Екатерина Бакулина

ОГНИ ЗА РЕКОЙ (ЛЕГИОНЕР)

Мы видим, что римский народ подчинил себе всю вселенную только благодаря военным упражнениям, благодаря искусству хорошо устраивать лагерь и своей военной выучке. В чем другом могла проявить свою силу горсть римлян против массы галлов? На что другое могли опереться низкорослые римляне в своей смелой борьбе против рослых германцев? Совершенно очевидно, что и испанцы превосходили наших не только численностью, но и телесной силой. Мы никогда не были равны африканцам ни хитростью, ни богатствами. Никто не станет оспаривать, что в военном искусстве и теоретическом знании мы уступали грекам.

Зато мы всегда выигрывали тем, что умели искусно выбирать новобранцев, учить их, так сказать, законам оружия, закалять ежедневным упражнением, предварительно предвидеть во время упражнений в течение лагерной жизни все то, что может случиться в строю и во время сражения, и, наконец, сурово наказывать бездельников. Знание военного дела питает смелость в бою: ведь никто не боится действовать, если он уверен, что хорошо знает свое дело. В самом деле, во время военных действий, малочисленный, но обученный отряд всегда гораздо скорее добьется победы, тогда как сырая и необученная масса всегда обречена на гибель.

Флавий Вегеций Ренат

Пролог. Песнь ветра

Шшш, шш-шшшш…

Шелестит ветер сухими метелками типчака. Налетает, кружит, то диким барсом прижимаясь к земле, то уносясь в небеса, пугая птиц. С востока, от Нижних гор идут тучи.

Холодно, пальцы коченеют на ветру. Я протягиваю руки к огню, пытаясь хоть немного отогреть, иначе кровь пойдет плохо, придется резать еще… Это последнее средство, я уже испробовал все, что мог. Лучше умереть, чем вернуться ни с чем.

Это последнее средство.

Беру в правую руку нож, сжимаю его левой ладонью с усилием выдергиваю. Боли еще нет. Кладу нож рядом с собой. Смотрю на глубокий порез, набухающий кровью. Кап. Кап-кап. Тонкая алая струйка падает в огонь.

— Прими… — замерзшие губы слушаются плохо. — Прими жертву!

Огонь взвивается, темнеет, испуганно мечется. С треском летят искры. Кровь… Сколько ее нужно? Сколько нужно, чтоб он услышал? Руки начинают дрожать, боль, до поры затаившаяся, вдруг накатывает. Еще? Надо еще. Пусть льется в огонь. Ничего, крови у меня хватит.

— Убери!

Глубокий густой бас, чуть с хрипотцой, тяжелая ладонь ложится на плечо.

Я поворачиваюсь рывком, едва не вскочив с места. Но та же ладонь останавливает меня — сиди. Это он! Точно такой, каким я запомнил его. Сколько раз я представлял эту встречу, лежа ночью без сна! Наверно, я предпочел бы, чтоб он явился в облике человека, но пусть так. Главное, что он пришел. Густая рыжая шерсть ерошится на ветру, а в янтарных глазах полыхает дикое пламя.

— Убери руку. Не оскверняй кровью огонь, — сурово говорит он.

— Я принес тебе жертву, Халид. Хотел, чтоб ты услышал.

— Я слышу тебя и так. Не стоило этого делать.

Он подходит к огню, садится на корточки, ласково шепчет что-то, и огонь понемногу успокаивается, начинает гореть ровно, словно домашний в очаге.

— Не делай так больше, Олин. Не лей в огонь… всякую дрянь.

Он подбрасывает сухих веток. Легкая, совсем человеческая ухмылка на зверином лице.

Я качаю головой.

— Иначе не вышло. Только так я смог вызвать тебя.

— Вызвать меня?! — он смеется, обнажая острые желтые клыки. Это смотрится жутковато. — Меня нельзя вызвать. Я не джин из бутылки, и ты не мой хозяин. Меня можно только позвать, и если я сочту нужным — приду.

— Я звал. Но ты пришел только тогда, когда я принес тебе жертву.

Я вижу, ему не по нраву мои слова, он хмурится, и небо супится тучами за его спиной. Где-то вдали слышны раскаты грома.

— Зачем мне твоя кровь?

— Не знаю. Илойские жрецы приносят кровавые жертвы своим богам. И они льют вино в огонь.

— Но они не льют в огонь кровь. А вино… лучше плесни мне в чашку, больше пользы.

Я поднимаюсь на ноги.

— Мне нужно поговорить с тобой, Халид.

— Я вижу.

Я хочу объяснить, и вдруг понимаю, что слов нет. Все, что хотел сказать, все, ради чего я скакал через дикую степь, все что мучило меня, разрывало на части, звало — все это кажется сейчас глупостью. Нет, хуже — это кажется ложью. Словно я сам пытаюсь обмануть себя. Этого ли я хочу?

Но отступать поздно.

Если я откажусь сейчас, если просто уйду — буду жалеть всю жизнь.

— Я хочу в легион, — говорю, выпрямив спину.

Его глаза темнеют. А небо разрывается проливным холодным дождем.

Я закрываю глаза, я слышу…

— Аве, Атрокс! — неистово ревет толпа.

Моя армия вступает в Илой! Мы вступаем. Весь город у моих ног, вот он — Большой Цирк, Боариум, Велабр меж крутых склонов Палатина и Капитолия, Илойский Форум и храм Диоскуров…извилистые улочки полны шума и толчеи…

…увижу ли когда-нибудь?

— Ты действительно этого хочешь? — говорит огромный рыжий дэв, глядя мне в глаза, ургат, старый забытый бог, громовержец, называющий себя Абу-Арджанг Ахмед Ибн-Сама Халид, Вечный.

— Да! — говорю я.

Капли дождя шипят в костре, заливая огонь.

Да, именно этого!

1. Что будет. Пир в честь победы

— Эй! Эй, ты! Ну-ка, поди сюда! Да, ты, рыжая! Давай, давай! Смелее!

— Лин, это рабыня Антония, он ее уже себе забрал.

— Что-то не похоже, чтоб он ее брал. Перебьется. Я за нее заплачу!

— Лин…

— Да пошел он! Дэнтер, чего тебе неймется? Вон выбирай, какие тебе нравятся? Беленькие? Черненькие? Уже? Ну, так еще давай! Смотри какие!…так! нальет мне кто-нибудь! Что, не видите, у меня вино закончилось, плесните еще!

— Хватит, Лин.

— Заткнись! Я больше месяца тут одну воду пил, пока этот треклятый Самат по камешкам разбирали. Думал — сдохну! Имею права теперь повеселиться! А? Вот! Имею! Эй, нимфа моя, да брось ты арфу, чтоб ее… сдалась она тебе! Хватит бренчать, иди сюда. Попку дай пощупаю. Хорошая у тебя попка. Да иди ж, что встала? Чего? Не понимаешь, что я говорю? Так я и на вашем песьем лае трели разводить умею! Что ты думаешь, раз тварь такая, илойская нелюдь, так и не могу ни хрена? Ну-ка, иди сюда! Уже идешь? От! Так тебе понятно, лапонька моя? Можно подумать, ты раньше не понимала, чего мне от тебя надо! Иди-иди! Да нальет мне кто-нибудь вина, наконец! Сколько можно ждать! Вооот! Вот так, давай еще… Заткнись, Дэнтер!

Хорошее вино? Не разобрать… нет, дрянное, кажется. Не важно!

— Ты чего так на меня смотришь, а? вакханочка моя меднокудрая? Ну чего? Ножки у тебя красивые, стройные, гладенькие… ох да… ножки… А? Чего дергаешься так? Что? Глаза тебе мои не нравятся? Да вот, такие глаза! Янтарные, мать их, глаза! Не то что… так, подожди… так у тебя… Ну-ка, дай посмотреть… Да какого ж…

— Лин!

— Иди ты!

— В чем дело? Совсем сдурел?

Дэнтер выскочил следом.

Я иду, широким быстрым шагом к реке, а Дэнтер — за мной.

Сдурел, да! Ой, сдурел! Совсем сдурел! Как увидел — весь хмель разом из головы вылетел! Девчонка та… не надо было с ней так… напугал, ударил, стол перевернул… Глаза янтарные… да что там глаза! Подумаешь! Разве в них дело? Филистийка, небось, у них тоже ургашской крови случается. Бывает. Не видел я что ль янтарные ургашские глаза? Да у самого такие! Так нет… Что ж со мной происходит, в конце-то концов? Вино? Усталость? Сколько дней уже нормально не спал? Неделю? Две? Больше? Рана в плече ноет… да нет, не в этом дело. Ерунда это все. Вино… Если не пить — еще хуже, пробовал! И не в глазах дело! О боги! Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона, Лары… Кого просить? Юэн Всемогущий! Боги…

Голова раскалывается на части.

— Лин!

Дэнтер упрямо бежит за мной.

— Эй! Да что с тобой?

— Ничего.

Огрызаюсь через плечо, сквозь зубы, неохотно — не к месту сейчас разговоры. Не нужно. Не хочу. Подхожу к самой воде, становлюсь на колени, зачерпываю горсть, пытаюсь пить.

— Мать твою! Тухлая! — отплевываюсь, утираю губы ладонью. — И здесь тухлая вода!

Дэнтер подходит, наклоняется, с сомнением нюхает воду.

— Да вроде нормальная… ила на дне много…

Мне не хочется спорить. Столько крови в эту реку смыло… теперь не разобрать…

— Лин, — Дэнтер садится рядом на корточки, — отдохнуть бы тебе, а?

— Надо б, — соглашаюсь тихо, пытаюсь прийти в себя. — Только не выходит никак.

Он вздыхает.

Дэнтер — мой квестор, я — консул. Да, так вышло. Он, благородный илойский патриций, потомок древнейшего рода, сражается под моими знаменами. За свою страну. А кто я? Дикий варвар? Хуже! Намного хуже! Понимали бы они, кто я на самом деле! Или понимают? Да какая теперь разница. Все одно — от такого небу полагается рухнуть на землю, а земле провалиться в Тартар! С грохотом и воплями. Да и мне туда заодно. Давно пора.

За что я сражаюсь столько лет?

Жаль, земля не проваливается никак.

— Первая когорта, приготовиться!

Они замерли, все как один, ожидая лишь слова, чтобы кинуться в бой. Моего слова.

Они готовы.

И они победят.

Да, так было.

Они всегда побеждают. Потому что я побеждаю всегда. Так было, и так будет, вовеки веков. Для моих людей я почти бог. Грозный бог в сияющем ореоле славы.

Чужой, наемный бог, пришедший издалека.

— Искупаться бы, — говорю я. — Тут до моря недалеко. Пойдем, сходим?

— На рассвете отплываем. Поспать бы.

— На корабле отоспимся. Что там еще делать? Пойдем?

Дэнтер долго думает, хмурится, трет пальцами лоб. Морщины у него на лбу резко отчерчены, от носа к губам — жесткие складки, губы тонкие, и лысина наметилась уже заметно… волосы редким седым ежиком топорщатся на макушке… всего-то на год старше меня…

— Пойдем, — говорит наконец.

Лениво встает, хрустя позвонками, потягивается… и вдруг, тряхнув головой, подпрыгнув легко, словно мальчишка, несется к морю.

Дэнтеру радостно, он недавно победил в великой войне!

* * *

— Мои люди готовы, командир.

Я обернулся, с усилием оттер ладонью лицо… что-то мокрое… кровь… моя? моргнул, пытаясь кое-как сфокусировать взгляд.

— Мои люди готовы! — Дэнтер вытянулся передо мной, ожидая приказа.

— Отдохнули?

— Да.

Он коротко кивнул.

— Хорошо, тогда вперед. И пусть третья когорта возвращается. Как только прорветесь внутрь, дай знать.

Дэнтер отдал честь собираясь бежать, но задержался.

— Лин, тебе бы тоже не мешало отдохнуть, а?

— Па-ашел! — рявкнул я.

Это длилось уже девятый день — непрерывные бои на трех узких улицах, ведущих к холму. Огромные шестиэтажные дома, каждый из которых превратился в непреступную крепость, каждый приходилось брать штурмом. Каждый из них. И этому не было конца. Сражаясь на улицах, на этажах, на крышах, перебегая по доскам с одной крыши на другую. Мои люди гибли сотнями.

Я приказал поджечь дома, и как только сгорит какая-то часть — расчищать дорогу, чтобы быстрее могли проходить сменяемые отряды, долго в этом аду не выдерживал никто.

Солдаты разбивали дома разом, и на середину улицы, вперемешку с камнями и обгорелыми балками валились люди, живые и мертвые — уже не разобрать, раненные, обожженные, большей частью старики, женщины, дети, те, что еще пытались укрыться. Более удачливые, падая с такой высоты разбивались насмерть, другие еще кричали в развалинах. Мои солдаты, расчищавшие улицы от камней, освобождая дорогу для подходящих войск, растаскивали тела в стороны, кто топорами и секирами, кто остриями крючьев, перебрасывали мертвых и еще живых в ямы, таща их как бревна. Человеческое тело стало мусором, наполняющим рвы. Одни из выбрасываемых падали вниз головой, и их ноги еще долго содрогались, другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землей так, что лошади, пробегая, в спешке разбивали им лица и черепа… не со зла, просто в спешке…

Грохот и стоны, крики глашатаев и рев труб, топот ног, едкий дым, смрад разлагающихся тел и вонь горелого мяса — все это давно смешалось в одно непрекращающиеся безумие, давно перестав быть реальностью. Но мне было все равно, нужно лишь победить. Любой ценой.

Воздух густой, душный, пыльный… горелый. Саднеет в горле, звенит в ушах…

Сунул голову в бочку с водой, фыркая отряхнулся — полегчало, но не слишком. Который день без сна… я умудрился даже где-то потерять коня в этой беготне, и не заметить как. Вместе с моими людьми я дрался на улицах и на крышах, много убивал, и, кажется, был ранен, но, кажется, не серьезно — раз до сих пор жив, и давно уже перестал что-либо чувствовать, кроме усталости.

— Атрокс, я готов.

Я обернулся. Мальчишка, Гай Эмилий Маэна, пошатываясь стоял рядом, судорожно сжимая меч. Бледный, осунувшийся, с расширенными зрачками, он изо всех сил старался держаться, но его все равно выворачивало наизнанку от вони и размазанных по мостовой мозгов. Это была его первая война.

— Иди, отдыхай, — кивнул я. Недолго осталось, от него сейчас все равно мало пользы.

— Я хочу сражаться!

— Это приказ.

— Да, господин, — он обижено поджал губы. Мальчишка…

Повернулся спиной.

— Гай, иди, — шепнул ему вслед.

Тяжело дыша, опустился на землю, привалившись спиной к полуразрушенному остову дома. Отдохнуть, чуть-чуть, совсем чуть-чуть. Главное не закрывать глаза, иначе, случись что, меня им не добудиться.

— Господин, тебе плохо?

Кто-то уже суетился рядом, пытаясь подсунуть то ли воды, то ли чего-то еще…

— Все нормально, — отмахнулся я.

Ничего, скоро конец, мои люди уже проломили стены крепости, ворвавшись внутрь. Осталось немного. Только жалкая кучка укрылась за стенами храма, но и они были обречены. Дэнтер с первой когортой добьет и их.

Осталось немного…

Ничего теперь не осталось. Самат разрушен, сровнен с землей, распахан и посыпан солью, а земля проклята, именем подземных богов. Из более семиста тысяч защитников города уцелело едва ли больше пятидесяти тысяч, попавших в плен.

Я победил. Я помню…

Так было. Так будет. Еще сотню раз. Самат еще сотню раз будет разрушен в моей памяти, и его защитники еще сотню раз — убиты. Каждый из них.

2. Что было. Огни за рекой

Впереди, на том берегу Сарасватки, вспыхнул огонек. Сначала крошечный, несмелый, словно едва проснувшийся светлячок, потом все больше, ярче, затрепетал в вечернем тумане, набирая силу, и вдруг полыхнул жарким пламенем, брызнул искрами! Но быстро устыдился, присмирел, загорелся степенно и ровно, как подобает.

— Смотри, вон и ургашские костры. Видишь?

Маленький Олин зевнул, потер кулачком глаза, но они все равно норовили закрыться, сколько не три.

— Не спи, скоро уже.

Отец весело потрепал мальчика по волосам, и вдруг заорал на всю округу:

— Эй! Эге-ге-гей! Мы идем!

Помахал рукой, словно кто-то на том берегу мог его видеть. Только далеко ведь еще, как разглядеть?

Разглядели!

Но вместо ответа грянул гром, аж заложило уши! Среди чистого ясного неба. Лошади за спиной заржали испуганно.

— У-у, дэвье отродье, — сердито буркнул Самил, отцовский сотник. Погрозил небу кулаком.

И тут же яркая молния метнулась в вышине тонкой стрелой, снова громыхнуло, но в этот раз потише.

Сотник молча сплюнул сквозь зубы. Вздохнул. Отец рассмеялся.

А Олин еще долго смотрел в небо, ждал чудес, но чудес больше не было. Жаль, так хотелось на чудеса-то поглядеть! Зато огоньков на том берегу теперь стало три, два больших и один маленький, едва начавший разгораться.

— Мы к ним, да?

— Не так быстро. Мы заночуем на этом берегу, а к ним завтра пойдем. Не боишься?

— Не-а, — Олин замотал головой.

Про ургатов говорили — огромные они, куда больше людей, и даже больше отца, у которого самого где-то затеялась капля ургашской крови. Но Янель-то совсем человек — высокий, сильный, храбрый… но человек. Только глаза золотые. А ургаты, говорят, лохматые, словно звери, говорят, у них клыки и даже рога! А еще говорят — чудеса всякие умеют творить! Удивительные чудеса… все же страшновато немного!

Но это завтра. А пока…

Олин снова зевнул, в седле его вечно укачивало. Который день в дороге, уж счет потерял! Кажется целую вечность. Весь мир успели объехать, от края до края. Сначала вниз, по щедро разлившейся Унгайке, аж до самой Адары — шумной и пестрой, остро пахнущей куркумой, анисом и свежей рыбой. Он сокрушенно шмыгнул носом — не разглядел толком, а жаль… когда теперь? Дорога мазнула краем у высоких городских стен и понеслась на восток, по каменистым предгорьям, где посуше… скакнула через быструю звонкую Айюнгель.

Обратно они поедут другим путем, через степь.

Снег, еще недавно лежавший ноздреватыми сугробами, растаял без следа, расползся пятнами и ушел под землю. Над бурой прошлогодней прелью дружно рассыпались крупные звездочки горицвета в нежной дымке молодой поросли, зазвенели лиловые колокольчики сон-травы, лениво покачивая головками на ветру…

Дзинь-дзинь-дзинь… Нет, это бубенчики в гриве Рахша позвякивают. Мерно, тихо. Глаза закрываются… туман ползет с реки…

Огромная рогатая рыбина плывет в тумане. Словно гора… нет! куда больше любой горы! Глазища у рыбины сверкают янтарем. А на правом роге лежит земля. Или на левом? Сквозь сон и не разобрать. Вот сейчас повернет рыбина, тряхнет головой, перебросит землю с одного рога на другой, земля легонько вздрогнет и настанет новый год.

— Ай!

Едва не соскользнул с седла вниз, но отец успел поймать подмышки, надежно обхватил рукой, прижал к себе. Тепло и уютно.

Рахш размеренно покачивался под седлом, словно та рыбина, такой же огромный, мощный — кит, а не конь. И все норовил перейти с шага на легкую рысь, тихонько пофыркивал, раздувая ноздри. Не терпелось Рахшу, кажется это светлячек-огонек на том берегу манил его. Но ослушаться отца не посмеет, идет ровно. Дзинь-дзинь… Это сегодня в честь праздника вплели бубенчики вместе алыми лентами. Красиво!

Скоро уже…

Он почти не помнил, как сняли с коня, уложили, укрыли одеялом. Очнулся лишь когда на небе сияли звезды.

— Приехали, да? — едва ли не подскочил на месте, понимая, что что-то прозевал.

— Тихо, — шикнул на него Роин. — Раньше глаза таращить-то надо было.

Роин сидел рядом, серьезно, сосредоточенно чистя саблю, хоть в этом и не было необходимости — сабля сверкала словно зеркало в лунном свете. Но ему было целых четырнадцать лет, и он впервые поехал с Янелем, как взрослый, как воин… ужасно гордился…

— Есть хочешь? — Роин протянул миску давно остывшей похлебки.

— Хочу.

Было не вкусно, но в животе урчало так, что сгодилось бы все.

Тихо, кажется все давно спали и только в стороне, у костра сидели трое. Олин попытался разглядеть — вон отец сидит к нему спиной, без кольчуги, в одной рубашке, рядом невысокий кряжистый Самил, отцовский сотник, а третий… сколько не приглядывался, так и не мог понять.

— Ургат, — серьезно шепнул Роин. — Недавно пришел.

— Да ну?

— Я те брехать не буду.

Ургат издалека казался чересчур маленьким и тощим, совсем не похожим на огромное лохматое чудище. Человек как человек. Хотя кто знает, какие они на самом-то деле, эти ургаты? Так захотелось подойти, рассмотреть.

Не успел, Роин поймал за шкирку.

— Куда! Ну-ка сиди. Только всякой мелочи там не хватало.

Олин хотел было обидится, но незнакомец у костра заметил его, что-то сказал, махнул рукой. Отец повернулся.

— Олин, иди сюда!

Вдруг стало страшно, до дрожи в коленках… он сделал шаг… Роин ощутимо пихнул в спину.

— Вон, зовут, слышь? Топай.

Пришлось идти.

Ургат был медно-рыжий, загорелый, с лохматой бородой и пронзительным взглядом золотых, сверкающих искорками глаз. Нет, совсем не чудище. Такого на улице встретишь — никогда не подумаешь! Точно ургат? Или Роин наврал?

— Ну, здравствуй, Олин, — тот кивнул приветливо. — Чего так смотришь? Боишься меня?

— Не-а! Чего тебя бояться?

Ургат ухмыльнулся и, кажется, остался доволен.

— Правильно. Тогда садись, — похлопал по земле рядом.

Серьезно кивнув, совсем как большой, Олин все же уселся поближе к отцу… на всякий случай. Потянул носом — у костра сладко пахло жареным мясом, так, что в животе снова заурчало. Вон, кролик лежит на блюде… Янель потянулся, отрезал приличный кусок.

— Держи.

Мясо было вкусное, сочное, пахнущее дымом и пряными травами — язык проглотишь! Но разве до мяса, когда тут такое?

— А ты правда ургат?

— Правда, — ухмылка гостя стала еще шире, он налил себе из бурдюка в опустевшую чарку, отпил, довольно причмокнув. — Меня называют Абу-Арджанг Ахмед Ибн-Сама Халид. Но ты можешь называть меня просто Ахмед… или Индра, — он хитро прищурился.

— А я Олианар Райгак.

— Я знаю.

Ужасно хотелось есть, ведь кроме пары ложек холодной роиновой похлебки с самого утра ничего во рту не было. Но вопросы не давали покоя. Индра вот тоже неспешно жевал мясо, внимательно и хитро поглядывал, словно чего-то ждал.

Олин не выдержал.

— А где у тебя шерсть лохматая, и клыки, и… — с набитым ртом разговаривать было не очень удобно, — и еще рога где?

— А что, рога обязательно?

— Ну…

— Эй, пэри! — Индра весело крикнул через плечо. — Милая, у меня есть рога?

Ветер отозвался звонким девичьим смехом.

— Глупый ты еще, — фыркнул Самил. — Разве в рогах дело?

— А в чем?

Ургат ухмыльнулся, отложил в сторону вино и еду.

— Смотри!

И легонько хлопнул в ладоши.

Раскат грома прокатился по небу, кажется рядом, над самой головой! да среди ясного-то неба! В лагере зашевелились, послышались приглушенные голоса.

— Тише ты, громовержец! — сердито буркнул Самил. — Сейчас всех перебудишь.

Индра и не стал обижаться, и сердиться тоже не стал, лишь снова ухмыльнулся. Олин смотрел не него заворожено, во все глаза.

— Это ты так, да? Правда?

— Ага, — довольно подтвердил тот, — хочешь еще? — и поймав на себе неодобрительный взгляд сотника, поспешно заверил, — да я тихонько, больше греметь не буду.

Потом потер ладони друг о друга, развел чуть в стороны и… у Олина аж дух перехватило — между ладонями с треском сверкнула настоящая молния!

— Ух ты! Колдовство!

— Ага, — согласился Индра, — оно самое. Нравится?

Ему, похоже, представление доставляло не меньше удовольствие.

— Еще?

В золотых глазах плясали озорные огоньки.

Мальчик закивал изо всех сил.

Индра снова потер ладони и начал медленно разводить. На этот раз молнии сверкали не переставая, одна за другой, голубые, ветвистые. Олин подался вперед, восторженно закусив губу. Вот кому скажешь — не поверят, что видел такое! Отец наблюдал спокойно, почти равнодушно, лишь в уголках губ мелькнула улыбка. И только Самил смотрел хмуро, словно на расшалившихся детей. Ну и пусть его! Тоже мне, он ургатам не указ — захотят, будут молниями сверкать, захотят — громом громыхать будут.

Молнии между тем закончились, Индра сложил ладони, словно пытаясь в них что-то спрятать, подмигнул со значением, и вдруг сквозь пальцы полыхнул яркий свет. Ладони медленно разошлись, и между ними, повиснув в воздухе, засиял маленький огненный шарик. Индра вытянул указательный палец, поднес к шарику, тот послушно пыхнул искорками. Потом медленно отвел руку в сторону — шарик полетел за пальцем, словно привязанный, туда-сюда, вверх-вниз! и даже когда Индра начал бешено выписывать в воздухе круги и восьмерки — шарик не сбился ни на миг. Потом вдруг резко замер у самого лица. Индра взял его другой рукой, подкинул, поймал… шарик прыгал с ладони на ладонь словно огненный мячик. Потом оказалось, что шарик не один — их два, потом три! Олин так и не смог уследить, откуда они взялись. Огоньки лихо плясали в воздухе волшебным хороводом.

Ух! И чего говорят, что ургаты зверюги страшные? Вон чудеса какие умеют! Таких чудес Олин отродясь не видел. Вот бы ему так научиться… он ведь тоже немного ургат.

— Ладно, — наконец сказал Индра, огненные шарики замерли в воздухе, — пожалуй, хватит на сегодня. Понравилось?

— Ага! Здорово! Мне бы так…

— Может и научишься, — хмыкнул Индра. — Вон, отец твой умеет.

Мальчик не поверил — как же? Ведь никогда раньше не видел. Янель пожал плечами и легонько хлопнул. Громыхнуло так, что заложило в ушах. Кони снова испугано взвились.

— Ишь! — буркнул Самил, впрочем без злости, скорее для вида, — не зря вас филистийцы вредителями считают. Расхлопались! Хватит лошадей-то пугать!

Индра рассмеялся, собрал шарики в ладонь.

— Так не зря ж считают!

Налил себе еще чарку. Они с отцом выпили.

А Олина скоро отправили спать.

Утро выдалось сырым, промозглым, дождик то начинал накрапывать, то снова переставал, солнце выглядывать пока не собиралось.

С того берега за отцом пришла лодка. Огромный страшный уграт сидел на веслах — лохматый и рогатый, как полагалось, тут уж не спутаешь. Только Олин отчего-то подумал, что громыхать так здорово, как Индра, лохматый наверно не умеет.

Индра тоже отправился на тот берег, сегодня он был совсем другой — серьезный и даже суровый с виду, вина не пил и фокусов не показывал, только хмуря брови обсуждал что-то в сторонке с отцовским сотником. Самил послушно кивал, ничуть не пытаясь ругаться по-вчерашнему или хотя бы возражать. Олин даже начал думать — все, что было ночью, ему приснилось.

Мальчика на тот берег не взяли, сказали сначала дела, а его как-нибудь в другой раз. Там не до фокусов будет. Ну и ладно, не очень-то и хотелось! Все чудеса он и так вчера видел. Олин весь день бродил по берегу и бросал камешки в воду.

И следующий день тоже.

Отца не было целых девять дней. И что на том берегу можно так долго делать? Впрочем, отцовские люди нисколько не удивлялись, «подожди — говорили они, — у князя Янеля дела». Наверно обычное дело…

Олин скучал. Пробовал сам научиться громыхать, как Индра, как отец, сидел часами у Сарасватки, хлопал в ладоши — ничего не выходило, только все руки отбил. Может нужно знать какой-то секрет? Может быть ургашской крови в нем слишком мало, и от этого ничего не выходит? В конце концов разочаровался, махнул рукой и решил бросить это дело, а потом спросить у отца…

Роину, вот, скучно не было, он целыми днями сидел в лагере и сосредоточенно вырезал из деревяшки лошадку — красивая лошадка выходила, словно живая, с тонкими ногами, крутой шеей и большими удивленными глазами. Даже грива заплетена в косички.

— А что? Надо же Нарке подарок привести, — говорил он.

Нарка — роинова сестричка, маленькая, вдвое младше Олина — ей всего-то три года. Смешная такая, конопатая и разумная не по годам. Они с Роином уже давно вдвоем остались, без родителей, без родных. Все кхаи степные, будь они неладны…

Наблюдать, как Роин мастерит лошадку было интересно, Олин садился рядом и подолгу не отходил, приглядываясь, стараясь не мешать.

— Хочешь, я тебе потом тоже такую же сделаю? — щедро предложил Роин.

— Конечно хочу!

И немного подумав:

— А ургата можешь вырезать?

Роин задумался, нахмурился.

— Могу. Но не буду. Не дело это.

Пришлось согласиться. Кто знает, вдруг ургаты обидятся? И ка-ак громыхнут по башке!

На девятый день, уже на закате, вернулся отец, удивительно загорелый, веселый, словно солнце на том берегу жарило во всю, не то что у них тут. Лохматые ургаты пришли вместе с ним. Один, рыжий, махнул Олину лапищей.

— Олин, ну-ка иди сюда!

Мальчик подошел. Голос у чудища был мягкий, глубокий и удивительно знакомый… В лапах ургат держал саблю в простых ножнах, без украшений.

— Я тебе подарок принес.

Голос у него… Олин так и застыл в изумлении.

— Индра?

Ургат ухмыльнулся, выставляя на показ здоровенные желтые клыки, покрутился, давая рассмотреть себя со всех сторон.

— Лохматый я тебе больше нравлюсь? А? Похож на страшного дэва?

И не дожидаясь ответа протянул.

— Вот, держи.

Сабля была тяжелой, Олин едва удержал в руках. Рукоять оклеена мягкой темной кожей, чуть теплая, словно живая. Взялся, осторожно потащил из ножен. Тонкая причудливая вязь на клинке, кажется буквы, но чужие, не разобрать… всего два слова… осторожно провел пальцем, шевеля губами.

— Вырастешь, прочитаешь, — пообещал Индра. — Это хорошая сабля, береги ее.

3. Что будет. Терпкий запах мирта

Там, вдали, у горизонта, мелькнул огонек.

Земля? Нет, показалось… рано еще, до земли почти сутки пути, даже при попутном ветре.

Пентера легко, словно на крыльях летела к родным берегам — не терпелось ей, соскучилась. А ветер помогал — раздувая щеки дул в паруса, не ослабевая, не сворачивая. Он и не ослабеет, я точно знал — донесет нас, и лишь потом полетит по своим делам.

— Спасибо, Вайю, — шепнул тихо.

Не знаю, услышал ли он. Я никогда не умел разговаривать с ветром по-настоящему. Да и у илойских ветров другие имена… не важно. Пальцы до боли впились в изогнутый рог акростоля. Там, впереди, за горизонтом… совсем чуть-чуть осталось!

— Лин!

Это Дэнтер подошел, хлопнул по плечу. Ухмыльнулся.

— Не терпится?

Я кивнул.

Нестройный хор с кормы распевал победные песни.

Эту войну я пережил только потому, что мечтал вернуться. Не мог не вернуться. Каждую ночь видел во сне, как протягиваю руку к высокой кованой двери с затейливым узором, и пальцы вздрагивают, скользя по бронзовым завиткам… как открываю, переступаю порог… дыхание срывается от нетерпения и счастья. Домой! Да, я видел это каждую ночь! Видел, как Эдэя бежит ко мне, как сияют ее глаза, как ловлю ее в объятья и прижимаю крепко… зарываюсь носом ее волосах… жасмин и сандал… и голова идет кругом! И подхватив на руки, несу в спальню — зачем тянуть! Каждую ночь… видел… как дети прыгают вокруг, я раздаю им подарки, рассказываю про бессчетные заморские чудеса, а они смеются… А Луций уже совсем большой, тяжелый, его уж и не подкинешь так легко, как раньше, под самые небеса. А маленькая Юлия стала совсем красавицей. А Марк…

Нет, я не знаю как это будет. И не хочу знать наверняка. Я просто хочу вернуться, только и всего. Домой. В Илой, великий вечный город на семи холмах.

Да, я давно стал называть Илой домом, сначала громко — для других, чтоб поверили, потом шепотом — для себя, когда поверил сам. Двадцать лет — большой срок, почти половина моей жизни, успеешь привыкнуть и поверить. А я так хотел поверить! Как иначе?

Ведь я солдат, мне нужно куда-то возвращаться. Каждый раз.

Мне нужно знать, за что я дерусь.

Иначе нельзя, не справиться, не вытянуть… За страх и за деньги доблести не бывает. Я не верю в это. Только лишь за свой дом, свою землю, свою семью… Иначе храбрость, лишившись опоры, рискует сорваться в безрассудную глупость… или трусость — как повезет. Остается лишь выгода и холодный расчет…

В илойской армии никогда не было наемников — опытных и расчетливых, и никогда не было рабов. По расчету, за деньги, из страха люди способны сделать все, что в их силах. Да, все так. Но за свою землю, свою семью — готовы вдесятеро. Невозможное сделать готовы. Невзирая ни на что. В илойской армии всегда были лишь те, кому есть за что сражаться и что терять. Только так.

Не за себя — во славу Илоя! И гордится победой!

А я…

Закрываю глаза.

Дэнтер щурится, вглядываясь вдаль.

— О чем мечтаешь, Лин?

— Мечтаю? Поскорей на войну, — говорю честно.

Он даже не усмехается. Даже не удивляется.

Он знает.

* * *

Поскорей на войну. О чем мне еще мечтать?

Вернулся.

Ушел.

Сижу один на берегу.

Они обещают триумф…

Моя пентера тихонько качается на волнах, блаженно трется боком о родной причал и плещется сонно, разметав, словно простыни, морские шелка. И вздрагивает, едва-едва… Устала, милая? Тише, тише, все хорошо, все давно позади. Что ж тебе снится опять, моя хорошая, что не дает покоя? Те далекие берега? Так они навсегда остались позади, далеко за кормой. Мы с тобой вернулись. Домой вернулись.

Домой…

— Ты жалеешь, герой?

Соленый морской ветер облетает вокруг, едва касаясь крылом тяжелых складок тоги, шуршит золотым песком и садится рядом.

— Ты все еще жалеешь о прошлом? — спрашивает он.

Молча смотрю в сторону… что сказать? Сколько искал, но так и не смог найти ответа на этот вопрос. Мне ли жалеть? Я илойский консул, богоравный герой, бешеный Атрокс, грозный сокрушитель Самата, любимец народа, почтенный муж и отец троих детей. Мне ли?

Всю жизнь я шел к цели, к славе! Не замечая ничего на своем пути. И вот пришел…

Я так многого хотел. И получил все, даже больше, чем мог получить. Вот мой роскошный дом на Эсквилине, вот мои корабли у причала, вот мои легионы, готовые, хоть сейчас, снова кинуться в бой, и не задумываясь отдать за меня жизнь, всю, без остатка. Моя слава… Эх, слава… да, что с того.

Поскорей на войну! Не за славой — там проще.

Никто не виноват, кроме меня.

А воздух прозрачен и свеж до серебряного звона, наполнен, словно янтарным медом, шуршанием волн, треском цикад и терпким, чуть горьковатым, запахом мирта с каменистых склонов; острые верхушки кипарисов тонут в бездонных небесах средь россыпи звезд… я ведь успел полюбить их, эти кипарисы. Когда успел — вот бы знать. Все эти годы я только и делал, что бежал отсюда прочь, в поход, на войну, хоть куда! Лишь бы не задерживаться дома слишком долго.

Обмануть самого себя.

Уйти, чтобы вновь мечтать вернуться.

Я не могу…

* * *

Тихий скрип песка вдалеке. Старческие, шаркающие шаги. Можно даже не оборачиваться, я и так знаю.

— Размышляешь о вечном, герой? — тень ехидной усмешки скользит в голосе, но только тень, Маэна пришел не за этим.

— Размышляю, — покорно соглашаюсь я, и он вздыхает.

— Эх, герой! Тебе бы не здесь сидеть надо, а спать, утомившись, в объятьях жены. Или какой-нибудь страстной красотки, на худой конец.

Он все же усмехается, но по-доброму, и чуть-чуть грустно. Кряхтя, опускается на землю рядом со мной, вытягивает костлявые ноги в высоких калцеях красной кожи, и двое сопровождающий его детин, сопя, топчутся в кустах — не охрана, нет, я знаю, просто у Маэны слабое сердце, он боится далеко ходить один.

— Не спится, — пожимаю плечами.

— Бывает, — соглашается он.

Небо скоро начнет сереть. Ветер осторожно шелестит в зарослях мирта…

— Я выиграл очередную войну, — говорю тихо.

Так вышло, что Маэна единственный из них, кто понимает. Поэтому, вздохнув, добавляю еще:

— Очередную чужую войну.

Да, он понимает. Качает головой.

— Эх, Райгак! — говорит он, — молись всем богам… молись всем богам, которых только знаешь, чтобы не пришлось выигрывать свою.

Единственный, кто называет меня моим именем. Еще, разве что Дэнтер, но Дэнтер не в счет… Все остальные предпочитают избегать чужеземных слов, придумывая свои — простые и понятные, как кличка верному псу. Маэна — нет, и я благодарен ему, это помогает помнить.

Смотрит… пристально, в глаза.

— Усердно молись.

Я вздрагиваю… нет, только сердце вздрагивает от этих слов, и замирает. А я все так же сижу, почти безразлично, кручу между пальцев сухую травинку. И Маэна сидит рядом. Молчит, хоть и пришел поговорить, и я молчу… Только волосы на загривке медленно встают дыбом, щетинятся, и где-то глубоко внутри ворочается зверь.

Свою войну!

Моя война проиграна слишком давно, еще до моего рождения. Мои деды ее проиграли, не устояли перед мощью Илоя. Да и кто бы мог устоять? Илой не проиграл ни одной войны, битвы — случалось, но войны — никогда. И так будет. Двадцать лет честной службы заставили меня окончательно поверить в это. Та, давняя, война была проиграна, еще не начавшись. Не я ее проиграл, но разве важно?!

Так было!

Я все еще слышу далекие отголоски, сейчас уже тихо, едва слышно, словно шорох песка. Раньше было иначе. Громче. Я слышал рев надвигающейся бури. Но буря прошла стороной? Или это я прошел мимо?

Скорее я. Пытался пройти. Но разве от бури уйдешь?

Серебряные колокольчики тревожно звенят на ветру.

Зачем ты пришел, Маэна?

— Аттиан давно выступает за то, чтобы по окончанию консульского срока назначить тебя микойским наместником. Ты слышал, Райгак?

Он говорит медленно, старательно, официально, он не может иначе, он боится. Прежде всего — себя боится, этот старый седой цензор Овий Маэна Проб, некогда величайший из полководцев. Кроме самого себя, ему некого больше бояться. Как, пожалуй, и мне.

Да, конечно слышал — меня назначат. И я соглашусь. Бесполезно отказываться, да и зачем? Все равно не смогу стоять в стороне, не умею. Как не умею быть благоразумным в таких вещах. Но лучше сам, своими руками — не на кого потом пенять… Двадцать лет чужих войн! Я так устал.

И ветер гудит, нарастает, набирает силу, и бьет в спину колючим песком… он всегда бьет в спину, этот ветер.

Маэна пытается заглянуть в мои глаза. Ургашские, золотые, нечеловеческие глаза на человеческом лице. Он всего лишь хочет знать — как будет. Знаю ли я?

— Думаю, от тебя потребуют еще одной войны, — тихо говорит он.

Я тоже так думаю. Нет, уверен — они потребуют. На сей раз — своей! Только я вдруг окажусь на чужой стороне. Какую бы сторону не выбрал — все равно окажусь на чужой. Так уж вышло. Так уж я выбрал, давно.

Это будет последняя война. Моя война. Я знаю, сейчас огонь загорается в моих желтых глазах, огонь разливается в крови, и кровь вскипает. Я готов! Я буду сражаться. И победа будет за мной.

Так будет.

Не гадать, знать…

* * *

Завтра будет триумф!

И начало его возвестят медные трубы. Я уже слышу их рев. Это рев бури!

А может, просто рев саматских слонов.

Слоны идут мимо нас, степенно громыхая роскошью золотых украшений.

— Красотища! — шепчет юный Гай, стоящий рядом. Заворожено, с придыханием, как умеют лишь дети. Он молод, ему едва девятнадцать лет… Гай был со мной в Самате, он видел там этих слонов. Только без золота. В бою. Когда эта махина на всем скаку, с чудовищным ревом прет на тебя, и дрожит земля…

— Вот это да! — восхищается Гай.

Память — хитрая штука. Он слишком молод, ему легко забыть.

Зато помню я. Много. И не только слонов.

Илой третий день гудит разноцветной шумной толпой, не умолкая ни на миг. Победные крики солдат и переливчатые напевы кифар, дивный аромат благовоний и тяжелая вонь громадных саматских слонов, бряцанье доспехов и блеск золота. И голова гудит.

Все это время я жду, старательно принимая на поздравления и изнывая от скуки.

От грома труб звенит в ушах.

— Ты величайший герой, Атрокс! — шепчет Гай. — Куда бы ты не пошел, я пойду за тобой!

— Я бы пошел домой.

Ему все равно. Он даже не слышит. Мимо него гарцуют чудесные кони, все в перьях и славе. Золото слепит глаза. И пурпур знамен куда алее пролитой крови, даже своей. Длинноногие жирафы, верблюды, шакалы и тигры… тигры в клетках. За ними пленные в клетках. В той, что побольше — дочери царя, в той что поменьше — сыновья… мало осталось сыновей, было семеро, осталось двое, малолетних детей… За ними сам царь, когда-то великий Массиниса, теперь просто безымянный сутулый старик, чем-то неуловимо похожий на старого Маэну, у него дрожат руки и еще больше дрожит голова на тонкой шее. Он затравленно озирается по сторонам, и толпа приветствует его громкими криками. Толпа рада видеть побежденного царя.

За царем еду я, и толпа приветствует меня тоже.

Разницу сложно углядеть — сегодня удачный день, и они рады всем.

Но мне плевать.

Сегодня я — бог! Четверка белоснежных коней вышагивает степенно и ровно, алая тога спадает тяжелыми складками дорогого шитья, и густо намазано алым лицо, озаренное гневом. Золотой венок над моей головой, и ликторы с фасциями — за спиной.

— Аве, Атрокс! — неистово ревет толпа.

— Ты всего лишь человек, ты смертен, — шепчет раб на самое ухо.

И я смеюсь.

Я бог, сам Юпитер. Я император. Всего лишь на день, всего лишь фарс — кому знать это, как ни мне. Но все же, капля ургашской крови не дает мне быть до конца человеком. Кому знать, как не мне — я бог!

Моя армия вступает в Илой, проходя в деревянные врата, очищаясь от скверны прошлых побед. Мы вступаем… Большой Цирк, Боариум, Велабр меж крутых склонов Палатина и Капитолия, Илойский Форум и храм Диоскуров… Нет, меня уже давно не повергает в трепет их величие. Я проезжаю мимо. Я вижу узкие грязные улочки, прихотливо петляющие, упрямо карабкающиеся вверх, к роскошным дворцам. Я видел улочки более прямые и чистые, я видел дворцы… я видел многое. Двадцать лет…

Я устал.

Жара. Краска едва не течет по лицу и по спине течет пот. Еще немного, и шерстяная триумфаторская тога промокнет насквозь. Жара и скука. Голова трещит от рева толпы. Скорей бы закончилось…

— Ты смертен, — шепчет раб.

Я киваю — воистину так. Я смертен. Если не жара, то грохот и вопли добьют меня.

Мне еще предстоит заколоть белых быков, как будто без них я пролил мало крови. Не так, все не так. Даже имя мое потом в списках запишут — Олинар Атрокс Кадарский. Буду долго смотреть и не верить — неужели это мое имя? Да, теперь еще и Кадарский, в честь побед в северном Кадаре и Самате. Когда-то я был Олианар Райгак… Совсем чужой триумф.

Юный Гай скачет где-то позади, счастливый, машет кому-то рукой… пожалуй, я немного завидую ему.

Эх, скорей бы…

Только поздно ночью удалось незаметно выбраться с этих торжеств, разыскать Дэнтера Луциана, прошедшего со мной плечом к плечу едва ли не все войны, кроме разве что той…

— Хочу напиться сегодня, без лишнего шума, — сказал я. — Пойдешь со мной?

Он нахмурился, смерил меня взглядом с головы до ног, потом кивнул.

— Пошли.

И мы пошли. Я знал одно хорошее место на Субуре — здесь подают вполне сносное вино и не задают лишних вопросов, предпочитая не замечать. Я приходил сюда и раньше, когда домой идти не хотелось, а мне редко хотелось домой. Как сейчас. Прости, Эдэя, милая, ты тут не при чем, просто это не мой дом… и я уже пьян.

Мы долго трепались о всякой ерунде, вспоминая былые времена, когда Дэнтер наконец не выдержал, стукнув тяжелой кружкой о стол.

— Ну давай, Лин, ты хотел поговорить. Выкладывай, — потребовал он.

И я выложил. Ох, как выложил! Не помню что, помню лишь — выложил все как есть. Он конечно выслушал и понял меня. А на утро, по привычке, оттащил домой.

Так было…

Но ведь было иначе…

4. Что было. Золотые орлы

Так давно, что кажется не со мной.

— На нас неслась тысяча слонов!

От пьяных возгласов содрогались стены.

Мы с Кенеком сидели в харчевне Косого Вально, что на Подгорной у торговища, и самозабвенно слушали россказни илойских солдат. Этих троих раньше не видели, говорят — приехали только вчера, вместо ушедших на пенсию стариков, и говорят — только что с войны. Шумные, загорелые, у одного страшный шрам через всю щеку, рассказывает — сам Гасдрубал ему… ага, как же. Но слушать все равно интересно.

Илойцев у нас в Хатоге было не много, лишь одна проконсульская когорта — больше здесь и не требовалось, обходились своими силами. Да больше и не прокормить — городок маленький, хоть и столица. Шли разговоры, чтобы прислать легионы и отправить их в степи, кхаев гонять, а то обнаглели, собаки, так и лезут. Но пока не прислали. От Илоя мы далеко, и им до нас никакого дела. Вот Самат или Филистия — другое дело, а у нас что? Дыра-дырой… Все что было когда-то — давно вывезли…

У нас и новые легионеры — событие!

Того, что со шрамом, звали Луций Фален, он уже прилично набрался, и с каждой кружкой число убитых врагов неуклонно росло. Он уже, едва ли не в одиночку, выходил против тысячи. Конечно я не верил, но все равно завидовал, хмель далеких побед кружил голову. Этот Фален был не на много старше меня, он был простым солдатом… но он видел висячие сады Ашундагана, золотые дворцы Самата и псоглавцев Ларна, видел моря, горы и бескрайние пески. А что видел я, княжеский сын? Грязные улочки родной Хатоги, покосившийся детинец соседней Нарусти, с маленькой башенкой у ворот… леса, леса, снова леса, да еще степи и дикие кхаи, скачущие по ним. Больше ничего.

Блаженненький Ирген, у храма илойской Минервы, снова орет о конце света, «вот-вот!» — орет… хоть бы настал, что ли! надоело…

Я бы все отдал, лишь бы увидеть Самат!

И я отдал… И Самата больше нет — я сровнял его с лицом земли. Я! Сровнял.

А тогда — красный солдатский плащ был пределом мечтаний. Но я микоец, мне закрыта дорога в легион, куда берут только истинных граждан Илоя. Мне — разве что в союзнические войска, да и то — в том случае, если война будет у нас, с кхаями, будь они не ладны!

Кхаи — невысокие коренастые степняки, темноглазые и темнолицые, кхайранги — сайеты, кайяты, джайуриты… их тьма. Во Фрамии, к западу от нас, да и у нас последнее время, их называют орками, а еще — дэвами… Хотя нет, дэвами раньше у нас называли только грозных ургатов, с Дымных Озер. Кхаи так, меньшие братья. Да и кому они нужны…

Настоящая жизнь — не здесь…

— На нас неслась тысяча слонов! — орал Фален, грозно потрясая в воздухе опустевшей кружкой, — но мы не дрогнули! Я насадил троих на свое копье!

Я завидовал! Как же завидовал! И готов был поверить, что их можно вот так — на копье… Готов был поверить каждому, ведь тогда еще так мало видел сам. Конечно, потом я узнал, что слонов было восемьдесят, а вовсе не тысяча, и с их наступлением велиты дружно ушли за первую линию тяжелой пехоты — обычный маневр. Но разве это имело значение?! Я тоже хотел туда, на войну! Хотел великих побед, а не мелких стычек с вороватыми шайками степняков. Побед и славы! Кто бы не хотел?

— Пойдем, а?

Кенеку давно надоело.

— Иди, если хочешь. Я еще посижу.

Он обреченно махнул рукой.

Я просидел в харчевне пока не ушли илойцы. Долго бродил потом по городу не находя себе места, и всю ночь не мог заснуть.

Неужели вся моя жизнь пройдет здесь, вот так?

Даже у отца было что-то, а у меня… у меня ничего не осталось.

Отец умер давно. Ушел в очередной поход и не вернулся. Так трудно было в это поверить, я все ждал, думал вдруг вернется… да что ждать? Мать ждала. И долго плакала по ночам, а днем все смотрела в окно. Осунулась на глазах, стала похожа на тень, так и не смогла смириться… Год назад я остался один. Старший и единственный в семье. В наследство — лишь горячая кровь и сплошные долги. Последнее — дом в Хатоге, и тот обещают забрать… А ведь когда-то наш род был едва ли не самым влиятельным… обширные плодородные земли к югу от Осты… но с тех пор, как Микоя стала илойской провинцией, все перевернулось с ног на голову. Не все сумели приспособиться к новой жизни. Отец не смог. Дурная ургашская кровь? Может быть. Многие считали именно так.

Вместе с отцом ушли чудеса из моей жизни. Я даже начал думать, что все это было не правдой, что так не бывает, никаких молний и огненных шариков в ладонях. Детские сказки и детские сны. Просто не может быть правдой. Ургатов я тоже больше не видел. Как-то пытался добраться до Сарасватки, но в степях слишком много орков, а у меня слишком мало людей — почти не осталось теперь, больше нечем им платить… Первое время еще держала память об отце, но потом… надо на что-то жить, кормить семьи… Глупо кого-то винить, я все понимаю.

Только сабля осталась. Напоминанием.

«Будь верен» — написано на ней, пехлеви — далекий парский язык… я прочитал. Но так и не смог понять — кому и чему должен быть верен. Да и я ли? Может быть старый владелец написал что-то для себя. Он-то знал, а мне уже не узнать.

Впрочем, не до глупых вопросов теперь стало.

Для такого как я лишь один путь — бесконечные походы под чужими знаменами. Того же Косака, например, он хорошо платит. Да, пожалуй, получше, чем другие… Едва хватает сводить концы с концами. И больше мне тут надеяться не на что, Микоя — далекая, бедная провинция…

А я так хотел увидеть весь мир, как тот Фален в харчевне. Стоило теперь закрыть глаза, и я видел как сверкают под нестерпимым южным солнцем золотые орлы, как возбужденно трепещут знамена, как ревут слоны и сталь звонко звенит о сталь, ломаясь с яростным визгом. Конечно я хотел этого!

Всю ночь ворочался, не в силах уснуть.

А утром не выдержал, и едва взошло солнце — пошел просить илойского гражданства.

Прямо к проконсулу.

Будь что будет! Хоть простым солдатом в легион. Хоть куда. Лишь бы взяли! Дома мне нечего искать, а там… Будущее вдруг засверкало чудесными огнями, где-то вдалеке, стоит лишь протянуть руку…

Конечно, меня не пустили дальше ворот.

— Куда прешься, скотина! — орал на меня лысый раб с волосатой бородавкой на носу, — господин не может тратить время на таких, как ты. Убирайся!

— Я князь! — изо всех сил старался выпятить грудь и расправить плечи, но впечатление сильно портили дырявые сапоги.

— Да какой ты князь, грязная свинья! Посмотри на себя!

— Я князь! Олианар Райгак!

Меня не пустили, и я готов был провалиться сквозь землю.

И тогда я возненавидел весь Илой. Каждого из них. Этих надменных, спесивых людей в причудливых тогах, властителей мира. Но как же хотел однажды стать одним из них!

И я стану, я верил! Может ли быть иначе?

* * *

Нарка нагнала меня у дверей дома.

— Олинок, ты чего это, а?

Наверно я выглядел не важно, она смотрела на меня прикусив губу.

Маленькая, угловатая, нескладная девчонка… Роинова сестричка. Нарка — лучница. В ней так странно сочетались крепкие, жесткие, по-мужски жилистые руки в белесых шрамах от тетивы и курносый нос, усыпанный смешными веснушками… голубые, ясные, словно весеннее небо глаза, насмешливо и вместе с тем доверчиво глядящие из-под тонких бровей.

Потом мы лежали на сеновале, и сухие травинки привычно кололи шею. Нарка лежала на мне, подтянув под себя локти, терлась щекой, словно кошка, довольно мурлыкая. Я обнимал ее, а рыжие кудряшки щекотали лицо, пахли земляникой и сладким клевером с полей. Я рассказывал про Самат и про слонов, а она терпеливо слушала, заглядывая мне в глаза. Моя Нарка.

— Однажды, я обязательно уеду отсюда, — уверенно говорил я.

— А как же я? — спрашивала она, приподнимаясь, чуть упираясь локтем в мою грудь.

— Ты поедешь со мной.

Конечно, я и не сомневался тогда, рисовал ей чудесные картины, далекие земли… Она не спорила, она тоже не сомневалась. Только в другом.

— Олинок… — шептала она. Ее губы были мягкие и теплые, она грустно гладила меня ладошкой по плечу, и прекрасно знала, что никуда не поедет. Она и не хотела ехать, слоны ей были не нужны. Только я ей был нужен.

А я уже видел, как иду с триумфом по чудесным улицам Илоя.

— Аве, Райгак! — неистово ревет толпа.

Однажды так будет!

Я всем сердцем верил в это.

5. Что будет. Цветы в перестиле

После триумфа будет похмелье.

Я открываю глаза, и первое что вижу — осла. Его бронзовая морда злобно скалится на меня с изголовья кровати, вздернув губу так, что все зубы можно пересчитать, уши прижаты… Да, я дома. Помнится, я сам выбирал эту кровать, здесь еще много всего: серебряная накладка на подлокотнике — сатиры и менады средь виноградных лоз. Сатиры здорово похожи на наших кхаев, только у них еще копыта и маленькие рога, у кхаев я рогов не видел. А менады… менады, наверно, тоже на кого-то похожи, не знаю. Но вот маленький серебряный бюстик вакханки в лохматой шкуре всегда напоминал мне Нарку. Из-за него и купил. Просыпаться рядом…

Тряхнул головой. Ох, голова-то трещит. Кое-как поднялся на ноги.

В атрии было светло. Свет щедро лился сверху, слепя глаза, играя в воде тысячей крошечных бликов. Я подошел, опустился на колени, плеснул в лицо. Лучше не стало. Ладно…

Рядом, прямо на полу, раскатисто храпел Дэнтер, заботливо укрытый одеялом. Это наверно Эдэя принесла, накрыла — умница. Хотя Дэнтер, конечно, обошелся бы и так. До сих пор удивляюсь, как ему удается таскать меня домой после пьянок — я почти вдвое крупнее… упрямый малый.

Зачерпнул еще пригоршню воды — прохладная, чуть сладковатая на вкус… Слуги опасливо косились на меня издалека, и я махнул им, чтоб убирались. Ничего сейчас не хочу. Посидел немного, привалившись к колонне спиной.

Маленькая Юлия серьезно ковыряла что-то в ткацком станке, завязывая, закручивая тонкие нити, сосредоточенно пыхтя и высунув язык. Вот сейчас мать придет, всыплет ей, козявке. На меня Юлия обращала внимание не больше, чем на спящего Дэнтера. Да что там… когда я уходил, ей и года-то не было, а сейчас уже, кажется, три… да… надо чаще бывать дома.

Вот сейчас немного приду в себя…

Эдэя занималась в перестиле цветами. Розы, лилии, ирисы, маки, маргаритки и душистый горошек, который она сама когда-то привезла с родной Корсы, два куста мирта у воды и колонны, увитые плющом — наш дворик благоухал, словно чудесный сад. Она любила проводить здесь время.

Высокая, стройная, даже после рождения троих детей, полногрудая… прекрасное лицо в обрамлении каштановых волос, так и не тронутых сединой, словно время не посмело приблизиться. И все такой же пылающий взгляд. Длинная туника оливкового цвета с тоненьким пояском… Я каждый раз, словно впервые, любовался ею.

Марк сидел рядом с матерью, и что-то серьезно рассказывал ей. Увидев меня — тут же вскочил, одарил пренебрежительным взглядом… Он уже совсем взрослый, мужчина, ему двадцать три, и он совсем не похож на меня — невысокий, темноволосый, тонкие правильные черты лица, скорее похож на мать. Только золотые ургашские глаза достались в наследство. И Марк всем сердцем ненавидел эти глаза, за то, что они так бесстыдно, без всяких сомнений, делали его моим сыном. А он так хотел об этом забыть. Он хотел бы другого отца.

— Проснулся, триумфатор, — Эдэя тепло улыбнулась. Так захотелось подойти и обнять ее…

Не подошел.

— Проснулся.

Марк буркнул что-то неразборчивое сквозь зубы, Эдэя что-то шепнула, покачала головой. Похоже, я помешал им.

— Ты видел, Олин, сколько к тебе посетителей? Они ждут с самого утра у дверей, а ты все спишь. Я попросила прийти их к обеду, но некоторые все равно остались.

Она весело усмехнулась, склонила голову на бок, разглядывая меня.

— Ты стал такой влиятельной фигурой.

Я скривился. Влиятельной фигурой? Может быть стал. Мои солдаты пойдут за мной куда угодно, они верят мне, слишком много побед на моем счету. Солдаты — это сила. После победы над Саматом — я действительно великий влиятельный человек. Вот только мало кому в сенате нравится подобный расклад. Я даже не чужак, даже не варвар — я хуже… Я не вполне человек.

Но пока я грозный бог и добываю Илою победы, одну за одной — они не посмеют смеяться в глаза. Лишь шепотом, за спиной…

Я так устал.

Это не мой дом. За все эти годя он так и не стал моим.

Нет, издалека, из-за моря, все казалось иначе. Всю долгую зиму в Самате я мечтал, как вернусь, переступлю порог, как буду обнимать жену и играть с детьми. Мне казалось — нет счастья больше. Мне казалось — мой дом! Но стоило вернуться… Маленькая Юлия даже не замечает меня, семилетний Луций смотрит с почтением, отстраненно… Эдэя…

Не правильно все вышло.

Эдэя ждала меня за ткацким станком у очага, как и положено хорошей жене. Она знала, что я приду, весь город знал! Когда армия возвращается с победой домой — знают заранее, встречают цветами. На кухне для меня уже готовили обед… Дверь отворилась легко, без скрипа. Эдэя вздрогнула, поднялась мне на встречу и тут же замерла, словно статуя. Такая же бледная.

— Я вернулся! — громко сказал я. Вышло фальшиво.

— Здравствуй, милый, — тихо-тихо шепнула она, почти беззвучно, одними губами.

Потом я пошел искупаться и переодеться с дороги.

Все не так.

Меня всегда манили далекие огни, мерцающие где-то там, на том берегу. Я стремился к ним, лез напролом, не замечая преград, не замечая ничего вокруг. Но стоило пересечь реку, и оказывалось, что огни снова на той стороне…

Уйти, чтобы мечтать вернуться. Вернуться, чтобы стремиться уйти.

— О чем мечтаешь, Лин?

Значит Микоя, степи. Меня хотят сослать с глаз. Они правы, лучше сослать. Я бы и сам уехал с удовольствием — Илой слишком шумный, слишком суетливый, слишком напыщенный город для меня. Уехал бы. Только зря они хотят войны там. Я не умею быть благоразумным. Никогда не умел…

Эдэя… легкая тень тревоги в ее глазах, или мне показалось? Она отвернулась, словно вдруг вспомнив, что занята.

Марк отчетливо скрипнул зубами.

Я помешал… Сейчас уйду.

Аттиан приглашал меня сегодня зайти, поговорить.

Что ж, так и пойду. Вид сейчас как раз подходящий для подобных визитов — помятый, небритый, местами даже заляпан грязью, видимо вчера по дороге извалялся. Пусть знает, с кем имеет дело — с диким варваром. Я могу быть страшен. Пусть видят то, что видеть хотят.

— Олин, — Эдэя догнала меня у двери, — будь осторожен.

До этой минуты я думал — мне нечего бояться, нечем пугать.

* * *

— Мой дорогой друг! — увидев меня, Аттиан воссиял, словно новенький золотой денарий, и дикость мою оценил по достоинству. — Я так рад видеть тебя. Проходи, прошу.

— Ты хотел поговорить?

— Ты не меняешься, Атрокс! — он рассмеялся, разводя руками.

— Не меняюсь, — согласился я.

В доме было прохладно и тихо, Аттиан, как никто другой в Илое, ценил покой. И я безмерно за это ему благодарен, а то голова… Сходу плюхнулся на невысокую кушетку, пододвинул поближе изящный столик — вино, фрукты, тминное печенье на золотом подносе.

— Ты хотел поговорить? — повторил я.

— Хотел.

Он уселся напротив и с интересом разглядывал меня. Есть не хотелось, совсем, до тошноты… но печенье все равно взял, захрустел, отломил маленькую веточку винограда.

— Мы ведь друзья, Атрокс, разве не так? Мы так давно не виделись, я всего лишь хотел побеседовать, послушать о твоих новых победах. Может расскажешь?

— Я их победил, — серьезно кивнул, и на этом закончил. Потом налил сам себе вина, не дожидаясь услужливости рабов, покрутил в руках кубок и выпил залпом. — Прости. Устал после вчерашнего…

— Я вижу!

Аттиан довольно ухмыльнулся, откинулся назад, чуть прищурив глаза.

— Ты великий человек, Атрокс, народ любит тебя.

— Неужели?

Он отмахнулся, сделав вид, что не заметил сарказма.

— Конечно. Ты совершил столько побед — в Самате, в Нипуе, в Филистии, мне не хватит дня, чтобы пересказать все твои заслуги. Подобно великому Сципиону, ты навечно оставил свое имя в истории Илоя, а народ любит победителей. Ты же знаешь…

— Да, я знаю.

Он недоверчиво дернул бровью. Все та же спокойная расслабленная поза, но глаза впиваются цепко, дырявят насквозь.

— Что собираешься делать после окончания срока?

Я небрежно пожал плечами и налил еще вина.

— Да ведь долго еще… Но хочется уехать, знаешь… куда-нибудь в деревню. Шумно у вас тут, беготня, толкотня… Наверно старый я стал, мне бы в тишину, на природу. Устал.

Аттиан чуть прищурился.

— Думаю ты слышал, Атрокс, тебе хотят предложить Микою. Ведь слышал? И я полагаю, сенат проголосует большинством.

Я кивнул.

Да, еще я слышал как в Микое обстоят дела — задержки зерна, налоги собираются с трудом, молодой хатогский князь Петер Косак, сын Рамеля, едва ли не напрямую выказывает неуважение наместнику… Посмел бы он Маэне тогда высказать! Тот бы его быстро свернули в бараний рог. А тут? Не могут? Не хотят? Рано или поздно что-то должно случиться, отношения все напряженней с каждым днем. Я не мог понять только одного — на что надеется Микоя? Либо молодой Косак совсем дурак и не понимает с какой силой связался, либо он задумал что-то такое… или не он? я даже боялся предположить. Илой, при случае, легко сровняет Микою с лицом земли, как сровнял Самат. И камня на камне не оставит. Только здесь будет куда проще.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это был именно ты, Атрокс, — он смотрел на меня и чуть ухмылялся, уголками губ. — Ведь это твоя страна, ты знаешь ее как никто другой. Я думаю, ты можешь навести там порядок?

Порядок? Мороз по коже от таких слов, особенно если правильно понимаешь, что они значат. Будет война. Косак вот-вот окончательно нарвется и мне придется применять силу.

Против своих.

— Мне бы хотелось оставить наконец все это и просто пожить… — я состроил самую несчастную рожу, на какую только был способен. Аттиан рассмеялся.

— Ну, неужели я должен уговаривать тебя? Еще одна маленькая война…

— Война? — натурально удивился я.

— Да, война. Совсем маленькая война. Раз ты все равно будешь там, то неужели откажешься помочь своим землякам. Там, говорят, ваши орки совсем обнаглели.

Он пристально смотрел на меня, ждал. Орки значит? Мне дадут войска, легион или даже два… Значит Аттиан считает войну неизбежной? Действительно войну? И вместе с орками, ну так, за одно… Но почему я? Неужели никто больше не способен справиться с кучкой микойцев, раз Аттиан готов рискнуть и послать меня против своих? Зная, что я могу выкинуть какую-нибудь глупость. А ведь я выкину.

Сложно поверить, но я видел как он волновался сейчас — напряженный взгляд, едва подрагивают кончики пальцев… Я слишком хорошо его знал, чтобы видеть. Странно…

Аттиан ждет. Я не спеша налил еще вина и взял печенье… Вздохнул.

— Конечно! — сказал, почти улыбаясь. — С удовольствием. Как не помочь?

Что-то неуловимо изменилось в его взгляде.

— Я думаю… — Аттиан взял паузу, сверля меня взглядом, — я думаю, пришла пора наконец перебить их всех.

— Всех так всех, — серьезно согласился я, громко, с выражением икнул. Вот значит как? Все еще хуже?

— Атрокс?

— Да?

— Ведь ты понимаешь, о чем я говорю?

Я поднял бокал.

— Твое здоровье!

Всех, значит и кхаев, и ургатов — еще бы не понять! Только чего он ждет от меня? Чтобы я начал сейчас кричать, спорить и доказывать? Зачем? Это не принесет пользы не ему ни мне. Или я действительно чего-то не понимаю. Или ему просто интересно, как я себя поведу?

— Ты думаешь, у меня получится? — поинтересовался искренне, — помнится, Гракх бежал из степей поджав хвост.

Аттиан брезгливо скривил тонкие губы.

— Илой выиграл ту войну, — с нажимом произнес он.

— О, да! Конечно! Разогнал кхаев по норам, а ургаты оказались «небольшим горным племенем, не представляющим интереса».

Некоторое время он молчал.

— Гракх был хорошим политиком, но посредственным воином. К тому же он не понимал, с чем имеет дело, а ты понимаешь. Кто как не ты, Атрокс?

Я усмехнулся. Послать его к Темному Орку, что ли, или куда подальше? Отказаться? Это верная смерть! Воевать против ургатов? Гракх, не смотря ни на что, был разумным человеком, неужели Аттиан это не понимает сейчас? Или понимает? Если случится чудо и я выиграю, это будет еще одна славная победа Илоя, если проиграю — он очень удачно потеряет политического противника. Если откажусь — потеряет тоже, найдет способ обвинить меня в предательстве.

Вести людей на смерть? Идти воевать против своих?

Как же хочется поехать в Микою не официально, просто так, разобраться… самому решить…

Вдруг проскочила шальная мысль — что если Косак сумел договориться с ургатами и они выступят вместе? Поэтому он так вызывающе ведет себя. Он уверен в своей победе. А я, значит…

Отказаться проще. Ухать проще.

Сейчас? Сказать прямо?

— У тебя красивая жена, Атрокс, — Аттиан смотрел мне прямо в глаза, и улыбался, — у тебя взрослый сын. Он, кажется, хотел поехать в Филистию, вместе с Антонием?

Вот когда стало по настоящему страшно, до холодной испарины.

Меня загнали в угол.

Я всегда был плохим мужем и плохим отцом, но случись что — не смогу брыкаться и рассуждать о какой-то там чести.

Еще кое-как хватило выдержки спокойно попрощаться с Аттианом, любезно улыбаясь ему в лицо, но стоило переступить порог… Плохо помню, какими путями добрался домой. А потом долго стоял перед дверью. Казалось — на моем перекошенном лице написано все, что думаю, слишком красноречиво. Может не стоит их пугать? Никак не мог решиться открыть дверь, ту самую, с причудливыми завитками… пальцы дрожат…

Да еще к нам на обед сегодня должно прийти едва ли не пол Илоя, вся эта болтовня, восхищенные речи… Лучше уйти.

Повернулся к дверям спиной.

* * *

Нет, поздно ночью я все же пришел домой на своих ногах. Пытался напиться — не вышло, сколько не пил. Хотел не ходить в спальню, завалиться где-нибудь у дверей и не мешать, тем более — мне сейчас все равно где спать, даже не замечу… Не вышло опять.

— Олин.

Эдэя ждала меня.

— Тебе лучше развестись со мной, — сходу сказал я ей. Лучше так, пока еще есть время.

Она даже не удивилась.

— Ты хочешь меня прогнать? — подошла совсем близко, подняла голову, заглядывая мне в глаза, — если хочешь, только скажи.

— Я…

Я хотел сказать, и не вышло снова.

Сердце колотилось… И ее сердце тоже, я чувствовал, она прижалась ко мне… Ее волосы… ее шея пахла жасмином и сандалом, ее губы раскрылись, прильнув к моим… ее щеки солоны от слез… прогнать? Никогда бы не смог.

Здесь, у дверей — все равно…

6. Что было. Первый снег

Было иначе, и мир был проще.

Стайка толстых, распушившихся воробьев дружно скакала по тропинке, едва припорошенной снегом, оставляя цепочки крохотных следов — мимо сухой ломкой пижмы и высоких метелок вейника. Воробьи чирикали, суетились, азартно отбирая друг у друга каждое найденное семечко. А сонное, уставшее за день солнце лениво щурясь, поглядывало на них сквозь облака.

Внизу, у подножья холма, жгли костры, варили гречишную кашу с брюквой и густой яблочный кисель. Хорошо! А то жрать охота, аж живот сводит.

Зябко поежился, плотнее запахнув старую вытертую куртку.

Меня выставили из Хатоги, я давно знал, что так будет. Забрали дом… взамен щедро выдали разрешение строиться на пустой земле у края кхайских степей. Что ж, выбирать мне не приходилось.

Мне достался Кагрегский холм у Ражка — небольшого, но быстрого притока Тайруски. К западу за Кагрегом начинаются высокие светлые леса, а к востоку, сразу за рекой — степь. Строиться удобно, да и кхаев видно издалека.

И вот теперь ощетинился тонкими зубами острог — новый, золотистый, густо пахнущий сосновой смолой. Толку от него конечно мало, одним частоколом от степи не отгородишься, но уж лучше так, спокойнее. Большего все равно построить не успеем. Успокаивало одно — зимой обычно тихо, у кхайрангов сейчас сезон свадеб, им бы девок своих мять в укромном угле, а не носиться сломя голову по степям. Не до войны, слава богам! Только мелкие голодные шайки иногда шастают в надежде на легкую наживу. Вот весной да, весной все начнется по-настоящему.

Но к весне, глядишь, обустроимся на новом месте.

Эх, дотянуть бы до весны…

Боевые саматские слоны как-то незаметно затерялись в заснеженных степях, среди прочих забот, я почти не думал о них.

— Лин, — тяжелая ладонь легла на плечо.

Даже не слышал, как подошел Кенек. Невысокий, коренастый парень, русоволосый, конопатый как большинство здесь, немного неуклюжий на вид, уже тогда, в семнадцать лет, прозванный сайетскими кхаями Аргакх Идун, что значит — Быстрый Охотник.

— Здорово! Любуешься?

— Любуюсь, — кивнул, с удовольствием пожимая протянутую руку, — вот построим крепость, тогда и правда будет чем любоваться.

Кенек долго смотрел на меня, сосредоточенно хмуря брови, словно не зная как начать.

— Говорят, двух кхаев в степи видели, — серьезно сказал он.

— Далеко?

— В двух днях пути от Унгайки.

Этого только еще не хватало для полного счастья. Кхаи, конечно, в степи не диво, но что-то уж слишком близко к микойским землям. И двоих всего видели — тоже странно.

Кенек засопел, почесал под шапкой вихрастую макушку.

— Может они там по каким своим делам? А, Лин? — неожиданно растерянно спросил он, было видно, как хотелось ему придумать простое объяснение, услышать от меня, что повода волноваться нет, что там двое кхаев всего, подумаешь невидаль! Он с такой надеждой смотрел, но мне нечего было сказать.

— Может… — я устало пожал плечами, — только все равно, Идун, мне это не по душе. Знаю я их дела.

— Да ладно, в первый раз что ли? Кхаи все время по степям шныряют, как мыши по ячменному полю.

Я вздохнул, качая головой.

— В том-то и дело, что не в первый. Стены укреплять надо, дозоры в степь послать.

Кенек ответил не сразу, с плохо скрытым раздражением.

— Тебе конечно решать, но нам бы бараки сперва справить. Зима на носу…

— Ничего, — прервал я, — у нас люди привычные, потерпят еще.

— Потерпят? — возмутился Кенек. — Да сколько можно терпеть, Лин! Замерзаем тут и жрать нечего.

— Потерпят, — сказал, чувствуя как вспухли на скулах желваки, — нам нужна эта крепость!

Мне нужна.

Я прекрасно знал, что мне не удержать этих людей, если захотят уйти. Из Хатоги за мной пошло чуть меньше полсотни, в основном молодые, горячие, я наобещал им в три короба. Многих я знал едва ли не с детства… По большей части те, у кого ничего нет и нечего терять. Я сам такой.

Кенек не стал спорить, только процедил сквозь зубы неразборчивое ругательство и отвернулся. Спорить все равно было бесполезно, тем более, что я был не так уж неправ. Он кивнул и, кажется, хотел что-то сказать, но передумал. Долго молчал, глядя куда-то вдаль, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая нужные слова.

— Думаешь справимся? — вдруг спросил он.

Я уже открыл было рот, но понял, что просто сказать «да» будет сейчас ложью или по крайней мере излишней самоуверенностью, глупо это будет, ведь у меня слишком мало людей, да и Кагрег слишком неспокойное место, чтобы сказать что-то наверняка. Да что там, шансов уцелеть у нас мало.

— Справимся, — твердо сказал я, — должны справиться.

Кенек вздохнул.

— Пойдем жрать лучше, — и обречено махнул рукой.

* * *

Тем же вечером мы сидели втроем у костра, пили молодую бражку из раздобытой Роином кадки.

— Вот ведь свиньи поганые, хрящ им в зад! — привычно возмущался Роин, шмыгая носом и зачерпывая полный ковшик, — все им неймется, ядреный-то хвост! Да штоб им хромой шушак под ноги нассал! Штоб житья им не было ни на земле, ни в нижних!

— Теперь в оба глаза смотреть надо, — сухо подытожил Кенек, задумчиво ковыряя сапогом мерзлую землю.

Если налетят кхаи — нам не выстоять самим, слишком мало людей, слишком слабые стены, слишком далеко от города, слишком… эх… да ничего, думалось, все как-нибудь устроиться.

Сухие ветки весело трещали в костре.

Тонкая тень неслышно выскользнула из темноты за спиной Роина, тряхнула рыжей головой, и алые блики огня заплясали в ее волосах.

— Бу! — громко сказала тень.

От неожиданности Роин подпрыгнул на месте, схватившись за меч, и мгновенно оказался лицом к лицу с рыжей тенью, которая едва-едва доставала ему до плеча. Тень поднялась на цыпочки, и вытянувшись в струну, чмокнула здоровяка в нос.

— Испугался? — хихикнув, поинтересовалась она.

Несмотря на все переживания, мне пришлось сделать героическое усилие, чтобы не заржать в полный голос, глядя на опешившего Роина. Скосил глаза на Кенека, тот тоже тихо трясся от смеха, пытаясь при этом скорчить самое серьезное лицо.

— Ума нет, — обиженно буркнул Роин, — кто ж так делает, ядреный хвост. Я ж тебя убить мог.

Он принялся было сердито цокать языком, но не удержался и добродушно улыбнулся.

— Если б это была не Нарка, а враг, ты б уже давно с перерезанной глоткой валялся, — отсмеявшись, серьезно заметил Кенек.

— Да ну…

Так и не нашел что ответить, махнул рукой и она, победно ухмыльнувшись, уселась рядом со мной. Удивительно, насколько они с братом были не похожи. Огромный, широкоплечий и светловолосый Роин, всегда неторопливый и основательный, и маленькая рыжая курносая Нарка, которая и минуты не сидела спокойно на месте. Он хоть и ворчал порой, но прощал сестренке все выходки, кудахтал над ней образцовой наседкой, доводя порой до белого каления. И все равно ведь поделать ничего не мог, Нарка вела себя как мальчишка… Не удивительно, она ведь и выросла среди отцовских бойцов, не отходила от брата ни на миг. Он едва ли не с рождения заменил ей отца и мать, а кроме друг друга у них больше никого не было.

Хорошо помню, как Нарка училась сидеть верхом, едва ли не с пяти лет, как училась натягивать лук, сбивая тетивой руки до крови, не помогали даже перчатки… потом научилась, привыкла. Она всегда стремилась доказать, что не хуже других, что она тоже сможет. Очень боялась, что Роин отправит ее подальше, найдет каких-нибудь далеких родственников… днями и ночами тренировалась, рвалась вперед изо всех сил. Роин поначалу ругался, все старался запретить, потом однажды плюнул, собрал все деньги, какие были, и пошел, заказал для сестренки лук — по руке и по силе, сказочный лук, с костяными накладками… Она радовалась, словно ребенок новой игрушке.

Моя Нарка. Я не представлял жизни без нее.

— Ты чего не спишь? — нежно привлек ее к себе, поцеловал в подставленную щечку.

— Да так, — она передернула плечами и хитро подняла бровь, — не спится. А вы сидите тут, веселитесь без меня, совести нет!

— Не больно-то у нас тут веселье, — фыркнул Кенек, искоса поглядывая на нас, — да и так засиделись, завтра дел полно.

— Ох, не любишь ты меня, Идун, — с наигранной досадой вздохнула Нарка.

Кенек скрипнул зубами и отвернулся.

— Не бабье это дело, скакать по полям.

— У меня с кхаями свои счеты, — строго сказала она, сверкнув глазами.

— Я б, на месте твоего брата, уже давно б выдал тебя замуж, чтоб сидела дома, варила щи, да рожала детей.

Роин только устало зевнули, закатив глаза. Сколько раз…

— Эх, Идун, Идун… А вот Олин меня понимает, — Нарка, словно кошка, довольно потерлась щекой о мое плечо.

— Да уж, он понимает! Твоему б Олину только… — Кенек не договорил, махнул рукой и поднялся. — Пойду я, а то завтра рано вставать.

* * *

— Вставай!

Я слышал, но изо всех сил старался не обращать внимание. Ужасно хотелось спать, ведь только закрыл глаза, а кто-то уже трясет меня за плечи, несмело, но очень настойчиво.

— Ну, вставай, Олин! Ну, давай! Ну, вставай же ты!

— Да-да, уже встаю, — буркнул сердито, стараясь продрать хотя бы один глаз. Рано ж еще, солнце не взошло, чего им понадобилось?

И вдруг раскатистый бас Роина откуда-то издалека.

— Подъем! Орки!

Подействовало, да еще как, меня буквально подбросило на кровати, сон словно рукой сняло.

— Что?

Перепуганное, почти детское лицо Каена совсем рядом, нашли тоже, кого будить послать… В дверях Кенек на ходу пристегивает кожаный, со стальными пластинами, нагрудник.

— Кхаи там, — коротко бросил он.

Бегая по комнате, я судорожно пытался отыскать в полутьме хотя бы штаны.

— Что такое, — сонно пробормотала Нарка, высовывая нос из-под лохматого мехового одеяла.

— Нарка? — Кенек чуть вздрогнул, и тихо добавил, — да кхаи там, далеко… ты спи лучше.

— Где? Сколько? — потребовал я.

— Десятка два, переправились через Унгайку у Черного Берега и поскакали в степь. Думали незаметно пролезть, собаки, но наши люди их засекли.

— Там орки, а мне спи? — возмутилась Нарка, и села на кровати, прикрывая одеялом обнаженную грудь, — А ну, отвернись! мне одеться надо.

Мальчишка Каен покраснел до самый ушей, и стрелой вылетел вон.

Пробурчав что-то неразборчивое, Кенек послушно отвернулся, и Нарка принялась натягивать рубашку. Я был уже почти готов, оставались лишь натянуть старую, доставшуюся в наследство кольчугу, да еще саблю к поясу пристегнуть — дивную саблю ургашской работы, сколько лет, еще прадеду ковали, а не затупилась совсем, ни зазубрины, ни ржавчины ни следа, а в руке как лежит — словно продолжением тела становится, не то что наши…

— Нарка, пойдешь со мной. А ты, Идун, остаешься здесь за старшего.

— Что?! Лин!

— И не спорь! — я раздраженно повысил голос, — Мало ли что. Мне здесь нужен человек, которому я могу доверять. Возьму три десятка воинов, остальных оставлю тебе. Все понял?

— Но Нарку-то оставь, нечего ей шляться…

Слегка прищурясь, я сурово глянул на него, давая понять, что хоть и друзья, но забываться не стоит — таких лучников, как Нарка, у меня больше нет, разве что Марук может с ней сравняться.

— Понял, — угрюмо кивнул Кенек, стиснув зубы.

— Хорошо. Кто видел кхаев?

— Данак. Он ждет тебя во дворе.

Небо начинало сереть, когда вдалеке наконец показались темные силуэты, а я уж начал волноваться, что не догоним. Легкие низкорослые кхайские лошадки почти не оставляли следов на мерзлой земле, а едва примятое тонкое покрывало снега услужливо расправлял степной ветер, он всегда с кхаями заодно.

Далеко, силуэты едва различимы, но кровь закипает в жилах, бьет в голову мутным хмелем.

— Вперед!

Впившись пятками в бока своего жеребца, я вырвался вперед, сломя голову полетев на встречу врагу. Все, теперь не уйдут, теперь им никуда от меня не деться. Жеребец храпел, из последних сил держа дикий галоп, но мне было все равно — вон они, все ближе и ближе! Значит решили не бежать, а принять бой, встретив нас лицом к лицу, что ж, хорошо!

Главное убить вожака, вон он скачет во весь опор в рогатом шлеме, без вожака кхаи дерутся плохо. Вперед!

— Олин! Их полсотни, не меньше! — откуда-то сзади, словно сквозь сон, доносится крик Роина.

И точно, в предрассветных сумерках я сразу не разобрал, издалека силуэты расплывались колеблющимся маревом на фоне далеких Нижних гор. Их едва ли не вдвое больше нас. Ну и пусть! Отступать поздно. Дикие кхаи слабее людей, они берут только числом, но не сейчас!

Рука привычно сжала рукоять меча, я чуть придержал коня, давая своим людям меня догнать.

— Вперед!

Расстояние стремительно сокращалось, вот уже первая стрела с алым кхайским оперением просвистела над ухом, за ней вторая… далеко еще, рано… третья на излете лишь легонько царапнула кольца кольчуги, словно кнутом подстегнув — вперед!

— Вперед! — ору я, слыша лишь как кровь стучит в висках.

Ближе, еще ближе.

Алые стрелы летят теперь сплошной стеной, глупо тыкаются в грудь, сбивая дыхание, путаясь в хитросплетении колец — хорошая, еще ургашской работы кольчуга, ее не пробить! Я выдергиваю на ходу, ломаю, не чувствуя боли тупого удара. И кажется слышу, что кто-то кричит, падая под ноги несущихся лошадей. Я вижу как наши стрелы в ответ срываются с натянутой тетивы одна за одной, и одна за одной находят цель.

Рогатый кхайский вождь вовсе не рвется вперед, выставив перед собой десятка два бойцов, он боится меня! Но ему не уйти!

Кхаи разделяются, окружая нас полукольцом. Близко!

С разбегу врезаюсь в первые ряды орков, рубя направо и налево, почти не разбирая кого. Кривые длинные кинжалы и копья танцуют вокруг меня, наивно пытаясь дотянуться, достать холодным стальным когтем, но тщетно, только бессильно скребутся о подставленный щит.

Не вижу кто прикрывает мою спину, хотя надо бы — знаю, все надо… я вижу только рогатого орка с короткой кривой саблей и такой же кривой ухмылкой на перекошенном яростью лице. Все меньше и меньше воинов разделяет нас.

Где-то рядом, словно разъяренный бык, ревет Роин, огромный и грозный Наркин брат, разгоняя вокруг нее кхаев, давая возможность стрелять, и лук звенит без передышки в умелых руках.

А я все пытаюсь прорваться вперед, осталось немного.

Один на один. Орк летит на меня, надеясь выбить из седла мощным ударом, и сталь звенит о сталь, клинок о клинок. Невысокий, коренастый, он не желает ни в чем уступать мне… его кривая сабля вьется змеей, нападая, отражая удар, едва не ломаясь под моим напором, изворачиваясь и нападая снова, все норовит ужалить. Не достать!

Отчаявшись, сабля решается жалить коня, резким взмахом полоснув по открытой шее. Он дико ржет подо мной, и дергаясь от боли пытается встать на дыбы, тут же начинает заваливаться на бок, таща за собой. Но прежде чем упасть я успеваю прыгнуть, бросив щит, крепко вцепившись свободной рукой за ногу орка, и мы оба катимся по земле.

Удар сапогом в лицо заставляет на мгновение ослабить хватку, но этого достаточно, чтобы кхай рыча вскочил на ноги. Мы начинам кружить на месте, напряженно вглядываясь в каждое движение, ловя единственный нужный момент, и орк злобно скалится, обнажая острые желтые клыки. Я не выдерживаю первым, бросаюсь вперед, но он ловко уворачивается, отклоняясь назад и в сторону, нападает сам. И сталь звенит о сталь.

Его тонкая сабля сдается первой, обиженно вскрикнув ломается пополам, и я снова бросаюсь на врага.

Не убивать! Безоружных не убивать! — проносится у меня в голове. Секундная заминка и тут же чувствую у горла холодный кинжал, но успеваю перехватить его руку, наваливаюсь всем весом, кхай хрипит, извиваясь ужом, пытаясь вырваться на свободу, но тщетно — я почти вдвое крупнее его, и если не ловкостью, то силой возьму верх. Его же кинжал впивается орку под ребра, он хрипит, судорожно глотая воздух и обмякает уставившись в небо.

Все. Теперь хоть пару минут чтоб отдышаться, но вокруг еще кипит бой, и я снова хватаюсь за оружие.

Орков еще много, но без своего главаря они долго не продержатся, вот уже первые, кое-как отбившись, поворачивают коней в степь. Ничего, пусть бегут, мы уже свое дело сделали.

— Ну, завал своего рогатово? — Роин ковыляет ко мне, зажимая широкой ладонью бок, а из-под пальцев сочатся тонкие струйки крови.

— Завалил, — довольно киваю я, — сильный, собака, попался, но от меня не уйти. Ты сам-то как?

— Жить буду, — он сморщился, через силу пытаясь ухмыльнуться, и громко сопя, опустился на землю, попытался усесться поудобнее, потом махнул рукой и откинулся назад.

— И Нарка цела, слава Юэну, — добавил он, вытягиваясь во весь рост, подсунув под голову лохматую шапку, — вот сейчас отдохнем немного и поедем домой.

— Рой! — рыжая сестричка уже неслась к нему. Подбежала, упала с разбегу рядом на колени, с тревогой заглядывая в лицо.

— Да все нормально, глупая, — кряхтя, он кое-как сел, держась за раненый бок, — все нормально, это так, ерунда… просто устал.

Нарка жалобно шмыгнула носом.

— Не пугай меня так больше.

— Ладно, не буду, — Роин бережно потрепал ее по взъерошенным коротким кудрям, и Нарка блаженно улыбнулась, едва ли не замурлыкав в ответ на ласку.

* * *

К западу, в сторону Нарусти, за Заячьими холмами, раскинулись бескрайние сосновые леса, светлые, сухие, звонкие, и деревья как на подбор — высокие, статные, стоят, друг другом любуются, лучше и не найти. Эти самые сосны мы по осени и рубили на детинец, благо возить недалеко, за пять верст.

Достроили, наконец, бараки, устроили под общей крышей конюшню, обустроились кое-как, обжились. Да и зверья в лесу хватало, не голодали, и кхаи попритихли, носились рядом в степях, но к нам не совались, может поняли, что поживиться тут все равно нечем. Сами мы их не трогали, куда нам…

До весны продержимся как-нибудь.

День был морозный, трескучий, солнечный. С утра мы с Роином сходили в лес, притащили здоровенную, недавно сваленную ветром березу. Вот еще одну такую, и дров нам, пожалуй, до весны хватит. Кенек все смеялся, говорил, что нам, двум бугаям, надо не по двое на одно, а каждому по два дерева таскать — быстрее управимся. Распилили, принялись было колоть, но не успели.

— Олин! Олин! — мальчишка Каен несся через весь двор, — Олин, там к нам гости едут из Хатоги!

Роин сердито крякнул, со всего маху всадил топорик в колоду.

— От, ядреный хвост! че им опять?

— Кто? — потребовал я. — Не разглядел?

— Князь Косак, кажется. И десять человек с ним.

Роин присвистнул, почесал затылок.

Отсюда до Хатоги два дня пути. Если уж Косак самолично поперся в такую даль — значит причины веские. Что может быть? Или может не к нам, может проездом? Впрочем, куда тут проезжать? Какие дела? Что-то еще я им должен? Так уже кажется все стребовали, что могли, больше с меня брать нечего. Звать на службу? Не велика я птица, чтоб за мной вот так приезжать… да и отказался уже. Тогда что?

Думай — не думай, толку мало. Скоро узнаю.

Я распорядился, чтоб готовили обед на всех — уж обдать они точно останутся. Подумал и достал из сундука последнюю приличную рубашку… все-таки князь, надо как-то… Эх, да что… Роин и то солиднее выглядит. Особенно когда молчит.

Светлейший Хатогский князь Рамель Косак уже третий час восседал за столом, вел задушевнее беседы о погоде, ценах на зерно и урожае брюквы в южных землях. Он привез бочонок прекрасного майосского вина и сожрал со своими людьми едва ли не недельную норму из наших запасов, изрядно захмелел и не менее изрядно напоил меня. Но вот к сути вопроса мы пока не приблизились ни на волос. Я уже начал думать, что он заехал так, по-дружески пообедать, хотя конечно какие мы друзья.

Я уже готов был взвыть и напрямую потребовать объяснений — что ему надо? Ну сколько можно? Сдалась мне его брюква! Но Косак вдруг решил перейти к делу сам.

— Я слышал, весной сюда придут илойские легионы, — как бы невзначай обронил он, обгладывая куриное крылышко. — Будут набирать вспомогательные войска.

Я кашлянул, подавившись вином. Легионы? Здесь?! Косак смотрел почти равнодушно, по лицу ничего не поймешь… А ведь молодой князь, ровесник Роина, только давно уже привыкший самостоятельно вести дела и всегда добиваться своего. Это у меня все на роже написано, не умею скрывать. Такие как он — с пеленок.

— С кхаями будет война?

Косак небрежно кивнул, продолжая жевать, искоса глянул на меня.

— И с кхаями тоже.

Я сразу не понял…

— Тоже? А с кем еще?

— С ургатами, — не моргнув глазом ответил он.

Я едва не заржал в полный голос — выпитое вино давало о себе знать. С ургатами? Да в своем ли он уме? Как можно воевать с ними?

Косак в упор смотрел на меня совершенно трезвыми глазами. Я икнул. Вдруг понял, что он и не пил вовсе, только подливал другим и вертел полный кубок в руках.

— Как с ургатами?

— А вот так, — его глаза внимательно сощурились.

— Да они понимают вообще…!

Косак кивнул. Он-то точно понимает.

— Думаю понимают. Хотят понять. О том, что илойцы пойдут к Озерам пока не говорят открыто. Говорят, война будет в степях, с кхаями.

— С ургатами нельзя воевать. Это самоубийство! Да если они…

Я прикусил язык… Что говорить, и сам толком не понимал, чем это может закончится. Ургаты никогда не воевали ни с кем… Я попытался представить, как это — шарахнуть молнией в бою! То, что показывал Индра у костра — это ведь так, детские фокусы, забава, не более. А вот если по настоящему… Волосы зашевелились на голове.

Но ведь никто и никогда…

— Однажды, давно, я видел как сражается твой отец, — тихо сказал Косак. — Тогда я был мальчишкой и многого еще не понимал… — он усмехнулся, — но, вот только, после того дня я бы никогда не пожелал встать у него на пути.

Он долго молчал, сверля меня взглядом.

— Ты так умеешь?

Я судорожно сглотнул. А ведь даже не знал как — «так». Нет, ничего не умел. Сказать прямо? Отец погиб слишком рано, я был ребенком, не успел научиться у него ничему… И Самил, отцовский сотник, погиб.

Он говорил — детям такое уметь нельзя, это не игрушки, вот подрастешь… Я давно уже вырос. И до сих пор не знаю даже — что должен уметь. Было как-то не до того. Детские фокусы?

Соврать? Очень хотелось. Но кажется уши уже начинали краснеть… что толку? Я не умею врать, все слишком ясно написано у меня на лице, я не Косак. А если потребуется доказать? И ладно бы опозорится сейчас, за столом, когда рядом почти никого. А если в бою?

Набрал воздуху в грудь.

— Нет, не умею, — сказал твердо.

— Хорошо, — Косак кивнул, поднялся на ноги. — Спасибо за обед.

Я ушел, подальше от всех, и долго сидел, хлопал в ладоши, надеясь…

Не вышло. Стало стыдно.

Глупо! Столько раз раньше пробовал, и так и эдак. Может крови ургашской слишком мало, может не знаю чего-то, чего мог бы знать. Какая разница. Жил я без этого и еще проживу, провались оно!

Нарка тихо подошла, обняла сзади, прижимаясь щекой к моей спине.

— Что с тобой? — тихо спросила.

— Да ничего, ерунда.

Повернулся, обнял, прижал к себе. Нарка смотрела мне в глаза и улыбалась.

…снег падал тихими хлопьями…

* * *

Жили как жили, ровно да гладко. Вскипело мутной пеной и улеглось.

Я уж на все готов был махнуть рукой, забыть, что вроде как князь, и что куда-то на подвиги хотел, на войну. Зачем? Здесь, вдали от Хатоги и от илойских знамен, все это казалось глупостью, детской мечтой, которая не стоит и ломаного гроша. Думал — ну зачем? Бросать все и бежать неизвестно куда, на край земли, воевать неизвестно с кем и неизвестно за что. Да меня и никогда не возьмут, что толку… У меня хватает своих дел и своих войн.

Думал, вот уйду вообще в леса, буду там как вольный охотник, дом свой построю, Нарка, мне детей нарожает, поди плохо! Все шептал ей, крепко обнимая долгими зимними ночами, как хорошо нам будет вдвоем, и она почти верила мне. Почти. Она так хотела в это верить, и так боялась, что однажды уйду. Но кого я пытался обмануть? Себя? А ведь и сам почти поверил в это.

Как жили? Вот опять ходили на орков. Так, по мелочи. Спокойно. Пошли — побили. Добыли трех баранов, подумали, и сожрали сами.

Там банда, всего десять кхаев, что-то зачастила последнее время по окрестным деревням, то овец ночью уведут, то в амбары залезут, а то и вовсе — в курятник. Оголодали, зима-то холодная, а у них, видать, не задалось.

Мы выследили, устроили засаду у Унгайки, за холмом. И к вечеру — тут как тут.

Едут, не таятся, галдят, ржут во всю глотку, краденые бараны блеют жалобно.

Четверых мы сняли сразу, еще на подходе, остальные успели шарахнуться в сторону и рвануться в степи. Двоих подстрелили на ходу, одного из них насмерть. Одного, замешкавшегося, Аронок рубанул от всей души — от шеи, наискось, до подмышки. А четверо ушли. Но ничего, больше они у нас не появятся, догонять не стали. Одного барана кхаи все же утащили с собой, а может и еще чего.

Ничего. Нам тоже досталось. И на жаркое, и на пироги с мясом. Приходили потом мужики из той деревеньки, спрашивали — как, да что. Роин очень натурально разводил руками и уверял, что видеть не видели. Кхаев — да, подстрелили нескольких, а баранов…

— Может сбегли, а? Или кхаи, хрящ им в зад, сами сожрали?

Мужики потоптались, потоптались, и ушли. Глядя на Роина, сложно не поверить в искренность его слов, даже скажи он, что видел как целое стадо встало на крыло, выстроилось клином и дружно подалось в теплые края. Не усомнились бы.

Кхайских лошадок потом продали на базаре, да и добытые ножи-сабли тоже в дело пошли.

Жили как жили.

Вот только в Хатогу приказали явиться, говорят проконсул новый…

* * *

Хатога встретила ледяным ветром и мелким снегом, слепящим глаза. Неуютно и немного не по себе становилось на кривых извилистых, выложенных брусчаткой улицах, знакомых с детства. Все здесь менялось на глазах, росли день за днем илойские постройки, вытесняя старые бревенчатые усадьбы разорившихся бояр, торговые ряды пестрели от обилия чужеземных товаров и чужеземных купцов, илойские солдаты и илойская власть, взамен своих.

— Что надо? — поинтересовались стражники у ворот проконсульского дома, придирчиво осматривая с ног до головы, и еще долго думали, стоит ли пропускать внутрь.

Потом, как обычно, велели подождать — у господина важные дела, и как только освободится, то сразу примет. Я уже к такому обращению привык, кивнул, и от нечего делать принялся слоняться по двору.

Я уже был здесь как-то раз, после смерти отца… но снова поражался размаху и величию — не дом, дворец! Просторный двор в окружении арочных галерей, розовый мрамор ступеней и переливчатое сияние смальтовых мозаик в тени колоннады, бронзовая статуя полуголого хмурого мужика припорошена снегом. Около этой статуи я задерживался каждый раз, гадая, кто бы это мог быть, и за что удостоился чести попасть сюда, но так ни разу не решился спросить.

Прошло не мало времени, прежде чем обо мне снова вспомнили и пригласили внутрь.

— Эй! Иди сюда, — махнул мне рукой черноголовый слуга, зябко кутаясь по уши в плащ. Даже илойские рабы высокомерно взирали на меня снизу вверх, задирая подбородок, и чуть ли не вставая на цыпочки, желая казаться выше. Меня поначалу это страшно бесило, но потом привык и махнул рукой, стоит ли обращать внимание на мелкую шавку, тявкающую у ног.

— Я слушаю тебя, — небрежно кивнул Маэна, новый прокуратор Микои, невысокий седой и поджарый мужчина, лет за пятьдесят, с орлиным носом и пронзительным взглядом темных глаз. Он разглядывал меня со скучающим видом, но за этой скукой хорошо читались железная воля и холодный расчет. На что рассчитывать мне, я даже предположить не мог.

— Ты хотел встретиться со мной, — я расправил плечи, нахмурил брови, выставил вперед челюсть, изо всех сил стараясь придать себе внушительный вид, но судя по легкой ухмылке Маэны — вышло не убедительно. Даже недавно пошедшая в рост густая рыжая борода не делала меня старше и серьезнее. Оставалось только стиснуть зубы.

— Ты Олианар, сын Янеля? — он чуть прищурился, и мне стало не по себе под его взглядом.

Потом встал, подошел, принялся разглядывать меня со всех сторон, словно коня на базаре, только что в зубы не заглянул.

— Да.

Он усмехнулся.

— Ты, кажется, хотел получить илойское гражданство? Записаться в легион?

Я вздрогнул, даже не сразу нашелся, что сказать. В легион хотел, и прекрасно понимал, что берут только своих, для меня не возможно… Или все же возможно? И хочу ли я, в самом деле? после всего…

— Хотел.

Маэна одобрительно кивнул.

Медные трубы грядущих побед громом грянули в ушах. Меня возьмут? Я увижу Самат? В самом деле? Наяву? Сердце зашлось в неистовой скачке. Как же я хотел! Даже сам себе боялся признаться, как сильно. Неужели Юэн Всемогущий услышал меня? Неужели все сбудется? Благодарить небо?

Проконсула это развеселило, наверно тогда я действительно выглядел смешно.

— Так ты хочешь подвигов и славы?

Хочу. Но что-то в этих словах вдруг задело меня, словно стегнуло прутом. Я не понимал, в чем подвох, но я чувствовал, что он тут есть.

Маэна покачал головой.

— Ты ведь полукровка, отчасти горный орк, — он выдержал небольшую паузу, испытывающе заглядывая в глаза, — ты же знаешь, для таких, как ты, этот путь закрыт.

И потемнело в глазах. Я еще слышал, как тихонько заржал в своем кресла Косак, но, кажется, мгновенно заткнулся под взглядом Маэны, мне было не до него.

Зачем со мной так? Только дали поверить и сразу бьют по рукам. Пальцы сами сжались в кулак, еще немного, и я сверну этому гаду шею. Я — ему! Зачем так! Да я! Я успею раньше, чем подоспеет стража. И плевать, что будет потом!

Маэна все так же внимательно смотрел в мои желтые глаза.

— Остынь, мальчик. Не стоит лезть в драку, войну с Илоем вы не зря проиграли.

Снисходительная усмешка играла на его губах… И тут я и сорвался! Свернуть ему шею! Благоразумным я быть не умел никогда… И даже не успел толком понять как все произошло. Опомнился лишь лежа на полу, навзничь, голова раскалывается, гудит от удара о мраморный пол. Этот маленький, тщедушный на вид человек, успел мгновенно пригнуться и одним ловким движением перебросить меня через себя. А теперь совершенно спокойно возвышался надо мной, довольно сложив на груди руки.

— Да, из тебя бы вышел хороший солдат, но стоит научиться держать себя в руках.

— Я убью тебя!

— Правда? — все так же ухмыляясь, осведомился Маэна.

Я только зарычал в бессильном гневе.

— Зачем было нападать на превосходящего в силе врага, если ты все равно не собирался его убить? — равнодушно осведомился он.

— Я собирался!

— Ну конечно! — заверил Маэна, и тут же протянул руку, предлагая помочь подняться на ноги. Я сделал вид что не заметил, вскочил сам, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства. Его, похоже, это забавляло все больше.

— Когда хотят убить, — спокойно сказал он, — то метят не кулаком в челюсть. Это конечно весьма неприятно, но не смертельно. У тебя за отворотом сапога длинный нож, охрана не заметила и пропустила, придется искать более внимательных людей. Так вот, один удар в сердце — и дело сделано.

Лучше бы он убил меня, было бы проще. Я стоял то краснея, то бледнея, покрываясь холодным потом, понимая свою глупость но не в силах больше ничего предпринять. Я не понимал как! Как этот маленький человек смог так быстро со мной справиться! Только тогда я действительно осознал, почему Микоя проиграла войну.

— Я не орк! — запоздало, и не вполне к месту буркнул я.

Маэна хмыкнул.

— Очень жаль.

Что? Жаль что не орк? Или… В чем дело? И снова я был готов провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть…

Он все еще разглядывал меня, тихонько цокнул языком.

— Я ждал от тебя большего, сын Янеля. И все же, я готов взять тебя в легион. Но только если достойно себя проявишь. Весной сюда придут войска, будет война со степью. Дело за тобой.

— Я… я… — земля была готова уйти из-под ног.

Маэна небрежно махнул рукой. Разговор окончен. Или скорее — окончен осмотр меня.

— Высечь его как следует! — крикнул солдатам у двери, которые неуверенно топтались ожидая приказа, — потом пусть идет.

Потом мне выдали кучу указаний — кого и сколько я должен подготовить, сколько людей предоставить. Я прекрасно понимал, что это значит для меня — новые долги… еще из старых не вылез… Но было плевать! Сердце бешено колотилось в груди. Я стану илойцем, одним из них! Меня ждут далекие земли и великая слава!

* * *

— Я так решил, — сказал твердо, глядя Кенеку в глаза.

Он промолчал.

Нарка стояла бледная-бледная, она поняла все сразу, она точно знала, что будет потом. Губы дрожали, на глаза наворачивались слезы — но плакать она не стала. По крайней мере, я не видел ее слез. Нарка очень сильная, очень гордая… очень хорошая. Очень-очень.

— Ладно, — тихо сказала она, — делай как хочешь.

Тряхнула рыжей головой, словно заревное солнце на небосклоне. И ушла.

Роин с порога дал мне в глаз.

— Мать твою, Лин! Хрящ те в зад! Ну, куда ж тебя опять несет?!

Вечером Кенек усердно делал вид, что ничего не произошло.

— Ну давай, рассказывай, как там в Хатоге? — спрашивал он, — все спокойно? Мать-то мою видел? Как они там?

— Видел… — говорил я, — живут потихоньку, как все…

Потом все же вспомнил, и весело хмыкнув.

— Да! К сестренке твоей парень один сватается. Мать ворчит, что вроде мала еще, обещает женихов метлой со двора гнать, но сама видно довольна…

Его мать живет на окраине, я решил тогда сначала заехать к ним, навесить, а уж потом по делам. И правильно сделал, наоборот бы вряд ли решился.

— О, как! — расплывшись в улыбке, Кенек взъерошил короткие волосы, — а ведь и правда, взрослая девка стала, я и не заметил… Невеста, гляди ж ты! А что за жених-то?

— Марук, сын красильщика Замеля. Знатный жених.

Он аж присвистнул.

— Да уж… за такого жениха и приданое нужно, чтоб не стыдно было. Как думаешь?

— Да… думаю, — пробормотал я, поглядывая на дверь. Моего веселья надолго не хватило.

Той ночью…

Нарка — словно пылающий огонь, кипящая страсть, никогда раньше не видел ее такой. Словно в последний раз, словно… мне становилось даже не по себе, сердце разрывалось от желания и отчаянья одновременно.

— Олинок мой, я тебя никому не отдам! — шептала она, и серебро ночи плескалось в золоте волос, — никому, никому!

Ее горячие пальцы впивались в мои плечи.

— Никому! Олинок…

Словно в бреду. Быстро, долго, страстно, как никогда… только в глазах… страшно.

Потом до утра Нарка всхлипывала во сне. Я несколько раз будил, но она засыпала и все начиналось снова.

… Зима шла на убыль.

7. Что будет. Шуршание листьев под ногами

Осень будет теплой, солнечной.

Впрочем, здесь она холодной не бывает, как и зима, не то что там, у нас…

Закончив восхваления и поделив добычу, сенаторы перешли к обсуждению новых насущных проблем.

В этот раз заседали в храме Кастора и Поллукса, старая курия сгорела во время очередного пожара, а новую отстроить не успели. Что ж, хорошо, здесь мне нравилось даже больше, не так официально. Да и братья-Диоскуры, герои Эллады, не слишком походили на грозных илойских богов, с ними можно запросто…

Обсуждали микойские вопросы. В начале я слушал внимательно, но к концу четвертого часа прений стало откровенно скучно. Докладчик ходил по кругу, рассказывая все новые и новые подробности известного дела, ему задавали какие-то вопросы, обсуждали мелочи, высказываясь по старшинству и не очень… Многочасовую болтовню можно было легко свести к простому — илойская казна недополучает львиной доли микойских налогов, из-за участившихся грабежей, со стороны степняков. Или еще проще — орки воруют наши деньги. Конечно, вряд ли кто сомневался, что большая часть тех денег оседает вовсе не в кхайских карманах, но такие вопросы в сенате обсуждать не принято. Сенат предпочитает бороться с внешним врагом.

Меня отправят разбираться со всем этим. Великие войны закончились, Самат покорен, у Илоя больше не осталось реальных врагов. И вот теперь героя надо поскорее сбыть с рук. Тем более такого как я. А Микоя моя страна — кому как не мне? разобраться, навести порядок! Да, кто как не я!

Четвертый час уже. Чем дело закончится, я знал и так, было скучно.

— Потерпи немного, — Аттиан склонился к моему уху, — я знаю, людям, подобным тебе, тяжело выносить всю эту нудную болтовню почтенных отцов, но мы скоро закончим. Вот только проголосуем за Минерву.

— Минерву? — несколько мгновений я ошарашено пялился на него, Аттиан остался доволен.

За Минерву я все-таки проголосовал, точнее за то, чтобы выделить деньги из казны на новую статую в Хатоге, старой что-то там отколола местная шпана.

Я вернусь в Хатогу, и весной мы снова пойдем в степь.

Моя жизнь словно совершила круг. Даже страшно… неужели что-то может вернуться снова…

Как раз успел к обеду домой, хотя сегодня можно было и не торопиться, здесь все тот же шум, те же лица и та же болтовня… мальчишка-кифаред бренчит в уголке, ему все равно.

— У нас гости, милый, — Эдэя поднялась мне на встречу, — хорошо, что ты пришел.

Я знаю, ей тоже надоела вся эта суета, но положение обязывает, нам надо хотя бы иногда устраивать званые обеды. Она говорит, у нас должен быть хороший, правильный, истинно илойский дом, это необходимо для меня, и особенно для наших детей — им будет проще, намного проще, если их будут считать детьми из хорошей семьи. Особенно девочке… иначе… дети… Да, я знаю. Эдэя опускает глаза и кусает губы, никак не решаясь сказать прямо, но я знаю и так. Как бы там ни было, но я все равно тупой дикий варвар, мне раньше не раз говорили эти слова в лицо, сейчас уже предпочитают помалкивать. Она права. Илой гордится мной как воином, но вряд ли когда-либо примет как своего.

Я сажусь, слушаю, даже улыбаюсь, изо всех сил строю добропорядочный вид.

Флавия, наша соседка, оживленно рассказывает Эдэе свежие сплетни. Пожалуй, если я когда-нибудь научусь выносить ее, то никакие сенатские прения мне будут не страшны!

Я подробно узнал у кого на обед были лучшие мурены в кисло-сладком соусе, каких новых рабов вчера привезли Корнелию, и сколько тончайшего, прозрачного косского шелка купила бесстыдница Октавия (ведь еще, небось, собирается его носить!) А заодно выслушал душещипательную историю про браслет, который Флавия давно присмотрела в лавочке на Субуре, мерила чуть ли не каждый день, но все не решалась купить… а как те изумруды изумительно шли к ее глазам! Но вот невестка Флавии, эта выскочка, это стерва — взяла и купила, и теперь нагло щеголяет перед носом свекрови. Впрочем, у нее оказывается дурной вкус, а изумруды слишком крупные, чтобы их могла носить приличная женщина…

Зачем мне все это? Разве этого я хотел?

Эдэя нежно гладила мою руку, словно успокаивая — она все понимала. Почти весь вечер она молчала, и все больше слушала, совсем как я… У нас с ней сейчас одна война. Мы ни разу не обсуждали ее, но оба прекрасно знаем за каким холмом притаился враг. Двадцать лет, милая, да… как бы там ни было, но мы научились понимать друг друга без слов. Спасибо тебе.

Ночью я видел, как Эдэя улыбалась во сне.

Эх, знать бы, что ей снится, может хоть тогда я бы смог сделать ее счастливой. Днем улыбка редко касалась ее лица. Эдэя… благородная заложница Корсы, приемная дочь старого цензора Овия Маэны Проба… она ведь никогда не любила меня. Я получил ее так же, как получил Илой — войной, упрямством, силой. Когда же, наконец, она смирилась со своей судьбой? Может после того, как родился маленький Луций, может после того, как я построил новый дом и остался в нем жить, почти на год, вместе с ней… Она смирилась. А ведь почти двадцать лет назад, выходя замуж, Эдэя ненавидела меня точно так же, как до сих пор ненавидит мой старший сын. Марку есть за что ненавидеть.

Я присел рядом на корточки, любуясь, осторожно поправил сбившуюся прядь, и она тут же вздрогнула, хмуря лоб. Я вздохнул, поспешно отдернув руку — не стоит мешать, пусть спит. Во сне ей лучше чем со мной. Сейчас уйду…

У меня и без того хватает забот.

Хотел было встать.

— Олин.

Нет, все-таки разбудил, нарушил ее прекрасные сны. Стало стыдно.

— Олин, — тревога искрой метнулась в темных глазах, — что случилось?

— Ничего. Спи.

Резко поднялся на ноги. Я не умею объяснять, и сам не знаю… А она потянулась ко мне, кажется, хотела что-то сказать.

— Олин…

— Спи.

Я до сих пор не знал как быть. Столько дней, столько бессонных ночей… Пытался найти выход, и не мог. Честнее было бы просто отказаться. Но отказаться мне не дадут…

Да и все равно, я не смогу остаться в стороне. Готов поклясться — Микоя готовится к войне.

Но тогда…

Мне придется воевать против своих. И против ургатов. Против молний небесных! Мне придется вести на верную смерть илойских солдат, которые верят мне, как тот же мальчишка Гай. Вон он, довольный, горячий, уже мечтает о новых подвигах! Он хоть к Плутону в задницу полезет за мной. Как объяснить? Прямо сказать: «не ходи»?

Я еще кое-как сумел объяснить Дэнтеру.

— Это будет плохая война.

— Да ладно, — фыркнул Дэнтер, — еще одна война, мало ли их было?

— Если сможешь, не ходи со мной. Это верная смерть, — сказал я.

Дэнтер долго-долго молчал, обдумывая слова.

— Я всегда верил тебе, Лин. Я понимаю… Может быть ты прав. А может быть это просто детские страхи, а? У нас ведь тоже многие считали, что никто не может победить Самат.

Самат? Смешно! Я скрипнул зубами.

— Может и так, — все настойчиво смотрел Дэнтеру прямо в глаза, мне очень нужно, чтобы он понял. — Только знаешь, для меня было бы лучше эту войну проиграть. Помни об этом.

Он вздрогнул.

* * *

Я еще пытался объяснить Аттиану, но он лишь усмехался в ответ.

— Я знаю, Атрокс, — говорил он. — Я все знаю.

— Зачем тебе? Только гробить людей?

Он брезгливо морщился, у него свои планы на этот счет.

Нужно найти какой-то способ… Что-то придумать, отказаться… Я ведь не смогу…

— Хочешь рискнуть? Рискни! — сказал Аттиан напоследок.

На утро, после этого разговора, у ворот моего дома нашли двух мертвых детей. Мальчика, семи лет, и девочку — трех. Похоже, чьи-то рабы… Но нужно быть полным идиотом, чтобы не понять. Эдэя, бледная как смерть, целый день ходила за мной попятам, заглядывала в глаза, все пыталась спросить. Боялась спросить. А я боялся ответить.

Если надо — я пойду. Я сделаю все. И я буду молчать.

Маэна говорил за меня. Тихо, осторожно, умело распуская нужные слухи. Когда человек стар, умен и у него нет семьи — его нечем пугать. А я все боялся, что однажды утром у ворот моего дома найдут Маэну с перерезанной глоткой. Пока обходилось.

Открыто он тоже выступал, говорил, что неразумно гнать легионы на север ради кучки каких-то дикарей. Из Микои все равно не выжать многого, война обойдется дороже победы, это плохо отразится на илойской казне. Его не слушали, Аттиан умел быть убедительным.

Если б я мог…

Я уже почти знал, как будет.

Столько лет чужых войн, и вот теперь, наконец — своя. Последняя война. Мне не долго осталось…

Если б мог…

8. Что было. Тонкие ветви карагачей

«Цыр, цырррр» — кричали стрепеты за рекой, подпрыгивали, зависали в воздухе хлопая крыльями и падали обратно в траву. Тайруска блестела сквозь прозрачные еще, едва тронутые мелкими цветами ветви карагачей, тихо шелестел на ветру прошлогодний камыш. А я, вдыхая полной грудью запахи просыпающийся весенней степи, был счастлив, как может быть счастлив только мальчишка, которого впервые взяли в настоящий поход. Я был горд. А разве могло быть иначе в мои девятнадцать лет?

Небольшой разведывательный отряд отправился в степи — осмотреться, уточнить карты. Илой желал основательно подготовиться к войне. И я каким-то чудом сумел уговорить взять меня проводником. Я должен был доказать, не желал упускать ни единого шанса.

И теперь ехал впереди, рядом со старшим декурионом Титом Флавием, смотрел вперед и указывал путь. Так хотелось чувствовать себя своим, среди них. Поначалу со мной илойцы держались отстранено и даже пренебрежительно, но уже через несколько дней пути, когда вокруг раскинулись одни бескрайние степи — отношения потеплели. Со мной стали чаще разговаривать, расспрашивать о разном, шутить, приглашать к своему костру…

Мне казалось — вот-вот… О мечтах попасть в легион я упрямо молчал, какое-то внутреннее чутье подсказывало, что не время, да и не место сейчас.

— Что это там? — Флавий вытянулся в седле.

Я пригляделся, щурясь на солнце. Да, там вдалеке, между холмами действительно что-то шевелилось.

— Овцы. Голов двадцать.

Сказал, и что-то тревожно вздрогнуло внутри. Даже не знаю в чем тут дело, но вдруг захотелось, чтобы никого в степях мы не встретили, ехали бы так и ехали, любуясь высоким небом над головой и мелкими желтыми звездочками гусиного лука, рассыпавшимися под ногами.

— Там люди?

— Орки.

Флавий сделал знак остальным остановиться, было бы глупо налететь нашим маленьким отрядом на кхайскую деревню.

— Много?

— Не думаю, скорее всего одна-две семьи.

— Одна-две… — декурион топтался на месте, прикусив губу, задумчиво поглаживая по шее своего коня, — орки…

Он был всего лишь на три года старше меня. Как большинство илойцев — никогда еще не видел живых орков, и конечно, как любому на его месте, хотелось хоть одним глазком посмотреть. Вот сейчас это желание явственно боролось с осторожностью.

— Едем! — махнул рукой.

Мы повернули чуть в сторону, направившись с подветренной стороны чтоб не учуяли собаки, обогнули по берегу Тайруски холмы, пробрались через камыши и кусты акации.

— Вон они.

Впереди сиротливо жались друг к другу две бедные юрты, и без меня ясно — опасности никакой. Я уже видел, как декурион готов отдать команду вперед, видел как он нетерпеливо вглядывается, как рука уже готова выхватить меч. Вот сейчас налетят, — подумалось, — перебьют сдуру и детей, и женщин… кхаи конечно враги, но так…

— Насмотримся еще, — хмуро бросил Флавий через плечо, поворачивая в сторону, — нам приказано не лезть в драку и по возможности никак не выдавать себя.

Я выдохнул с облегчением.

Мы провели в степи больше месяца, облазили все до границы Нижних гор вдоль и поперек. Насмотрелись и правда, вблизи и издалека, так, что даже илойцы стали различать с первого взгляда племенные особенности и знаки.

Стычек с кхаями практически не было, только один раз мы случайно налетели на дюжину воинов у реки, они поили лошадей и ели сами, устроив передышку в дороге. Они даже не поняли, толком, что случилось, и кто на них напал. Не ушел никто. Двенадцать трупов осталось на том берегу.

— Ты храбро сражался, — сказал потом Флавий. — Храбро, но не осмотрительно, словно ты один на один с врагом. Впрочем, вы все так деретесь.

Я хотел было обидится — мы все… Да, так бывало слишком часто. Я видел как сражаются илойцы, словно не тридцать человек, а один — четко, слажено, единым строем. А я… Вблизи я слишком хорошо видел разницу… Но я научусь! Как они! И даже лучше!

— Вы хорошо знаете друг-друга, и много раз сражались вместе, — сказал тогда, как можно спокойнее, хоть уши отчаянно начинали краснеть. — Это вопрос опыта и тренировок.

Флавий фыркнул, но глянул уже с интересом.

— Да, опыта, — сказал он. — И еще дисциплины.

Я серьезно кивнул. Я научусь.

Как-то сидели у костра, ели густую чечевичную кашу, щедро сдобренную чесноком, и диковинные соленые маслины. Вечер был тихий, безветренный, только чуть слышно шелестела трава… солнце садилось за край степей, крася в золото и пурпур тонкие перья облаков. За день мы отмахали столько миль… и скоро возвращаться.

Хотелось поговорить.

— Ты был в Самате? — спросил я.

Флавий глянул на меня исподлобья, отложил ложку.

— Был, — сказал, чуть прищурясь. — Нас заперли на узкой каменистой косе, уходящей далеко в море, и мы проторчали там почти всю зиму. Саматские корабли отрезали все пути доставки продовольствия, и я думал — передохнем с голоду раньше, чем вступим в бой. Все хотели боя, до смерти хотели, лучше помереть в бою, чем так… но никто даже слова не смел сказать вслух. Я видел как солдаты умирали сотнями от кровавого поноса, а потом от цинги. У меня у самого начали шататься зубы…

Он внимательно и вместе с тем насмешливо смотрел мне в глаза.

— Ты про это хотел узнать?

Я тяжело сглотнул.

— Но ведь вы победили?

— Конечно, — равнодушно согласился он.

Разве могло быть иначе? Они никогда не проигрывали войны, битвы — случалось, но войны — никогда. Да, я прекрасно понимал, чего это стоило.

И завидовал еще больше!

* * *

Война шла своим чередом, и мы третий месяц шли за ней.

Илойские войска медленно двигались из края в край почти не встречая сопротивления — мало кто решался встать на пути у легионов, один из которых, под личным командованием консула Валерия Гракха шел с юга, второй — под командованием старого легата Квинта Максима — с севера. Они упорно и планомерно гнали кхаев по степи, сжимая тиски. Кхаи бежали, снимаясь с места, часто бросая в спешке свое добро. Изредка брыкались, собираясь по несколько племен и нападая, все больше с тыла. Вот только илойцы оказались им не по зубам, кхаи разбивались о стены походных лагерей или такие же неприступные стены щитов.

Мне так и не удалось хоть как-то заметно показать себя, не было случая — короткие, редкие, однообразные по своему исходу бои.

Основные войска собирались на востоке, у Нижних гор. Перед лицом опасности кхаи готовы были забыть старые дрязги и объединиться под рукой сильного вождя, сайетский хан Баавгай стремительно набирал силу. Говорят, он мудрый, расчетливый полководец и храбрый воин — скоро нам предстоит испробовать это на себе. Кое-кто посмеивался — очень удобно разбить их всех разом, а не вылавливать по отдельности каждую крысу из своей норы.

* * *

Мы встретились, когда лето давно перевалило за середину, на левом берегу Айюнгель, в каменистой долине у подножья гор. Сухие метелки типчака шуршали на ветру и трепетали знамена. Сквозь рваный утренний туман явственно проступали очертание кхайской армии, движущейся вдали.

Тихо, только мерный лязг строящихся войск.

И сердце замирало — первый раз я в настоящем, серьезном бою.

Оба илойских легиона объединились, но кхаев все равно было втрое больше. Только я уже знал — это не имеет значения. Илой победит!

И вот, наша конница застыла с левого фланга. Рядом илойцы — пятая когорта, чуть дальше за ней — десятая… ровные, нечеловечески правильные ряды… это даже пугает, особенно рядом с растянувшейся по всему фронту толпой микойцев перед ними. Пешие, легковооруженные — копейщики, пращники, лучники, они первые встретят бой, потом отойдут назад за илойские щиты.

Гракх уже едет перед рядами, что-то кричит и солдаты дружным этом подхватывают его слова. Сейчас будет бой… Где-то далеко, в тумане, протяжно взвывают кхайские трубы. И илойские трубы гремят им в ответ.

Был момент когда я испугался — поняв, что наши застрельщики не успевают отойти, сейчас их сметут и втопчут в грязь… Но нам скомандовали «вперед!», и некогда стало пугаться.

Баавгай оказался сильным вождем, и как полководец — достойно показал себя. Его многочисленные разношерстные войска, все как один, твердо решили дорого взять за свои жизни. В какой-то момент мне даже почудилось, что победа будет на их стороне. Я видел как кхайский отряд вдруг вынырнул с левого фланга, ударил нам в тыл и конница дрогнула…

Нет, конечно илойские легионы устояли. Почти без потерь, в это даже сложно поверить.

И это был воистину день моей славы!

Не знаю, какие боги оказались на моей стороне, но я, своей рукой! убил Баавгая. Он несся мне наперерез, огромный мощный орк, кажется с долей ургашской крови, черный пластинчатый панцирь в чужой крови. Я и не знал тогда, что это он. Всадил копье ему в бедро и сдернул с коня, увернулся от сабли и снес башку… даже не успев осознать толком, как все случилось.

День моей славы! С того дня я понял, что могу на что-то надеться, илойцы начали иначе смотреть на меня, одобрительно хлопать по плечу. Меня наградили… Да…

Я стоял перед строем, слушая восхваления… но я думал лишь об одном…

В этом бою убили Роина.

То есть совсем… вот так…

…а я даже не видел его тела… после того как… ну, до… я…

Нарка рыдала. Кенек стоял рядом, осторожно придерживая ее за плечо… одной рукой… осунувшееся серое лицо… его шатало, он едва держался на ногах…

Юэн Всемогущий! Я должен был быть рядом! Должен был! Что мне тот кхайский хан?! Моя победа вставала попрек горла.

А ведь я видел! Наверно я видеть никак не мог, в бою! было не до того… Но стоит лишь закрыть глаза и я вижу снова…

Кхайская конница врезается с тыла в наши ряды, и с разгону входит глубоко… ряды мешаются… Я вижу как стрелы со свистом срываются из Наркиных рук, как дико ревет Роин, пытаясь прикрыть сестру, сразу со всех сторон! Но кхаи кругом, их слишком много. Он весь в крови… Нарка хватает саблю, наотмашь рубит по чьей-то шее — она сильная, она умеет, она сражалась не раз. Только Роин слишком боится за нее, мечется, не давая кхаям подойти. Боги! Кто же пустил Нарку на войну?! Я? Почему я раньше этого не замечал? Там у нас были мелкие шайки, разбойники, а здесь — воины! Как я мог? Она мой лучший стрелок — да! столько орков полегло от ее руки — да! все так! Но только Роин всегда дрался лишь за ее жизнь, не думая о своей. И Кенек… и только я всегда бросался в бой не думая ни о чем.

Я не мог этого видеть, но я видел как Роин упал. Как застыла Нарка на миг, как Кенек отчаянно рвется к ним… и как ему отрубают правую руку, но времени нет, и в пылу боя он готов наплевать на все, успевает еще на лету перехватить саблю левой рукой, вырывая из собственных пальцев, пробивается вперед… Я не мог этого видеть! И наверно все было совсем не так… но стоит закрыть глаза…

Нарка рыдает.

Внутри совсем пусто и темно. Стою рядом и не знаю что сказать.

* * *

У Дымных Озер нас встретила гроза. Она бушевала несколько дней, молнии били прямо у наших стен, потоки дождя заливали лагерные рвы и все промокло насквозь. Мы упрямо стояли, ждали. И дождались.

А когда наконец распогодилось, и легионы готовы были выступать — одна единственная молния, средь ясного неба, шарахнула прямо у ног Гракха. Его конь взвился, едва не сбросив. Могу поклясться, что молния била прицельно, и даже не желая убить, а лишь испугать, предупредить.

И Гракх внял.

— Воля богов, — сказал он.

Даже сам не знал тогда, насколько был прав.

* * *

В Хатогу мы вернулись в начале осени, Маэна скоро пригласил меня к себе. На этот раз в ворота пропустили без лишних усмешек.

Но стоило войти…

— Ты Олин?

Ее темные глаза разглядывали меня без тени стеснения. Я неуверенно кивнул.

— Отец ждет тебя.

Она подрезала цветы во дворике. Высокая, стройная… складки тонкого шерстяного платья безупречно подчеркивают каждый изгиб… а ведь не старше Нарки наверное, но было в ней столько удивительной, истинно женской мягкости и грации, столько спокойного чувства собственного достоинства, что показалось — богиня сошла к смертным. Прекрасная богиня. Легкая усмешка танцует в глазах. Изящные, не вполне илойские черты лица, чуть смуглая кожа, каштановые волосы уложены причудливо и золотая бабочка блестит в волосах… Отец? а ведь она совсем не похожа на Маэну, подумалось вдруг… может на мать?

— Не стоит меня так разглядывать, это не прилично, — сказала богиня, улыбка тронула губы.

— Я… — так и не нашел что ответить.

Она легко отряхнула руки, взяла какие-то пустые горшки, прошла мимо, лишь на миг задержавшись рядом. Голова закружилась от аромата цветов.

— Иди, — кивнула в сторону дома.

Я еще долго стоял, и лишь когда звук ее шагов смолк за спиной, словно очнулся.

— А, Райгак, заходи!

Маэна сидел за столом, изучая бумаги. Это был не тот просторный приемный зал, где я бывал раньше. Меня проводили в маленький личный кабинет — здесь удобные кресла, бюстики предков в нише выстроены в ряд, окно выходит во двор, и в окно заглядывают золотые листья клена… Проконсул в серой домашней тунике, без излишеств… жилистые крепкие руки.

Я зашел, прикрыл за собой дверь, остановился рядом.

— Садись, — бросил он, продолжая что-то читать, — угощайся.

Рядом, в красной глиняной миске, горкой лежали пироги.

— Бери-бери, слева с луком, справа с творогом.

Я осторожно взял — горячие еще, вкусные. Рядом обнаружился кувшинчик вина.

Маэна наконец закончил, повернулся ко мне, глянул искоса, словно раздумывая.

— Так ты еще не передумал?

Сердце ухнуло и заколотилось у самого горла. Я точно знал — о чем он. И как я мог передумать? Ведь так долго об этом мечтал, что сейчас даже не мог поверить. Да?

Маэна остановился, сложил руки на груди и внимательно, оценивающе смотрел на меня. Пришлось выждать несколько секунд… вдруг испугался, что подведет голос, сорвется щенячьим восторгом. Вот сейчас! Я так этого хотел, и вот, кажется рядом… Кое-как удалось взять себя в руки.

— Не передумал, — сказал ровно.

Выдохнул.

Маэна заметил, конечно, усмехнулся.

— Формально, полноправное гражданство ты получишь после десяти лет службы. Но приняв присягу, в пределах легиона будешь считаться илойским солдатом. При определенной удаче, даже сможешь сохранить свои всаднические права, но это уже от меня не зависит.

— Я… я… — у меня не было слов, хоть и надо было что-то сказать.

Надо наверно было поблагодарить? Я вскочил на ноги, неуверенно топчась на месте.

Маэна чуть нахмурил брови.

— Смотри, окажись достоин.

Он говорил что-то еще…

Дорогу в лагерь я помнил плохо, мысли мешались и прыгали в голове. Не мог тогда думать ни о чем. Получилось?! Неужели правда? Медные трубы ревели, оглушая. Я был так счастлив…

* * *

Едва увидев, Нарка бросилась ко мне.

— Олинок!

Зареванная, нос распух, короткие волосы топорщатся в стороны и плечи дрожат, слишком длинные мальчишеские штаны подвернуты на босых ногах.

— Олинок..?

И дрожат губы.

— Все хорошо, милая.

Улыбаясь, я подхватил ее на руки — такая легкая, такая маленькая, даже до плеча мне с трудом достает. Длинные белесые ресницы слиплись стрелками. Старый, еще детский, шрам на подбородке… Моя Нарка.

— Все хорошо, ну что ты?

— Они заберут тебя к себе, да? — очень серьезно спросила она, заглядывая в глаза.

— Ну что ты, глупая. Не заберут. Я никогда не оставлю тебя, Нарка, милая моя, солнышко… Мы всегда будем вместе, я обещаю.

Она вдруг отвернулась, выскользнула из моих рук, поджала губы.

— Я так боюсь тебя потерять, — сказала, почти обиженно.

Вдруг понял, что никогда не видел ее такой, никогда не видел слез… нет, видел, когда погиб Роин, но это другое… Что же теперь? Гордая и насмешливая Нарка, дикая кошка, гроза степных орков, мой лучший меткий стрелок…

— Нарка, я ведь люблю тебя, ну что ты… Мы обязательно поженимся с тобой…

Она вздрогнула, хотела было что-то сказать, потянулась ко мне…

— Мы обязательно поженимся, Нарка, — говорил я. — Потерпи немного, я стану настоящим илойцем и мы поженимся. Уедем отсюда далеко-далеко. И все будет хорошо.

Я говорил чистую правду, сам в это верил, настолько, насколько вообще можно верить. Моя Нарка! Я люблю ее и никому никогда не отдам. Да хоть жизнь за нее отдать готов! Мы обязательно будем вместе, всегда, до самой смерти… вот только…

Она, кажется, качала головой, может быть далеко-далеко не хотела… сжалась вся, теребя край рубашки.

— Олинок, а давай сейчас, а? Давай поженимся? — попросила едва слышно, и голос какой-то совсем чужой.

Я хотел было сказать — давай! Но вдруг подумал, что и без того сейчас мое положение слишком шатко. Кто знает, что скажет Маэна, если у меня вдруг появится жена… у меня пока нет никаких прав… Пытался найти причины и оправдания?

— Нарка, солнышко, ну что ты? Давай подождем, чуть-чуть. Ну что нам? Что изменится? Мы ведь и так с тобой… подожди немного…

Потом долго обнимал ее, пытаясь уверить, подобрать слова. Так хотел, чтоб она была счастлива… Она прижималась ко мне, и тихо, беззвучно вздрагивали плечи.

Но ночью все снились темные глаза, золотая бабочка в волосах и маленькая родинка у ключицы… как успел рассмотреть?

* * *

— Священными молниями Громовержца клянусь беспрекословно выполнять волю консулов и начальников моих, и все силы употребить на исполнения того, что мне прикажут!

Клятва была простой…

Будь верен клятве.

* * *

Пока легион оставался здесь, но к зиме уйдет в Илой.

Жизнь мало изменилась с тех пор, как из шатров вспомогательных войск меня перевели в илойскую солдатскую палатку. Хотя, казалось, должна была начаться новая жизнь, и все иначе. Но нет, тот же лагерь, те же хозяйственные дела, только гоняли теперь больше. В конницу пока зачислять не спешили, да и не уверен, что мне это светит. Князь — да, но за душой нет ничего, кроме долгов, никакого ценза я бы не прошел. Здесь строго.

Я и так уже получил куда больше, чем мог надеяться, и точно знал — получу от судьбы еще.

С Наркой мало виделись теперь, было как-то не до того. Все пытался выкроить время, но не выходило. С утра и до позднего вечера — дела, а вечером падал, чуть ли не замертво, от усталости, с непривычки все тело болело…

Кенек кажется сам избегал меня, я несколько раз пытался подойти, похвастаться, рассказать, но он вечно куда-то спешил. Только раз бросил:

— Смотри, Нарку не обижай, а то сверну шею.

Сказал — она плакала опять…

Что-то еще не давало мне покоя, мешало спать по ночам, я просыпался и не мог вспомнить, ворочался. Все это время был слишком занят собой и предстоящей войной… Когда вдруг, однажды, увидел Нарку у ворот лагеря, даже не сразу понял, что это она. А когда понял — не знал что подумать.

Она тоже увидела меня, замерла, напряженно вытянулась. Льняное синее платье с тонким пояском, бусы из беленьких речных ракушек, волосы аккуратно собраны и повязаны лентой. Нарка? Неужели? Уж и не помню, когда видел ее такой. Да и видел ли? Ходит ведь вечно, словно мальчишка… с луком за спиной… а сейчас…

Она хотела было кинуться ко мне, но отчего-то не решалась, испуганно вглядываясь.

Вдруг тоже стало страшно — что же случилось с ней? или это с нами? Со мной.

— Нарка, ты чего это? — только и смог ляпнуть я.

Она вдруг громко всхлипнула, подхватилась, и побежала прочь.

Но с тех пор вдруг отчетливо осознал, что мучает меня, словно открылась дверь.

И теперь, стоило закрыть глаза, и я видел ее, ту, черноглазую илойскую богиню во дворике среди цветов. А ведь даже не знал, как ее зовут. Ну, куда мне? Дочь Маэны. Не хотел думать, но все равно не думать не мог, и каждую ночь мне снилась она одна. Я не хотел! Ну зачем? У меня есть Нарка… Моя Нарка. Я так боялся ее обидеть, но и поделать ничего с собой не мог.

Меня разрывало на части, и все победы, все войны как-то отходили на второй план. Наивно пытался спрятаться за работой, гонял сам себя из последних сил, но облегчения это не приносило.

Однажды не выдержал, выпросил выходной и поехал в Хатогу, целый день шлялся по улицам, ожидая ночи и никак не мог дождаться. А ночью тайком пробрался в дом наместника — как мне удалось тогда, не знаю и сам, никто не заметил.

Моя черноглазая богиня спала и улыбалась чему-то… такая красивая… я присел рядом на корточки, осторожно коснулся ее волос, поправляя сбившуюся на прядь, и она вздрогнула во сне. Тогда потянулся и поцеловал ее… в губы… Не знаю, почему она не закричала, что удержало? я видел ее огромные испуганные глаза, она мгновенно вскочила, уже собираясь звать на помощь… тоненькая шелковая рубашка просвечивала почти насквозь…

Иногда мне кажется, что та ночь приснилась, и ничего не было…

Потом мне конечно здорово досталось, за то, что не вернулся во время, не к вечеру, а лишь на следующий день… неделю на спине спать не мог… но это было не важно. Только раз… и что было, что будет потом… Убьют, выгонят — пусть! Я не хотел думать.

* * *

— Ты вернешься? — Наркины глаза сухие, губы поджаты, но хорошо видно, что держится она из последних сил.

Так хотелось пообещать… но не могу. Отчетливо вдруг понимаю, что любые обещания не будут правдой. Я не вернусь. Более того — я не хочу возвращаться. Прости, Нарка…

— Не знаю, — говорю я.

Хочется сказать «не жди меня», но на это уже не хватает сил.

Я еду в Илой. Все будет так, как я мечтал.

Далекий Самат однажды ляжет к моим ногами! Весь мир! Я знаю, так будет. Нарка, прости если сможешь…

Сам себе я это никогда потом не прощу.

9. Что будет. Сто дней до весны

— Правую ногу вперед! Правую, я сказал! Рррр-раз! Еще!

Марсово поле гудит от окриков кампигенов.

— Ррр-раз!

— Ровнее! Ррр-раз!

— А-ай, с-сука! Твою мать!

— Куда машешь, сатир криворукий! Я тебе щас по башке махну! Не рубить — колоть, я сказал! Так! Еще раз — правую ногу вперед!

Я улыбаюсь — когда-то и сам был таким.

Мой легион. Здесь проверенные, опытные люди, большая часть была со мной в Самате. Но многих сейчас набирали заново, молодых, их еще гонять и гонять. И гоняем. Мне было чем заняться.

Дома я почти не появляюсь, слишком сложно там, слишком много времени, что бы думать. Тут проще.

— Бегом, марш! — ору я.

И сам перехожу с шага на привычную рысь. Панцирь, шлем, тяжелый плетеный щит и деревянный меч, — сегодня шесть миль вдоль Тибра, потом назад. Потом поплавать, и еще погонять бы их с чучелами. А вечером к Фламинию на обед — надо выбираться хоть иногда, послушать, что говорят. У него будет весь Илой… главное, чтобы хозяин не начал читать свои стихи — этого я, пожалуй, уже не вынесу.

— Ровнее, ровнее! Подтянулись! Бегом!

Рядом сопит Нумерий Глабрион, легионный префект, невысокий, широколицый, с упрямо выпирающим из-под короткого панциря брюхом, человек, которому я давно привык доверять, как самому себе. Бегать в полном доспехе ему тяжело, но и отлынивать он никогда будет. Нужно — значит нужно. Глабриона я всегда ценил за дальновидность, жесткость и непреклонность, хотя с виду эти качества в нем сложно заподозрить. Он тоже пойдет со мной.

Со мной пойдут все, кого я ценю. Все, кого бы я никак не хотел видеть рядом в этот раз. Но иначе не выйдет.

Дэнтер бежит ровно, словно на прогулке, даже мурлыкает веселую песенку себе под нос. Новобранцы поглядывают на него с сомнением и завистью, изо всех сил стараются не отставать, и в ногу! но куда им! Вот побегают за ним годика два… Далеко им еще.

— Перестроиться! — доносится из-за спины.

Гай Маэна выскакивает из воды, отряхивается, словно мокрый пес, в два прыжка оказывается рядом, и вытягивается на траве во весь рост.

— Скорей бы весна! — мечтательно вздыхает он, синий весь, зубы стучат.

Сейчас мало кто решится полезть в Тибр купаться, разве что я, да иногда еще Гай. Мальчишка… Надеется когда-нибудь тоже стать героем, величайшим, равным богам! Вот только своего Самата ему уже не достанется. Самат достался мне, а ему — так, краем, он там многого не успел, и много не умел тогда. Ничего, однажды он найдет другой Самат, и сровняет с лицом земли. Сам. А потом…

— Держи, — я протягиваю ему толстый шерстяной плащ. Он несколько секунд мнется, задумчиво кусая посиневшие губы, потом виновато берет, заворачивается по самые уши. Я сижу так, меня холодом не возьмешь.

Ветер налетает, бьет сырой осенью в спину.

— А видел, Атрокс, там на Форуме клетку с орком поставили? Стр-рашный! Я и не думал, что такие бывают! Глазища так и сверкают! А клыки — видел?! Видел, а! Как у зверя, огромные! И все скалится на нас! Уууу, тварь!

Видел я эту клетку. Молодой кхай, не старше Гая, из сайетов, тощий, обнаженный, затравленный вконец, сидит, забившись в угол. Мне сказали — он и от еды отказывается, значит долго кхаю не протянуть, да и зачем? Надежды для него все равно никакой. Недавно привозили кхаев покрупнее и постарше, для боев на арене, выпускали безоружных против тигров, смотрели потом, как тигры разрывают их на куски. Словно звери против зверей, но куда кхаям до тигров. Звери!

— А видел ты этих тварей верхом? — спрашиваю я. — Видел, как они носятся по степям? Видел их красноперые стрелы?

Гай заворожено мотает головой, хочет посмотреть. И я вдруг ловлю себя на мысли, что вот точно так же я смотрел когда-то на пьяного Фалена в харчевне. Теперь так же — Гай на меня. Как же! Ведь я видел далекую Хатогу и чудесные Дымные Озера, я сражался с диковинными орками, я… а что видел он? Какой-то Илой, какой-то Самат. Нет, конечно Саматом он гордится страшно, аж уши краснеют от удовольствия. Он может гордиться по праву — не многие опытные воины сражались так же достойно, как он. Но чем тут удивить? Был, да… так все были.

Интересно, что шепчет он своей Октавии, обнимая вечерами в Лукулловом Саду, о подвигах, или… Эх, не о подвигах надо было… Да что теперь.

Гай чуть поежился под плащом, но уже согрелся, готов вскочить и куда-то бежать. Но нет.

— А расскажи, как там! — просит, предано заглядывая в лицо.

И мне стыдно тащить таких, как он, на войну.

Ведь это будет моя война. Чужая для него.

Но я так решил. И так будет.

* * *

Маэна осторожно прихлебывал из крошечной чашечки ароматный чай. Темные глаза давно поблекли, подернулись старческой поволокой, но там, в глубине, все еще звенела сталь.

— Садись, Райгак. Поговорим.

Подошел на негнущихся ногах, сел. С Маэной можно начистоту, почти… На чистоту до конца — я наверно, не смогу ни с кем… Но с ним хоть можно поговорить, от этого легче и сложнее одновременно.

Маэна смотрит на меня. Я отворачиваюсь, на минуту закрываю глаза, хочется… не знаю…

— Ты все решил?

Киваю. Решил.

— Не легкий выбор… — говорит Маэна.

— Свой выбор я сделал много лет назад.

Качая головой, он морщит лоб.

— Ты жалеешь?

Я хотел ответить «да». Как же не жалеть, если моя жизнь могла сложиться совсем иначе, проще, понятнее, или, по крайней мере, без ночных кошмаров, что преследуют меня долгие годы. Я бы точно знал, что надо сражаться за своих друзей и против врагов, точно бы знал на какой я стороне, не метался бы, разрываясь на части. И сейчас, я все бы точно и твердо знал…

Я хотел ответить «да». Но не смог.

Всю жизнь я только и делал, что бегал за далекими огнями, пытался достать, протягивал руки… Но стоило приблизиться, и огни оказывались на противоположной стороне. Они водили меня кругами, не давая покоя.

Микойский князь и илойский патриций, солдат и консул, мальчишка с кучей долгов, почтенный муж, живущий в роскошном доме… Мои победы, моя слава… Илой и Самат.

Я хотел так многого, и получил все что хотел, даже больше, но теперь…

Там, вдали, не осталось больше огней. И я не знаю куда идти.

Маэна ждет. Молча, неподвижно, чуть склонив голову на бок. Он мог бы не спрашивать, ведь и так прекрасно знает, что я скажу. Тогда зачем? Но он ждет.

— Нет, я не жалею.

Он кивает и начинает медленно подниматься, словно уже услышал все, что хотел и дальше говорить не о чем.

— Я не жалею, Маэна! — почти кричу, пытаясь остановить, договорить, объяснить, не хочу заканчивать разговор так… — Я не хочу жалеть! Зачем? Что было — то было, разве кому-то станет легче, если я скажу «да»? Пусть многое надо было сделать не так, но что теперь? Да, я был дураком, сам толком не понимал чего хотел, но я… Я это сделал! Именно этого я хотел! Я илойский солдат, я клялся богами!

Старый цензор оборачивается, кивает мне.

— Будь верен, солдат, — говорит тихо.

И сердце срывается, гулко ударив о ребра.

* * *

Звезды поблескивают в вышине.

Я сижу в один перестиле, смотрю в небо. Прохладная ясная ночь — моя последняя ночь дома…

Дома? Да, я слишком привык. Мне уже сорок три. И мой дом здесь! Это так, пусть и страшно признаться даже самому себе. Все эти годы я не мог простить себе, что ушел. Что отказался. Что выбрал не тот путь. Я жалею? Нет, я не жалею, я не могу об это жалеть. Маэне я сказал правду.

Но и простить не могу.

Словно белка в колесе — бегу скорее в очередной поход, но уехав, я мечтаю лишь поскорее вернуться. Замкнутый круг, без начала и конца, бег на месте.

Я не могу оставаться здесь, но единственное, чего я хочу…

Легкие, едва слышные шаги. Тонкие руки ложатся на плечи. Она опускается рядом, прижимаясь щекой к моему плечу. Обнимает… И боясь вздохнуть, боясь поверить, я поворачиваюсь к ней. Ее волосы пахнут жасмином и сандалом, и небо ночное тонет в бездонных темных глазах… далекие звезды, отражаясь, мерцают огнями… вот они, эти огни, совсем рядом, стоит лишь протянуть руку.

Аж захватывает дух!

Протянуть, прикоснуться, ощутить под пальцами взволнованную дрожь, и прижать к себе… Голову сносит напрочь и колотится сердце… Эдэя! кажется, вот сейчас я проснусь, один, на холодном мраморе перестиля… а завтра тихо, не прощаясь, уйду.

Я не хочу просыпаться. Эдэя… что-то шепчу ей, какую-то чушь, сам не понимая что… иди ко мне, Эдэя, любимая… нам никто не будет мешать. Только ветер осторожно качает головки цветов. Хоть до утра!

…и лежать потом, обнявшись, забыв обо всем.

А когда солнце тонким лучом осторожно коснется небес…

— Возвращайся скорее домой, милый, — нежно шепнет она, — я буду ждать.

Я знаю, что не вернусь. Это будет последняя моя война. Но разве можно ей это сказать?!

— Я вернусь! — пообещаю я, счастливо улыбаясь. — Обязательно вернусь! Ты только жди меня, пожалуйста… ты только жди… Я обязательно к тебе вернусь!

Эдэя, моя прекрасная богиня! я всегда любил только тебя!

И в доме моем будет гореть огонь, тихо потрескивая искорками в очаге.

* * *

Хатога снова встретит ледяным ветром и мелким снегом, слепящим глаза.

Я все так же буду ехать по кривым, извилистым, выложенным брусчаткой улицам, знакомым с детства. Как мало здесь изменилось с тех пор. Или это я уже забыл как было? Те же улицы, те же дома, те же илойские солдаты… Вон харчевня на Подгорной, теперь там наверно уже не Вально, а его сын, впрочем разница не велика. Вон суконные ряды, вон та самая Минерва, за которую я голосовал не глядя… А вот высокого дома Майтека, с затейливо резным крыльцом, уже нет, и поди разбери что случилось, может пожар… не важно — по-прежнему все, аж захватывает дух.

Еду один, специально ушел от них вперед — хотелось самому пройтись, чтобы не мешали… наедине вспомнить… воздух морозный, трескучий — уши с непривычки горят огнем.

Вон, все те же мальчишки-лотошники снуют, наперебой расхваливая свой товар.

— Эй, парень, пирожки с чем у тебя? — микойские слова непривычно ложатся на язык.

Паренек смотрит с сомнением, пытается определить — кто я такой.

— С яблоками и с капустой, дяденька! Бери, нигде таких не найдешь! Сами во рту тают!

Взял парочку.

Побродить бы по этим улочкам пешком, да в обычной одежде, без этих илойских побрякушек, как раньше… прошлое щекочет горло… впрочем, к чему? Старого не вернуть.

А вот и приехал. Здесь мне и жить, снова вижу… Ха, тоже мне, дворец! А ведь казалось-то.

«Что надо?» — кажется, сейчас спросит стража, придирчиво осмотрит меня с ног до головы и будет долго думать, стоит ли пропускать внутрь. Потом, как обычно, я буду ждать во дворе, разглядывая бородатого дядьку. Ксенофан это, я узнал, не узнал только — кто поставил его здесь.

Стража у ворот. И смешная, по-детски глупая мысль — «вдруг не пустят?» Спрыгиваю с коня.

— Открывайте, — киваю им.

— Господин… — они мнутся, поглядывают друг на дружку, меня-то они не видели никогда, но и догадаться не сложно. Во всем блеске славы явился, золото и пурпур, достойные царей.

— Олинар Атрокс! — усмехаясь, говорю я.

И двери мгновенно распахиваются, вот уже бегут на встречу рабы, готовые кинуться в ноги, суетятся, приветствуют, и льется сладкой патокой липкая лесть — все они хотят понравиться новому господину. Микойцы, илойцы… да, местные смотрят на меня с благоговейным трепетом, как на нового всемогущего бога. Юэн Милосердный, неужели я приехал домой? Домой… Что, князь, не верится? Теперь вся Хатога у твоих ног, мечтал ли?

Нет, об этом не мечтал.

Никак не могу отделаться от мысли, что все не так. Не так было, но теперь так будет. Противно… не хочу… я не привык… Но ведь я знал… А войска подойдут только к весне, ждать да ждать…

* * *

Дела и торжественные приемы… нет, сначала конечно приемы, а уж потом дела.

Краснощекий весельчак Публий Камилл, мой предшественник, отдавал последние распоряжения, и торопился домой, в Илой — холод, дикость и вечная нервотрепка далекой провинции изрядно утомили его. На меня он взирал едва ли не с сочувствием, мне-то тут еще долго. Вот завтрашний обед, и все, на этом он и закончит, давно собрался.

Мне обещали предоставить около двух тысяч людей, из них почти половина конных, уверяли, что Хатога заинтересована в спокойных степях. Что-то подсказывало, что дальше обещаний дело не пойдет. И это, пожалуй, радовало — они будут сражаться на правильной стороне.

Молодой Косак одарил меня надменным пренебрежительным взглядом.

— Ты орк?

Стало смешно. Давно уже никто не осмеливался говорить такие вещи мне в глаза.

— Да, — кивнул спокойно, — а еще я илойский проконсул. Не забывай.

Он хотел было что-то сказать, но каким-то чудом удержал язык за зубами. Выглядел князь молодым вздорным, вспыльчивым петухом, готовым броситься и заклевать любого, кто позволит себе неосторожность встать на его пути. В его глазах сверкала затаенная злость. И я даже начал опасаться, что он действительно может наворотить глупостей.

— Хочу завтра прогуляться верхом. Не составишь компанию?

— Нет, — фыркнул он, — у меня много дел.

Утром, когда я выехал, Косак уже ждал меня у ворот — я и не сомневался. Из города мы выехали молча, так же молча поехали вдоль реки. Он поглядывал на меня искоса, не пытаясь начать разговора, а я все ждал, когда кроме бескрайних полей не останется ничего кругом. Я не хотел, чтобы кто-то нас слышал.

— Ты хотел поговорить? — он не выдержал первый, плохо… немного терпения ему бы не помешало. Я ехал спокойно, поглядывая по сторонам, словно действительно всего лишь прогулка.

— Хотел, — согласился я. — Что ты задумал, Петер? Ты смог договориться с ургатами? Убедил их встать на вашу сторону.

Косак резко натянул поводья, так, что его конь всхрапнул и встал как вкопанный, я проехал чуть вперед и остановился тоже. У молодого князя было бледное, каменное лицо.

— Так что?

Его глаза сузились, рука сама потянулась к мечу. В других обстоятельствах это было бы почти смешно. Он — меня!

— Не думай, что сможешь убить меня, — холодно сказал я.

Он вздрогнул, отдернул руку.

Так я прав?

— Да, Петер, я хотел поговорить. Поговорим?

— Нам не о чем говорить! — зло выдохнул он.

— Тогда зачем ты здесь?

Красные пятна пошли по бледному лицу — все-таки он еще слишком молод…

— Лучше уходи! Уходите все! Это не ваша земля!

— А то что? — поинтересовался я, подъезжая чуть ближе.

— Умрешь! — зашипел он, подобрался, ощетинился, словно ожидая удара.

Я улыбнулся.

— Дэвы не пойдут, они никогда не сражаются на стороне смертных.

— И не надейся! — взвился он.

Так я был прав?! Они договорились? У Косака было такое страшное лицо — злость и смятение одновременно.

— Дурак. Я могу хоть сегодня отдать приказ и сжечь Хатогу подчистую. Погибнут люди…

Он вдруг выпрямился в седле, гордо расправил плечи, глубоко вдохнул, собрал все остатки своего достоинства.

— Как хочешь, — голос его вдруг стал на удивление спокойны и ровный. — Это того стоит.

Повернулся и поехал прочь.

Я понял, что завидую ему.

* * *

Собака тявкнула за углом, и только тогда понял, как болит затекшая от напряжения шея, выдохнул, расслабив плечи.

Зачем пришел? Не стоило, столько лет прошло…

Кенек жил на окраине Хатоги, все в том же доме, я помнил каждое бревно, каждую трещинку в этих стенах… хотя пожалуй, трещин добавилось за эти годы.

Глубоко вдохнув, ударю кулаком в дверь. Вечер уже… весь день ходил кругами, находил тысячи поводов задержаться… Но сколько можно тянуть?

Тихо. Толи спят уже, толи дома нет… может уехали куда?

Снова постучал. И почти сразу в окошке замерцал огонек, скрипнула половица, и тяжелые шаги раздались за дверью. Тут же замерло сердце, боясь пошевелиться, и я уже ждал, что вот сейчас… но на пороге неожиданно возник рослый косматый детина, лет так семнадцати, с масляной лампадкой в руке.

— Чего надо? — осведомился он, удивленно разглядывая меня. Выглядел я, пожалуй, не слишком обычно для гостя.

Так и не нашел что ответить. Детина нахмурился… и я вдруг понял, на кого он похож.

— Роин?

Он замер, прищурился, недоверия во взгляде только прибавилось.

— Ты меня знаешь? — поинтересовался с сомнением, переминаясь с ноги на ногу.

Нет, конечно же нет, такого не бывает. Просто похож, как две капли воды.

— Нет, — покачал головой, — просто похож… Я знал когда-то…

— На дядьку моего? да? — молодой Роин вдруг расплылся в широченной улыбке, — так ты дядьку моего знал? Тоже Роином звали. Мать говорит я на него очень похож. Я сам-то никогда не видел, он помер еще когда меня и на свете не было.

Мать. Конечно, я давно это знал… но не верится, все равно.

— Рой, кто там?

В сенях появился невысокий мужичок с окладистой бородой, он немного прихрамывал, придерживаясь за стену левой рукой. Кенек, прозванный сайетскими кхаями Аргакх Идун. Не думал я, еще совсем недавно не думал, что доведется встретиться снова, прекрасно знал, что не смогу смотреть ему в глаза. Ему, и Нарке.

— Здравствуй, Идун, — ох, как не легко дались мне эти слова.

Кенек недоверчиво щурится, совсем как Роин только что, вглядывается, потом берет у сына дрожащей рукой лампадку и ковыляет ко мне. Боги! Я бы и не узнал его!

— Олинар? Олинар Атрокс?

Собственное илойское имя режет слух, пальцы сжимаются до хруста.

Нет, я никогда не представлял эту встречу, не хотел думать…

— Зачем пришел? — сухо потребовал Кенек.

Зачем? Знать бы самому. Но столько времени быть рядом и не прийти…

— Лин! — отчаянный женский крик, я даже не сразу понял откуда. Нарка неслась ко мне, забыв обо всем. Счастливая.

Резко остановилась в двух шагах, замерла, словно налетела на невидимую стену. Смешалась. Прерывисто дыша и заламывая руки, она тоже не знала как теперь быть, но я видел в ее глазах — она меня простила. Я не выдержал, улыбнулся в ответ, и в ее глазах заблестели слезы. Нарка… Совсем не изменилась с тех пор. Или нет, изменилась, похорошела, из маленькой, угловатой, нескладной девчонки превратилась в красивую статную женщину. Ну и пусть взрослый сын сердито сопит за ее плечом, для меня она…

Не для меня, давно не для меня.

Мы с ней — чужие люди. Она давно простила, это я себе простить никак не мог.

— Да что вы стоите-то! — Нарка опомнилась, всплеснула руками, — а ну, проходи в дом. Сейчас я вам ужин соберу…

Кенек тяжело вздохнул, качая головой.

— Выйдем, на пару слов.

Нарка вздрогнула, вытянулась, закусила губы, понимая — что за разговор. Но возражать не стала.

И переступив порог… я не успел даже понять, что произошло, как оказался на земле. Несколько секунд я просто лежал, не в состоянии даже дышать, не чувствовал, не видел ничего, потом отошло. Я чуть приподнялся, сплевывая кровь. Челюсть болела, словно ее разнесло на части — потрогал, вроде ничего, зубы целы, только кровищи полно. Рядом стоит ухмыляющийся Кенек.

— Прости, — говорит он. — Давно хотел.

Да, есть за что.

— Зачем ты пришел, Лин?

Щурится, смотрит в глаза. Ждет. Зачем пришел? Говорить неудобно, вся челюсть болит, я кое-как утираю рукавом кровь. Поговорить, объяснить… Нет, оправдываться я не умею. Не выходит. Слова встают поперек горла.

— Как вы тут, Идун?

Он усмехается, глядя мне в глаза.

— Да живем, как все… Корова, вон, вчера отелилась…

И очень долго молчит.

— А ты наместник сейчас, значит?

Я киваю.

— И Самат свой взял?

Киваю снова.

— Ну и как? Доволен?

— Доволен, — говорю я, кровь тонкой струйкой бежит по подбородку. — У меня дом, жена и трое детей.

Он вздыхает, поворачивается, собираясь уйти.

— Я еду с Косаком, — говорит вдруг.

— Ты?

— Да, Лин. Я давно научился держать меч левой рукой, пристегнув на правую щит. Неужели ты думаешь, что в семнадцать лет я мог просто бросить все и уйти? Да, я уже не молод, то зато и опыта тоже не мало. Я поеду. Я не смогу остаться в стороне. Мы встретимся… там.

И чуть помедлив добавил, совсем тихо.

— И Роин едет тоже…

И так будет

Мои легионы уходили в степь.

Я смотрел на них… и больше всего боялся, что выиграю снова. Что победа в этой войне будет за мной. Я принес Илою столько побед, и сейчас, по привычке, принесу еще одну…

Пять легионов — я и не думал, что мне достанется столько! Больше тридцати тысяч солдат.

Я сумел заставить себя не думать об этом, просто делать все, что должен, спокойно, по порядку, с холодной головой. Я решил вообще ни о чем не думать, не заглядывать в будущее даже на день — иначе сойду с ума. Даже на час. Будет как будет.

Вместе с легионами приехал Марк. Впервые не на штабной должности, а военным трибуном, впервые вместе со мной… Илой ведет много войн, и Марк всегда находил предлог оказаться от меня подальше, жаль, что не теперь… Аттиан послал его? Думаю, мне так и не узнать. Марк старательно не смотрел в мою сторону, обращался только по важному делу, всегда подчеркнуто-почтительно и официально. На солдат же он орал не хуже центурионов, не скупясь на крепкие слова. В бою был грозен, жесток и страшен — никогда не думал, что увижу его таким…

Наши войска шли по степи почти не встречая сопротивления, кхаи снимались с мест и уходили так быстро, как только могли, не желая связываться с нами. А мы шли прямиком к Озерам, прекрасно зная, что основные силы соберутся там.

Молний не было, чистое, лазурное небо сияло над головой. Я вглядывался в него едва ли не с надеждой, но нет. Не было молний.

Сегодня, впервые за все эти годы, я пристегнул к поясу не короткий илойский меч, а ургашскую саблю. Ту самую.

Будь верен.

Буду. До конца. Последнего вздоха. Уже скоро…

Я давно сделал выбор. И слишком стар, чтоб его менять. Вся моя жизнь прошла под этими знаменами. Я буду честно сражаться в этой войне! Мои люди у меня за спиной — они всегда верили мне, всегда шли за мной. Могу ли я предать Дэнтера? Могу ли я предать Гая, мальчишку, который едва ли не молится на меня… сегодня снова поведу их в бой.

Я уже видел, как вдали строятся войска. Кхайские, микойские… да, они решили выступить на одной стороне, против меня. Я ждал лишь ургатов.

И больше всего боялся, что где-то там, в бою, мне придется встретить Кенека лицом к лицу. Как я буду драться против своих? Для них я — враг, и это хорошо! Слава богам! Но они для меня…

Пусть лучше молнии — тогда все равно.

Дэнтер подъехал, хотел кажется что-то спросить, но глянул в глаза. И все понял.

— Завтра встретимся там, — он кивнул куда-то под ноги, — я найду и во второй раз убью тебя.

Я ухмыльнулся ему, кивнул.

Вон там, вдали, две фигуры отделяются от вражеских войск и медленно едут к нам. Одна огромная, почти не человеческая, на таком же огромном иссиня-черном коне, другая совсем маленькая, рядом с ней.

Я поехал на встречу.

Косак и Индра. Совсем не изменился громовержец. Как я рад ему, кто бы знал!

— Уходи, — говорит он.

— Не могу, — отвечаю я, пожимая плечами. — Я здесь по приказу сената.

— Уходи. Мы не пожалеем никого.

Косак рядом с грозным дэвом ухмыляется, он уже победил.

— Попробуйте, — я так же ухмыляюсь в ответ, — вам это дорого обойдется.

И хорошо понимаю, что если сейчас ударят молнии — мне не выстоять. Никак.

И значит я буду сражаться! В полную силу, не боясь выиграть. Выбора уже все равно нет, отступать некуда. Хорошая битва, последняя. Бескрайние поля Орка уже ждут меня, и Дэнтер, не хуже демона, будет поджидать у переправы.

Мой выбор сделан много лет назад. Исход предрешен. Веселись!

Вот сейчас!

И грянули трубы.

Content

Екатерина Бакулина
ОГНИ ЗА РЕКОЙ (ЛЕГИОНЕР)

Пролог. Песнь ветра

1. Что будет. Пир в честь победы

2. Что было. Огни за рекой

3. Что будет. Терпкий запах мирта

4. Что было. Золотые орлы

5. Что будет. Цветы в перестиле

6. Что было. Первый снег

7. Что будет. Шуршание листьев под ногами

8. Что было. Тонкие ветви карагачей

9. Что будет. Сто дней до весны

И так будет