовый суп, фасоль, кофе, а на рождество и Новый год даже по кусочку мяса, которое мы проглотили, не заметив.

Однажды сержант из морской пехоты Пабло Рейес, из блаженных фанатиков, приказал всем обязательно быть на богослужении. В своей проповеди он говорил о вере в Иегову, о любви, о мире, о своем неприятии насилия. Мы не могли удержаться от смеха, когда он заявил: «Теперь в Чили есть демократия, не как на Кубе, где концлагери!» И это говорилось заключенным одного из концлагерей фашистской хунты!

Обманутые солдаты

И на самом деле, можно ли остаться нормальным человеком, находясь в армии, если учесть, что никто из военнослужащих чилийских вооруженных сил не может избежать идеологического воздействия, в основе которого лежат подготовка их офицеров и инструкторов американскими военными и авторитарная, «прусская», фашиствующая доктрина, господствующая в чилийской армии?

Мы не верим, что здесь нет исключений. Рассказ одного бывшего заключенного огромного концлагеря в селитряной пампе в Чакабуко свидетельствует о том, что немало военных в день переворота действительно не знали, что творили. Не исключена и вероятность того, что такие же события, как в Антофагасте, имели место в большей или меньшей степени и в других чилийских городах: «Военные из пехотных частей в Антофагасте рассказывали, что 11 сентября их обманом вывели на улицы. Им сказали, что в Сантьяго бунт, что некоторые части поднялись против правительства, и под этим предлогом вооружили их и вывели на улицы. То есть им внушили, что они защищают конституцию и президента Альенде, а что гражданские, которые оборонялись на улицах, были взбунтовавшимися фашистами. Их, таким образом, обманули, ибо гражданские, что дрались в этот день на улицах, были на стороне Народного единства. В Антофагасте происходила перестрелка между гражданскими и военными, а солдаты срочной службы думали, что выступают в защиту законного правительства и президента Альенде. Только несколько дней спустя они узнали правду».

Глава VII

…Если иностранных офицеров, получающих военную подготовку, подвергать систематической политической обработке, этот вид политически целенаправленной подготовки повышает вероятность того, что страна, предоставляющая такую помощь [Соединенные Штаты], сохранит прямое влияние на этих офицеров[45].

Те, кто не согласен с политикой хунты, должны будут молчать и подчиниться[46].

Солдат-машина

В предыдущей главе специалист-психиатр отмечал механизм манипулирования, с помощью которого легко можно вызвать патологический страх, впоследствии превращающийся в агрессивность. Но не только в области социальной психологии империализм использует научно апробированные методы. На начальном этапе военного обучения также применяют строго научные психологические приемы для того, чтобы добиться желаемых рефлексов в солдате, которому прививают повиновение машинальное, механическое, бездумное. Мы уже несколько раз приводили свидетельства бывшего «черного берета», названного нами Гонсалесом, чей непосредственный опыт службы в чилийской армии послужил нам иллюстрацией некоторых аспектов этой системы обучения. В настоящей главе мы предоставим ему слово для того, чтобы конкретно показать ту трансформацию, которую испытывает человек, проходя через руки военных инструкторов. Некоторые ссылки на лейтенанта запаса Переса дополнят различные нюансы этой темы.

Разговор с бывшим «черным беретом»

Гонсалес: Я прибыл в «Гуардиа Вьеха»[47] для прохождения обязательной военной службы. А там нас стали отбирать по телосложению.

Журналист: Как это по телосложению?

Гонсалес: А так, не по умственному развитию, а по телосложению, по физическому виду. Меня направили в артиллерию. Дело обстоит так: кто немного полный, того направляют в связь; кто выглядит физически покрепче, того в артиллерию, поскольку там надо ворочать тяжелое снаряжение. Делается это на глаз.

Журналист: Иначе говоря, отбор идет по физическим данным?

Гонсалес: Да, конечно. Никого не спрашивают о том, какое он образование имеет, ни о чем другом. Это было в «Гуардиа Вьеха» в 1968 году. Там я изучал артиллерию в течение 3 месяцев. Это было похоже на огромную машину, шел отбор деталей, необходимых для того, чтобы она работала. Начинается бесконечный и тяжелый труд, тебя приучают к дисциплине. Эту дисциплину вколачивают кулаками, страхом. Особенно в крестьян. Если они не понимали, их били.

Журналист: Кто же их бил?

Гонсалес: Унтер-офицеры. Они говорят, что сначала солдат надо погонять рысцой: «Встать! Ложи-и-ись! Пятки вместе, носки вро-о-озь!» То есть начинают тебя гонять: «Прыгать! Прыгать! Прыгать!» А ты должен повиноваться. Так продолжается 15 дней. За это время ты уже умеешь становиться во фронт перед капралом, приветствовать. Построения, марши… Тебе дают винтовку и говорят, что винтовка — это твоя жена, что ты должен любить ее и беречь. И рассказывают истории из войн, из тихоокеанской войны. По утрам тебя заставляют подниматься ударами трости. А когда холодно и ты замешкаешься… так, знаешь, бьют очень больно. От казармы до умывальника — 50 метров, и надо было бежать туда в 5 часов утра. А тому, кто не бежал, доставались удары тростью.

Потом пришло время отбора в парашютисты. Приехала комиссия из школы парашютистов, то есть приехал собственно один толстый унтер-офицер с двумя капралами. Знаков различия на них не было, они одеты были под янки: с такой же амуницией, пистолетами «кольт», в специальных ботинках, очень прочных, никогда здесь невиданных, в знаменитом берете. Они очень походили на настоящих янки. Приехали, скомандовали построить всех, чтобы посмотреть на нас. «Кто Гонсалес?» — «Я!» Мне говорят, сделай то-то, и я начинаю гнуться, как они того хотят. Я делаю эти упражнения хорошо. Я как будто нравлюсь им. Тогда они говорят, что надо устроить еще одну проверку, и заставляют бежать, всех вместе. Нас было больше 80 человек, отобранных от всего полка. Нас заставляют бежать и… к финишу мы приходим только семеро. Дистанция была в 1600 метров.

Журналист: Таким образом, здесь ты узнал, что прошел экзамены для поступления в школу парашютистов в Пельдеуэ?

Гонсалес: Пока нет, поскольку отбор в школу парашютистов проходят до тысячи человек со всей страны. Проводятся новые экзамены, на этот раз уже по балльной системе. Это делается через 15 дней после первого экзамена. Отбирают только 100 человек.

Журналист: Что требуется, чтобы поступить в школу парашютистов?

Гонсалес: Главное — физические данные. Проверяют также и твою психику. Для этого с тобой ведут разговоры, задают вопросы… 20–30 вопросов.

Журналист: Какого рода вопросы?

Гонсалес: Спрашивают, не было ли у тебя когда-либо душевных расстройств? Способен ли ты, храбр и любишь ли родину? Сделаешь ли ты все для родины, отдашь ли за нее жизнь?

Журналист: Они уточняют, что такое родина?

Гонсалес: О родине они говорят, как о знамени.

Журналист: Не говорят, что представляет из себя родина?

Гонсалес: Никогда. Никогда не вдаются в суть вещей. Родина — это знамя, и точка.

Разговор с лейтенантом запаса

Журналист: Ты мог бы рассказать мне, как объясняют вам понятие «родина»? Кто враги родины?

Перес: В понятие «родина» вкладываются факторы территориального и расового порядка. Для них родина — это единство территориальное и единство расовое.

Журналист: Но в этом случае арауканы, мапуче не входят в понятие «родина»?

Перес: Нет, поскольку в расовом отношении они не имеют ничего чилийского. Нам даже напоминают о том, что арауканы выступали против чилийских войск в первые годы существования республики. Правда, ставят в пример сержанта Колипи, участвовавшего в войне с Перу, здесь сразу же забывают о том, что он был мапуче. Они характеризуют мапуче как сборище пьяниц и лентяев, которое вследствие этого не имеет ценности как раса.

Журналист: Что же тогда представляет ценность в рамках понятия «родина»?

Перес: В плане этого расового единства ценным является территория, которую надо защищать от внешнего врага, единство, которое образовалось на основе территориальных завоеваний в результате победы над более слабыми. Лучше всего эти ценности в области защиты территории представляют именно те, кто сумел сохранить это территориальное единство, несмотря ни на что, то есть армия. Потому что она не заражена, как гражданские, низостью и разложением. Для них единственными и настоящими гражданами, единственными представителями того, что называется «быть чилийцем», является армия. Кто не носит мундир, тот — гражданин второго сорта. Никогда, например, даже не упоминают об отличившихся чем-то гражданских лицах: все герои — это военные. Пабло Неруда, Габриэла Мистраль просто не существуют. С другой стороны, и партизан для них продолжает оставаться лицом гражданским, хотя и опасным, очень опасным, потому что плохо вооруженный он добивается большой эффективности, большой точности огня. Гражданским объявляется он только для того, чтобы высмеять его. показать, что его знания и умение перед «кладовыми технических знаний военного» ничего не стоят.

Гражданский, который знает больше их, вызывает раздражение. И им ничего не стоит влепить пулю или ударить дубинкой по голове интеллигента, они просто его убивают, и на этом раздражение кончается. Но в отношении партизана все далеко не так; по одному они не выступают против человека, располагающего силой и способного в этом плане, в плане силы, военной силы, противостоять им. К тому же он образован, этот партизан. Помимо всего прочего, они очень боятся военного поражения. Вспомни, чилийская армия никогда не была разгромлена ни в одной из войн. Для них, превозносящих доблесть чилийской армии как армии непобедимой, испытать поражение от группы партизан было бы катастрофой. Поэтому они так боятся появления партизанских групп.

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Мне хотелось бы, чтобы ты рассказал все, что помнишь о подготовке, которую вы получали.

Гонсалес: Во-первых, начали мы с курсов физической подготовки. Нас поднимают утром и говорят: забудьте о своих семьях и любимых, здесь мы пробудем в изоляции достаточное время и должны будем… Получить «черный берет» считается большим достижением, берет просто не дается, берет — это нечто очень важное, и его надо заработать, ибо носить «черный берет» является большой честью. А потом тебе говорят, что «черные береты» — это часть по борьбе с партизанами. И что «черный берет» — это солдат, который стоит десятерых, что это сверхчеловек.

А потом начинается физподготовка. Надевают на тебя стальную каску, тяжелые ботинки, брюки и пуловер. И больше ничего. И говорят: «Мы должны пробежать 14 километров. Начнем по одному». И вот в 7 часов тебя вытаскивают из постели и заставляют пробежать километр, затем снова физподготовка. Это один этап подготовки. Начинаются также и занятия по прыжкам. В течение часа тебя сбрасывают с высоты в 2 фута… Измеряют все на футы, все меры иностранные; не метры, ничего подобного. Меня это очень удивило. К примеру, с высоты в 2,4 и 6 футов. Тебя сбрасывают час, два… Все становятся синими. А потом — самолет, но не настоящий, а макет. Он служит для разучивания движений.

И наказания даются в десять выжиманий на руках. «Делай десять!» — говорят тебе, и ты ложишься на землю и делаешь десять выжиманий. Порой мне приходилось делать тысячу четыреста таких движений в день только в качестве наказания. Только за то, что посмотрел в сторону, что моргнул. Так вот, все это длится одну неделю, более или менее. Прыжки. Затем переводят на вышку с лямками, и ты начинаешь упражняться. Тебя заставляют достаточно пострадать. Они ведь к тому же и большие садисты: не смотрят на тебя как на личность, не объясняют, что это необходимо для сохранения твоей же жизни, а просто требуют, исходя из чисто физического состояния. На этом, на физическом состоянии, они очень настаивают. Тебя заставляют взяться за канат и подтянуться на руках, через некоторое время начинают ныть руки, а тебе говорят: «Терпи, терпи…» Иные порой выдерживают две-три минуты, а у меня бежали слезы.

Журналист: Иначе говоря, речь идет о том, чтобы подготовить жестоких людей.

Гонсалес: Жестоких, и в высшей степени.

Журналист: Для чего, как ты думаешь, они стараются подготовить жестоких людей?

Гонсалес: Для того чтобы превратить их в людей бездушных. В людей-автоматов.

Журналист: Для чего?

Гонсалес: Для того, чтобы они участвовали в массовых уничтожениях людей. Иначе говоря, они готовят не людей, речь идет не о просто людях жестоких, а о дьяволах. О дьяволах, у которых одна цель: убивать.

Журналист: Убивать, кого?

Гонсалес: Убивать врага. Сначала ты не знаешь, какого. Потом тебе говорят: убивать партизана, ты узнаешь, что врагом может быть любой: и тот, кто кинул в тебя гранату, и тот, кто побеспокоил тебя ночью; но только потом, когда ты уже закончил день и выдохся, они говорят, что придет партизан, какой-то партизан по имени Кичипуа. Они всегда используют индейские имена, имена, которые звучат на индейский лад.

Журналист: Иными словами, индейцы — это и есть партизаны.

Гонсалес: Конечно. И кажется, именно в это время был кризис в отношениях с индейцами. С мапучес на юге. Там действовали воздушные силы и уничтожили немыслимое число людей.

Журналист: В Чили? Убийство индейцев?

Гонсалес: Так нам рассказывали. Что должны были убить там пять или шесть индейцев, и дело замяли. Подожди, дай мне вспомнить… Это было местечко из тех, где в резервациях живут мапучес, на юге Чили. И кажется, готовилось восстание или что-то в этом роде. Тогда туда вошли люди из военно-воздушных сил, и у них убили одного из офицеров, а те убили, не знаю сколько мапучес. Я это хорошо помню, поскольку нам рассказывали, что индейцы были полны стремления освободиться и что нельзя было повторять историю Соединенных Штатов, когда индеец воевал против белых. Конечно, я не могу утверждать, что все это дело о побоище происходило именно так, но так нам рассказывали.

Журналист: Ты рассказывал мне о подготовке.

Гонсалес: Ах да, о подготовке. На деле они систематически готовят человека-машину, машину, готовую выполнить любой приказ: «Огонь! Прыгай! Стреляй! Бросай гранату! Прыгай! Огонь! Бросай гранату! Стреляй!» В общем, человек-автомат на все 100 процентов. И скажу тебе, что я, когда останавливался у дверцы самолета в боевой готовности, был уже не я. Подходил момент, когда до дверцы мне оставалось три шага… «Прыгай!» Я смотрел на зеленый свет, и забывал о себе, мне казалось, что меня втиснули в другое существо, чувство было такое, как будто у тебя двойная личность, новая личность. Тогда я делал три шага, прыгал и кричал: «Кондооор!»… Падая вниз, видел только стропы, досылал патрон, брал в руки гранату и думал, что внизу находятся красные, которые пришли, не знаю откуда… и тысячи других вещей, думал, что надо быть осторожным, что ветер такой-то, и приземлялся… и иногда начинал плакать.

Журналист: Почему?

Гонсалес: Думаю, что из-за нервного напряжения. Офицеры говорили нам, что каждый прыжок стоит двух бессонных ночей. Что американцы в этом деле фантастичны, среди них есть типы, прыгавшие чуть ли не 400 раз. Классность измеряется количеством прыжков. Что среди американцев есть типы, которые имеют на своем счету по 480 прыжков, что они не проверяют снаряжение, что прыгают так, что они ужасно храбрые и решительные, в общем люди из другого мира. Что ради родины они делают все.

Журналист: Сколько времени пробыл ты в этой части?

Гонсалес: Восемь месяцев.

Журналист: Ты чувствовал себя очень несчастным и подавленным офицерами?

Гонсалес: Поначалу нет. Я был человеком очень уважительным. Для меня было важно, чтобы меня любили. С другой стороны, с моей точки зрения, я был уже не я. Я чувствовал себя подмененным, изломанным, во мне ликвидировали все, что во мне было раньше. Я не испытывал любви ни к чему.

Журналист: Как достигается это? Как им удается изломать человека до такой степени, что он не испытывает уважения ни к чему и ни к кому и превращается в машину-убийцу? Как они добиваются этого?

Гонсалес: Системой. То есть ежедневно, каждые 5 минут тебе говорят: «Прыгай! Вперед! Бей!» Тебя просто отчуждают от всего мира… «Бей его!»

Журналист: Кого бей?

Гонсалес: Воздух. Или тебе кричат: «А! Вперед! Бей его!» Ты слышишь тысячи, десятки тысяч таких криков. И если ночью у кого-то упадет спичка, то вскакиваешь во сне, сонный прыгаешь с кровати и кричишь: «А-а-а-а-а!» Потому что день за днем, час за часом ты живешь этим, и это уже вопрос психики. Ты на все реагируешь, не раздумывая. Кроме того, вместе с тобой всегда офицеры, здесь курсы не только чисто сержантские, здесь нет различия в званиях, различают только по номерам: один идет под номером первым, другой — под номером 24, нет никаких лейтенантов, ни солдат, ни ефрейторов. К примеру, у меня был номер 24; не было ни имени, ни фамилии, ничего. Был только номер. «24-й, прыгай, бей!» И я бежал, прыгал и кричал: «Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи…» Упал и оставался неподвижным, очень тихо лежал; если двинул хоть мускулом или даже заморгал, я должен был платить за это десятью выжиманиями. «Отдохни! Восстанови силы, ты меня понимаешь?» И тогда я восстанавливал силы. Или спокойно отдыхал. «Бей его!» — «Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…» — «Бей!» — «Одна тысяча… две тысячи…» — «Сделай десять раз!» — «Один… два… три… четыре… десять…» — «Стой! Прыгай!» — «Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…»

Журналист: «Одна тысяча… две тысячи…», почему так говорят?

Гонсалес: Это количество футов, которое ты пролетаешь пока откроется парашют. И человек привыкает к этому. Сейчас, когда я, к примеру, прыгаю с автобуса, я подсознательно считаю: «Одна тысяча… две тысячи…» Для того чтобы сделать нас еще более жестокими, нас, курсантов, заставляли драться между собой. Это были драки до крови. И всегда начинали заставлять драться самого большого с самым слабым. И всегда побеждал первый; тогда, поскольку это возмущало тебя, ты не хотел драться, ты отказывался это делать. В таком случае они становились еще более непреклонными; раз ты отказывался, тебе приказывали и заставляли драться с офицерами. А с ними не успевал еще сделать стойку, как получал жестокий и предательский удар. Тогда ты начинал приходить в бешенство, но ничего не мог поделать.

Журналист: И офицер, какой техникой борьбы он владел?

Гонсалес: Офицер хорошо владеет техникой карате и дзю-до.

Журналист: Их обучают убивать людей голыми руками?

Гонсалес: Да, конечно. И всегда предательским манером, никакая честная и открытая система борьбы здесь не применяется. Тебя не учат драться лицом к лицу, а обучают таким скрытым приемам, чтобы убивать, чтобы убирать врагов без шума. И есть курсы по пребыванию в концентрационных лагерях. Этому уделяется много времени и внимания. «Пребывание в концентрационных лагерях» начинается так: сначала схватить человека. Против него бросают гранаты со слезоточивым газом. Некоторые сходят с ума. В противогазе тебя помещают в пещеру, что оборудуется здесь же, в части, и забрасывают гранатами, до пятидесяти гранат, а ты должен терпеть. И только тогда, когда тебе становится невыносимым это, ты выходишь. А как только выходишь, тебя начинают ловить, ты получаешь удар прикладом в живот: флясс! Тебя заставляют снять обувь и ремень для того, чтобы ты не убежал, у тебя срезают первую пуговицу на брюках.

Затем тебя ведут, заставив положить руки на затылок, в место, огороженное проволокой, и по дороге бьют, ведут до имеющегося концлагеря и суют туда. Тебя отделяют от других и дают возможность убежать. Но эти возможности побега контролируются. И если ты убегаешь, сумеешь пробежать несколько шагов, то тебе доказывают, что убежать нельзя, то есть на тебя наваливаются сверху пять «командос» и начинают молотить прикладами. Бить ногами. Издеваются над тобой: бьют по голове, бьют перед всеми остальными, начинают вгонять иголки, снимают брюки, валят тебя с помощью ударов винтовки, и тысяча других вещей.

Журналист: Ради чего?

Гонсалес: Для того, чтобы запугать остальных, поселить в них страх. Но каждый раз, когда они проделывают это упражнение, всегда находится глупец, который попадается на эту удочку. Он ищет возможность убежать, хотя знает, что эту возможность ему предоставляют для того, чтобы показать, что это невозможно — убежать из концентрационного лагеря.

Журналист: И в этом специально созданном концлагере что делают с теми, кто изображает роль заключенных?

Гонсалес: Тебя отделяют от других и начинают допрашивать. Тебя подвешивают. Тебе, к примеру, говорят: «Вы, такой-то, номер 28! Подойдите сюда! Вы… вы — враг, вы — красный, вы располагаете сведениями». — «Вы знаете, где находится база вашего командира, партизанская база в этом районе?» — «Нет, — отвечает кто-нибудь из нас, — я ничего не знаю, не имею никакого представления». Я должен сказать тебе, что перед началом занятий нам передают определенные сведения, особенно тем, кто в этом случае будет изображать партизан. Для того, чтобы все походило на настоящее. Ты понял? Всех нас разделяют на две группы, на партизан и «командос». И предполагается, что эти сведения ты не можешь выдавать. И кто-то говорит: «Нет, я ничего не знаю». Тогда говорят: «Хорошо, дайте сюда пальцы». И тебе надевают железную пластину, обтянутую сырой кожей и помещают поближе к огню. Высыхая, кожа стягивается и сдавливает пальцы. Затем тебя заставляют снять брюки и, раздвинув ноги, крапивой… Ты знаешь крапиву?

Журналист: Конечно, это такое растение.

Гонсалес: Растение! И вот этой крапивой тебя начинают хлестать по половым органам. Это очень болезненно, ужасный зуд и нестерпимый жар, ты весь покрываешься волдырями. А на ночь тебя оставляют без одежды, голым привязывают к столбу, оставляют в непогоду на всю ночь или до того, пока ты не потеряешь сознание. Некоторые выходят из этого полуживыми. На тебя льют холодную воду. И кроме того, постоянно бьют. После всего этого приходит капитан, «хороший человек», и разрешает уйти. Тогда только тебе позволяют шагать разутым по шипам и камням, чтобы, как они выражаются, выработать в тебе боеспособность. Иными словами, разрушают в тебе все человеческое, заставляют ненавидеть весь мир.

Разговор с лейтенантом запаса

Перес: Теперь о том, что я помню о технике допроса пленных. Это, в скобках будет сказано, делается не в фигуральной форме. Берут солдата и практикуются на нем. К примеру, когда овладеешь техникой личной самозащиты с помощью холодного оружия или штыка, ты становишься против другого солдата и бьешь его на полном серьезе. Это не шутки. То же самое происходит и при допросах, практика проходит на другом солдате. Тебя учат ставить допрашиваемого в такое положение, при котором надо добиться двух основных целей: во-первых, морально его уничтожить, а во-вторых, физически подвести его к тому состоянию, что делает его сопротивление невозможным.

Журналист: Как же ты уничтожаешь его морально?

Перес: К примеру, ты можешь его раздеть догола. Раздеваешь догола и ставишь в определенное положение. Есть целый ряд положений, в которые ставятся допрашиваемые и при которых даже легкое движение рукой приводит к переломам. Или легкое движение штыком, который, погружаясь в бедро, не убивает, не наносит глубоких повреждений, но вызывает очень сильную боль. Так вот, поскольку ты знаешь наиболее уязвимые места, а этому тебя учат, показывают с помощью рисунков и схем, то ты знаешь, куда не надо бить, потому что так можешь и убить, ты ставишь допрашиваемого в определенное положение, держишь его в этом положении и давишь, скажем, на руку с тем, чтобы он заговорил, и давишь до тех пор, пока у него выскочит из сустава или не сломается палец.

Это первая, немного грубая, стадия допроса; это ты делаешь прямо здесь же, открыто и на виду у допрашиваемого. Иначе обстоит дело «за кулисами», там применяются «научные» методы допроса, совсем другие методы.

Журналист: Ты знаком с этими методами?

Перес: Применяются методы от электрического тока до более современных: наркотики, пентотал, эскополамин.

Разговор с бывшим «черным беретом»

Гонсалес: Курс по прыжкам с парашюта длится 15 дней. За эти две недели тебя учат только прыгать, ничего больше. Нет ни изучения оружия, ни стрельбы, только прыжки. Это 15 дней психического приспособления, превращения человека в дьявола, умеющего прыгать с парашютом. Восемь часов в день… тебя забирают, везут в поле, разрисованное белыми полосами и имеющее разного рода препятствия и другие аналогичные штуки, и начинают психологически тебя готовить. Двадцать человек обрушиваются на тебя: «Давай десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят раз, кондор, бей его, прыгай, ты будешь сильным, ты не можешь отступать, прыгай, прыгай, прыгай, прыгай… считай до десяти, давай десять раз, бей его, прыгай…» Хорошо, я готовлюсь к приземлению, пры-гаю-ю-ю… Все это ты отрабатываешь на земле. Потом тебя сбрасывают с вышки в 15 метров вышиной, но на лямке. И ты уже не знаешь, страшно ли тебе. «Прыгай!» Ты прыгаешь, делаешь все это автоматически и очень громко кричишь: «Ко-о-о-ондо-о-о-о-р!» Многие там на вышке от страха плакали. Кроме того, нас заставляли целовать череп, который всегда находился там.

Журналист: Как? Что это такое?

Гонсалес: Да, заставляли целовать череп. Это было ужасно. Это был череп человека, который упал с вышки и разбился насмерть. На нем нарисовали красной краской пятно и говорили, что это кровь. Так вот каждый целовал череп. Это было обязательно, потому что, если ты не поцеловал череп, не будешь и прыгать, а если ты не прыгнешь, то не получишь «черный берет», а не получить берет означало стать посмешищем всего твоего полка, поскольку тебя снова отсылали туда.

Журналист: Кто же приказывал делать это, то есть целовать череп?

Гонсалес: Сержант, отвечавший за людей, прыгавших с вышки. Это был именно тот, из немногих сержантов, что проходили курс обучения в Соединенных Штатах.

В общем, нас заставляли целовать череп, прыгать и так далее. Нас попросту развращали, уничтожая все человеческое. Тебя везут в зону прыжков, тебя суют в самолет (я, к примеру, никогда в жизни до этого не входил в самолет, видел их только пролетающими над моим домом) и заставляют прыгать. Хорошо. Пять прыжков. Последний с оружием и во всем снаряжении. И каждый раз, когда ты приземляешься, тебя спрашивают: «Номер?» — «Двадцать четыре!» — «Зачем прибыли сюда?» — «Драться!» — «За что?» — «За родину!»— «Быстро убрать свой парашют!» Тогда ты бегом собираешь парашют и все снаряжение, а тебе говорят: «Давай десять раз за то, что я тебе помог собрать парашют!» И на это отвечаешь: «Десять раз за то, что вы, мой инструктор, помогли мне, собрали парашют!» И ложишься на землю и делаешь десять выжиманий. «Десять раз за лейтенанта, который учил тебя все это время!» Ты отвечаешь: «Есть десять раз за моего лейтенанта». И делаешь отжимания. «Давай десять раз за то, что день хороший и нет проблем!» То есть сплошное сумасшествие…

Журналист: А то, чему учат на курсах, используется когда-нибудь на практике?

Гонсалес: Именно после окончания курсов, на которых я отличился, мне и еще двум курсантам в качестве вознаграждения предоставили возможность перейти в особое подразделение «командос», которое есть в армии. А это уже дело сквернейшее. Ты всегда подчиняешься приказу, но никогда не знаешь, по существу, что ты будешь делать. К примеру, первый ясный и единственный приказ я получил именно в тот день, когда к власти пришел Альенде. Я тебе об этом рассказывал: «Вы должны из своего оружия стрелять по ногам». А потом было еще одно дело, которое, как я думаю, касалось подавления левых групп, находившихся в горах, хотя, по правде сказать, мы так и не узнали, о чем шла речь: была ли там какая-то армия или еще что-то.

Журналист: Что за левые группы в горах?

Гонсалес: Позволь рассказать тебе, как было дело. Сначала они приходят к нам и раздают снаряжение, потом отделяют от остальной роты и переводят всех в бараки, расположенные отдельно от школы. И начинают инструктировать. Это было до того, как Альенде возглавил правительство. Мы до сумасшествия упражнялись в стрельбе из винтовки «СИГ», из 57-миллиметровой пушки, из всех видов оружия — от пистолета до 120-миллиметровой мортиры. Все это было легко транспортируемое оружие, имеющееся на вооружении этой школы. Оружие, которое можно перевозить на «джипе». Нас обучают владению этим оружием и одновременно ведут теоретический инструктаж. Карта, как это можно увидеть в кино, группа людей возле карты, и командир, начальник патрульной группы, который говорит: «Войска красных находятся здесь, где помечено на карте…» Так вот, на карте была часть горной цепи, часть Вальдивии с озером и вулканом. Разговор идет о войсках красных, о партизанских очагах, о том и о другом. И никто не знал, обычная ли это учеба или нам на деле придется воевать.

Журналист: Против кого воевать?

Гонсалес: Против партизан, что скрывались в горах. Потому что нам говорили, что в зоне замечены партизаны и надо провести прочесывание, чтобы этот очаг ликвидировать. Что там же находится их командир. Это не был майор Пепе, в этом я уверен. А нам говорят, что мы отправляемся в этот район, и отмечают, что не всегда «командос» возвращаются целыми и невредимыми, в большинстве случаев они погибают, и что каждый должен быть готов умереть. А тот, кто не хочет туда идти и заявляет здесь же об этом, потеряет «берет» и свой чин; то есть на тебя давят. А того, кто не выполнит приказ спустя час — на все тебе дают час, — ожидает военный трибунал. Потом проходит этот час, кажется это было около 8 вечера, и вот уже нет возможности отступать; тогда и начинают тебе ставить конкретную задачу. Отлет в такое-то время, и если удастся прыгнуть… В бараках тебе вручают карты и снаряжение, все, что необходимо на войне.

Журналист: А потом тебя везут на место?

Гонсалес: Конечно. Внезапно, в 4 часа утра нас сажают на грузовик. И все это в полной тайне: грузовик проходит на аэродром по специальному пропуску, нас никто не проверяет, суют в самолет, мы летим. Прибываем в район приземления ночью, перед рассветом. Нас суют в грузовик и отвозят в один из полков.

Журналист: Сколько вас было?

Гонсалес: Около 80 солдат с четырьмя офицерами. Мы были разделены на четыре группы. Нас доставляют в зону, и мы прыгаем в самую гущу горной гряды. Самолет испортился, и мы вылетели только ночью; прождали около трех часов в изоляции, под специальной охраной. Потом испортилась погода. Пилотом у нас был один капитан по имени Дель В иль яр; я никогда не забуду это имя, потому что он был сумасшедшим: стал делать воздушную акробатику, боевые заходы, и все это в тумане, из-за которого ничего не было видно.

Мы летели на самолете «Ц-47». В открытую дверь самолета врывался густой-густой туман. Пилот снизил самолет, и стали видны деревья. Этот тип так вел самолет, что всех нас, от лейтенанта до последнего солдата, душил страх. А летчик все атаковал горы.

Потом он объявил через громкоговоритель, что дела обстоят неважно, что он войдет в пике, а когда выйдет из пике и зажжет зеленый свет, мы должны будем прыгать, имея в запасе времени меньше обычного. Так вот, мне было страшно. Кроме того, у нас было много снаряжения: рюкзак, оружие, гранаты… Мы были так нагружены, как будто собирались прожить там месяц, ни в чем не нуждаясь, ни в чем, за исключением еды. А продовольствие должны были сбросить самолеты «Пипер», которые я видел на аэродроме. Все было заранее спланировано.

Так вот, нас сбросили. Прыжок был опасным, так как внизу находилась бурная речка, а с другой стороны расположено озеро, и мы должны были приземляться именно на этом пятачке земли. Хорошо, что ЧП не было и никто не разбился. Подошел джип, собрал парашюты, а мы двинулись вперед, в горы. Мы встретили два или три партизанских лагеря. По крайней мере нам говорили, что это стоянки партизан.

Журналист: В каком году это было?

Гонсалес: В 1969 году. Альенде тогда еще не был у власти. В апреле — мае 1969 года. Задача состояла в следующем, по крайней мере мнимая, поскольку позже я убедился, что это не было нашей целью: взорвать мост и задержать вражескую колонну, продвигавшуюся из северного района в направлении на юг. Я понял, что мобилизованы были все части в зоне. Офицеры подчеркивали, что мы не должны обнаруживать себя перед остальными подразделениями и частями. Правда, мы никогда и не сталкивались с ними. Кажется, мы действовали параллельно с ними. Два лагеря оказались покинутыми, две базы, которые мы разыскали. Постройки у них были из дерева.

Журналист: Это был Чаиуин. Сколько времени вы там пробыли?

Гонсалес: Мы были там семь дней. Прочесали все, что нам надо было прочесать. У крестьян просили поесть. Давали им консервы в обмен и расспрашивали. Тактика «командос» состоит в том, чтобы поддерживать дружеские отношения с крестьянами, завоевывать их доверие для получения информации; на этот счет был приказ. Я не знаю, добивались ли этого на деле, потому что нас оставили возле реки в хижине выспаться, насколько это было возможно, а к крестьянам ходили офицеры, предварительно забрав кое-что у нас: банку соуса, банку фасоли, шоколад. Все это для передачи крестьянам и разговоров с ними. Я никогда так и не узнал, получили ли они там какую-нибудь информацию. Но что офицеры бегали довольно нервные и очень беспокоились об оружии, это я видел. Нас заставляли ходить с досланным патроном. Но никаких происшествий не было. Побывали мы в болоте, заблудились там и на этом закончили. В конце концов нас всех подобрали, сунули в самолет и отправили в часть. Потом я проходил подготовку иного рода.

Журналист: Какого рода?

Гонсалес: Подготовку повышенного типа. Там я научился владеть клинком, прошел курсы по выживанию. Один из нас играл роль партизана и принимался бежать, а мы должны были его преследовать, разыскивать его, спрашивать о нем крестьян. На меня одна крестьянка плеснула горячей водой.

Журналист: Плеснула на тебя горячей водой?

Гонсалес: Да, потому что повел себя грубо в ее доме. Я подхожу к дому, вхожу и вижу наверху под потолком ящик, беру его, а в нем лежат два запала и тротил. Это все здесь оставили офицеры для того, чтобы мы научились обыскивать дома. Так вот, офицеры и говорили нам: «Жестокость, ты должен быть жестоким! Ты должен навязывать свою волю! Показать, кто ты есть! Они должны тебя бояться!» И все в таком роде. «Ты — «берет»! Ты должен быть жестоким!»

Так вот, я подхожу и вижу, что у мальчика армейские ботинки. Я задерживаю его и говорю: «Есть! Обыщите этого!» Ибо я был командиром этой патрульной группы. «Обыщите его и допросите!» А сам вхожу в дом и говорю хозяйке: «Нам известно, что здесь бывают партизаны. Где они? Если вы не скажете нам, где они, мы расстреляем вашего сына, который находится во дворе…» Так нас инструктировали офицеры.

В общем, криком я заставил всех их выйти, приказал своим обыскать дом, перевернуть все. Тогда женщина плеснула в меня водой. Меня заинтересовали ботинки мальчика, но офицер сказал мне: «Оставь его, эти ботинки дали ему мы». То есть они и его подготовили как часть нашего обучения; но плохо было то, что, кажется, и женщину они тоже подготовили и она выплеснула на меня банку горячей воды, так что с меня текло. А потом мы продолжали преследование и в конце концов захватили того, кто играл роль партизана.

Журналист: И что вы сделали с ним?

Гонсалес: Так вот, мы его пытали.

Журналист: И ты его пытал?

Гонсалес: И я тоже, среди остальных. Мы раздели его, связали, развели руки и ноги, сигаретами прижигали кожу — под мышками. Мы его не очень били, нельзя было его избивать, потому что был он в чине. Правда, многие с удовольствием делали это, отыгрывались, когда роль партизана играл капрал, но я никогда не влезал в такие дела; я знал, завтра мы снова будем вместе с ним в гарнизоне и тогда он отыграется на нас. Но другие били его ногами по ребрам, при этом спрашивали, где остальные его друзья. Тогда он сказал: «Нет, не скажу, если я скажу, то и игра закончится и тогда я снова стану капралом. Уже стал им и вы должны развязать меня». Но мы все-таки нажгли ему напоследок крапивой половые органы, так как хотелось отыграться на нем за все. Я в конце концов освободил ему одну руку и поделился с ним своим запасом воды, потому что должен был урегулировать все это дело, иначе назавтра нам было бы худо. И хотя я развязал его, он не побежал, он очень устал. Его все звали «китаец Касильи», он был старшим капралом. На такие занятия нас водили в разные районы. Мы также практиковались на выживание в пустыне. Надо было искать воду, охотиться на маленьких животных, как ящерицы, отыскивать их норы…

Журналист: Тебе хоть раз приходилось есть ящерицу?

Гонсалес: Нет, я ел крыс. Крыс и змей. Мы научились также воровать еду у людей, живущих поблизости. Это было категорически запрещено нам, но голод заставлял нас воровать. Этим занимались все: и сержанты, и офицеры.

Журналист: Сколько дней длились эти курсы по выживанию?

Гонсалес: Что-то более 30 дней. Но только неделю нам абсолютно ничего не давали, эту неделю мы должны были сами искать себе пищу. У нас были ножи и больше ничего. И нельзя было расходовать боеприпасы, потому что они предназначались для боя. Тогда кто-нибудь один говорил: «Пойдем попросим что-нибудь…» Но не просили, а просто отбирали еду у людей, будь то бычок или другая животина, если крестьяне отказывались продавать. И все это при том, что нас строго инструктировали, как надо обращаться с крестьянами.

Журналист: И как же вы должны были обращаться с крестьянами?

Гонсалес: Хорошо. Надо было завоевать их доверие. Говорить им, что мы — армия, что мы их охраняем, защищаем их; что мы именно те, кто будет охранять их кур, их скот, и что, если бы не было нас, они все это потеряли бы, потому что их имущество и скот растащили бы красные, которые здесь ходят стаями, занимаясь грабежом, насилуя женщин, разрушая жилища, сжигая дома. Мы говорили: «Мы — сила, мы больше, чем сила, мы имеем оружие, мы единственные, кто может решить ваши проблемы». Крестьяне же отвечали нам: «Но здесь ничего не случилось, нет никаких проблем, и здесь не видно красных…» И правда, там ничего не случилось. Все это было частью курсов по борьбе с партизанами.

Разговор с лейтенантом запаса

Журналист: В отношении боливийцев. Были когда-либо разговоры о боливийской армии?

Перес: Достаточно. Я служил как раз во время конфликтов с Боливией и Аргентиной. Главный враг — это внутренний враг; гражданский, и прежде всего плохо одетый, босяк. Потому что босяк — это марксист, а марксист выступает против единства государства, всей нации. Так вот, это и есть враг номер один.

Это враг внутренний. Враг внешний — это всякий, кто находится вне национальной территории. В чилийской армии все обучение направлено на то, чтобы внушить войскам, что врагами внешними являются Аргентина, Боливия и Перу. Не знаю, включили ли в этот список в последнее время также и кубинцев.

Одно время большая часть учений была направлена на подготовку войск к отражению возможного наступления через горы, то есть аргентинской армии. Боливийский вариант, можно сказать, оставался без внимания. Считалось, что для этого хватит карабинеров, части которых находились там, в Лаука и на границе, для сдерживания этих метисов. То же самое было в отношении перуанцев. Но как я понимаю, с тех пор как перуанцы имеют танки «Т-55», положение несколько изменилось.

В целом чилийские военные достаточно пренебрежительно относятся к вооруженным силам Перу и Боливии. Этого нет в отношении аргентинской армии, которую, на мой взгляд, они уважают.

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: В отношении Боливии вам что-нибудь говорили? Что?

Гонсалес: Да. Что это потенциальный противник, который, возможно, захочет возвратить утерянные территории. Нам говорили, как мы героически выиграли войну, — войну, которая принесла нам господство над этими землями. О боливийцах говорили как о людях низшего сорта, что это взбунтовавшиеся индейцы, направляемые иностранными державами. Что они действовали так потому, что заражены чуждыми идеями и глупостями. В общем, у них огромное чувство преклонения перед всем иностранным. Насколько я помню, ругали советскую заразу. Говорили, что русские — это «железный занавес», что там нет ни свободы, ни флага, ни демократии. О демократии говорилось много. Говорили, что в советской стране детей забирают у матерей и помещают в военные училища, где их превращают в бесчувственных людей. Что они не имеют семьи, не уважают своих родителей, а только Красное знамя, а это Красное знамя символизирует кровь.

Журналист: Когда-нибудь вас направляли за границу, например в соседние пограничные страны?

Гонсалес: Нет, только в Арику. Всегда почему-то Арика вызывала много беспокойства, не знаю почему. Я тоже был там, но в расположении какой-то воинской части, назвать которую тебе не сумею. Нас посадили в самолет, заставили спрыгнуть и сказали: «Красные идут сюда, стреляйте». В воздух подняли десятки шаров, мы расстреляли их все и заявили: «Мы остановили красных». Потом появились танки и другие подразделения, и нас заставили их атаковать, вклиниться огнем в их порядки. Потом самолет и возвращение.

Журналист: Резюмирую: они панически боятся партизан, перуанцев и боливийцев. Ты веришь, что офицеры этой части люди храбрые?

Гонсалес: У них много мистики, мистики немыслимой. Они живут с мыслью о том, что они существа высшего порядка. Они вдалбливают в головы солдат, что они существа высшего порядка, что каждый из них стоит десятка простых и обычных людей. Я никогда не вникал в существо приказа. Я должен был стрелять. Я не знал, в кого, как и где, но я должен был стрелять. Не зная, почему. И целью моей было убивать. Это было единственное, что я понял из всего, чему обучали.

Журналист: У вас воспитывали ненависть к рабочему классу?

Гонсалес: Да, воспитывали. Это началось, когда к власти пришел Альенде. С нами стали плохо обращаться, ухудшилось питание, офицеры питались отдельно и лучше, а нам каждую минуту говорили, что при правительстве Альенде для нас нет еды. Все это было с самого начала, с первого же месяца. С каждым разом с нами обращались все более жестоко, поднимали по боевой тревоге в 3 часа ночи, говорили, что взбунтовался такой-то полк или такой-то гарнизон. Нам говорили: в эти минуты идут уличные бои, взят такой-то город. Никто не знал, кто взял город, и не понимал происходящего. Да, теперь я понимаю, что речь шла о том, чтобы подготовить нас к мысли о неизбежности боев в промышленных районах. Все, чему нас обучали, мы делали потом, во время государственного переворота. В первые дни после 11 сентября были и уличные бои, происходили они точно так, как нас этому учили. И тогда же было это, что называется поддержкой с воздуха; мы действовали при поддержке с воздуха.

Журналист: Иначе говоря, вы уже тренировались. В каком году это было?

Гонсалес: В конце 1970 года. Уже тогда тренировались для захвата промышленных предприятий. И тогда же я услышал один разговор лейтенанта Лаббе с капитаном Ларрайном и понял, что при правительстве Фрея наше училище имело неприятности. В общем, майор Эскауриаса совершил ошибку.

Журналист: Он отказался вывести свою часть против генерала Вио, когда тот хотел осуществить свой план «Такнасо».

Гонсалес: Именно так. Говорили, что тогда Эскауриасу арестовали в министерстве обороны за участие в конспиративных совещаниях. И что он оставил в училище следующую инструкцию: если в 5 часов вечера его не освободят, то училище в полном составе и в боевом положении должно атаковать министерство и освободить его. Иными словами, должен был начаться военный мятеж. И вот 5 часов; специальные войска поднимаются по тревоге, поднимают и полк, в котором служил я, а также полки «Альта Монтанья» и «Гуардиа Вьеха», и уже начинают выходить, но в это время все видят, что Эскауриаса возвратился на своей машине. Так вот, Лаббе и Ларрайн солидарны с этим и, комментируя все это, соглашаются в следующем: любое движение, любое дело, с которым армия поднимается против Альенде, любая попытка захватить власть будет исходить из этого училища. Оно будет первым, кто выйдет на свержение правительства Альенде.

Потому что, как они говорили, «это училище правит армией». Это было самое реакционное, самое проамериканское из училищ. Я вспоминаю, что, когда Фрей посетил это училище, ему воздавали большие почести, даже показали учебный бой и все такое. Он прибыл в сопровождении большого числа американцев.

Журналист: Кроме визитов, было еще что-нибудь, подтверждающее, что эта часть была самой проамериканской?

Гонсалес: Конечно. Я вспоминаю, что когда у нас был начальник военных учебных заведений, прибывший для вручения дипломов, то он провел беседу. Он сказал, что армия очень верит в эту часть, что он думает увеличить ее в десять раз. Она станет крупной частью и будет второй после части Соединенных Штатов — «зеленых беретов».

Журналист: Что означает различие в цвете беретов?

Гонсалес: Так вот, есть «красные береты» — это в авиации, но подчиняются они той же части, где служил и я. Там подготовкой руководят чилийские военно-воздушные силы. Но все части имеют группы своих людей, проходящих обучение в нашем училище.

Журналист: А это училище в подчинении американцев?

Гонсалес: Да, конечно. Например, приезжают военные летчики и готовятся в училище как «красные береты». А флот имеет водолазов. Военно-морские «командос» служат на флоте, но подчиняются этому училищу, потому что они парашютисты. Это училище является базой американцев в Чили в объеме всех родов войск для того, чтобы насаждать своих людей по всей армии, потому что куда бы ты ни попал, ты всюду встретишь «черный берет», в любой части. На протяжении многих лет эти люди направляются во все части для обучения специальных групп. Через эти группы американцы контролируют всех и вся.

Что касается религии, то ты должен быть католиком. Все должны присутствовать на богослужениях. А если кто не католик, то на него косо смотрят. Его обвиняют в атеизме.

Журналист: То есть если человек не ходит к мессе, то его осуждают?

Гонсалес: Есть список, и все должны ходить к мессе. Тот, кто не идет, отмечается крестиком, потом по вечерам священник проверяет список и приходит «промывать тебе мозги». Так вот, на поверке оповещают: обвиняются в атеизме такой-то и такой-то. Эта поверка проходит каждое утро. И те, кто упоминается на ней, выходят мечеными, им читают нравоучения. Говорят, что это невозможно, чтобы христианин был рядом с атеистом, ни во что не верящим… И что для нашей же безопасности все мы должны быть верующими, любить бога, тысяча подобных вещей… С атеистами, с каждым по отдельности, беседует капеллан. Мне пришлось побывать на одной такой аудиенции. Я сказал, что неверующий, а священник пытался доказать мне, что бог существует. Он сказал мне, что для того, чтобы человек смог развить ум, для того, чтобы были здания, школы и больницы, должно быть высшее существо, нечто более сильное, чем мы, которых он направляет. И это бог, наш спаситель. И потом, если мы погибнем в бою, куда мы попадем? Когда человек погибает за родину, он всегда попадает на небо.

Журналист: И этот священник благословлял оружие?

Гонсалес: Этот тип благословлял все. Он тоже был парашютистом. Он был молодой. На некоторые операции он ходил с нами, и, когда мы шли на опасное дело, он в самолете окроплял нас святой водой. В самолете мы были все вооружены до зубов, а он вытаскивал свою фляжку, которую всегда носил с собой, и начинал брызгать святой водой на все стороны, приговаривая: «Молись за нас!» — и другое, в том же духе на латыни, а нам говорил: «Да будет с вами небо, потому что вы боретесь со злом. Вы защитники закона, а закон — это правда, а правда — это бог, потому что наши законы основаны на религии, а религия — это закон бога, а у красных нет ни законов, ни бога». В конечном счете меня он не убедил, я сказал ему тогда, что не верю в бога. Он спросил: «В кого же ты веришь?» Я ответил ему: «Я верю в себя самого», или в человека. И этот тип очень возмутился. Он принес мне книги, говорил с офицерами. В конце концов я решил ходить на богослужения для того, чтобы меня не беспокоили больше. Потому что, если кто-либо не ходил, с ним обращались плохо. Чтобы не случилось: «А видишь, этот атеист!» Тебя и в строю называли так, в любом месте; даже понижали в звании. Так что я решил ходить к мессе, и меня оставили в покое.

Журналист: Ты думаешь, эта обязательная религиозность влияла на поведение людей?

Гонсалес: Я думаю, нет. Я считаю, что действительно верующий старается вести себя хорошо. К примеру, он не ворует. А там офицеры воровали вещи, чтобы унести их домой. Воровали продукты питания.

Журналист: Как?

Гонсалес: Например, приходил офицер и говорил: «Гонсалес, иди ко мне домой поработать. Отнесешь этот мешок и останешься помыть пол и окна». Или нас посылали наводить чистоту в саду. Я два раза красил дом майора Эскауриасы, чистил туалеты в его доме. Он жил богато, имел большую усадьбу с домом в двух кварталах от части.

Журналист: И заставлял тебя носить пакеты из полка?

Гонсалес: Конечно. Не только вещи тащили: однажды пропала в части даже большая сумма денег.

Журналист: Они говорят иной раз о левых политических партиях?

Гонсалес: В принципе нет. Они говорят «оппозиция». Это было во времена Фрея. Что оппозиция создает проблемы и трудности. Об этом много говорили, когда нас обрекли на казарменное положение. Тогда нам внушали: оппозиция создает трудности, угрожает родине. Однажды в училище появились настенные надписи. Это были лозунги МИРа. Схватили всех, кто в тот день был на постах, и посадили в карцер, совершенно раздетых.

Журналист: Каково отношение к трудящемуся, к рабочему?

Гонсалес: Тебе говорят, что ты должен его заставить, потому что ты сильнее. Что, как только ты заговоришь, они станут дрожать. А если не задрожат, ты должен доказать на одном из них, что здесь командуешь ты, для того чтобы боялись остальные. Иначе говоря, если кто-то возмутится или не подчинится тебе, ты должен всадить ему пулю немедленно. Или стукнуть прикладом по голове. Или раздробить ему кость. И все это для того, что, когда ты отдашь приказ, босяки должны дрожать. Если ты говоришь: «Ах так, этим 150 выйти», — то первого, кто откажется это сделать или будет колебаться, ты проткнешь штыком; и никто другой не осмелится уже не подчиниться тебе.

Разговор с лейтенантом запаса

Журналист: Какие еще факторы содействуют созданию в чилийской армии военно-фашистского мышления, направленного на защиту интересов империализма и плутократии?

Перес: Я думаю, что в целом, помимо того опыта, на котором можно основываться в других спецчастях, где инструкторы идеологически подготовлены для такого рода обработки (люди, прошедшие подготовку в Соединенных Штатах и Панаме главным образом для борьбы с партизанами: специальные войска, парашютисты, «черные береты»), помимо этого, есть еще и просто армейская масса с этими фашистскими настроениями. Не столь рафинированными, как у других, но вполне фашистскими. Теперь о том, как это делается? Ведь среди офицеров многие не были ни в Панаме, ни в Соединенных Штатах. Офицеры, которые только что пришли из военного училища… конечно, у них там есть инструкторы, обученные в Соединенных Штатах, это так. Но речь идет о некой системе, направленной на фашизацию войсковой массы, — дело обыденное, оно — часть повседневной жизни казармы.

Журналист: Ты помнишь какие-то особенные симптомы этого?

Перес: Тебя учат тому, что военный — это существо высшего порядка и что в жизни он руководствуется своими собственными законами. Вместе с пренебрежением к гражданским воспитывается внутреннее чувство необходимости власти и дисциплины по отношению к тому, что есть вне казарм. То, что существует за пределами казармы, — это анархия; то, что существует внутри казармы, — это дисциплина. Это понимание утверждается во всей повседневной деятельности человека, регулируемой тем же самым чувством дисциплины.

Солдата можно послать делать вещи самые немыслимые, унижающие его собственное достоинство, и он должен повиноваться. Многие развлекаются тем, что отправляют солдат к себе домой для того, чтобы они надевали фартук прислуги и готовили обед; это малозначительная деталь, но она свидетельствует, как психологически человек адаптируется к повиновению, о форме подготовки для исполнения и более унизительных приказов, для выполнения любого приказа. Повиновение становится второй натурой. Все делается потому, что дан приказ, а приказ надо выполнять. Почему пытают, почему убивают? Потому что есть приказ.

Журналист: Ты считаешь, таким образом, что в моральном плане никто не виноват, поскольку все только выполняют приказ?

Перес: Единственное, что я знаю, так это то, что в этом состоит даваемое там воспитание. Сейчас я не могу давать моральные оценки виновности или невиновности. Я думаю, что каждый отвечает за все, что он делает. Но условия именно таковы: немедленное повиновение, бездумное повиновение.

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Как реагировали люди на обучение? Успешной ли была операция по превращению их в своего рода монстров?

Гонсалес: Были люди, которые кончали курсы с психическими расстройствами. За эти восемь месяцев два солдата сошли с ума, они оказались в сумасшедшем доме. К примеру, однажды ночью нам устроили проверку. Нас забрасывали «гранатами» прямо в спальне. Это были осветительные ракеты, они не имели взрывных зарядов, но вызывали большой шум: «Фа-а-а-с!» А снаружи хватали всех, кто выбегал из казармы. Так вот, один солдат укусил палец своему противнику и кинулся дать тревогу. Он выполнял свой долг, потому что был дежурным. Но потом капрал расправился с ним, так как он укусил ему палец: бил по всякому поводу, враждебно относился к нему во время занятий. Этого солдата называли Крыса, что его очень злило. Был он парнем без образования. Капрал так его преследовал, что тот сошел с ума.

Капрал постоянно вызывал его на стычки, молотил кулаками, а Крыса знал, что не мог дать сдачи, поскольку тот имел лычки. Потому что никто не может поднять руку на того, кто выше рангом, что бы ни случилось. И Крыса, замученный капралом, стал бояться таких вещей, как граната: его преследовало желание убить нас всех, и однажды на рассвете он почувствовал себя плохо, был почти в истерике. Его заставляли подняться, но он отказался сделать это. Ему влепили несколько ударов тростью, но он все равно не поднялся. Вдруг он вскочил и вцепился в горло того, кто его бил. Если бы мы не оттащили его, он, я думаю, убил бы его. Он почти забил этого унтер-офицера. А потом бросился на нас. А поскольку он был сильным парнем, то дело приняло опасный оборот; тогда мы вынуждены были вызвать внутреннюю охрану, и его увезли в сумасшедший дом.

Журналист: Ты говорил, что было два случая сумасшествия. А какой другой?

Гонсалес: Другой сошел с ума после пьянки. В этом училище, когда уходили в увольнение, все возвращались пьяными. Думаю, для того чтобы забыться, не видеть училища, не видеть никого. После посещения города было невыносимо возвращаться в казармы, как будто ты возвращался в сумасшедший дом. Так вот, этот вернулся пьяным, кто-то подшутил над ним, и он упал на пол, глаза у него вылезли из орбит. Он начал выть, прыгать с койки на койку и гоняться за нами. Тогда пришли парни из внутренней охраны и должны были стукнуть его прикладом по голове.

Был также случай, когда один из нас лишился обеих ног до колена во время прыжков. Однажды он заявил, что они у него болят, но в медпункте на это не обратили внимания. А он должен был прыгать, и остался там с раздробленными коленями, остался лежать. Потом говорили, что для восстановления ног необходимо было сделать очень дорогую операцию и поставить ему металлические чашечки, а армия не захотела платить за это. Так его и отправили домой инвалидом.

Два бывших «черных берета»: рассказ лейтенанта запаса

«Черные береты», покидающие свою часть, считаются предателями. В дни военного переворота многие бывшие «черные береты» стали объектом настоящей охоты.

Лейтенант Перес предоставил нам свидетельства, которые не только подтверждают достоверность факта «промывания мозгов», но и раскрывают еще одну страницу в кровавой истории пыток и убийств, которыми отмечена вся деятельность и правление военной хунты:

«Вот случай с бывшим «черным беретом» по имени Хавьер Сабарсо (нет необходимости изменять его имя, поскольку он уже мертв) и другим бывшим «черным беретом» по фамилии Толедо. Они были задержаны 11 сентября 1973 года в 11 часов вечера и отвезены в школу парашютистов в Пельдеуэ. Примерно 14 сентября их втолкнули в военный автомобиль, сказав, что их перевозят в лагерь арестованных на Национальный стадион. А по пути на стадион, на дороге из Колина в Сантьяго их заставили выйти из машины и расстреляли.

В этой группе были и еще люди, но я знаю только имена этих двух. Один из них, Толедо, умер сразу же.

Другой товарищ, Собарсо, оказался в морге с ногами, почти отрезанными очередями. Но он не был мертв; он очнулся, начал кричать, пришли служители морга, увидели, в каком он состоянии, и отправили его в госпиталь «Хосе Хоакин Агирре». Там через одну монашенку он установил контакт с представительницей соцстраха своего предприятия и просил ее оказать ему помощь.

К несчастью, не было времени, чтобы вызволить его. В морге появились люди из службы военной разведки в поисках одного сотрудника службы охраны президента, который находился в морге, будучи живым, об этом сообщил доносчик. Там они узнали, что есть и другой «воскресший». Они забрали его, и никто никогда уже больше о нем ничего не узнал. Мы предполагаем, что его убили».

Разговор с бывшим «черным беретом»

Журналист: Я хочу спросить тебя: когда тебе и другим говорили о родине, о том, что вы охраняете закон, что вы думали обо всем этом?

Гонсалес: Мы верили, что это правда. Что мы чисты. Что мы должны охранять закон, или что-то в этом роде. Что все богатства Соединенных Штатов являются результатом хорошей организации общества. И что такое общество идет от бога и что его надо защищать. Так нас учили.

Журналист: Что капитализм идет от бога?

Гонсалес: Конечно. Правда, они не употребляли слово «капитализм», они говорили об организации общества. Конечно, я знал, что они имели в виду капитализм, но было немало и таких, кто ничего не понимал. Дело в том, что набор проводится тщательно. Набирают малообразованных людей, сознание которых можно легко формировать, не сомневающихся в том, что им говорят. Людей, пригодных для формирования их в фашистском духе. Людей безвольных, подчиняющихся приказам. Именно таким был и я.

И вдруг я начал испытывать отвращение ко всему этому. Я понял, что отделен от народа, от моей семьи, которая является пролетарской. Тогда я подумал: я не имею ничего общего со всем этим. Я не защищаю никаких интересов моей матери, моего отца. В любой момент я могу выйти отсюда и столкнуться на улице с моей матерью, или бабушкой, или сестрой и должен буду стрелять в них. Потому что те же офицеры тебе толкуют: «Если даже перед тобой окажется твоя мать, ты не можешь опустить автомат, потому что тебя убьют». Тогда я спросил: «Но как? Если передо мной окажется моя мать, я опущу оружие». И мне ответили: «Нет! Ты защитник родины, и если ты должен убить свою мать, то она тоже умрет за родину. А если твоя мать — враг родины, она должна умереть, потому что она и враг всего нашего общества. Она на стороне тех, кто хочет разрушить мир. Кроме того, ты — существо, отдельное от нее…»

Когда ты приходишь в училище, тебе говорят, что с этого момента ты должен забыть о своей семье — у тебя больше нет ее. Ты должен забыть о маме и обо всем и полностью отдать себя защите демократии, флага и родины!

Журналист: Ты веришь, что военные, которые в этот момент совершают зверства в Чили, испытывают какие-то угрызения совести?

Гонсалес: Я думаю, что они накачиваются наркотиками.

Журналист: Почему ты так думаешь? Тебе давали когда-нибудь наркотики?

Гонсалес: Мне — нет. Но я знал, что они считали необходимым иногда давать людям наркотики.

Часть третья

Исторические корни

Глава VIII

В первые дни мы уничтожили что-то около 20 тысяч человек. Теперь начинается уничтожение выборочное[48].

Военном карьера — это привилегия избранных патриотов. В целом аристократии (…) Аристократия— это та социальная группа, которая стремится руководить жизнью нации[49].

Убивать справедливо и без ненависти, в этом состоит смысл бытия джентльмена[50].

«Нейтральность» вооруженных сил

Вполне объяснимой, но главной ошибкой правительства Народного единства была, без сомнения, неправильная оценка роли, которую играли вооруженные силы в политической жизни страны. Образ военных, создаваемый правительственными средствами информации, представлял собой совершенно извращенный стереотип: профессиональный и аполитичный корпус, не рассуждающий и полностью подчиняющийся гражданской власти, не вмешивающийся в исторические судьбы страны, за исключением того, что он является гарантом ее территориальной целостности и конституционного порядка. Более того, он якобы и в прошлом никогда не вмешивался в эти судьбы.

Политика Народного единства по отношению к вооруженным силам могла отвечать тактическим целям, но верно также и то, что она в определенной форме повлияла на огромную массу населения, представляя образ военного, который абсолютно не соответствовал действительному. Однако ни военная доктрина, ни идеология, внушаемые империализмом как в процессе подготовки офицеров, так и в процессе подготовки солдат и унтер-офицеров в Чили, не могли быть не известны всем гражданам страны.

Несмотря на это, до самых последних дней перед переворотом значительная часть населения Чили питала иллюзии, что вооруженные силы никогда не нарушат конституцию, которая обязывала их подчиняться гражданской власти. Эти иллюзии имели столь глубокие корни, что смогли стать сильнее реальных фактов, таких, как попытка переворота Вио в октябре 1969 года, целая серия раскрытых заговоров и, наконец, попытка переворота («Танкасо») 29 июня 1973 года. Эти иллюзии исчезли только тогда, когда «Хаукер Хюнтеры» военно-воздушных сил начали бомбить «Ла Монеду».

К слову будет сказано, ракеты, использованные в этой операции, не были обычным для вооруженных сил Чили оружием. Согласно достоверным источникам, оно представлялось военно-воздушными силами Соединенных Штатов при содействии полковника Лоуренса Коркорана, военно-воздушного атташе в Сантьяго-де-Чили, начиная с августа 1972 года. Речь шла о 17 ракетах стоимостью 50 тысяч долларов каждая. Коркоран, кроме своего «дипломатического» поста, являлся также агентом Армейской службы разведки США или разведывательного агентства Пентагона.

В отношении самолетов мы можем напомнить комментарий бывшего сенатора от демохристианской партии Хуана де Диос Кармона: «Я горжусь тем, что, будучи министром обороны в правительстве Фрея, разрешил приобретение самолетов «Хаукер Хюнтер», что бомбили «Ла Монеду»[51].

Бомбардировка положила конец мифу о «нейтральности» вооруженных сил; мифу, в который не верили не только сторонники народного режима, но и многие из его противников.

За год до переворота СЕДОП (Центр по изучению общественного мнения), руководимый социологом — демохристианином Эдуардо Амуйем, провел опрос в Сантьяго, поставив среди прочих и следующие вопросы:

Верите ли вы, что военное правительство будет благом для Чили?

Да…16,8 %.

Нет…77,6%

Не знают или не ответили… 5,6%

Верите ли вы, что вооруженные силы могут отказаться от своей роли защитника законности?

Да…16,5%

Нет…76,5%

He знают или не ответили… 7,0 %[52]

Тогда, в октябре 1972 года, конгресс одобрил предложенный демохристианами закон о контроле над оружием. Об этом важнейшем инструменте фашистов хорошо сказал после переворота вице-адмирал Патрисио Карвахаль, бывший в то время начальником генштаба вооруженных сил: «План того, как заставить молчать средства массовой информации и связи мы разработали заранее. А потом мы располагали двумя важными инструментами, которые помогли и облегчили наши действия: закон о внутренней безопасности государства, и особенно закон о контроле над оружием, позволившие нам предпринять превентивные меры. На этой основе было очень легко действовать…»[53]

Относительно применения этого закона есть интересное свидетельство одного из офицеров военно-воздушных сил Чили: «Был установлен порядок использования самолетов, вертолетов и ударных частей военно-воздушных сил.

Началось строжайшее применение закона о контроле над оружием как формы боевого обучения людей. Действовали с бессмысленной жестокостью.

Приезжали на фабрику, ломали мебель и все, что попадалось под руку. Брали рабочих, ничего не спрашивая и ничего не объясняя. Приказ был один: «Действовать энергично и показать красным, что с военными не шутят». В этих целях посылали более молодых офицеров, которые проявляли бы в большей степени свою воинственность, а они в свою очередь набирали унтер-офицерский состав из тех, кто считался более решительным, свирепым и способным на все.

По возвращении в казармы они смеялись над испугом на лицах безоружных рабочих, когда над ними стреляли очередями из автоматов, отзывались о них пренебрежительно, называя их трусливыми.

Унтер-офицеры часто менялись, чтобы было больше обстрелянных в «бою» людей[54].

И правда состоит в том, что этот закон никогда не применялся против правых террористов и фашистского движения «Патриа и Либертад», которое хвасталось своим оружием.

И хотя, возможно, значительная часть руководителей Народного единства на деле и не верила в свои хвалебные реверансы в сторону нейтралистских позиций военных, реверансы, которые можно рассматривать именно как выражение недоверия, верно и то, что такое отношение привело к путанице и неясности в низах, оказавшихся неподготовленными к неизбежному столкновению.

Государство и военные

Марксистская теория совершенно ясно говорит о том, что не может быть «нейтральности» вооруженных сил.

В конечном счете невозможно отделить власть политическую от экономической; государственный аппарат всегда является инструментом власти господствующего класса. Функция его двоякая: с одной стороны, репрессивная, поскольку он контролирует угнетаемый класс, обеспечивает механизм эксплуатации и противостоит любому успешному действию против господствующей системы, а с другой — объединительная, поскольку этот аппарат действует на основе регламентации, которую сам предоставляет себе господствующий класс в целях смягчения своих внутренних противоречий и поддержания их на таком уровне, который совместим с его классовыми интересами.

Это особенно ясно видно в капиталистическом обществе. Поскольку владельцы капитала находятся в состоянии конкурентной борьбы между собой, преследуя свои личные цели, то они не могут одновременно защищать общие интересы буржуазии как класса. Ей необходимо поэтому установить нечто вроде «высшего авторитета», который издавал бы правила игры и регулировал бы конкуренцию в такой форме, чтобы она не наносила ущерба всей системе в целом.

Эта функция поддержания равновесия внутри господствующего класса (когда в случае надобности применяются даже репрессивные меры против некоторых его членов из числа недисциплинированных), придает буржуазному государству видимость беспристрастного аппарата, поставленного над обществом и над различными противоборствующими группами и действующего на всеобщее благо, тогда как на деле — это институт господствующего класса, чьи интересы он и защищает. Эта видимость беспристрастности вдалбливается в сознание граждан через посредство воспитания и идеологической пропаганды — «все равны перед законом», и т. п. — до такой степени, что объективно невозможно ставить под сомнение законность существующей системы.

Надо иметь также в виду, что в ходе реализации своих репрессивных функций государство использует не только насилие, но и более утонченные методы: уже упомянутую идеологическую обработку, буржуазное законодательство, ограничение материальных и культурных возможностей угнетаемых классов, устрашение, кампании обмана общественного мнения и доносы. Но вслед за всеми этими «мягкими» мерами всегда в конце концов появляется открытое насилие, без которого буржуазное государство не может осуществлять свою репрессивную функцию, необходимую для того, чтобы выжить. Не существует, да и не может существовать классовое государство без насилия. Это обстоятельство в краткой форме отражено на чилийском гербе: «Разумом или силой». В конечном счете, если «разум» терпит провал, всегда остается путь насилия.

В примитивном обществе глава племени или король соединяли в своем лице обе функции— репрессивную и регулирующую. В современном буржуазном государстве, напротив, произошло их разделение: грубое насилие и подавление были переданы специальным государственным органам, объединившим граждан, чья профессия состоит главным образом в том, чтобы осуществлять это насилие над своими согражданами. Буржуазное государство не может обходиться без этого узаконенного насилия, которое выполняют профессиональная армия или полиция. Они различаются только степенью своей автономности, методами и выбором жертв — против кого направляется в конце концов насилие или угроза насилия.

В своем качестве «резерва власти» правящих классов вооруженные силы никогда не могут быть аполитичными или нейтральными; они всегда представляют собой явно выраженную и решительную поддержку существующей системы. Иллюзия аполитичности рождается благодаря двум факторам.

Во-первых, в то время когда государство выполняет свои репрессивные функции без применения открытого насилия, военным нет нужды действовать, достаточно факта самого их присутствия. Положение это хорошо проиллюстрировано фашистским адвокатом Серхио Мирандой Каррингтоном, который незадолго до переворота писал: «Правда состоит в том, что 90 % всех тех, кто занят общественными делами, очень прислушиваются и внимательно приглядываются к тому, о чем думают в вооруженных силах, хотя и не хотят признавать этого. Никогда еще за всю историю нашей страны не было столь обильной литературы, периодической печати и книг на военные темы. В той или иной форме все слои стараются угодить вооруженным силам, если не завоевать их на свою сторону»[55]

Эта форма исполнения своей политической роли посредством простого присутствия кажется политическим нейтралитетом со стороны военных и прикрывает таким образом суть их поведения, которое в действительности представляет собой не что иное, как выступление в защиту статуса кво. Конечно, цитата Миранды Каррингтона взята из его работы, в которой этот идеолог фашизма ратует за эффективное приобщение военных к структурам власти; однако вследствие этого совсем не теряет своей ценности замечание о том, что в такой обстановке репрессивный аппарат буржуазии только кажется нейтральным, хотя на деле уже выполняет роль арбитра в политических конфликтах. Этим и объясняется тот факт, что все слои немало труда посвятили ухаживанию за этим аппаратом и его восхвалению.

Мы уже говорили о том, что миф об аполитичности основывается на существовании двух факторов. Один из них заключается в том, что правящий класс не бывает однородным, напротив, он разделен на группы с различными интересами. Правда, эти внутренние противоречия не являются антагонистическими и весят меньше, чем общность их классовых интересов. Вследствие этого было бы абсурдом разрешать такие противоречия насильственным путем. Более приемлемо достичь соглашения о правилах игры, что в обиходе называется «конституция и законы».

Так вот, типичной формой этих правил игры при капитализме является буржуазная демократия, система, которая благодаря принципу сменяемости и участия в управлении также и негегемонистской части буржуазии удовлетворяет и эту ее часть, хотя и не полностью. Речь идет о своего рода пакте о ненападении между различными фракциями господствующего класса; о пакте, который включает в какой-то мере и гарантию того, что ни одна из противоборствующих фракций не будет использовать институт вооруженных сил против остальных фракций при решении своих внутриклассовых притязаний.

Военные же должны защищать интересы господствующего класса в целом, как это и установлено правилами игры, называемыми конституцией. «Конституционность» и «нейтральность» военных предполагает, следовательно, что вооруженные силы должны держаться в стороне от конфронтации различных фракций внутри господствующей в стране буржуазии.

В целом кажущаяся аполитичность, кажущаяся конституционность военных основываются на следующем механизме: 1) отделении и кажущейся беспристрастности государственного аппарата в отношении общества; 2) отделении военных внутри самого государства и нейтральности военного корпуса по отношению к конфликтам между различными фракциями внутри буржуазии; 3) исполнении своей политической роли путем простого присутствия.

Это «невмешательство» имеет свои границы. Когда обострение классовой борьбы угрожает самому существованию капиталистической системы — как это было в Чили — или когда противоречия между различными фракциями господствующего класса обостряются до такой степени, что эти фракции перестают уважать «пакт о ненападении», период «аполитизма» заканчивается и вооруженные силы становятся на защиту господствующего класса или в различной степени участвуют в борьбе конфликтующих сторон. В исторической действительности эти две формы борьбы очень редко проявляются в отдельности. Чаще всего одна из фракций буржуазии сталкивается с обострением классовой борьбы, как это было во время гражданской войны в Испании.

Если мы теперь проанализируем историческую действительность Чили, учитывая все вышеизложенное, то станут ясными как причинность иллюзий в отношении «конституционности» военных, так и мотивы государственного переворота 11 сентября 1973 года.

Не военные, а чилийская буржуазия представляет собой исключение. В отличие от буржуазии многих латиноамериканских стран она сумела относительно давно хорошо сорганизоваться, создав институты, приемлемые в той или иной мере для всех ее фракций. Многочисленные «революции» в других латиноамериканских странах представляют собой симптомы раскола и слабости буржуазии как политической силы.

Этот раскол и слабость являются следствием зависимого развития, в процессе которого каждая новая форма иностранного проникновения создавала новые подчиненные фракции, причем ни одна из них так и не смогла завоевать позиции гегемона по отношению к остальным, хотя и пыталась добиться таких позиций, в результате чего и возникают внутренние распри («революции»).

Чилийская буржуазия, напротив, смогла благодаря большой однородности и вполне определенному гегемонистскому положению стать силой и добиться политического единства, что позволило ей отказаться от политических услуг военных. В этом заключается «особенное» Чили. Исторические причины этой большей сплоченности чилийской буржуазии представляют сами по себе особую тему, которая выходит за рамки данной книги.

Достаточно отметить только, что этот феномен был предопределен факторами различного порядка: отсутствие экономического интереса испанской короны к далекой чилийской колонии, следствием чего явилась относительная малочисленность и экономическая слабость местного индейского населения; сильная европейская иммиграция и одновременно также интенсивность последующего проникновения империализма.

Однако надо совершенно ясно представлять себе, что не всегда чилийские вооруженные силы довольствовались слабым участием в политической жизни страны. Открытое военное вмешательство, подобное тому, что было в сентябре 1973 года, имело место и раньше, в 20-х и 30-х годах нынешнего века, а также в 1891 году. В соответствии с вышеизложенной теоретической постановкой вопроса формы активного участия в политической жизни (равно как и пассивного) не могут быть объяснены только функциями военных вне связи с функциями государства и господствующего класса, которому эти военные служат и чьи интересы защищают.

Другими словами, в этом контексте вмешательство военных можно объяснить как следствие политических кризисов внутри самой буржуазии.

Характерным в политических кризисах в Чили является замена одной формы политического господства, формы, которая уже не соответствует экономическим реальностям, другой политической системой, более отвечающей потребностям новой действительности.

Можно сказать, что эти кризисы объясняются в конечном счете мировыми экономическими изменениями, воздействующими не только на Чили, но и на всю Латинскую Америку.

Первый кризис: 1891 год

С завоеванием независимости Чили[56] начинается процесс медленной переориентации экономики страны. В плане экономическом Испания уступает свое место державы-управителя Англии. Этот процесс подчинения английскому империализму ускорился в конце XIX века и качественно изменился после Тихоокеанской войны. Политический кризис 1891 года означает окончательное подчинение Чили британскому империализму.

В XIX веке чилийский господствующий класс состоит главным образом из консервативной латифундистской олигархии и коммерческой буржуазии либерального толка. Конфликты между этими двумя фракциями и предопределяют в самом существенном чилийскую историю прошлого века.

При Порталесе (1829–1841 гг.) и Бульнесе (1841–1851 гг.) господствовала помещичья фракция, которая проводила протекционистскую экономическую политику. В этот период вооруженные силы помогали создавать автократическую республику, не страшась выступать даже против каудильо, появившихся в их собственных рядах в ходе борьбы за независимость.

Виднейшим представителем буржуазной идеологии является министр и торговец Дьего Порталес, которого убили взбунтовавшиеся солдаты. Сейчас он превратился в любимого героя хунты в силу своих авторитарных воззрений. Генерал Мануэль Бульнес вслед за Порталесом окончательно устанавливает систему правления. Военные выполняют свои профессиональные задачи главным образом в лесных пограничных районах[57] на юге страны, ликвидируя сопротивление арауканских племен, которое в течение трех веков не смогли сломить испанские завоеватели. Наследие, полученное от первоначальных обитателей Чили, передается крупным землевладельцам, жадным до захвата и эксплуатации пшеничных полей. Но истинный геноцид по отношению к мапучес не кончается до тех пор, пока не достигается «успокоение араукании»[58] примерно к 1885 году.

При президентстве Монтта (1851–1861 гг.) к власти приходит либеральная фракция, которая открывает страну для британских капиталов и английского импортера. Доля Чили во внешней торговле Англии поднимается с 38 процентов в 1845 году до 50 процентов в 1875 году. В 1880 году 80 процентов всего чилийского экспорта шло в Великобританию, откуда она везла 45 процентов всех импортируемых товаров.

Главные статьи экспорта — медь, селитра и сельскохозяйственные продукты (особенно пшеница). Монополия Англии включает и транспортировку товаров, перевозимых на судах под английским флагом. Однако само же производство все еще находится в основном в руках национальной буржуазии, составляя основу ее политической власти.

Положение изменилось, когда к концу XIX века английский империализм совершил качественный скачок в мировом масштабе и из капитализма свободной конкуренции перешел в стадию монополистического капитализма, заменив экспорт товаров экспортом капиталов. Поощряемая англичанами и с их помощью во время Тихоокеанской войны (1879–1883 гг.) Чили завоевывает провинции Тарапака и Антофагаста с их богатыми селитряными месторождениями. По прошествии немногих лет английский капитал добивается абсолютного контроля над этими источниками сырья.

В 1884 году после Тихоокеанской войны английский капитал контролировал «только» около 34 процентов добычи селитры в Чили по сравнению с 36 процентами чилийского капитала и 30 процентами капитала из других европейских стран, главным образом Германии и Франции. Шесть лет спустя англичане стали хозяевами и господами «чилийского» нитрата: из 77 рудников 60, включая самые большие и самые продуктивные, принадлежали англичанам. Немцы владели четырьмя, чилийцы — тремя.

Это экономическое вторжение вызывает отпор определенных кругов чилийской буржуазии. Рождающаяся национальная буржуазия ищет пути модернизации страны, обеспечения ее инфраструктурой и средствами транспорта и связи, используя ресурсы, получаемые от добычи селитры, на индустриализацию. И как глашатай этих «националистических» кругов появляется Хосе Мануэль Бальмаседа, избранный в 1886 году президентом. Его программа, ничего общего не имеющая с левыми воззрениями, была направлена на сохранение некоторых остатков экономической и политической независимости Чили, требовала больших налогов на селитряную промышленность, которые шли бы на развитие инфраструктуры, столь необходимой стране.

Бальмаседа планировал также необходимую национализацию, которая не затрагивала собственно рудники, а только часть британских железных дорог, банков и акведуков, связанных с селитряной промышленностью. Английские капиталисты совсем не желали терпеть подобные крайности. Конгресс, в котором защитники империалистических интересов имели большинство (многие члены этого большинства, как стало известно много лет спустя, были куплены на средства «Фонда подкупа и коррупции», созданного заинтересованными английскими фирмами), выступил против президента.

Бальмаседа также вынужден был противостоять открытой оппозиции консервативных кругов. Обеспокоенные латифундисты видели в программе общественных работ (по стране проводились дороги, строились железнодорожные пути и школы в непосредственной близости от их поместий, управляемых до того времени по средневековым законам) «опасность дурного примера». Кроме того, их беспокоило то, что на этих работах строительным рабочим выплачивали относительно высокую заработную плату, что вызывало утечку из деревень дешевой рабочей силы. Их страшил также закон о начальном образовании, по которому безграмотные и сверх всякой нормы эксплуатируемые крестьяне могли научиться читать и понимать происходящее.

Латифундисты находят своего лучшего союзника в лице торговой буржуазии, тесно связанной с импортом и укрепившейся в Вальпараисо — порту вынужденной остановки всех кораблей, направляющихся из Европы через Магелланов пролив. Эта буржузаия, которая в предыдущие десятилетия процветала на продаже продуктов и снастей кораблям, теперь расширила сферу своей экономической деятельности и на добывающую промышленность (добыча золота и серебра), а позднее соединяет свои интересы с английскими капиталистами. Их высший представитель — Агустин Эдвардс Росс, владелец газеты «Эль Меркурио» и основатель семейного клана, который всегда был синонимом тех слоев чилийской буржуазии, что наиболее тесно связаны с империализмом.

Именно здесь, в Вальпараисо, в кругах военно-морского флота, на который англичане оказывали глубокое влияние, проявились первые признаки недовольства Бальмаседой, которого лондонская «Тайм» называла «тираном и коммунистом». В 1891 году мятеж на флоте положил начало гражданской войне: большая часть армии поддерживает президента, но одна фракция военных, называвшая себя «конституционалистской», присоединяется к флоту, открыто поддержанному английскими военными кораблями.

В 1886 году в страну прибывает прусская военная миссия во главе с капитаном-наемником Эмилио Кернером для обучения войск с тем, чтобы окончательно сформировать чилийскую армию. Одновременно в страну завезли значительное количество немецкого оружия крупповского производства. Законтрактованный Бальмаседой для того, чтобы с помощью германского оружия и прусской военной системы создать в армии немецко-националистический противовес флоту, ориентировавшемуся на англичан, Кернер, произведенный в генералы, принял участие в мятежах против самого президента. Это объяснялось тем, что, хотя английский и немецкий империализм и были противниками в борьбе за экономическое завоевание Чили, они объединились против чилийских устремлений к относительной независимости.

Бальмаседа был свергнут и повесился в аргентинской миссии в сентябре 1891 года, когда закончился срок его президентского мандата. Селитра остается в руках англичан; забыта индустриализация, а в стране вводится республиканская парламентская форма правления.

Этот кризис процесса преобразования чилийского капитализма, вызвавший первое в современной истории открытое вмешательство чилийских военных в политическую жизнь, характеризуется в целом следующими моментами:

1. Английский империализм, вытеснив остальные европейские державы, становится для Чили метрополией-у правителем.

2. Медь вытесняется селитрой как основным экспортируемым богатством. В то же время доля участия Чили на мировых рынках снижается. До сего времени как в качественном, так и количественном отношении это участие включает и производственную сферу, которая теперь передана в руки иностранцев.

3. Значительная часть буржуазии воспринимает эти изменения без особых внутренних противоречий, отказавшись таким образом от сохранившейся до сего времени относительной независимости и перейдя на службу британскому империализму. Политический кризис возникает потому, что меньшинство пытается, хотя и безрезультатно, добиться больших выгод от иностранных монополий.

Начиная с 1891 года военные становятся орудием в деле защиты интересов иностранного капитала и его местных союзников. Как флот с его английским стилем, так и армия с ее прусскими порядками соблюдают строгую «нейтральность» перед лицом сложной политической игры в парламенте различных фракций господствующих классов.

После окончания распри между двумя фракциями речь теперь идет о защите приобретенного богатства от посягательств рабочего класса. Каждый раз, когда возмущение трудящихся прорывается где-либо в стране, вооруженные силы используют оружие для охраны «святого права частной собственности».

Между 1911 и 1920 годами армия помогает подавить— а нередко и потопить в крови — в общем 293 забастовки.

Некоторые из наиболее кровавых примеров этой деятельности как выражения «аполитичной силы порядка» будут рассмотрены в следующем параграфе.

Кровь на улицах

1903 год. Крупная забастовка портовых рабочих в Вальпараисо. Это начало организованной социальной борьбы. Движение начинается с английской пароходной компании и быстро распространяется на другие иностранные линии и на государственную пароходную компанию.

11 мая в демонстрации участвует семь тысяч рабочих и служащих. Демонстранты отбивают камнями наступление конной полиции. Один кусок брусчатки ранит комиссара Сальво, который выстрелом убивает рабочего. Возмущение выплескивается на улицы и площади. Закрываются школы и торговые заведения. На следующий день забастовщики занимают набережные с тем, чтобы помешать действиям штрейкбрехеров. Снова вмешивается полиция, и в столкновении снова погибает рабочий. В это время городской голова Браво запросил помощь полка «Найпо», и моряки начали патрулирование улиц. В обстановке растущей напряженности рабочие организуют митинг напротив здания газеты «Эль Меркурио» в самом центре города. Из здания по беззащитной толпе открывают огонь.

Кровь жертв вызывает гнев и возмущение собравшихся, которые подожгли здание английской судоходной компании. Новый митинг вновь подвергается нападению полиции. Растет число убитых и раненых, среди них много и случайных прохожих. К вечеру 12 мая борьба становится всеобщей; число убитых переваливает за 30, раненых — за 500. Новые слои трудящихся (пекари, операторы-железнодорожники, рабочие сахарного завода) присоединяются к забастовке. С наступлением темноты в порт приезжает генерал Хосе Мануэль Ортусар во главе войск, присланных из Сантьяго. Забастовка потоплена в крови. Только через четыре месяца созданная для переговоров с рабочими хунта принимает решение о небольшом повышении зарплаты трудящимся.

В последующие годы кровь рабочих неоднократно проливалась. В 1905 году 200 рабочих Сантьяго становятся жертвами «белых гвардейцев», состоящих из «300 молодых людей из высших классов общества». В феврале 1906 года подразделения полка «Эсмеральда» под командованием лейтенанта Адольфо Миранды стреляют в забастовщиков на площади Колон в Антофагасте. Еще дюжина мертвых пополняет длинный список жертв расстрелов рабочих. В 1907 году жуткие расстрелы в школе «Санта-Мария» в Икике (от 2 до 4 тысяч убитых, точная цифра никогда так и не была установлена) кладут конец голодному маршу, организованному сверхэксплуатируемыми рабочими селитряных копей.

Весьма показательна в этом плане радиограмма, полученная губернатором провинции после начала движения протеста: «Во всех случаях вы должны считать целесообразность открытого подавления силой; общественную силу должно заставить уважать, каковы бы ни были жертвы вследствие этого…»

И раз, и два армия «наводит порядок» всякий раз, когда трудящиеся поднимают свой голос в защиту своих прав. В июле 1920 года два армейских офицера, одетых в гражданское платье, руководят бандой молодых людей из аристократии при нападении и разграблении Федерации студентов Чили. Неделей позже полицейские силы и военные в гражданском подожгли помещение Рабочей федерации в Магеллане, и снова неизвестно точное число жертв, среди которых и многочисленные обуглившиеся трупы внутри здания, и бесчисленное количество рабочих, арестованных, а потом отправленных «измерять глубину» или попросту сброшенных в море со связанными руками и ногами.

В феврале 1921 года более 100 рабочих селитряных копей в округе Сан-Грегорио стали жертвами пулеметных очередей подразделений полка «Эсмеральда», расквартированного в Антофагасте. В 1925 году в округе Корунья подразделения полка «Карампанге» расстреливают из пулеметов рабочих. Сотни трупов сброшены в глубокие шахты.

Именно в Корунье появляется «спортивная игра» под названием «голубинный полет босяка», придуманная в среде военных, расквартированных на севере во время подавления рабочих выступлений. Расстреливаемый рабочий должен был выкопать себе могилу и вытянуться на ее краю в положении военного приветствия, офицер тщательно прицеливается и стреляет таким образом, что «босяк» подпрыгивал в воздухе, поворачивался и падал в яму.

«Голубинный полет босяка» стал вновь практиковаться после переворота 11 сентября 1973 года как проявление любви армии к своим традициям.

Копьяпо и Вальенар, Рабочая федерация Сантьяго (где среди восьми убитых был и ребенок), Альто Био-Био, Ранкиль, Лонкимай… Кровь рабочих, кровь крестьян. В Альто Био-Био реки неделями несли трупы, из 500 арестованных и доставленных в Темуко крестьян только 23 вышли живыми. В Ранкиле карабинеры расстреливают неизвестное количество колонов, чтобы отнять у них землю, которую само правительство передало им, но которую после потребовал ему вернуть один из латифундистов… Год за годом забастовки и выражение протеста топятся в крови. Вооруженные силы полностью выполняют свою миссию «гаранта правил игры», орудия господствующих классов.

С ними сотрудничает и новый корпус карабинеров, моторизованная полиция, созданная в 20-х годах Карлосом Ибаньесом дель Кампо, бывшим военным министром в правительстве Алессандри, в 1927 году сменившего его в качестве глашатая военной буржуазии. Для подавления пролетарского возмущения Ибаньес ликвидирует старую муниципальную и фискальную полицию и из группы армейской кавалерии, предназначенной для борьбы с разбоем в провинциях Мальеко, Каутин, Био-Био и Осорно, создает корпус карабинеров Чили, который становится первой ударной силой в деле подавления народных выступлений. Вооруженные силы начиная с 30-х годов остаются в резерве, освобождаются от полицейских дел как таковых во избежание прямого заражения от жестоких социальных столкновений. Это, однако, не мешает тому, что в трудные моменты военных призывают для «восстановления порядка», но теперь уже на другой теоретической основе: военные, когда они выходят на улицы, делают все, как во время боевой, а не полицейской операции. В 1972 году Аугусто Пиночет письменно резюмирует эту доктрину следующим образом: «Когда армия выходит, она делает это для того, чтобы убивать, так как для того она и обучена».

Второй кризис: 1924–1925 и 1932–1933 годы

Уже несколько лет спустя после того, как Чили окончательно превратилась в экономическую колонию Великобритании, эту модель зависимого капитализма начали одолевать новые веяния. Американский капитализм, который до этого времени ограничивался в значительной мере своим «задним двором» в Центральной Америке, начал протягивать щупальца к добыче чилийской меди.

Возрастающие объемы управления и торговли способствовали появлению в 1891–1920 годах среднего класса, который с каждым разом набирал все большую силу, вклиниваясь между крупной буржуазией и трудящимися и требуя своей доли политической власти. Существенным фактором этого явления был быстрый процесс урбанизации, который перенес центр политической власти из села (латифундистская олигархия) в города (средние слои). В 20-х годах городское население по численности превысило сельское население.

В армии после гражданской войны 1891 года под руководством наемника Кернера, поднявшегося между тем до начальника генерального штаба, произошла профессионализация, что создало ясно очерченную военную специализацию и тем самым в окончательной форме закрепило отделение военной власти от власти гражданской. Но вместе с этим исчезла также и скрытая от несведущих монополия, которую сохраняли до того времени семьи олигархии на офицерские должности.

Армия превратилась таким образом в важное средство в руках средних слоев для продвижения по социальной лестнице. Создание в 1907, 1912 и 1919 годах офицерских лоджий, конспиративных кружков и других подобных объединений показывает, что мелкобуржуазные элементы пытаются заполучить гораздо больше влияния в военной среде.

Латифундизм, начиная со второго десятилетия XX века, испытывает кризис. Он уже утерял свои рынки по продаже пшеницы в Австралии и на тихоокеанском побережье Соединенных Штатов, рост внутреннего потребления вызывает постоянный дефицит продуктов. Панамский канал обесценил все значение Магелланова пролива, что содействует медленному умиранию чилийских портов. Начиная с середины десятилетия, появляется городской промышленный пролетариат, сосредоточенный на предприятиях легкой промышленности, заменившей европейский импорт, прекратившийся в связи с первой мировой войной. Пролетариат пополняет свои ряды рабочими-железнодорожниками, трамвайщиками и портовиками. Социалистические идеи проникают на север, в пампу, а в качестве бесспорного лидера рабочего класса выдвигается Луис Эмилио Рекабаррен[59].

Первая мировая война ослабляет Британскую империю и в определенной степени усиливает американский капитал. Английские капиталы вытеснены из селитряных копей, капиталовложения, необходимые меднорудной промышленности, осуществляются американскими монополиями.

В целом десятилетие 1910–1920 годов в различных латиноамериканских странах отмечено ослаблением политической гегемонии старой традиционной олигархии, которая вытесняется растущим средним классом. Процесс этот в некоторых странах (Мексика) весьма показателен и характеризуется насилием, в других, как Аргентина или Чили, он развивается парламентским путем.

В 1920 году ловкий реформист и демагог Артуро Алессандри занимает президентское кресло в Чили под флагом двусмысленной программы конституционного обновления. Но массовые расстрелы рабочих, как мы видели, продолжаются и при нем.

Переход политической власти к средним слоям ведет к обострению напряженности внутри господствующего класса, а это напряжение вызывает новое прямое вмешательство вооруженных сил. В сентябре 1924 года молодые офицеры, сгруппировавшиеся вокруг Карлоса Ибаньеса дель Кампо, появляются на галереях здания парламента и роковым «лязгом своих сабель» заставляют законодателей принять 18 законов, откладываемых на протяжении многих месяцев. Но, не удовлетворившись этой демонстрацией своей силы, военные свергают президента и передают власть консервативной хунте во главе с адмиралом Неффо. Алессандри покидает страну и эмигрирует.

Компромисс между консерваторами и реформистами в рядах военных не мог быть прочным. В 1925 году Неффо свергнут в результате государственного переворота, и вновь призывается Алессандри, который возвращается в страну и становится президентом в ореоле славы и величия. Вводится новая конституция, которая действовала до 11 сентября 1973 года и которая устанавливала сильную исполнительную власть и вводила социальное законодательство, передовое для того времени. Вкупе с проведенными реформами она была направлена на модернизацию капиталистической системы.

Новая «сильная личность», генерал Карлос Ибаньес, ставший сначала военным министром, а начиная с 1927 года президентом, устанавливает диктаторское правительство и проводит политику маятника между репрессиями и реформами.

Окончательный слом действующей модели происходит, только когда мировой экономический кризис сметает правительство Ибаньеса.

Чили больше всех латиноамериканских стран переживает спад в мировой торговле. Спрос на медь в индустриальных странах стремительно катился вниз. За пятилетие 1930–1933 годов объем чилийского экспорта падает на 33 процента по сравнению с периодом 1925–1929 годов, а его стоимость снижается в такой степени, что Чили теряет 58 процентов всей стоимости экспорта. В свою очередь и импорт уменьшается на 60 процентов.

Это резкое нарушение экономического ритма имело, однако, и неожиданный положительный эффект, вынужденное уменьшение импорта подействовало на местную промышленность как своего рода система протекционистских таможенных тарифов. В движение пришел ускоренный процесс индустриализации, которая должна была заменить то, что нельзя было ввозить. В последующие десятилетия доля промышленности в валовом национальном продукте постоянно возрастала, в то время как доля импорта снижалась.

Легкая промышленность росла и развивалась в значительной мере под контролем местного капитала. Ослабление капиталистической метрополии в связи с мировым экономическим кризисом в 1929 году, а позднее и второй мировой войной делает возможным появление еще очень слабой промышленной буржуазии, чьи интересы (наряду со средними слоями и остатками латифундистской олигархии) будут доминировать на политической сцене на протяжении следующей фазы развития.

Иностранное проникновение также меняется и по своему происхождению и по своим целям. Английский капитал теряет свое влияние в силу кризиса. Новая метрополия — Соединенные Штаты. Одновременно меняется и главное содержание экспорта. Синтетические удобрения вытесняют селитру на мировом рынке, а ее место вновь занимает медь.

В 1931 году катастрофическое положение в экономике вызывает уличные манифестации. Ибаньес подает в отставку, президентское кресло занимает вице-президент Монтеро и пытается осуществить «оздоровление экономики» по старому либеральному рецепту: свобода цен, снижение расходов на социальные нужды и замораживание заработной платы. Эта последняя мера затрагивает также и вооруженные силы, покупательная способность их окладов снижается наполовину. В Кокимбо восстают военно-морские части, которые образуют «советы» по образцу русских советов, но на движение обрушиваются репрессии.

Перед тем как покинуть свой пост, Ибаньес для того, чтобы укрепить равновесие между сухопутными войсками и флотом, создал третий род вооруженных сил: авиацию. Именно коммодор авиации Мармадуке Грове Вальехо возглавил мелкобуржуазное офицерство, связанное с высокооплачиваемыми кругами средних слоев, так называемыми людьми «воротничка и галстука». Этот широкий союз привел к власти реформистскую хунту во главе с генералом Пуга. В результате целого ряда последовательно происходивших переворотов и рождается в июне 1932 года эфемерная социалистическая республика. Гражданским лидером этого движения является адвокат Эухенио Матта Уртадо. Грове верит в социалистические идеалы своих товарищей по оружию и отказывается вооружать рабочих. Он свергнут теми же самыми офицерами, республика продолжается каких-то 13 дней.

Второй переворот, возглавляемый Давилой, восстанавливает «порядок». Новая хунта держится у власти 100 дней. Новый переворот организовывает генерал Бланче. Он проводит выборы и передает власть победившему на выборах кандидату Артуро Алессандри, который на этот раз представляет «гражданскую диктатуру». Олигархия в страхе перед новыми брожениями социалистического характера и напуганная восстанием моряков в 1931 году и его народным характером создает свой собственный вооруженный корпус: республиканскую милицию. Укрепляется буржуазная конституционность и усиливается проникновение американского империализма.

В анализе чилийских вооруженных сил, опубликованном в итальянском марксистском теоретическом журнале «Ринашита» 21 декабря 1973 года, об этом периоде говорится: «Но самым важным была выработка в обстановке нового периода легальности настоящей идеологии «гражданственности» для армии, которой определялась, хотя бы и с чисто формальной, юридической точки зрения, политическая борьба. Это в конечном счете идеология господствующего класса, который со всей возможной гибкостью добивается установления реальной стабильности в стране, а поэтому не хочет прибегать к прямому вмешательству военных в целях обеспечения своего господства. Но речь идет, таким образом, об особой «гражданственности».

С этой точки зрения невмешательство армии рассматривается как одна из гарантий стабильности системы (вооруженный гарант), при этом отношения соперничества между отдельными ее звеньями дробятся на части в рамках строгого единства функций государства и его аппарата. Не случайно, что этот период совпадает по времени с наивысшей точкой в процессе технической профессионализации вооруженных сил, их автономии по отношению к политической жизни, но в рамках, которые определяются как «узаконение консерватизма». Эти положения настолько строго выполнялись, что многочисленные попытки осуществить разного толка внутренние «перевороты» в армии (в 1939, 1943 и 1955 гг.) были подавлены самими же военными.

Переворот Бланче в 1932 году станет последним вмешательством военных, вплоть до попытки переворота Вио («такнасо») в 1969 году. Новая модель национально-капиталистической индустриализации охватывает всю чилийскую буржуазию. Все годы до 1970 года характеризуются последовательной сменой все более консервативных, все более реформистских президентов. Политическая консолидация позволяет военным вернуться к выполнению своей функции простого присутствия. Репрессивные функции в этот период выполняются гражданской полицией и карабинерами.

В целом эта вторая критическая фаза развития капитализма в Чили характеризуется следующими моментами:

1. Переход от гегемонии английского капитала к гегемонии капитала американского.

2. Смена главной статьи экспорта селитры на медь.

3. Политическая власть переходит к средним слоям, то же происходит и в вооруженных силах; традиционная олигархия до конца не вытеснена, более того, имеет место устойчивое «урегулирование» между обеими фракциями господствующего класса.

4. В ходе мирового экономического кризиса начинается индустриализация национально-капиталистического характера, замена импорта.

Политические кризисы, соответствующие этим изменениям, происходят (в том, что касается участия в них военных) в два этапа: кризис 1924–1925 годов только заявляет о конце «старинной модели». Очертания «новой модели» проявляются первоначально в ходе мирового экономического кризиса и в плане политическом во время кризиса 1932–1933 годов.

Глава IX

Право на жилье человек должен заработать, заплатив за него то, что оно стоит. В этом плане мы намерены поощрять хорошие привычки[60].

Правительство следует политике свободной конкуренции или свободного рынка, и здравоохранение, как бы трудно это ни было, также должно входить в этот режим. Мы хотим установить принцип, по которому ничто не должно быть бесплатным[61].

«Почти переворот» Вио

Факты, изложенные в предыдущей главе, не оставляют сомнений в том, что военные всегда действовали как группа определенного давления на политическую жизнь Чили. Начиная с первых лет республики и в каждой политической ситуации военные, несмотря на внутренние разногласия и даже столкновения, как это было в 1891 году, всегда играли свою роль орудия защиты интересов господствующего класса.

Именно в этом контексте следует рассматривать мятеж в артиллерийском полку «Такна» в Сантьяго в октябре 1969 года, возглавленный генералом Вио при поддержке большей части молодого офицерства, главным образом капитанов и майоров.

Так называемое «такнасо» было остановлено самими военными как забастовка с экономическими требованиями, «с занятием места работы». Однако за этими видимыми причинами скрывались корни более глубокие, чем простая просьба об общем повышении окладов: мятежники требовали также быстрого обновления военной техники и снаряжения, оказывая таким образом давление с тем, чтобы немедленно были выполнены их неоднократные просьбы, на которые никто не откликался с 1958 года.

Журнал «Бюллетень экономической информации» чилийского сената в своем номере 204 отмечает, что в 1956 году во время второго президентства генерала Ибаньеса доля вооруженных сил в бюджете страны достигает своего самого высокого уровня—26,42 процента. Эта доля постепенно снижается и в 1971 году достигает своего самого низкого уровня — едва ли 7,82 процента. Кроме того, от 60 процентов до 70 процентов бюджета министерства обороны уходит на выплату жалованья, оплату пенсий, на содержание армии.

В 1960 году президент Хорхе Алессандри выдвигает лозунг о разоружении Латинской Америки, лозунг, который не встречает какого-либо отклика, однако он проводит в жизнь одностороннюю политику сокращения военных расходов в целях облегчения больших тягот, легших на государственную казну. В военных кругах назревает быстро растущее недовольство гражданской властью, которая оказывается глухой к нуждам обновления военной техники и снаряжения. В среде военных распространяются настроения о невозможности ввиду отсутствия фондов и соответствующих технических средств получить что-либо от гражданских властей и, наконец, начинает укрепляться растущая внутренняя оппозиция традиционному своему положению «конституционализма и гражданственности», положению иллюзорному, но формально, как мы видели, сохраняемому.

Флот со своей стороны жалуется на «потерю континентального престижа», указывая при этом, что у него нет авианосца, как у других латиноамериканских стран вроде Бразилии и Аргентины. Армия в свою очередь располагает почти только старыми артиллерийскими системами Круппа образца 1914 года или еще более устаревшим артиллерийским снаряжением Шнейдера, ее мотобронетанковый парк состоит в своем большинстве из американских танков М-3, которые еще в 1943 году в Ливии доказали свою невысокую оперативную ценность. Военно-воздушные силы практически сведены к кучке винтовых бомбардировщиков «Дуглас В-26» и нескольким английским реактивным истребителям «Вампир» или американским «Ф-80», принадлежащим к первому поколению этих летательных аппаратов, родившихся после второй мировой войны и отозванных из Кореи как устаревшие.

С точки зрения профессиональной чилийские вооруженные силы были обеспокоены будущей «войной на три фронта» в силу постоянных пограничных конфликтов с Аргентиной в южных районах и якобы реваншистских аппетитов со стороны Перу и Боливии на севере страны. На протяжении 60-х годов молодые офицеры твердят, что с такими совершенно недостаточными техническими средствами мало что можно сделать для обеспечения «внешней безопасности страны». Бще меньше они могут мечтать о том, чтобы влиять на формирование такой политики, которая удовлетворила бы их экспансионистские мечты, подкармливаемые профессорами «геополитики», сторонниками завоевания «жизненного пространства» прусской школы. Наивысшим авторитетом в этой школе и автором текстов, использовавшихся во всех высших военных учебных заведениях, является генерал Аугусто Пиночет.

Одновременно инфляционный процесс снижает реальные оклады военных. К концу 60-х годов недовольство становится всеобщим. 18 сентября 1969 года в день национального праздника майор Артуро Маршалл во главе одного Андского полка с опозданием прибывает на церемонию отдания почестей президенту Эдуарду Фрею, который присутствует на традиционном молебне в городском соборе. Военные договорились не присутствовать на этой обязательной церемонии. Договоренность была достигнута на собрании в офицерском казино в полку «Такна». Остальные заговорщики испугались в последний момент. Только Маршалл выполнил договоренность наполовину, за опоздание его увольняют из части. Но инцидент вызывает брожение; впервые недовольство военных прорывается публично.

Генерал Роберто Вио Марамбио, сын и зять военных, человек старой путчистской закваски, решает направить это брожение на пользу своим личным амбициям. Находясь на командном пункте Первой дивизии, расквартированной в городе Антофагасте, он становится во главе движения. Приезжает в Сантьяго и на рассвете 29 октября закрывается в казармах полка «Такна». На протяжении нескольких часов он знакомится с обстановкой и пытается выбросить лозунг о государственном перевороте по типу бразильского, где военное командование переносит свой аппарат внутреннего управления на правительство страны.

Полуимпровизированный переворот проваливается. Потерявшее свой престиж верховное командование во главе с министром обороны генералом в отставке Тулио Марамбио и главнокомандующим генералом Серхио Кастильо добивается временной и ненадежной поддержки со стороны генералитета. В конце концов приходят к временному соглашению, но до этого имели место случаи неподчинения и отказа выполнить приказ атаковать забаррикадировавшуюся воинскую часть. Марамбио, Кастильо и Вио ушли в отставку, в срочном порядке существенно повышаются оклады офицерам и солдатам, и президент Фрей разрешает приобретение европейского военного снаряжения на сумму 200 миллионов долларов.

Кризис, как казалось, был быстро преодолен, но оставил свои последствия. Они проявились год спустя прежде всего в убийстве нового главнокомандующего сухопутными войсками, конституционалиста Рене Шнейдера Шеро. Внутри армии появляются первые признаки брожения открыто фашистского толка. Его лидеры, генералы Вио и Каналес, полковник Альберто Лаббе и майор Маршалл, в конце концов объединились в той или иной форме с правыми политическими партиями и правыми элементами, находящимися на службе американского империализма.

5 сентября 1970 года адвокат Пабло Родригес Грее объявляет о создании гражданского фашистского движения «Родина и свобода», которое 29 июня 1973 года пытается захватить власть с помощью бронетанкового полка номер 2 под командованием подполковника Роберто Супер Онфрай и при поддержке других офицеров, покинувших своих коллег в последнюю минуту. Провалившееся «танкасо» позволило, однако, генералам, связавшим себя позднее с кровавым переворотом, который свергнет правительство Сальвадора Альенде, выявить офицеров, сторонников «гражданской» власти и противников переворота. Этих офицеров убрали со своих постов различными способами. Среди них в первую очередь был и главнокомандующий сухопутными войсками генерал Карлос Пратс Гонсалес, который вместе со своей женой будет убит в эмиграции 30 сентября 1974 года.

Совершенно очевидно, что «такнасо» 1969 года, далекое от того, чтобы быть простым и малозначащим инцидентом, оказало влияние на создание определенной ситуации для осуществления кровавого переворота в 1973 году. Но корни этого завершающего переворота были, как всегда, весьма сложными: как и в предыдущих случаях вмешательства военных, в его глубинах можно отыскать следы крупных изменений социально-экономического плана.

Предыстория кризиса 1973 года

Вторая мировая война привела к новому перераспределению сфер влияния в мировом масштабе, перераспределению, которое окончательно закрепилось после корейского кризиса. Американский империализм, превратившийся в главного и неоспоримого лидера мирового капитализма, уже не встречает препятствий для своей экономической экспансии. Американские капиталисты устремились в Европу, Канаду, Азию… и в Латинскую Америку.

Оказывается, что если после окончания второй мировой войны, почти два десятилетия спустя после мирового экономического кризиса, американские инвестиции еще не достигли уровня, предшествовавшего этому кризису, то за два следующих десятилетия они утроились.

1 Sunkel О., Senghaas D. Imperialismus und strukturella Gewalt. Frankfurt, 1972.

Но иностранное проникновение изменилось также и качественно. До второй мировой войны американские капиталы вкладывались главным образом в сферу добычи (сельскохозяйственные товары, горнодобывающая промышленность, нефть), позднее инвестиции хлынули в обрабатывающую промышленность. Эта смена особенно заметна с 60-х годов. Участие американского капитала в обрабатывающей промышленности возрастает с 8 процентов в 1940 году до 18 процентов в 1950 году. В абсолютных цифрах американские капиталовложения в обрабатывающую промышленность увеличиваются в 9 раз за период с 1946 года (400 млн. долл.) по 1968 год (3700 млн. долл.).

Это общие цифры для всей Латинской Америки, за которыми скрываются значительные региональные различия в новой инвестиционной стратегии. Капиталы направляются преимущественно в те страны, где процесс индустриализации и замены импорта достиг к концу второй мировой войны большего развития, то есть в Бразилию, Мексику и Аргентину. В этих странах доля американского промышленного капитала в общем объеме инвестиций достигает соответственно 69 процентов, 68 и 64 процентов, в то время как в целом по другим странам она в среднем составляет 14 процентов.

Иными словами, иностранный капитал воспользовался основной инфраструктурой, созданной в ходе начавшейся индустриализации, которая осуществлялась с помощью национального капитала, энергетической базой, сырьем, транспортом, связью и квалифицированной рабочей силой для эксплуатации только что созданного внутреннего рынка. Десятки национальных предприятий, в том числе и многие банки, были приобретены в 60-х годах американским капиталом, или превратились в результате иностранного участия в простые их «чилийские филиалы».

Вместо того чтобы экспортировать сырье, его теперь перерабатывают полностью или до полуфабрикатов на месте на дочерних промышленных предприятиях. Реализация прибыли теперь происходит уже не в метрополии, а в самих зависимых странах. Это позволяет в то же время использовать и местные резервы капиталов для финансирования и для того, чтобы избежать возможных барьеров или таможенных и налоговых ограничений.

Организация иностранного капитала также переходит на новую ступень. Американские частные фирмы с простыми и легко контролируемыми операциями превратились в многонациональные корпорации. Качественно новым элементом в этих корпорациях является интернационализация производства, продажа стала интернациональной еще на предыдущих этапах. Наряду с американскими транснациональными появляются также крупные японские корпорации, равно как и в различных странах Западной Европы, которые выступают серьезными конкурентами на латиноамериканском рынке.

Процесс капиталистической концентрации и централизации достигает гигантского уровня в этих многонациональных корпорациях. Объем операций самых крупных из них далеко превосходит валовой национальный продукт большинства латиноамериканских стран и во много раз превосходит соответствующие национальные бюджеты этих стран. Чили, к примеру, со своим валовым национальным продуктом в 4500 млн. долл. заняла бы в списке этих экономических гигантов едва ли 19-е место. Во главе идет «Дженерал моторе» с 28 млрд. долл., 17-е место занимает крупнейший консорциум из ФРГ «Фольксваген» с 5 млрд. долларов.

Печально известный консорциум ИТТ занимает 11-е место с 7300 млн. долл., что в полтора раза превышает экономический потенциал Чили. Это огромное экономическое могущество, усиленное централизацией управления и широким кругом охваченных стран и отраслей экономики, предоставляет многонациональным корпорациям огромные возможности для осуществления политического влияния в различных государствах, а тем самым и возможность избегать контроля со стороны тех стран, на территории которых они оперируют, и даже со стороны своей собственной метрополии.

Интернационализация внутренних рынков под водительством транснациональных корпораций — вот модель империалистического проникновения, которая пытается усилить и укрепить свое господство в Латинской Америке, вытесняя предыдущую модель. Национальные капиталы оказываются слишком слабыми, чтобы выдержать напор монополий и одновременно привести в движение во внутреннем плане ускоренное накопление капитала, который смог бы подтолкнуть экономическое развитие и противостоять всевозрастающей отсталости по отношению к промышленно развитым странам. В этих условиях мирового рынка реформистские решения оказываются неприемлемыми. Теоретически можно принять только одно из двух крайних «решений»: сверхэксплуатация и безмерный грабеж или социализм.

Политика реформизма, направленная на расширение внутреннего рынка в интересах наиболее бедных слоев населения путем ограниченного перераспределения доходов, неизбежно обречена на провал так же, как и стратегия неолиберального развития, проводимая национальной промышленной буржуазией. Режимы, проповедующие такую экономическую политику, свергаются и заменяются репрессивными военными правительствами, главная задача которых состоит в обеспечении монополиям лучших условий для эксплуатации. Типичными примерами таких правительств являются Бразилия после 1964 года, Аргентина при Онгании (1966–1970 гг.) и Боливия при Баррьентосе и Бансере. Правда, есть некоторые исключения, но они не затрагивают саму тенденцию в целом на континенте.

В Чили процесс индустриализации начался примерно в 1930 году с очень низкого уровня, поэтому, несмотря на довольно высокие темпы роста, она не достигла тех размеров, которые заинтересовали бы иностранный капитал во внутреннем рынке Чили после второй мировой войны.

1 Caputo-Pizarro: Dependencia е inversion extranjera. — “Chile Hoy”, Mexico, 1970, Citado en Krisen des Kapitalismus und militarische Intervention in Chile. — “Chile-Nachrichten”, n° 13, Westberlin, RFA, febrero de 1974.

Проанализированные выше тенденции можно также наблюдать и в Чили, хотя и в меньших размерах. Вначале Чили пребывает за пределами нового империалистического наступления в своем качестве «маленькой рыбешки». Ее главные связи с мировой экономикой продолжают развиваться по традиционной схеме экспорта сырья, в чилийском случае основным продуктом экспорта остается медь.

Американские капиталовложения в промышленность еще растут и в 1968 году, т. е. спустя десятилетие после первых инвестиций в меднорудное дело, но за 8 предыдущих лет они росли в 3 раза быстрее.

Относительная незаинтересованность многонациональных корпораций в чилийском рынке и исторические особенности страны (политически сильная буржуазия) делают возможным, что этот процесс в Чили приобретает несколько иную форму, чем в других странах Латинской Америки. Когда в других странах континента реформистская модель развития уже провалилась, в Чили, при президенте Эдуардо Фрее, она только подошла к своей вершине. И вместо того, чтобы тотчас перейти в новую схему, она начала развиваться в сторону другой единственно возможной альтернативы: социализма. Под сенью устойчивой буржуазной демократии смогло развиться движение трудящихся классов, которое в 1970 году достигло достаточной зрелости и силы, чтобы возглавить правительство страны легальным путем.

Но интересы мирового капитализма вступили в слишком большое противоречие с этой моделью-альтернативой, и было очевидно, что ее не потерпят слишком долго. Для того, чтобы «навести порядок», мировой капитализм имел в своем распоряжении «вооруженную руку американских корпораций» — чилийские вооруженные силы с их фашиствующими традициями и проведенной идеологической подготовкой их офицерского корпуса, проделанной в корыстных целях на военных базах империалистической метрополии — США.

В целом можно сказать, что чилийский военный переворот является политическим выражением нового структурного кризиса капитализма в Латинской Америке, кризиса, который предопределен следующими характерными моментами:

1. Транснациональные корпорации становятся основными формами империалистического проникновения.

2. Интересы монополий во всевозрастающей степени переносятся в сферу обрабатывающей промышленности и на внутренний рынок.

3. Национальная промышленная буржуазия теряет свою непрочную политическую гегемонию. Создается положение начального равновесия между различными фракциями господствующего класса — ситуация, при которой вооруженные силы, выполняя свою роль хранителя общих интересов капитализма, захватывают власть.

4. Частный национальный капитал вытесняется союзом иностранных монополий и государственного капитала (в чилийском случае это отражено в «Статуте капиталовкладчика» и в декрете-законе № 600, принятом в 1974 году). Частный национальный капитал участвует в этом союзе, но подчиняется ему на правах «младшего партнера». Экономическая база новой модели накопления — это неограниченная сверхэксплуатация рабочей силы, которая ведет к быстрому обнищанию широких масс.

В Бразилии, где модель «новой зависимости» достигла максимального развития, обогащение правящих классов оказалось на столь высоком уровне, что впервые позволяет, несмотря на все мотовство и бегство капитала, передавать маленькую частицу этих богатств «вниз». Уже не кажется невозможным, что модель «ассоциированной индустриализации» может в небольшой сфере давать в какой-то мере прирост капиталистического производства; в то же время из поверхностного процветания исключается огромное большинство населения и аннулируются социальные завоевания путем открытого и узаконенного насилия и репрессий.

Можно, следовательно, сказать, что в Чили переворот восстановил «нормальное» положение, нормальное в общем контексте развития Латинской Америки, введя страну в одинаковые для континента рамки. Не означает ли это, что в Чили нет никаких возможностей для освобождения, что и в континентальном масштабе не произойдет никаких глубоких изменений? Что надо ждать нового цикла в 40 лет, как это случилось в двух предыдущих случаях между двумя кризисами?

Не надо отвергать с закрытыми глазами эту пессимистическую альтернативу. На деле в Чили подошел к концу один этап, а надежда была окончательно утоплена в крови. Каждый предыдущий кризис сотрясал страну до основания, каждое вмешательство военных было надолго.

Однако надо отметить и то, что между предыдущими кризисами есть и существенная разница. Они разрешали конфликты между различными группами буржуазии и устанавливали чью-либо гегемонию, однако побежденная группа не теряла своего права на жизнь, даже в плане политическом. На этот раз, напротив, столкновение имело место на почве классовой борьбы. Рабочий класс, как класс, должен был быть подчинен победителям. Не случайно, что в этом кризисе впервые вооруженные силы действовали как единое целое (за исключением некоторых единичных случаев), в то время как ранее при возникновении враждебности между отдельными группами буржуазии они всегда тоже делились.

Новая модель эксплуатации не оставляет трудящимся другой альтернативы, кроме голода и рабства. Уже по истечении года после переворота степень обнищания населения вызвала первые случаи смерти от голода. Следовательно, трудящиеся не могут смириться с поражением. Каждый из предыдущих кризисов заканчивался расширением формального участия масс в политической жизни, сейчас, наоборот, это участие полностью исключено. В этих условиях полярной конфронтации оказывается немыслимой «нормализация» ситуации в сроки, которые можно было бы предвидеть.

Навстречу будущему

9 октября 1973 года, меньше, чем через месяц после переворота, тогдашний министр иностранных дел хунты вице-адмирал Исмаэль Уэрта цинично заявлял перед Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций: «Чили избрала сейчас иной путь. Новое правительство не сделает и шага назад от завоеванного трудящимися, от своей политики абсолютной национальной независимости. Мы всеми силами будем защищать интересы Чили от посягательств империализма любого рода».

Год спустя медные консорциумы с восторгом отмечали новые соглашения с хунтой. «Анаконда» заявляла, что ее чистые доходы за квартал поднялись на 777 процентов по сравнению с тем же периодом 1973 года — 6,44 доллара на акцию вместо 73 центов. Исключительный скачок обязан щедрости хунты, которая уплатила астрономическую компенсацию за шахты, национализированные в 1971 году по единодушному решению чилийского конгресса, в котором партии, находившиеся в оппозиции правительству Альенде, имели большинство. Законность этой национализации в свое время не подвергалась сомнению даже самими потерпевшими компаниями. Некоторые из них получили компенсацию (Серро Паско и К° — 18 млн. долларов), а другие, как «Анаконда» и «Кеннектикут», остались должниками чилийской казны, получив в прошлом излишки прибылей. Эти излишки могли высчитываться из сумм, полагавшихся в качестве выкупа, как это устанавливал тот же закон, за который, как уже отмечалось, проголосовал парламент, в большинстве своем состоявший из противников Альенде.

Некоторое время спустя новая скандальная уступка—125 млн. долларов в пользу ИТТ — лишний раз подчеркнула, что хунта была готова еще более увеличить гигантский внешний долг Чили только для того, чтобы продемонстрировать свою добрую волю по отношению к корпорациям, в защиту интересов которых она подняла оружие, затопив страну морем крови, применяя пытки и террор.

Эту акцию чилийских вооруженных сил левые силы должны были предвидеть. Сейчас было бы в высшей степени спекуляцией дискутировать о различных путях, по которым мог бы пойти дальше чилийский опыт, особенно после решительной поддержки, оказанной трудящимися Чили Народному единству в начале 1971 года, когда муниципальные выборы показали, что более 50 процентов населения поддерживало правительство. Реально было в этот момент создание вооруженной народной милиции? А если и не на этом этапе, то позднее можно ли было избежать переворота, вручив оружие рабочим?

Истина состоит в том, что никто не знает ответа. Но еще задолго до чилийских событий были люди, кто предвидел роль, которую обязательно должны были бы сыграть вооруженные силы в том случае, если бы народное движение пришло к власти любым путем, невооруженным путем: «И когда речь идет о завоевании власти путем выборов, наш вопрос остается все тем же: если народное движение придет к власти в стране путем широкой поддержки на выборах и начнет последовательное осуществление крупных социальных преобразований, составляющих его программу, с помощью которой оно победило, не вступит ли оно немедленно в конфликт с реакционными классами страны? Не была ли армия всегда инструментом этих классов в деле подавления народных движений? А если это так, то можно предположить, что армия выступит на стороне своего класса и войдет в конфликт с конституционным правительством. Это правительство может быть свергнуто в результате более или менее бескровного государственного переворота, что вновь приведет к нескончаемой игре. Может в свою очередь быть разгромлена и армия-угнетатель посредством вооруженных народных выступлений в поддержку своего правительства. И что нам кажется практически невозможным, так это то, что вооруженные силы благосклонно воспримут глубокие социальные преобразования и безропотно склонятся перед перспективой быть ликвидированными как каста»[62]

В обстановке нынешней кровавой и эксплуататорской оргии, жертвой которой стал народ Чили, раздаются тем не менее голоса, указывающие будущий путь, — путь, который не отделяет от конечной борьбы и значительный слой чилийских граждан, носящих форму, но тем не менее сознающих необходимость встать на службу широким массам трудящихся. В соответствии с темой этой книги мы предоставим в заключение слово одному из чилийских военных, из тех военных, очень малочисленных, но продемонстрировавших, что, несмотря на все, есть еще честные люди в рядах чилийской армии. Заключительные слова этой книги станут одновременно и последними в жизни генерала Карлоса Пратса, главнокомандующего, оставшегося до конца верным долгу и изгнанного хунтой и подло убитого в эмиграции 30 сентября 1974 года: «У меня только одно огромное желание, чтобы как можно скорее пришел день, когда основная масса моих товарищей по оружию сами убедятся, что были обмануты и что они впали в самую страшную историческую ошибку, превратившись в палачей своего народа и своей страны. Только с этого момента может начаться наш путь к освобождению».

* * *

Редактор A. В. Измайлов

Художник А. Б. Бобров

Художественный редактор B. А. Пузанков

Технический редактор Г. И. Немтинова

Корректор И. М. Лебедева

* * *

Сдано в набор 28.12.81 Подписано в печать 1.06.82 Формат 84x108/32 Бумага офсетная Гарнитура школьная Печать офсетная Условн. печ… л. 11,76 Уч. — изд. л. 11,10 Тираж 10 000 экз. Заказ № 508 Цена 50 к. Изд. № 31595

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119021, Зубовский бульвар, 17

Тульская типография Совэполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Тула, проспект Ленина, 109

Примечания

1

Брежнев Л.И. XXV съезд КПСС. Отчет Центрального Комитета КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики. М., 1976, с. 36.

2

Чилийская революция, фашистская диктатура, борьба за ее свержение и создание новой демократии. М., 1978, с. 37.

3

Там же.

4

Брежнев Л. И. XXV съезд КПСС. Отчет Центрального Комитета КПСС и очередные задачи в области внутренней и внешней политики, с. 36.

5

Dupree L. Democracy and the Military Base of Power. — “Middle East Journal”, XXII, 1968.

6

Scott A. M. Non-Intervention and Conditional Intervention. — “Journal of International Affairs”, 1968.

7

U. S. Department of Defense: Military Assistance and Sales Facts. Washington, 1971.

8

«Черный берет» — так называют в Чили солдат войск специального назначения. — Здесь и далее примечания редактора отмечены звездочкой.

9

Пельдеуэ — город, где расположено военное училище.

10

Гринго — так в Латинской Америке презрительно называют американцев.

11

Из выступления доктора Р. К. Бейкера на заседании палаты представителей конгресса Соединенных Штатов в октябре 1970 года.

12

Из интервью генерала Вашингтона Карраско корреспонденту «Монд» Филиппу Лабреве в г. Консепсьон (Чили) в октябре 1973 года после расстрела рабочих руководителей в Карбон-Лоте, национализированного в свое время правительством Народного единства.

13

Остров Контадора расположен в заливе Монтихо, принадлежащем Панаме.

14

1975 год.

15

U. S. Department of the Navy: Information Program for Foreign Military Trainees and Visitors in the United States, OPNAVINIST 4950, ID CH-I, December 1966.

16

Линчако — тупое оружие корейского происхождения. Состоит из двух палок 50 см длиной, связанных между собой бечевкой.

17

Так называемый Межамериканский договор о взаимной помощи, или Пакт Рио-де-Жанейро, был подписан не в 1951, а в 1947 году.

18

Кадеты — учащиеся военных училищ в Латинской Америке.

19

Horowitz I. L. The Military Elites. — Elites in Latin America. New York, 1967.

20

Адмирал Патрисио Карвахаль, цит. по книге: Florencia Varasy J. М. Vergara. Operacion Chile, Barcelona, 1974.

21

Coronel Edward L. King, USA, Ret, Making it in the U.S. Army. — “New Republic”, May 1970.

22

Coronel Donald E. Sampson. Military Missionaries. — “Army Digest”, April 1967.

23

Из доклада специальной комиссии американского конгресса в мае 1970 года.

24

Текст военно-морского департамента. Информационная программа для иностранных военных слушателей.

25

Extracto de una orientacion general redactada por McNamara, ministro de Defensa, con el titulo “Un programa de informacion para FMT у visitantes en Estados Unidos”.

26

Center for Research in Social Systems Cress Work Program: Fiscal Year 1968, American University, Washington, D.C., s/a.

27

Needier Martin С. Political Development and Military Intervention in Latin America. — “American Political Science Review”, September 1966.

28

Генерал Аугусто Пиночет. Ответ на протесты против высылки из Чили бывшего сенатора от демохристианской партии Ренана Фуэнтеальба в ноябре 1974 года

29

Полковник Эухенио Ривера Десгру. Интервью корреспонденту еженедельника «Эрсилья» Родольфо Гамбетти (-Эрсилья», № 1991 от 26 сентября — 2 октября 1973 года).

30

В Чили такие районы крупных городов, населенные обычно разорившимися крестьянами, называют — "кальямпас", а его жителей "кальямперос".

31

Порталес Диего Хосе Виктор (1793–1837) — чилийский политический деятель. В разное время занимал посты министра иностранных дел, внутренних дел, министра обороны. Проводил жесткую политику в борьбе, как он выражался, «против анархии».

32

Название одной из индейских народностей.

33

После переворота 1973 года Национальный стадион в столице был превращен в громадную тюрьму.

34

Из высказываний военного уполномоченного на рыболовном предприятии «Арауко» в Сан-Антонио перед 400 рабочими, пришедшими на работу 13 сентября 1973 года.

35

Из выступления генерала Сесара Мендосы на пресс-конференции в Манагуа. Никарагуа, 30 ноября 1974 года.

36

Автор имеет в виду Пабло Неруду.

37

«Вангуардиа де лос Трабахадорео» в переводе с испанского «Авангард трудящихся».

38

Алькальд — мэр, глава местной власти.

39

«Ла Моне да» — президентский дворец в Сантьяго.

40

Виды стрелкового оружия.

41

Миристы — члены ультралевой организации «Левое революционное движение» — МИР — от начальных букв испанских слов.

42

Велодром находится на Национальном стадионе.

43

ФАМАЕ — одна из специальных частей чилийской армии.

44

КОРА — орган правительства Альенде по проведению аграрной реформы.

45

U. S. Department of the Navy: Information Program for Foreing Military Trainees and Visitors in The United States, OPNAVINIST 4950 ID CH-1, 14 December 1966.

46

Генеральный секретарь правительства полковник Педро Эвинг в журнале Эрсилья» (“Ercilla”), № 1991, 21–27 ноября 1973 г.

47

«Гуардиа Вьеха» — «Старая Гвардия», воинская часть, расположенная в городе Андес, провинция Аконкагуа, вблизи границы Чили с Аргентиной.

48

Чилийский офицер в интервью Ричарду Пирсону в октябре 1973 года. — “Ramparts”, junio de 1974.

49

Gonzalo Ibanez S. M. Naturaleza у legitimidad de la vocacion militar. — “Fuerzas Armadaz у seguridad nacional”, Ediciones Portada, Santiago de Chile, septiembre — octubre de 1973.

50

Gonzalo Ibanez S. M. Op. cit.

51

Revista “Ercilla”, n° 2004, 26 de diciembre de 1973, al I de enero de 1974.

52

Revista “Chile Hoy”, n°; 19, 20–26 de octubre de 1972.

53

Florencio Varas у Jose Manuel Vergara. Operacion Chile, Editorial Pomaire, Santiago — Buenos Aires — Barcelona, 1974.

54

Testimonio prestado рог el comandante de Escuadrilla de la Fuerza Aerea Chilena, Alamiro Castillo Aliaga, ante la Comision Internacional Investigadora de los Crimenes de la Junta Militar en Chile, durante la Audiencia Intemacional, Chrietianborg, Copenhague, junio de 1974.

55

Sergio Miranda Carrington. Las Fuerzas Armadas у el ordenamiento juridico chileno. — “Fuerzas Armadas у Seguridad Nacional”, Ediciones Portada, Santiago de Chile. 1973.

56

Декрет о Независимости Чили от испанского колониального господства был подписан 1 января 1818 года. Но независимость окончательно была признана только после битвы при Майпу 5 апреля 1818 года.

57

В пограничную зону входит провинция Каутин. Она граничила с независимыми арауканами.

58

Араукания — территория Чили между рекой Рио-Браво, Андами и Тихим океаном. Включает провинции Био-Био, Арауко, Мальеко и Каутин.

59

Рекабаррен (1876–1924 гг.) — основатель Коммунистической партии Чили, выдающийся организатор и теоретик рабочего и профсоюзного движения Латинской Америки.

60

Министр жилищного строительства, генерал Артуро Виверо. — “Ercilla”, по. 19'Ж, 14–20 de noviembre de 1973.

61

Министр здравоохранения, генерал Франсиско Эррера Латоха. — “El Mercurio”, 13 de octubre de 1974.

62

Ernesto Che Guevara en un articulo aparecido en la revista «Verde Olive» el 9 de abril de 1961. Tornado de Ernesto Guevara: «Obras». 1957–1967, t. II, p. 414, Casa de Americas, La Habana, 1970. [El texto en versales es ae los autores. (N. del E.)]

Content

Фернандо Ривас Санчес, Элизабет Рейманн Уэйгерт
«Вооруженные силы Чили: пример империалистического проникновения»
(Империализм: события, факты, документы)

От издательства

От авторов

Введение

Часть первая КЛЕЙМО ИМПЕРИАЛИЗМА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Часть вторая Вооруженные силы Чили

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть третья Исторические корни

Глава VIII

Глава IX

Примечания