Екатерина Бакулина

СТРАЖИ ИШМЕ-ШМАША

Дзинь-дин-динь. Динь-дзинь-дин-динь. Дзинь.

Бубенчики дрожат за спиной, всё дальше, всё тише.

Оборачиваться нельзя.

Останавливаться нельзя.

Разговаривать нельзя.

Только идти вперёд, слушая, как ветер осторожно перебирает натянутые струны. Вон, до того дерева у черты. Уже скоро. Осталось двадцать шагов.

Кудда идёт рядом, чуть впереди. Мальчишка совсем. Ему ведь до судороги хочется рвануться вперёд, добраться, добежать, скорей! Но торопиться нельзя. И я вижу его прямую напряжённую спину, костлявые лопатки почти сошлись у выпирающего хребта, гордо вывернув плечи. Он едва держится, но держится достойно. А ноги уже не гнуться, с трудом делая шаг… ещё шаг. Ничего. Уже почти всё позади. На сегодня мы свою работу выполнили.

А потом он привыкнет.

Я же привык.

Все привыкают.

Первый раз всем страшно.

Десять шагов. Налетевший ветер бьёт в спину волной липкого, потного холода, далёкий рокот и низкий утробный рёв, словно из-под земли. Не оборачиваться.

Не оборачиваться, Кудда! Ты же знаешь — нельзя! Уже скоро…

Воот… Молодец, мальчик, не останавливайся, иди. Иди. Сейчас это уже не наш зверь. Нас сменили.

Иди.

Переступив чёрту, он падёт на колени, всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони, его трясёт, и, кажется, сейчас вывернет наизнанку.

Ничего, сейчас всё пройдёт. Так бывает. Ты храбрый, Кудда.

Я с наслаждением стаскиваю рубаху, царапающую жёсткой коркой, пропитанную насквозь острым запахом золы и крови. Принимаюсь привычно соскабливать бурую глину, она отходит пластами, словно старая кожа, осыпается пылью. Иногда кажется, что другой кожи у меня и нет, и сейчас я отдеру всё, до костей. Но это не страшно. Долго… Хочется спать.

Отскоблить, оттереть песком.

Искупаться бы, смыть всё это. И я, так же привычно, с завистью, гляжу на быстрый ручей, что бежит чуть поодаль, между камней. Сверкающий, беззаботно прозрачный, полный прохладой и вечерним солнцем. Искупаться бы! Иль хоть ладонь ненадолго подставить быстрой упругой струе, ощутить…

Нельзя.

Ручей берёт своё начало в горах, бежит через ущелье духов. Он несёт смерть. Нельзя. Здесь воду берут из другой маленькой, заросшей речушки. Смерть…

Да мы и сами всё равно, что мёртвые сейчас. До утра, до восхода — мёртвые. Сейчас нам нельзя в мир живых.

Кудда жадно пьёт из кувшина нагретую солнцем воду, поднимает дрожащими руками, запрокидывает. Ведь всё выпьет сейчас, а больше нет… Ладно, ничего. Он первый раз, ему можно, а я до утра потерплю. Смотрю, как последняя капля влаги исчезает, как мальчишка блаженно вздыхает, жмурится, понемногу приходя в себя. Не удержавшись, облизываю пересохшие губы, Кудда смотрит на меня, и только сейчас понимает, что сделал. Я устало пожимаю плечами — ничего…

И вытягиваюсь под деревом во весь рост, закрываю глаза.

Долго лежу, сон не идёт, хоть я и не спал больше суток — там, за чертой, спать нельзя. А тут отчего-то не хочется. Ничего не хочется. Жизнь уходит, отворачивается от меня, перестаёт замечать. Говорят, со стражами это бывает. Когда ты слишком часто мёртвый — даже смерть перестаёт замечать тебя. Я видел таких, они больше ни там, ни там. Я не хочу!

Но хуже всего, что с каждым днём мне всё больше плевать.

Кудда давно свернулся калачиком под деревом и тихо сопит, лишь иногда вздрагивая во сне. Здоровый живой сон, полный ярких грёз. Я немного завидую ему. Это хорошо, что завидую.

Лежу, смотрю в небо. А небо смотрит на меня мириадами звёзд. Рогатый месяц-Кунан блестит серебряным боком, неспешно прогуливаясь из края в край. Он тоже видит меня. А ещё, со своей вышины, он видит Аннумгун, и море, тихонько шуршащее галькой у городских стен. Море… Я закрываю глаза, слушаю далёкий плеск волны.

Иногда мне кажется, — начинаю забывать кто я такой, что родился не здесь, и что в жизни бывает что-то ещё, кроме серых камней, бескрайней сухой степи и дрожащих бубенцов, звон которых не оставляет даже во сне. Говорят, голодные духи хатаниш боятся этого звона. Может быть. Я верю тем, кто говорит. Решил верить, и верю. Пусть будет так.

Говорят, духи не трогают мёртвых, только живых, поэтому нельзя смотреть им в глаза, глаза выдадут сразу.

Эх, я уже сам плохо понимаю, кто я: живой, что только прикидывается мёртвым, или мёртвый, что иногда пытается казаться живым. Красная глина въелась в кожу, и смерть въелась слишком глубоко, три — не три, всё одно.

Я страж ущелья Ишме-Шмаша, у края степей, у края земли, где ветряные плоскогорья Наннара сходятся с зелёной долиной. Я охраняю людей от духов. Духи приходят каждый день, каждую ночь, они убивают…

Я никогда не видел тех духов. Ни разу. За те пол года, что я здесь — не видел.

Недавно я начал слышать их вой. Раньше не слышал. Даже когда хатаниш клацал зубами у меня за спиной, даже когда выл над самым ухом, — не слышал. Теперь слышу.

Благо это, или проклятье?

Я никому об этом не говорю, иначе меня прогонят. Страж должен видеть. Все видят, кроме меня.

Я чужак. Словно слепой. Но я научился скрывать это.

А они видят. Может быть потому, что родились здесь, и им доступно то, что недоступно мне?

Когда-то я думал, что это сказки, и духов нет, но с каждым днём, с каждой минутой…

Можно ли не верить, живя здесь?

Можно ли не верить, когда на твоих глазах хатаниш рвёт человека в клочья? Рвёт взаправду, и хлещет настоящая горячая кровь. Можно ли? Я видел эти раны, словно огромные когти исполосовали тело. Балих, долго умирал у меня на руках, молча, тихо, он смотрел в небо и в глазах его застыл ужас. Мы ходили с ним в паре, как сейчас с Куддой. Он был старый, опытный страж, он хотел прогнать голодного духа, как делал много раз, но что-то пошло не так. Сейчас уже не узнать.

Я видел, как это было!

Нет, самого духа я не видел и тогда. Как рвал — видел, век бы такого не видеть! А хатаниш — нет.

И забыв обо всём, я кинулся на врага.

На врага! Я не видел его, но разве это имеет значение? Я схватил какой-то камень и бил им, плохо понимая куда, и рука моя скользила сквозь воздух не находя цели. Я орал и выл в бессильной ярости, не понимая — как же так! Ведь он рядом! Я чувствую! Я бы убил его, если бы видел. Я бы его убил! И плевать, что они бессмертны. Даже голыми руками. Я умею. Я воин. Почти пятнадцать лет моей жизни прошло в походах и боях. Клянусь всеми богами — я бы его убил!

Хатаниш не тронул меня, иногда мне кажется — он не видел меня тоже.

Наверно он ушёл, не знаю…

Но с тех пор я начал слышать их рёв. И я рад. Когда-нибудь голодный дух хатаниш придёт за мной, и мы встретимся лицом к лицу!

Небо смотрит на меня.

— Исин, — её тёмные глаза смотрят прямо в мои, и улыбаются. — Я пришла к тебе.

Такая красивая… стоит, чуть наклонив голову на бок, короткая смешная чёлка падает на лоб. Она протягивает мне руку, и я тянусь к ней.

За её спиной стоит зверь.

— Эй!

Кудда трясёт меня за плечи. Кажется, я всё-таки заснул.

— Эй, ты чего? — взволнованно шепчет он.

Я мотаю головой, сажусь, пока ещё не понимая.

— Ты кричал, Исин. Нельзя! — шепчет он. — Тихо! А то духи услышат и придут.

— Пусть приходят, — зло буркнув, я поворачиваюсь к нему спиной.

Кудда долго стоит надо мной, потом, кажется, уходит, махнув рукой. Сейчас лучше больше не спать, иначе всё начнётся с начала.

Этот сон я видел много раз. И я прекрасно знаю, что этот зверь и есть голодный хатаниш — огромный, лохматый, с гнилыми зубами и глазами полными раскалённых углей. Над ним вечно вьются мухи, словно над падалью. Я никогда не видел его наяву, но точно знаю — это он, иначе и быть не может. Зверь никого не убивал в моём сне, не кидался, не рычал, брызжа зловонной слюной. Он просто стоял. И это было хуже всего. И каждый раз я просыпался в холодном поту не от страха за свою жизнь, и даже не за неё я боялся… просыпаясь, я уже не мог вспомнить. Было что-то ещё!

Но однажды я вспомню. Отчего-то казалось — это невероятно важно.

Небо подмигивает мне звёздами с вышины.

Ужасно хочется пить, во рту давно пересохло… а ручек сверкает и манит прохладой, звенит между камней. Нельзя. Нельзя… Язык словно деревянный, шершавый, распух, не ворочается.

Да послать всё это в Илар! Это не мои законы, к демонам! Я не верю, что вода в этом ручье несёт смерть, я видел, как из него пили звери и птицы, я видел, как рыбы плескались в его воде. Просто здесь ничего нельзя! А я решил слушаться и верить. Да пошло оно всё в Илар! Всю свою жизнь я поступал иначе: пил, когда хотел пить, хоть воду, хоть вино, и ел, когда хотел есть, и врагов я убивал, а не прятался, изображая мертвеца. Только здесь ничего нельзя. Стражи… Демоны!

Встать сейчас и уйти, и делать всё так, как привык. Жрать хочу, мясо хочу! Пол года мяса не видел, — здесь ничего нельзя.

Уйти? Сейчас…

Лежу и смотрю в небо.

— Исин, — её тёмные глаза смотрят прямо в мои, но улыбки в них нет. — Зачем ты пришёл?

Это снова сон. Или не сон? Так было. Это просто память.

— Я пришёл за тобой, Элили. Я хочу уйти. Пойдём со мной.

— Нет, — отвечает она, — я не пойду. Моё место здесь.

— Тогда я уйду один.

— Ты испугался, Исин? — кажется, в её глазах мелькнула усмешка. — Ты испугался наших духов?

Хотелось ударить её, честное слово! Что она понимает! На кой сдались мне их духи? Чего ради мне изображать из себя покойника… или героя? Я так и не понял в кого играю. На кой прятаться за дурацкими бубенцами, не смея даже посмотреть в глаза врагу? Я не привык!

Ради неё? Она не моя. Она не простит и не будет со мной.

Я убил её отца. Просто. Пристрелил, со спины, без лишних затей и угрызений совести. Я был на войне и убил врага. Элили, гордая дочь майрушского сотника Мессилима. Наши войска пришли в Майруш прошлым летом, взяли город.

Её я встретил на следующий день, у ворот, она хотела уехать. Ведь я мог бы просто забрать её, как трофей из побеждённого города, притащил бы в Аннумгун, была бы моей рабыней… или женой, если б пожелал. Я бы пожелал, и куда бы она делась?!

Вместо этого — попёрся на край света к каким-то её родственникам. Зачем? Теперь я страж, живой мертвец. Я ничего больше не хочу, я даже её больше не хочу — нет сил.

— Исин, — тёмные глаза смотрят прямо в мои…

А небо до краёв полно звёзд.

* * *

— Эй! ровнее мажь, а то учует! — сдавленно шипит Лукани.

— Да пошёл ты! — в голос говорю я, и он подпрыгивает, истерически машет руками на меня. Как же! Громко говорить здесь нельзя.

Я злой и голодный. Меня послали вне очереди, заменить его напарника, который недавно слёг. Всего день дали нормально отдохнуть. Потом перед дежурством — сутки голодовки и уединения на пустыре, иначе, говорят, злые духи хатаниш не поверят, разорвут. Эти сутки я спал, благо, давно привык спать в прок, когда нет других дел. Но жрать всё равно охота, не хуже голодных демонов. Ещё сутки. В конце-концов я сдохну здесь.

Лукани беззвучно ругается сквозь зубы, я спокойно мажу себя глиной с ног до головы. Надо, так надо.

Глотнул напоследок из кувшина мутной воды.

— Пошли.

* * *

— Я выхожу замуж, — сказала Элили вчера.

На этот раз она не смотрела в глаза, словно боялась, словно я — тот голодный злой дух. Старательно отводила взгляд. Я молчал.

— Он пастух. Абисарахи, — её голос так старался быть твёрдым. — Мой дядя уже дал согласие. Женщина не может долго жить одна, у меня нет ни братьев, ни отца…

— Хорошо, — кивнул я.

Повернулся спиной и ушёл. Мне уже всё равно.

* * *

Ночь. Небо затянуло облаками, так, что круглый бок Сребророгого едва проглядывает и снова исчезает, лишь тускло мерцая. Дождь бы пошёл, так ведь нет, как же, пойдёт он… Дожди здесь редкость. Воздух густой и душный.

Я иду вдоль невысокого, где-то по пояс, вала из земли и камней, ритмично бью в свой бубен — пугаю духов. Лукани делает тоже самое, чуть в стороне. Так нам и бродить до завтрашнего вечера, пока не сменят. Сутки. Изнуряющая, тупая работа. Как мальчишки, вроде того же Кудды, выдерживают — даже не представляю. Я хоть не вижу этих духов и мне плевать. Хожу себе, гремлю… А они видят. Их смерть бродит в двух шагах за валом, принюхивается, ждёт. Один неосторожный шаг и хатаниш бросится, последнее время это случается всё чаще.

На валу торчат палки или просто высокие камни, между которыми натянуты нити бубенцов. Здесь, где скальный разлом Ишме-Шмаша выходит к долине — шагов четыреста в ширину, а по середине бежит ручей. Двое стражей на этом берегу, двое на том. Обычно, духи не лезут через вал. Но если такое случается, нужно этим же бубном, хитро притоптывая, отпугнуть, загнать назад. Целый ритуал. Главное — в глаза не смотреть. Обычно, это выходит. Если нет, то оставшиеся в живых стражи бьют в гонг, и люди в деревне успевают спрятаться. Большая их часть. Потом хатаниш возвращаются в своё ущелье. Насытившись.

Приглушённый рык у меня за спиной. Совсем рядом. Оборачиваюсь — ничего. Я никогда не вижу их. Но он здесь, рядом, я знаю. Я слышу его шумное дыхание, чувствую запах гнили. Хорошо, будем гонять.

Громко бью в бубен, иду прямо на него. Мне всё равно куда смотреть — глаз я не увижу. Зверь напряжённо рычит, не уходит. Вот он, передо мной, я слышу. Кажется, протяни руку… Не уходит. Мой бубен ему не страшен. Да я бы тоже не испугался, чего уж… Пляски эти вокруг устраивать, как полагается, пока не уйдёт? Долго. Надоело всё!

— А ну, пошёл, — тихо, сквозь зубы, чтобы не услышал Лукани, говорю я. И размахнувшись, бью наотмашь. Пронзительный визг, и я чувствую, как натянутая кожа бубна тыкается во что-то. Попал! Надо же, демоны его..! Бью снова.

— Па-ашел!

Он огрызается, отступает назад. И я вдруг вижу, как мухи вьются вокруг. И бью по мухам.

Зверь пятится, я слышу! Я гоню его через камни, через вал, на ту сторону. Луплю по морде. На вершине вала он останавливается, шумно втягивает ноздрями воздух. Что-то учуял?

— Пошёл прочь! — ору я, и бью уже не бубном, рукой. Чувствую, как сжатые в кулак пальцы с размаху попадает во что-то влажное и скользкое, твёрдое. Что-то хрустит. Натянутая струна бубенцов со звоном рвётся, и зверь несётся прочь, отчаянно повизгивая.

Я прогнал.

Долго стою, смотрю мухам вслед. Потом поправляю бубенцы, связывая разрыв. На земле, под ногами, что-то валяется, я наклоняюсь, поднимаю… Зуб. Огромный сломанный гнилой зуб, в тёмной склизкой крови. Я выбил.

Стою и ржу, как дурак, сжимая в руке зуб голодного духа.

— Я больше не пойду с тобой, — переступив чёрту, Лукани оборачивается ко мне, его лицо перекошено, — никто больше не пойдёт. Лучше уходи отсюда.

— Я прогнал вашего духа, — усмехаясь, говорю я.

— Ты разозлишь их! Они соберутся в стаю и нападут. Убьют всех. Так нельзя!

Ничего нельзя — это я знаю твёрдо.

Хорошо, значит, я наконец, уйду. Пошло оно всё…

* * *

— Исин, — её глаза смотрят прямо в мои, — ты уходишь?

— Да, — ровно говорю я.

Я уже собрался. Впрочем, у меня и вещей-то никаких — нечего собирать. Старая армейская рубаха мешком висит на плечах, в кожаном ремне давно проковыряны новые дырки… ничего, вот вернусь домой! Отъемся и отдохну. Я уже почти слышу шум аннумгунского базара и плеск волн у высоких стен, крики чаек… Как я устал от этих проклятых тварей!

Да провались они в Илар! Этот ад закончился для меня. Надоело.

Меч приятной тяжестью трётся о бедро.

— Пойдём со мной, — привычно говорю я, зная, что она откажет. — Пойдём. Ты же всё равно не любишь этого Абисарахи, какая тебе разница? Я заплачу калым твоему дяде, хоть в десять раз больше этого пастуха, хоть золотом, хоть овцами. Пойдём со мной, будешь жить как царица. У меня хороший дом, и слуги, тебе не придётся ничего делать самой… Я ведь хороший воин, Элили. В личной гвардии царя, один из лучших. Я хорошо заработал на той войне.

— Да, — говорит она, — ты хорошо заработал.

Словно пощёчина. Её ноздри раздуваются от обиды и гнева, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Кусаю свой длинный язык. Мы разорили весь Майруш, подчистую. Её Майруш. Я убил её отца, другие убили её братьев. Она не пойдёт со мной.

— Элили…

— Уходи, — говорит она.

И я вижу, как в глубине тёмных глаз затаились слёзы.

— Элили…

— Уходи!

Я вижу… Я не могу так!

— Элили! Пойдём, куда хочешь. Хоть в Майруш, хоть в степи, я буду пастухом, или охотником, или придумаю что-нибудь ещё. Пойдём со мной. Элили, я же люблю тебя! Я не могу без тебя! Я не могу просто уйти! — голос подло срывается. Никогда раньше я не говорил таких слов, как-то не приходилось. Наверно, некому было.

Стою, тяжело дыша, прекрасно зная, что сейчас она скажет: «нет».

— Прости, — говорит она. Её губы дрожат.

* * *

— Встань на колени, — лысый жрец Энундарана ухмыляется. Я выше на целую голову, и конечно ему приятнее смотреть на меня сверху вниз, чем наоборот.

Скрипнув зубами, я подчиняюсь. Если уж принял решение, значит надо идти до конца.

— Ты хочешь остаться?

Я киваю.

— Ты нарушил закон. Ты же знаешь, за это тебя ждёт суровое наказание. Но ты чужак и можешь просто уйти.

Где-то далеко плещется безбрежное море. А ведь сейчас весна, у нас в саду за домом расцвёл миндаль… Мои друзья, наверно, готовятся к очередному походу, в очередной Майруш, а, может, сидят где-нибудь, пьют вино, или тискают девочек… я так хочу…

— Я хочу остаться, — говорю твёрдо.

Жрец ухмыляется так мерзко, что хочется свернуть ему шею.

— Ты раскаиваешься?

— Да.

Там, за чертой нельзя разговаривать, нельзя делать резких движений, и, уж тем более, нельзя бить духов бубном по морде. Я нарушил закон. Я разозлил духов. Нельзя.

— Скажи! — требует он.

Беззвучно рычу проклятья сквозь зубы. Я никогда не стоял на коленях, и даже перед царём не склонял головы. Я не привык… Чувствую, как лицо покрывается злыми красными пятнами.

— Я раскаиваюсь.

— Хорошо, — довольно говорит он. — Двадцать ударов кнутом, потом три дня поста вместо одного перед, каждым дежурством в течении месяца.

Наверно, на моём лице слишком красноречиво написано всё, что я думаю, поэтому что жрец добавляет:

— Ты можешь просто уйти.

Элили, совсем бледная, стоит рядом. «Пожалуйста, уходи!» — беззвучно шепчет она. Я вижу.

* * *

На пустыре я провалялся три дня. Меня притащили и бросили, оставив рядом кувшин с водой. Если бы я сдох, они были бы только рады. Последним ударом, словно издеваясь, этот гад сломал мне два рёбра. Теперь не вздохнуть. А вечером идти в ущелье.

Кое-как удаётся сесть.

— Исин, — Элили стоит рядом, всё такая же бледная, — почему ты остался?

Улыбаюсь, но как-то криво — что тут сказать.

— Я принесла тебе поесть, — она садится рядом, достаёт хрустящую ячменную лепёшку и полголовки мягкого сыра. — Мне только сейчас удалось незаметно ускользнуть, прости… раньше не получилось.

— Мне ведь не положено сейчас есть, — я заглядываю ей в глаза.

— Никто не узнает.

— А если духи чего-то там учуют?

— Ты в это веришь? — удивление звучит в голосе.

— Нет, — говорю честно. Хочется усмехнуться, но болят рёбра. Элили ведь тоже родилась не здесь, это неё законы, хоть и какие-то там её корни из этих земель.

Беру, разламываю лепёшку. Ужасно вкусная, горячая, пахнущая живым огнём.

Элили рядом…

— Иди домой, Исин, — тихо просит она, — ты же хочешь домой. Ведь хочешь? Забудь всё это.

Протягивает руку, осторожно касается моего плеча, и в глазах разом темнеет, становится нечем дышать.

— Там, в Майруше, ты… — она кусает губы, — я не виню тебя. Я могу это понять. Это война, и ты солдат. И мой отец был солдатом. Вы оказались по разные стороны, так вышло… это… Я ведь ненавидела тебя, но больше не могу. Исин…

Она всхлипывает.

— Пойдём со мной, — шепчу я, прижимая её к себе, она больше не сопротивляется.

— Я не могу, Исин, я боюсь. Как же тебе объяснить, ведь ты не поймёшь… Ведь эти голодные духи в моей крови, я боюсь они пойдут за мной… теперь, когда я видела их, и они видели меня — они пойдут…

— Пусть идут, — счастливо улыбаюсь я. — Я убью всех твоих духов.

Её волосы пахнут молоком и солнцем.

— Их нельзя убить, — тихо говорит она, — это наши сны. Они живут, пока живём мы.

За её спиной стоит зверь. Да, это всё тот же сон — я помню. Зверь подходит, и довольно урча трётся о её ноги, лижет её руку шершавым языком.

Такие сны лучше забыть.

— Они приходят из наших снов, Исин. Они убивают. Здесь они за чертой, в ущелье, а там… Я боюсь! Это наше проклятье. Вдруг, они вырвутся и начнут убивать. Вдруг, я не справлюсь.

Элили рыдает, уткнувшись в моё плечо, я обнимаю её, глажу по голове. Боль куда-то незаметно уходит, оставляя только тепло и покой.

Всё вдруг встает на свои места.

— Ты ведь раньше не видела их? Пока не пришла сюда?

Она мотает головой.

Становится ужасно смешно, только сломанные рёбра мешают смеяться.

— Тебя запугали здесь, Элили, не знаю, как уж им это удалось, ты ведь храбрая. Элили, милая… Ничего. Хочешь, я сейчас пойду и перебью всех ваших духов. Всех, до единого! И тебе нечего будет бояться!

Она смотрит на меня огромными распахнутыми глазами. Глупая моя… да и я дурак, давно надо было!

— Я никогда не видел ваших духов, — признаюсь ей. — Только недавно я начал их слышать, потому, что наконец в них поверил. Я бил вашего хатаниш по морде, а он не видел меня, и не тронул. Это не мои сны, Элили, они опасны только для тех, кто их видит. Только для тех, кто боится. Это ваши страхи. А я их не боюсь. Я убью их всех! Ты ведь веришь мне?

— Верю, — серьёзно говорит она.

* * *

— Я сейчас заберу свои вещи и уйду, — рычу я на жреца, который опрометчиво встает на моём пути.

Он отползает в сторону и не решается спорить.

Я достаю, пристёгиваю к поясу меч.

— Куда ты идёшь! — орёт Энундарана у меня за спиной.

— Туда, — я спокойно машу рукой в сторону ущелья.

— Ты же сказал, что идёшь домой!

— Вот сейчас разберусь с вашими демонами, и сразу домой, — обещаю я.

Жрецу хочется схватить, не пустить, ведь по лицу видно, как страшно хочется! Но он боится меня. Я даже сейчас — страшен. Это не надолго, сейчас он побежит, соберёт себе маленькую армию. Будет не пускать. Ничего. Я должен успеть.

А ещё мне срочно, позарез, нужно научиться видеть этих духов, иначе драться не выйдет и не получится убивать. Но ничего. Я научусь, раз надо.

Ни переодеваться у черты, ни мазаться глиной я не хочу, к чему?

Уже слышу топот за спиной, и ускоряю шаг.

— Стой! — кричат они. — Нельзя!

Это им ничего нельзя, а мне можно. Мне теперь всё можно. Главное не испугаться.

Бок отдаётся болью на каждом шагу, но выбора уже нет. Я смогу.

Стражи шарахаются от меня.

Я влезаю на каменистый вал, вытаскиваю из ножен меч, и сталь звенит в напряжённой тишине.

— Эй, демоны! Идите сюда! — ору во всё горло.

И они идут. Я слышу, как ущелье отзывается дружным рёвом. Вглядываюсь, до рези в глазах, но не вижу ничего. Интересно, они видят меня?

Сейчас нельзя об этом думать, иначе начнёшь бояться.

Мухи! Над ними должны виться мухи! Смотри!

Толпа, во главе со жрецом, замерла у меня за спиной, за чертой. Они не посмеют сюда сунуться. Это хорошо.

Вот он, первый, идёт, уже близко. Я слышу сопение и тяжёлые шаги. Слышу шорох песка. Демоны! Я даже вижу следы на песке! И мухи, те самые мухи!

Приготовиться, перехватить поудобнее меч. И только сейчас я понимаю, что не учёл одного: они, вся эта толпа за спиной, твёрдо верят, что голодный хатаниш сейчас разорвёт меня в клочья. И только я один верю, что будет не так. Не я против духа, а я — против толпы. Их страх — против моей уверенности. Хватит ли этой уверенности на них всех?

Хватит. Должно. Иначе никак. Выбора всё равно нет.

— Эй, тварь! — говорю я, — я знаю, что ты здесь! Посмотри мне в глаза, я пришёл тебя убить.

И вдох-выдох. Спокойно, главное спокойно сейчас… Вдох-выдох.

Тварь рычит, припадает к земле, сейчас кинется! Я вижу, как взвился песок из-под её когтей. Я выставляю меч вперёд, на звук, на рык. И почти сразу чувствую, как тяжёлая туша повисла у меня на руках. Чувствую удар огромных когтей, и широкие кровавые борозды ползут по плечу. Хатаниш! Тварь! Я наконец вижу его! Он бьётся в предсмертной агонии, мой меч вошёл ему в грудь.

Я сбрасываю его на землю, выдёргиваю клинок и снова бью. Вонючая чёрная голова катится прочь.

Хочется перевести дух, но тварь дёргается, кажется, сейчас встанет.

Это их проклятая вера, в то, что духов нельзя убить! Можно! Ещё как можно!

— Только попробуй встать! — сурово говорю безглавому духу, — я убью тебя снова и снова, пока тебе не надоест. Только попробуй! И ты пожалеешь.

Он дёргается последний раз и затихает.

Я тяжело вздыхаю. Разодранное плечо дико горит огнём.

Я поднимаю глаза.

А ущелье полно горящих углей. Их сотни. Теперь я вижу их всех. Вижу. Все они пришли за мной.

Спина разом становится липкой от пота. Их слишком много, и они идут! За мной. Я только что разворошил осиное гнездо. Дурак! Мне же говорили — нельзя! Демоны! Провались они все в Илар!

Я поворачиваюсь к толпе.

— Их можно убить! — ору, со всей дури. — Их можно убить, вы же видите! Это просто звери! Трусливые звери, которые боятся даже ваших звенящих бубенцов! Их можно убить! Чего вы их боитесь! Я сейчас перебью всех до одного!

Толпа взволнованно гудит, она видит. Но мне уже некогда смотреть на толпу.

Голодные духи Ишме-Шмаша идут ко мне, всё ближе. Я ведь хотел драться — вот, это будет отличная битва. Убью их, сколько смогу, а там поглядим.

Я их убью, они уже знают, что можно. Они видели. Они поверят.

Вдох-выдох… всё хорошо. Я же сам этого хотел. Рукоять привычно лежит в ладони…

Чьи-то быстрые шаги за спиной, и кто-то встаёт рядом. Хорошо! Очень хорошо! Я уже не один! Некогда оборачиваться, голодные духи подходят, бросаются на меня…

Вот чей-то меч свистит, вместе с моим. И катятся черные головы. Они видят!

Кажется ещё…

И волна горящих углей накрывает меня. И я бью.

Духов можно убить.

* * *

— Исин, — её тёмные глаза смотрят прямо в мои, — я тоже люблю тебя.

И слёзы солёные дрожат в этих глазах. Она сидит рядом со мной на земле, держит за руку…

Боли уже нет, она ушла, остался только покой.

— Исин… — шепчет Элили.

Я улыбаюсь. Я смотрю в небо, а небо полным-полно звёзд. Тихо, лишь волны шуршат, набегая одна за одной… кричат чайки… домой… мы сейчас пойдём… я пойду… прости.

Духов можно убить.

Content

Екатерина Бакулина
СТРАЖИ ИШМЕ-ШМАША