Евгений Рудашевский

Город Солнца. Стопа бога

© Рудашевский Е. В., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

* * *

In angello cum libello

Лиши их благоденствия и крова –

Пусть жизнь в лицо посмотрит им сурово,

А то уж чересчур спокойствием полны,

Бенгалия, сейчас твои сыны!..

Бенгальцами ты вырастила их,

Но нет борцов среди сынов твоих!

Рабиндранат Тагор

…всё видимое нами –

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Владимир Соловьёв

Глава первая. Ауровиль

Салли запутался. Не понимал, что удерживает его в Ауровиле: страх, желание отомстить или слепое отчаяние. Прошло почти семь лет. Две тысячи четыреста сорок восемь дней непрестанного ожидания, каждый из которых был старательно перечёркнут красным маркером на календаре – навсегда и безрезультатно вымаран из его, Салли, жизни.

Он мог сбежать. Первое время за ним следили – назойливо, неотступно. Проверяли каждый его шаг. Салли даже в магазин ходил под надзором. В городке работали подставные охранники, уборщики, продавцы. На деревьях висели скрытые камеры, телефоны прослушивались. Но за последние годы всё как-то успокоилось. Никаких звонков, никаких допросов. Из всех скрытых надзирателей в Ауровиле остался Баникантха, который, как и Салли, теперь работал в Гостевом центре. Ничто не мешало тайком собрать вещи и улететь куда-нибудь подальше – спрятаться в глуши и там начать новую жизнь. Но Салли остался на месте.

– Пора запускать, – не повернув головы, сказал Баникантха.

Одетый в хлопковые чёрные брюки и синюю долгополую рубашку, индиец стоял возле окна. Смотрел вниз, на собравшихся у кафе туристов, и сочно жевал неизменную бетелевую жвачку. Омерзительная и не самая здоровая привычка.

– Рано, – глухо ответил Салли.

Баникантха сплюнул из окна густой бордовой слюной. Проследил за тем, как она пролилась на цветочную клумбу, и с игривой интонацией заметил:

– Люди ждут.

Салли с отвращением отвернулся. Научился сдерживать себя. Раньше кричал на индийца, угрожал ему. А теперь знал, что Баникантху ничем не пронять. Что бы ни происходило, тот оставался невозмутим. Только начинал активнее жевать жвачку и чаще сплёвывать, что ещё больше злило Салли.

Без двадцати два. Индиец был прав, двери следовало открыть, но Салли не торопился. Прошёлся по офису, окинул взглядом его скупую обстановку: три простеньких стола, белые пластиковые стулья, крапчатые шторы на окнах, два шкафа из дешёвой древесины и, конечно, большой календарь с портретом Мирры Альфассы, основательницы Ауровиля.

«Город рассвета». «Обитель надежды». Первое здание здесь возвели в середине шестидесятых. Мирра Альфасса, ученица йога Шри Ауробиндо, которую чаще называли просто Мать, тогда заявила, что Ауровиль – «последняя надежда на спасение от надвигающейся катастрофы». Она установила в своём городке равенство людей вне зависимости от цвета кожи, веры и убеждений, и сюда действительно устремились поселенцы со всего мира – те из них, кто хотел принять участие в одобренном индийским правительством эксперименте по созданию идеального города.

«Ауровиль – убежище для тех, кто хочет двигаться навстречу знанию, миру и единству». «Ауровиль должен стать всемирным городом, где мужчины и женщины всех стран смогут жить в гармонии». «В Ауровиле нет законов, налогов, полиции. Только совместная работа и совместное развитие. Бесплатные еда, образование и возможность совершенствоваться в любом из выбранных направлений». Салли заучил эти отрывки из книг Альфассы, часто повторял их новичкам – тем, кто приехал в Ауровиль из любопытства, и тем, кто задумал остаться здесь навсегда. Её книги продавались по всему городку: поучения, катехизисы, сборники цитат и отдельные манифесты. Альфасса объясняла своим последователям, как правильно питаться, заниматься йогой, воспитывать детей, думать, расслабляться…

– Чёртовы сектанты, – скривился Салли и достал из стола список хостелов. – Запускай!

Баникантха не отреагировал. Он никогда не спешил выполнять поручения, и Салли к этому привык. Они с индийцем так и жили – в упрямом молчаливом соперничестве, будто не могли определить, кто из них главный.

Салли начал без необходимости просматривать другие папки. Среди них была красная – с бланками для тех, кто хотел стать постоянным жителем Ауровиля. Ни одного бланка за последние четыре месяца Салли не использовал. Теперь сюда приезжали только туристы. Когда-то в Ауровиле ютились американские, немецкие, французские хиппи и прочие «дети цветов», а теперь на две тысячи жителей тут едва ли сотни три белокожих, из которых бóльшая часть переехала в Индию ещё в девяностые. В основном женщины лет пятидесяти. Из молодых – только те, кто здесь же и родился. Остальные – индийцы. Этих тут предостаточно. И молодых, и старых.

Мягко щёлкнул дверной затвор. Баникантха наконец открыл дверь. Новички один за другим вошли внутрь. Неуверенно осмотрелись – наверняка ждали, что Салли им улыбнётся или как-то иначе проявит радушие. Но Салли уже давно не улыбался приезжим.

Девять человек с рюкзаками и чемоданами. Негусто. Их перешёптывание заглушал лёгкий гул потолочных вентиляторов и двух системных блоков. Баникантха сел за ближайший стол, а его место возле окна тут же занял один из новичков – уселся на подоконник и со скучающим видом уставился в пол. «Ещё один умник. Как будто стульев мало».

– Добро пожаловать. – Салли провёл платком по влажной шее. Днём жара становилась невыносимой.

Когда все расселись, Салли без предисловий перешёл к рассказу о том, как устроена работа Гостевого центра и всех учреждений, расположенных на его территории. Затем торопливо, толком ни на кого не глядя, начал перечислять общие правила поведения в Ауровиле:

– Ничего не давайте попрошайкам. От них потом не отделаться, будут съезжаться сюда толпами, а нам этого не надо. Старайтесь обращаться только к тем массажистам и учителям йоги, которые официально работают в наших терапевтических центрах, иначе рискуете нарваться на проходимцев. Любые виды наркотиков в Ауровиле запрещены. Алкоголь здесь также не приветствуется, и приобрести его на территории городка вы не сможете.

Монотонное повторение одних и тех же слов. Салли иногда развлекался – пробовал попутно, не прерывая речь, решать про себя задачки на умножение или деление. Углубившись в подсчёты, потом вздрагивал и с привычным удовлетворением признавался себе, что продолжает связно и последовательно перечислять неизменные пункты.

– Некоторые из местных индийцев, в том числе дети, предлагают сомнительные услуги. Настоятельно рекомендуем воздерживаться от них.

Салли без интереса осмотрел новичков. Кажется, их забавляли его нотации. Семеро белых и двое темнокожих. Все в лёгкой европейской одежде. Мужчины и женщины.

– Девушки в Индии одеваются скромно, почти полностью скрывают тело, даже ноги. Вам рекомендуется поступать так же, чтобы не подавать ложные знаки окружающим. Это касается и посещений пляжа, где предпочтительно использовать закрытые купальники.

Салли с недовольством взглянул на молодого белокожего новичка, сейчас разместившегося на подоконнике; невольно задержал на нём взгляд. Парню было не больше двадцати лет. Самый обычный. Таких тут за лето проезжает не меньше сотни. И всё же что-то в нём привлекло внимание Салли, и он пока не мог понять, что именно.

– Публичные проявления чувств не приветствуются. Держаться за руки, целоваться или обниматься – всего этого лучше избегать.

Парень был в джинсах и белой футболке с V-образным вырезом. Из-под коричневой кепки торчали каштановые волосы, на щеках едва наметилась щетина. Солнце припекало через стекло, и лоб у новичка покрылся испариной, однако он предпочитал сидеть именно на подоконнике. «Что же в тебе такого?» – спрашивал себя Салли и чувствовал, как странное, необъяснимое волнение с каждым мгновением нарастает.

– Насилие на дорогах Ауровиля участилось. Всё больше женщин становятся жертвами домогательств. В нашем Центре здоровья открыта Служба женской безопасности, при необходимости обращайтесь туда.

Парень теперь сидел с закрытыми глазами. Речь Салли его не заинтересовала, он просто ждал возможности зарегистрироваться в одном из гостевых домов. Рядом с новичком лежал брезентовый однолямочный рюкзак. Больше никаких вещей. Приехал налегке.

– Не ходите без сопровождения в тёмное время суток. Это касается и мужчин. Оставляйте ценности в сейфе. Следите за состоянием вашего мопеда. Перед выездом убедитесь, что в нём достаточно бензина. И внимательно следите за тем, кто вас окружает… Насилие на дорогах Ауровиля участилось.

Салли не отрываясь смотрел на новичка. Другие приезжие заметили это. Наверняка решили, что Салли недоволен его пренебрежением. Хорошо, пусть так и думают.

– Если вы не уверены в собственной безопасности, звоните нашим волонтёрам, они бесплатно сопроводят вас по любому маршруту в Ауровиле. Услуга доступна с шести до десяти часов вечера.

Теперь даже Баникантха заметил настойчивый взгляд Салли. Перестал жевать бетелевую жвачку и застыл, пытаясь понять, что в этом парне особенного. Затем вопросительно посмотрел на Салли. Значит, догадался. Трудно не догадаться.

– Если к вам приближается незнакомец, вызывающий подозрение, постарайтесь перейти в людное место. Не стесняйтесь кричать, свистеть и вообще шуметь как можно громче. Постарайтесь сфотографировать незнакомца.

Всё же Салли не был уверен. Парень вполне мог оказаться каким-нибудь бельгийцем или французом. Оставалось подождать его очереди, заглянуть к нему в паспорт. Если только он не приехал сюда с фальшивыми документами.

– Вы уже в третий раз об этом говорите! – неожиданно возмутилась одна из женщин.

– Что? – Салли нахмурился.

– «Насилие на дорогах Ауровиля участилось». Вы уже три раза об этом сказали! Неужели всё так плохо?

Салли растерянно улыбнулся.

– Нет, вам просто…

Не мог вспомнить, на каком пункте остановился. Запутался впервые за все эти годы и теперь нервно царапал ногтями шероховатую кромку стола.

– Всё в порядке, – ответил Салли и тут же перешёл к последним формальностям, больше не желая твердить стандартный список правил и предостережений.

Должно быть, его голос выдал волнение, потому что парень на подоконнике открыл глаза. Салли отвёл взгляд. Заставил себя смотреть на собственные руки и сбивчиво объявил о необходимости внести депозит в пятьсот рупий.

– Здесь всё готово для нормальной жизни. Детский сад, школа, поликлиника, исследовательский центр и… всё остальное. Чтобы воспользоваться Солнечной кухней, общим интернетом и… вам нужно оформить карточку постоянного жителя. Её выдают только после недельного проживания, а пока будете расплачиваться наличными. – Салли торопился. Говорил сбивчиво, и чем больше путался, тем сильнее злился.

Новички теперь шептались ещё громче. Салли захотелось ударить кулаком по столешнице, потребовать полной тишины, однако он сдержался. Раздражал даже стрёкот потолочных вентиляторов. И чавканье Баникантхи. И смех из кафе на первом этаже.

– Если задумаете переехать в Ауровиль, обращайтесь ко мне. Но учтите, у вас должно быть достаточно средств, чтобы первые годы существовать самостоятельно. Нужно время освоиться, да… Тут каждый находит себе дело. Кто-то шьёт одежду, кто-то выпаривает ароматические масла, открывает тату-салоны и салоны массажа, обучает приезжих сёрфингу и йоге, занимается сельским хозяйством…

Салли забыл сказать что-то важное – из того, что раньше всегда говорил новичкам. У него даже имелось наготове несколько шуток, но сейчас его интересовал только парень на подоконнике, кем бы он, чёрт возьми, ни оказался.

– Всё! – чересчур громко сказал Салли. Ему было наплевать, что о нём подумают. – Начинаем регистрацию. Подходите.

Новички садились за его стол, просматривали список хостелов, изучали цены и карту Ауровиля, а парень словно издевался над Салли – по-прежнему сидел на подоконнике, явно готовился идти последним. «Пусть так. Никуда не денешься».

Новички до тошноты долго расспрашивали о внутреннем распорядке, о работе магазинов. Затем с надоедливой дотошностью разглядывали бесплатный билет на смотровую площадку перед Матриманди́ром – храмом, расположенным в центре городка, – и спрашивали, как записаться в зал для медитаций.

Женщина, напуганная трижды упомянутым насилием на дорогах Ауровиля, попросила продиктовать ей телефоны Службы безопасности и задала с десяток совершенно глупых вопросов. Салли отвечал невпопад, а под конец сказал, что всё можно прочитать в брошюрах, и с таким недовольством посмотрел на женщину, что та предпочла наконец забрать свою гостевую карту и уйти.

Парень, сидевший на подоконнике, в самом деле подошёл последним. Вблизи сходство показалось ещё более очевидным. Эти едва приметные ямочки на щеках, прямой нос и чуть изогнутые брови, будто навсегда застывшие в праздном недоумении. А главное, этот лёгкий прищур и скупая улыбка, отмеченная лишь уголками сухих губ.

Салли не мог пошевелиться. Напряжение стало невыносимым. Спрятав руки под стол, сковырнул болячку на большом пальце. Не помогло.

– Мне нужен хостел возле этого дерева. – Парень положил на стол фотографию.

Сказал почти без акцента. «Даже голос похож…»

Салли взглянул на фотографию, и напряжение разом ослабло. По ногам и груди растеклось приятное бархатистое тепло. Салли размяк. Тело стало таким податливым, будто он несколько часов дремал на пляже, убаюканный жарким солнцем и солёным дыханием океана.

– Вы знаете, где это? – спросил парень.

– Конечно. – Салли подцепил ногтем фотографию.

Да, это дерево – старый баньян – ему было знакомо. Эта бетонная дорожка, эти каменные клумбы, одноэтажные домики с терракотовой черепицей. И эти три человека, с таким задором смотревшие в камеру.

– Mysterium tremendum, – прочитал он на обороте снимка. – Великая тайна, да?

– Это далеко отсюда?

– Нет, что вы. У нас тут всё близко. По крайней мере, в границах Зелёного пояса.

Салли опустил голову – сделал вид, что ищет подходящий хостел в общем списке. Не хотел, чтобы его выдала улыбка. Никак не мог от неё избавиться.

Ожиданию в Ауровиле, кажется, пришёл конец.

Глава вторая. Незваные гости

Максим устал от духоты и постоянной жары, к тому же хотел спать, однако насторожённость взяла своё. Он опустился на колени. Поднял с каменного пола прозрачный кусочек пластика. Осмотрел его. Затем встал и прислонился к двери. Прислушался. Это была дверь в его комнату. Внутри стыла тишина. Кажется, никого. «Паранойя». Никто не знал, где сейчас Максим. О поездке в Ауровиль, расположенный на две с половиной тысячи километров южнее Дели, он не рассказал даже маме, и всё же постоянно напоминал себе о необходимой бдительности.

Третий день в Индии. Максиму до сих пор казалось невероятным, что он улетел из Москвы. Впрочем, постоянная слежка, разбитая голова отчима, сломанные пальцы одного из сокурсников, наконец, исчезновение Погосяна, маминого друга из Русского музея, – всё это не оставило ему выбора.

Отец Максима в безумных мечтах о древних артефактах обокрал коллекционера Скоробогатова. Тот поначалу охотился за украденной у него картиной «Особняк на Пречистенке», однако, заполучив её, продолжил преследовать Максима и этим доказал, что Шустов-старший похитил у него нечто куда более ценное. И вот Максим прилетел в Индию, которая встретила его сорокаградусной жарой. Три дня назад, выйдя из-под кондиционеров аэропорта в Дели, он замер – почувствовал, что задыхается. Влажный воздух был густым, почти осязаемым. Тело мгновенно покрылось испариной.

Солнце, скрытое за липкой плёнкой облаков, почти не жгло и всё же слепило. Максим сдался первому из настигнувших его таксистов. Согласился заплатить пятьсот рупий, не слишком разбираясь, насколько честной была такая цена. Поездка из аэропорта в центр индийской столицы оказалась оглушительно хаотичной. Водитель без сомнений перестраивался с левостороннего движения на правостороннее, останавливался на кольце поговорить со знакомым таксистом, с нескрываемым задором шёл на обгон машины, которая сама выехала на встречную полосу, чтобы в свою очередь обогнать перегруженный пассажирами автобус. У обочины мелькали запряжённые ослами телеги и велосипеды с двухметровыми пирамидами из связанных корзин или стогов сена. Едва прикрытые грязной тряпкой бедняки, погонщики скота, косматые чертенята-дети, попрошайки и торговцы ветхим скарбом успевали перекрикиваться с пешеходами, которые шли напролом через дорогу и не обращали ни малейшего внимания на надрывные сигналы вокруг.

Максим с немым удивлением следил за тем, как по заборам перебегают обезьяны с крючковатыми хвостами, как горожане не стесняются справлять нужду на тротуаре, толком не отвернувшись и потом беззаботно продолжая свой путь. Здесь всё казалось необычным, даже рекламные щиты и объявления: всюду висели предложения осветлить кожу, воспользоваться услугами электрического крематория или сходить в аквапарк, на плакатах которого радостные индийцы купались исключительно в одежде. Не менее странным было предложение сходить в Музей борьбы за освобождение, чтобы узнать о судьбе одного из сикхов, публично казнившего себя «во имя свободы индийского народа и защиты коров».

Максим не хотел задерживаться в Дели, поэтому в центре города первым делом нанял такси до Джайпýра и купил авиабилет до Пудучерри. Если верить индийцу из билетной конторы, такой маршрут был самым дешёвым с учётом летнего наплыва южан и крикетных болельщиков – в эти дни они заполонили север Индии.

– От Пудучерри до Ауровиля близко, километров десять. Доберётесь без проблем.

– Сколько возьмёт таксист? – спросил Максим.

– До Джайпура шесть часов, – объяснил индиец. – И нужно платить налоги, пошлины за пересечение границ штата, сборы на платных трассах, вы же понимаете.

– Сколько?

– Две тысячи рупий, сэр.

«Тысяча восемьсот рублей», – прикинул Максим. Решил, что цена допустимая, и согласился. Вновь спрятавшись за стеклом автомобиля, он наконец расслабился. Знал, что до вечера никто его не потревожит, надеялся за это время обдумать первые шаги в Ауровиле. Ведь у него не было ни единой зацепки, если не считать старой фотографии ветвистого дерева и сведений о том, что в Ауровиле когда-то работало представительство отцовской «Изиды».

За городом Максима встретили разодетые в оранжевые одежды паломники-шиваиты. Они были повсюду, тянулись вдоль шоссе извитой линией, изредка перекрывали движение – пели, танцевали, размахивали пёстрыми флагами и обсыпали друг друга листьями и лепестками бенгальской айвы. Водители останавливались, терпеливо ждали возможности проскочить дальше, а рядом с машинами невозмутимо вышагивали чистые, вылощенные до бархатистости коровы с высокими рёбрами-шпангоутами и длинными блестящими рогами.

Изредка встречались отдельные богатые процессии – сгустки оранжевых красок. Они неспешно продвигались под гул барабанов в сопровождении множества танцующих и неизменно оканчивались тяжёлой повозкой, в которой неподвижным идолом восседал человек с белой бородой, в красных с бордовым одеждах и с непоколебимо святым видом. Максим рассматривал эти процессии. Не понимал сути происходящего, но с интересом подмечал каждую новую деталь, удивляясь собственному восторгу, из-за которого никак не мог сосредоточиться на мыслях об Ауровиле.

Когда машина останавливалась, к её окнам приближались нищие с грудными младенцами, с покорными до уныния обезьянками, с гроздьями зелёных бананов или бродячие факиры с облупленными, едва шевелившимися кобрами, которых они то и дело подбадривали щелчками по голове.

Поток паломников оставался неисчерпаемо густым на протяжении всего пути. Жители местных деревушек просили их о благословении, а каждые пять-семь километров устраивали для них широкие навесы, под которыми любой мог бесплатно отдохнуть от палящего солнца и поесть из общего котла. Под навесами шиваиты дремали в невообразимой тесноте, прижавшись друг к другу, слившись в единую пыльно-оранжевую массу.

От водителя Максим узнал, что в праздник Шивы паломники отправлялись из родных городов к берегам одной из священных рек, Ганги или Ямуны, чтобы зачерпнуть в ведёрко воды, а затем пешим ходом, по возможности босиком, возвращались домой. Там они изливали воду на принадлежавшую семье статую Шивы, тем самым усиливая её способность защищать от невзгод и творить чудеса. Иные паломники проходили по несколько сотен километров. Их путь в губительной жаре и влажности мог затянуться на восемь-десять дней. Встречались и те, кто всю дорогу одолевал бегом, задерживаясь лишь на короткие ночёвки.

– Не всем хватает сил вернуться домой, – признался водитель.

Жара в самом деле стала гнетущей, припекало даже в машине с кондиционером. Коснувшись потолка, Максим отдёрнул руку, до того горячим тот оказался. Неудивительно, что дальнобойщики, припарковавшись на обочине, предпочитали отдыхать под днищами своих грузовиков.

К вечеру Максим добрался до Джайпура – «розового города», в котором закон уже больше века обязывал жителей строить дома исключительно из розового камня. Несмотря на это традиционное цветовое однообразие, кварталы здесь были по-индийски цветастыми из-за броских, налепленных друг на друга объявлений и рекламных плакатов. Распрощавшись с водителем, Максим заторопился в отель. Не хотел оставаться на улице. Стоило выйти из машины и вдохнуть дымную ароматность Джайпура, как интерес к индийской жизни ослаб. Недовольство и тоска по дому только увеличились, когда Максим увидел свой номер на первом этаже – тесную коробку, в которой немудрено однажды проснуться и обнаружить, что ты у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Максим не мог уснуть и до первых сумерек простоял возле окна. На улице громко торговали крупой, орехами, пряностями. Над сточной канавой, не снимая сари – длинного куска ткани, обёрнутого вокруг тела и одним концом перекинутого через плечо, – мылилась и обливалась из тазика женщина. Рядом с ней, на тротуаре, работал брадобрей: скользил опасной бритвой по шее очередного клиента, ничуть не заботясь о том, что в метре от его подвижного локтя проезжали машины и мопеды. Тут же его помощник сковыривал у другого клиента большую папиллому в подмышке – оттягивал её пальцами и пробивал в основании иголкой.

Максим невольно задумался, как здесь, в Индии, чувствовал себя отец. И не только в Индии – везде, где ему довелось побывать во время бесчисленных и безумных экспедиций, от Африки до Южной Америки. Отойдя от окна, рухнул на кровать. Лежал с закрытыми глазами на затхлой простыне и пытался вообразить, как пройдёт встреча с отцом, если тот в самом деле окажется в Ауровиле. Готовился встретить его непроницаемым взглядом. Ни слова не говорить ему о том, как страдала мама, как в муках умирал дедушка. Главное, сбросить на отца историю со Скоробогатовым – пусть сам разбирается со своими долгами – и без промедления вернуться назад, к нормальной жизни.

А ведь у Шустова-старшего тут, в Индии, или в другом, не менее отдалённом уголке мира вполне могла появиться новая семья. «Плевать. Ко мне это не имеет отношения».

Что делать, если отца не окажется в Ауровиле, Максим не знал. Чего добивался Скоробогатов, почему так отчаянно искал следы Шустова? Как объяснить странности, связанные с картиной Берга, которую тот, если верить установленным датам, написал уже после своей мнимой смерти? Что означает символ, найденный на внутреннем слое «Особняка», да и сам изображённый там город? Наконец, зачем вообще отец оставил путаные подсказки, которые в итоге привели Максима в Индию? Слишком много вопросов, а вместо ответов – догадки, фантазии, подозрения и ничего более.

Погрузившись в тревожные мысли, Максим и не заметил, как уснул. На следующий день отправился прямиком в аэропорт, где провёл в ожидании почти четыре часа, прежде чем услышал о посадке на свой рейс.

В Пудучерри найти такси до Ауровиля не составило труда, и через сорок минут Максим уже стоял на входе в Гостевой центр. Администратор, неприятный мужчина, лицо которого было исполосовано глубокими шрамами и частично обожжено возле шеи, опознал дерево на фотографии и сумел подобрать ближайший к нему гостевой дом.

Максим наспех заселился в номер и сразу отправился к баньяну, под которым двадцать лет назад сфотографировались такие улыбчивые мама, отец и его партнёр по «Изиде» Константин Сальников. По словам мамы, Сальников в своё время нянчился с маленьким Максимом, помогал ей справиться с чересчур резвым для своего возраста мальчишкой. Сейчас, оказавшись поблизости, он помог бы, многое объяснил бы… Вот только, если верить Покачалову, ещё одному партнёру отца по «Изиде», Сальников давно вышел из игры: «У Кости была жена и дочка. И я видел, что с ними сделали. А потом они взялись за меня. Но мне повезло, да, повезло. А вот про Костю я с тех пор ничего не слышал».

Вспоминая этот разговор, Максим ходил вокруг большого баньяна. Довольно низкую крону удерживали толстый ребристый ствол и десятки воздушных корней, некогда свисавших с веток, а теперь вросших в землю и превратившихся в самостоятельные стволы. Баньян почти не изменился, был таким же, как на фотографии. Максим остановился на том месте, где когда-то стоял отец. Замер. Прислушался. Будто надеялся, что произойдёт нечто важное. Будто ему было достаточно добраться до городка, указанного на отцовском глобусе, и разгадка всех тайн сама упадёт в руки. Но ничего подобного не произошло.

Максим без толку крутил подставку из-под глобуса. Вспоминал подсказку из зашифрованного письма: «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну. А вместо крови прольётся вода». Каким образом превратить оковы в ключ, Максим не понимал. Оставалось разузнать что-нибудь о некогда работавшей здесь «Изиде». Ведь могли сохраниться архивы, письма, папки, хоть что-то! Но первым делом Максиму нужно было как следует выспаться. Он даже в Гостевом центре умудрился дважды задремать.

Максим неспешно вернулся в гостевой дом. Поднялся на второй этаж и тогда увидел, что перед его дверью лежит прозрачный кусочек пластика. Поднял его, сжал в кулаке. Прислонился к двери, но ничего подозрительного не услышал. Помедлил в сомнениях. Наконец достал из рюкзака ключ.

Вошёл внутрь.

Заглянул в ванную. Прошёлся по комнате. Выглянул на балкон и с подозрением осмотрел заросли ближайших кустов, уже тонувших в сумраке надвигавшейся ночи. Затем переворошил кровать. Ничего не обнаружил.

Вновь посмотрел на кусочек пластика. Днём вы́резал его из бутылки. Простейший маячок – закладываешь под дверную петлю, а вернувшись, сразу видишь, что у тебя побывали незваные гости.

Горничных тут не было. Постельное бельё предстояло сдавать и обменивать на чистое самостоятельно. Да и какая горничная пошла бы обслуживать номер, в который едва заселился новый жилец? Быть может, стандартная проверка? Мало ли что привёз новичок. Наркотики или оружие. Какую-нибудь запрещённую литературу. «Вот тебе и город свободы». В конце концов, уборщица могла заглянуть сюда по ошибке, перепутав этот номер с другим, где требовалась уборка после выселившегося постояльца. Такие объяснения отчасти удовлетворили Максима.

«Паранойя…»

И всё же, укладываясь спать, он обещал себе быть настороже и смотреть по сторонам. Ведь именно об этом просил администратор Салли в Гостевом центре: следите за уровнем бензина в баке и за тем, кто вас окружает.

– Спасибо за предостережение, – сквозь зевоту прошептал Максим.

Глава третья. Зои

Это был Максим. Никаких сомнений. Зои много слышала о нём за последние два дня. Он казался располагающе степенным, задумчивым. Нет, Зои понимала, что это лишь первое впечатление, однако доверилась ему. Решила пересесть к Максиму со своим подносом. Он всё равно сидел один. Почему бы и нет? Это будет забавно. Вообще Зои не любила общаться. Просто не знала, о чём говорить. Вот соберутся все на веганскую вечеринку, или не обязательно веганскую – на любую вечеринку, и говорят, смеются, а Зои теряется. Но к Максиму она всё-таки подсела. Потому что ей стало интересно.

– Привет.

Сказала это по-русски. Думала, Максим начнёт спрашивать, как она поняла, что он из России, но Максим просто кивнул и ни о чём таком спрашивать не стал.

– Я Зои!

Зои протянула через стол руку. Максим пожал её нехотя, да и не пожал вовсе, а едва коснулся, скорее символически, и тут же вернулся к завтраку. На подносе у него стояли омлет с овощами, овсянка с мёдом и бананом, масáла-чай и манговое ласси. Хорошенький набор.

– Вообще, конечно, меня зовут Зоя. Но я всем говорю, что я Зои. Точнее даже, Зóуи. Как Зои Салдана или Зои Кравиц, понимаешь? Вот. Но ты можешь звать меня Зоя, если так привычнее, хорошо?

– Хорошо. – Максим посмотрел на её лицо.

Зои смахнула с головы капюшон и тут же провела ладонью по гладко выбритой макушке. Ждала, что Максим удивится. Развеселилась, увидев, что в его взгляде не промелькнуло даже тени удивления. Ни цветная татуировка колибри, застывшей на её виске, ни чёрное титановое кольцо в брови, ни розовые тоннели в ушах – ничто из этого не привлекло его внимания. Ну или Максим оказался до тошноты сдержанным: в мыслях охал и ахал, а сам изображал невозмутимость. Зои надеялась, что это не так. Присмирев, она мельком огляделась. Сообразила, что за ними могут наблюдать. Но, кажется, никого из посторонних в столовой не было. Только четыре постояльца из гостевого дома. Она уже видела их раньше.

Столовая, в общем-то, больше походила на кафе в офисном здании. Выбеленные стены, крупная серая плитка на полу, зелёные пластиковые стулья с металлическими ножками, парочка заурядных фотографий в рамках, а главное – панорамные окна, забранные решёткой с широкими ячейками. Максим сидел так, что ему открывался хороший вид на стоявший во дворе баньян.

– Отращиваешь бороду? – Зои посмотрела на мягкую юношескую щетину Максима. Глупый вопрос, но ей хотелось любой ценой втянуть его в разговор.

Максим не ответил. Да и на Зои больше не смотрел. Сосредоточился на еде, будто надеялся скорее покончить с завтраком и выйти из столовой.

– Мне вот всегда было интересно, зачем они бреются. Ну, сосед Патрик из «Вымирания», Шон Коннери из «Скалы». Или Алан из «Джуманджи». Они, как приходят в себя, зачем-то сбривают бороду, странно, да? И волосы срезают, а они там у них такие красивые, густые. И вообще, они поначалу смотрятся брутально, как… звёзды кантри или рока. А в итоге превращаются в каких-то офисных клерков. Зачем? Никогда не понимала.

Максим по-прежнему молчал. Допивал ласси. Ещё две-три минуты, и он уйдёт. Зои ненадолго растерялась, а потом оживилась. Как же она сразу не сообразила? Купить внимание Максима было не так уж сложно. И уж, конечно, не разговорами о бороде Шона Коннери.

– Ты тут давно?

– Пару дней.

– А я семь лет, представляешь?

В точку! Вот теперь он посмотрел на неё с интересом.

– Ну, почти семь лет. На самом деле две тысячи четыреста пятьдесят один день.

– Ты считаешь?

– Нет… Считает кое-кто другой, а я только подсматриваю, – Зои рассмеялась.

Максим уже не торопился допивать ласси, а Зои наконец взялась за фруктовый салат. Чувствовала, что теперь не упустит Максима.

– Чем занимаешься? – осторожно спросил он.

– Работаю в магазине одежды у «Солнечного кафе». Может, видел? Это в Гостевом центре.

– Видел.

– А в храме, в Матримандире, уже был?

– Только на смотровой площадке.

– Ну, там самое главное внутри. И я не про кристалл из зала для медитаций, слышал о таком? Он классный. Весит больше тонны. Оптически совершенное стекло, которое после отливки охлаждали пять недель. Так вот, там есть кое-что поинтереснее. Подземные тоннели! – произнесла Зои сдавленным шёпотом и опять насторожённо огляделась. – Представляешь? Самые настоящие тоннели под храмом! Их давно закрыли, и про них почти никто не знает.

– Никто не знает, а ты знаешь?

– За семь лет чего только не пронюхаешь, – рассмеялась Зои.

Она чувствовала, что Максиму не терпится расспросить её об Ауровиле. И даже догадывалась, какие вопросы он задаст, но пока не давала ему этой возможности, наслаждалась преимуществом.

– Хочешь, проведу тебя в Матримандир? Можем помедитировать вместе.

– Помедитировать? – Максим скривился. – Это вряд ли.

– Почему?

– Я в этом ничего не понимаю.

– Не страшно. Я помогу. Подберу нужные книжки. Ты читал что-нибудь из Матери? Она вот с четырёх лет медитировала.

– Мирра Альфасса? Нет, не читал.

– Напрасно. Там интересно. Начни хотя бы с «Учения цветов».

– Звучит… интригующе.

– Ещё бы! Мать писала, что цветок – это идеал нашего бытия. «Каждый из нас должен стремиться к тому, чтобы уподобиться цветам: стать открытым, честным, равным, щедрым, приветливым».

– Щедрые и честные цветы?

Максим покончил с завтраком, но уходить явно не собирался. В столовой тем временем собралось ещё пять или шесть постояльцев, и Зои была этому только рада – в гуле их голосов можно было говорить свободно, не опасаясь, что тебя подслушают.

– Да. Мать учила, что нужно полюбить цветок, позволить ему влиять на тебя. Наладить с ним душевную связь.

– Душевную связь с цветком?

– «Когда вы становитесь восприимчивы к душевным вибрациям цветов, усиливается ваша сокровенная связь с вашей собственной душой».

– Это цитата?

– Да. Из «Учения цветов». Я его несколько раз читала.

– И ты во всё это веришь?

– Не знаю, не думала об этом.

– То есть как?

– Ну, просто читала, и всё. Мне это нравится. А верить или нет… Не знаю. Просто всё это любопытно. Мать говорила, что цветы чувствуют красоту. И они умеют любить. Цветение – их форма любви. «Если видите, как цветок раскрывается солнцу, знайте, что в этом он проявляет желание дарить красоту».

Максим тихо вздохнул, однако не стал прерывать Зои.

– В Ауровиле было много цветов. Мать даже делала из них амулеты. Говорят, один такой амулет из лепестков она подарила шотландскому скалолазу. Он потом упал со скалы, метров с десяти, и не просто выжил, а вообще даже не поранился.

– И ты в это веришь?

– В то, что он упал, или в то, что выжил?

– В то, что его спас именно амулет.

– Я такого не говорила. Да и опять же, не думала, верить этому или не верить. Мне просто любопытно обо всём этом читать. Там ведь на самом деле всё запутано, я многого не понимаю. Особенно разговоры про карму. Ведь карма – это закон причины и следствия, так?

Максим неуверенно повёл плечами.

– Тебе воздаётся за все поступки, – продолжала Зои, – если не в этой жизни, то в одной из следующих. Сделаешь добро, и оно к тебе вернётся. Всё, казалось бы, просто. А вот в Пудучерри – был там? – на базарной площади раньше стояли ребята с белыми голубями. В каждой корзинке – по десять голубей. И туристам предлагалось отпустить их за тысячу рупий. То есть, по сути, им продавали благие заслуги, забавно, правда? Платишь тысячу рупий, отпускаешь голубя, и вроде как это тебе зачтётся. Мелочь, конечно, но ведь последняя соломинка сломала спину нагруженного верблюда. Ты понимаешь, о чём я?

– Да, – кивнул Максим.

– И туристы охотно выкупали голубей. Чувствовали, что делают нечто важное, благородное. Не знали, что крылья у них подрезаны – голуби не могли улететь далеко, а в соседнем квартале их заново отлавливали мальчишки и возвращали назад, на базарную площадь. Самых выносливых хватало почти на двадцать таких полётов, потом они умирали.

Зои всегда хотелось плакать, когда она пересказывала эту историю.

– Видишь, как всё сложно? – продолжала она слабым голосом. – Ведь получается, туристы покупали для голубей не свободу, а долгие мучения, хотя и не знали этого. И что тогда им засчитается в карму: злой поступок или благое намерение? В жизни ведь так часто бывает. Думаешь, что помогаешь кому-то, а потом выясняется, что твоя помощь, например, развратила человека, лишила его самостоятельности и в итоге погубила. Ну, это я немного утрирую, чтобы объяснить, – Зои нахмурилась.

Сама не ожидала, что заговорит на такую серьёзную тему. Ненадолго замолчав, решила всё-таки закончить начатую мысль:

– Конечно, проще сказать, что благое намерение искупает любые последствия. Мол, невозможно всё предвосхитить, и ты в итоге несёшь ответственность только за свои мотивы. Многие так и говорят. Ведь бывает и наоборот, люди пытаются кому-то напакостить, а в итоге помогают человеку – делают его сильнее, вовремя показывают несовершенство мира, ну… то есть выступают чем-то вроде предостережения. Ты понимаешь, о чём я, да?

И как тут оценивать поступки? – Зои развела руками. – С теми же голубями… Ведь можно было догадаться, что там происходит. Проявить чуточку сообразительности. Я вообще считаю, что доброму человеку нельзя быть глупым. Доброта накладывает какую-то ответственность, что ли, требует ещё и проницательности. Прости, я что-то увлеклась… Только хотела сказать, что тут всё запутано. Конечно, с цветами Матери попроще, но и там много любопытного.

Максим слушал внимательно, и Зои казалось, что его внимание вполне искреннее. Так или иначе, он выждал ещё несколько минут, пока Зои не закончила говорить про «Учение цветов», и потом сразу, без предисловий, спросил про «Изиду».

Зои призналась, что слышала об этой фирме и даже знала дом, где когда-то располагался их офис, но в остальном ничего важного сообщить Максиму не смогла.

– «Изиду» давно закрыли. Там теперь магазинчик. Торгуют ароматическими маслами.

– Думаешь, сохранились архивы?

– Не знаю. Это тебе в администрацию надо. А что?

– Ищу человека, который когда-то тут жил.

– А кто он?

Максим помедлил, прежде чем ответить. Наконец сказал, что у него в номере есть фотография.

– Может, ты его узнаешь. Мне бы хоть дом найти, где он жил.

Зои не сдержала улыбку. Она была в восторге от приключеньица, в которое себя втянула, а возможность взглянуть на фотографию, о которой она столько слышала в последние дни, показалась ей просто-таки чудесной.

Из столовой отправились напрямик в гостевой дом. По пути коротко обсудили администратора, пугавшего новичков своим покрытым шрамами лицом, и его вечно жующего бетель помощника Баникантху. Зои было смешно говорить о Салли так, будто она его почти не знала. «Интересно, что бы он сказал, если бы сейчас увидел меня с Шустовым-младшим?» И опять Зои насторожилась. Догадывалась, что за Максимом следят, и только надеялась, что ей поверят, если она потом назовёт их встречу случайной.

Зашли в гостевой дом, быстро поднялись на второй этаж. Зои со смехом рассказала, как однажды сюда повадились ходить обезьяны – они пробирались через балкон, в раскрытые окна. Украли у одного из постояльцев планшет, а потом сидели на пальме и с невозмутимым видом наблюдали за бедолагой, бесновавшимся внизу, грозившим подпалить им зад и ободрать хвост.

– Стой. – Максим перегородил путь рукой, и Зои, не ожидавшая этого, уткнулась в неё грудью.

– Что…

– Тише! – прошептал Максим и дальше пошёл совсем беззвучно.

Зои не понимала, что происходит, и ей это нравилось. Она тут же приняла новую роль и стала на цыпочках красться вслед за Максимом. Следила за его движениями и прислушивалась, надеясь уловить что-то необычное.

Максим остановился возле двери. Присел на корточки и поднял с пола какую-то пластмасску. Прозрачный квадратик.

– Что это? – прошептала Зои.

Максим даже не посмотрел на неё. Выпрямившись, всем телом прислонился к двери и опять замер.

Зои последовала его примеру, встала рядом с ним. Теперь их лица, прижатые к шероховатой филёнке, оказались так близко, что Зои почувствовала настороженное дыхание Максима, и это развеселило её ещё больше. «Вот уж точно, приключеньице», – обрадовалась она и тут услышала голоса в номере.

Говорили два человека. Слишком тихо, чтобы разобрать слова. Кажется, мужчина и женщина. Или две женщины. Трудно сказать.

– Это твой номер? – шёпотом спросила Зои.

Максим кивнул.

– И кто-то к тебе забрался! – она от восторга расширила глаза. – Кажется, говорят по-русски.

– Тише.

Зои на мгновение подумала, что там, внутри, вполне мог быть кто-то из знакомых ей людей. Сталкиваться с ними она не хотела. В испуге отстранилась от двери.

Максим вдруг заторопился назад, к лестнице. Жестом позвал Зои за собой и уже на первом этаже попросил её вернуться в столовую, подождать его там. Зои не спорила. Почти смирилась, что так и не узнает, чем тут всё закончится. Но потом не сдержала любопытства и последовала за Максимом, который вышел на улицу и тут же свернул за угол – продираясь через кусты, направился в сторону балконов.

Вскоре Зои поняла, что именно задумал Максим, и от восторга разве что не захлопала в ладоши. Пожалуй, ничего более увлекательного в этом году с ней не происходило. Если не считать знакомства с австралийским сёрфингистом, который попытался выкрасть её из Ауровиля. Да, забавная история. И всё же Зои чувствовала, что история с Максимом окажется куда более увлекательной; достаточно было вспомнить, чей он сын.

Глава четвёртая. опасное решение

Идея забраться на балкон и подсмотреть, кто именно проник в номер, оказалась глупой. Максим понял это, когда застрял между первым и вторым этажами. Слишком высокие потолки. А на стенах не было уступов, и приходилось подтягиваться исключительно на руках. К тому же здание гостевого дома явно задумали оригинальным, как и весь Ауровиль, поэтому один балкон от другого отделяла дополнительная бетонная плита, выполнявшая роль своеобразного козырька, – чудесная находка горе-архитектора, из-за которой Максиму никак не удавалось подняться. Он едва дотянулся руками до кромки своего балкона, вцепился в неё пальцами, но вскарабкаться не мог. Так и повис, готовый в любой момент пролететь не меньше шести метров и грохнуться в кусты, через которые с таким трудом продирался несколько минут назад.

Опустив голову, заметил Зои. Она стояла чуть в отдалении. Следила за Максимом. Ободряюще кивнула ему, будто он только и ждал её разрешения, прежде чем подняться выше.

Максим злился, понимал, что угодил в дурацкое положение исключительно по собственной воле.

Наверху скрипнула дверь. Опять эти голоса. Непрошеные гости вели себя чересчур спокойно. Не таились. Значит, думали, что опасность им не угрожает. И правильно.

Шорох шагов. Кто-то вышел на балкон.

Максим затаился. В руках от усталости началась дрожь. Постарался удобнее перехватить кромку плиты, в итоге чуть не упал. К тому же от неожиданности стукнулся коленкой о стену.

Шаги приблизились.

Его услышали.

Оставалось спрыгнуть в надежде, что кусты смягчат падение и заодно укроют Максима от чужих глаз. Он бы так и сделал, но в следующую секунду увидел над собой женское лицо.

Поражённый, ненадолго забыл об усталости и раздражении.

Мягкий, округлый подбородок. Забранные за уши светлые волосы. И для здешних мест чересчур белая кожа, спрятанная в тени бежевой шляпки.

– Привет, – кивнула девушка и тут же рассмеялась беззвучным смехом.

Максим какое-то время не мог пошевелиться. Не думал, что увидит её здесь, в Индии, и уж конечно, не предполагал, что она окажется в его номере.

Не было времени гадать, как такое вообще могло произойти. Руки окончательно онемели. Теперь в самом деле оставалось только прыгнуть в кусты. Сломанная нога стала бы блестящим результатом акробатической вылазки.

– Ты тут как? – Кажется, девушку забавляло его положение.

Понимая, что побелевшие от напряжения пальцы вот-вот соскользнут с бетонной кромки, Максим приподнялся, насколько хватило сил, и, толкнувшись ладонями, бросил руки вперёд.

Мог запросто сорваться, попутно стукнуться о козырёк, затем о выступ первого балкона. Но, к счастью, уцепился за решётку балюстрады и без промедления подтянулся. Едва закинув ноги на бетонную кромку, успокоился. Теперь можно было отдышаться.

Снизу, где-то за углом, Зои радостно захлопала в ладоши.

– Тебе помочь?

Максим не ответил. Только зажмурился, будто надеясь, что, открыв глаза, увидит пустой балкон. Однако, сколько бы он ни моргал, Аня оставалась на месте.

Да, это была Шмелёва Аня. В зелёных шортах, белой рубашке и ужасной курортной шляпке.

Аня…

Пройдя мимо неё в номер, Максим уже не удивился, обнаружив там Диму. Тот стоял возле кровати и, словно биту, держал в руках трость. Должно быть, решил, что к ним лезут воры, и приготовился защищать сестру. Максим усмехнулся. Прошёл через комнату. Остановился у входной двери.

Дима и вернувшаяся с балкона Аня смотрели на него с ожиданием и страхом. Должно быть, считали, что Максим ведёт себя странно. Он понимал это, однако не торопился их успокаивать. Так и не придумал, как отнестись к появлению Шмелёвых в Ауровиле.

– Где вы остановились?

– На первом этаже, – не сразу ответил Дима. – Почти под тобой.

Несмотря на жару, он, как и всегда, был в джинсах, в застёгнутой на все пуговицы клетчатой рубашке и начищенных ортопедических ботинках, которые вынужден был носить после перелома левой ноги.

Максим решил, что не будет спрашивать, как и почему Шмелёвы оказались в Индии, как узнали, где он остановился, и как проникли в его номер. Впрочем, на последний вопрос он мог ответить и сам.

– Значит, отмычки у тебя с собой?

Аня и Дима растерянно переглянулись. Не ожидали такого приёма. А на что они, собственно, рассчитывали?

– Да, – кивнул Дима. – Мы… Я подумал, будет весело. Ты ведь не знал, что мы приехали. А тут заходишь в номер и видишь нас.

– Прости. – Аня сняла шляпку и бросила её на кровать. – Надо было предупредить. Глупо вышло.

Дима хотел сказать что-то ещё, но в это мгновение кто-то дёрнул за ручку входной двери.

– Вы кого-то ещё привезли?

– Нет, мы одни, – Аня качнула головой.

Максим отщёлкнул замок и чересчур порывисто толкнул дверь. Едва не ударил стоявшую за ней Зои, о которой успел позабыть.

– Класс! – Зои произнесла это с таким детским задором, что Максиму всё происходящее на мгновение в самом деле показалось забавной игрой. – Я всё видела! Ты молодец. Я бы так не смогла. Там ведь даже зацепиться не за что.

Зои вошла в номер. Увидела Шмелёвых. Не дожидаясь, пока Максим представит её, назвала себя с уже привычным упоминанием Зои Салданы и Зои Кравиц и с пояснением, что её можно называть просто Зоей.

Дима уставился на неё с нескрываемым восторгом. Гладко выбритая голова, тоннели в ушах и татуировка на лице явно впечатлили его, равно как и суетливая манера говорить. Зои нервически перескакивала с одной темы на другую, принималась заламывать руки, оттягивать рукава рубашки – расправляла их и вновь закатывала, показывая на запястье плетёный браслет из радужных нитей. Заметив его, Аня оживилась:

– Как у Ренесми.

– Да!

Зои рассмеялась и добавила, что это точная копия.

– Даже застёжка такая же! У меня ещё рюкзак «Дженспорт».

– Горчичный? – спросила Аня.

– Да. Горчичный. Замша. Точная копия!

Максим с сомнением посмотрел на Диму. Тот в ответ пожал плечами – тоже не понимал, что происходит.

Зои быстро со всеми познакомилась. Через каких-то полчаса общалась со Шмелёвыми так, будто знала их много лет. Даже успела обсудить с Димой его трость и хромую ногу. Заявила, что это помогло бы Диме стать актёром, потому что иногда бывает так, что здоровые руки и ноги только мешают сниматься в кино, как в случае с Роуз Макгауэн в «Планете страха» или с другой актрисой, имя которой Зои позабыла, в «Плохой партии» с Киану Ривзом.

Максим устал от этой болтовни и наконец оборвал Зои на полуслове – показал ей фотографию, ради которой они, собственно, сюда и пришли.

– Узнаёшь кого-нибудь?

– Как он изменился, – с неожиданной грустью сказала Зои.

– О ком ты? – насторожился Максим.

– О баньяне… – Зои вздохнула. – Его теперь завесили тряпками, фонариками, корзинками. Как-нибудь попробую всё это убрать. Он тут, на снимке, такой красивый.

Зои долго рассматривала фотографию. Пожалуй, чересчур долго. И в конце признала, что никто из трёх людей под деревом ей не знаком. Предложила показать фотографию кому-нибудь из старожилов. Затем позвала вместе прогуляться до баньяна. Аня эту идею поддержала и, схватив с кровати шляпку, первая устремилась к двери.

– Мать говорила, что баньян – важный символ учения. Настоящий отец или гуру, то есть наставник, должен уподобиться баньяну, – сказала Зои, когда они встали ровно на том месте, где когда-то стояли Шустовы с их другом Сальниковым.

– Мать? – шёпотом переспросил Дима.

– Мирра Альфасса. Местная… святая, – так же шёпотом ответил Максим.

– Понятно. А она странная, да?

– Мать?

– Зоя.

На это Максим не ответил. А в следующий раз, когда Дима попробовал шутить над Зои, вступился за неё и предложил Диме приберечь шутки для кого-нибудь, кто сможет ему ответить.

– Когда баньян молоденький, – продолжала Зои, больше обращаясь к Ане, – у него совсем слабый ствол. Его легко срубить. Потом от его ветвей опускаются воздушные корни, они врастают в землю и сами превращаются в стволы. Видишь, – Зои указала на новый росток воздушного корня. – Мать говорила, что ветви и общая крона – это учение гуру. А новые стволы – его ученики.

И вот проходят десятилетия, проходят века, учеников становится больше, и баньян превращается в целую рощу связанных воедино деревьев. Между ними поют птички, отдыхают животные, иногда протекают речки. Этот баньян, – Зои коснулась ближайшего к ней ствола, – не такой уж старый, к тому же его подрезают. А бывают действительно гигантские – такие вот рощи, о которых говорила Мать. Главный ствол теряется среди других стволов и однажды отмирает. А жизнь, которую он начал, остаётся. Так и учитель однажды уходит, оставляя после себя цветущую рощу учеников. Он умер, его имя забыто, но оставленное им учение продолжает благоухать ещё долгие годы.

Зои ненадолго затихла. Потом улыбнулась и положила ладонь Ане на предплечье.

– Прости, я увлеклась. – Повернувшись к Максиму, добавила: – Оставь мне фотографию. Я поспрашиваю знакомых.

Зои преследовали резкие перепады настроения: от детского возбуждения до неожиданного, почти старческого умиротворения. Максим подумал, что в минуты такого спокойствия, когда у неё не дрожали руки, не бегали глаза, Зои становилась по-своему красивой.

– Фотография мне самому пригодится, но ты можешь переснять её на телефон.

– У меня нет телефона, – Зои с виноватым видом пожала плечами.

Наконец решили сделать обычную ксерокопию и договорились встретиться утром в столовой.

В следующие два дня гуляли по Ауровилю вчетвером, и как-то всякий раз получалось, что Максим шёл с Аней, а Зои – с Димой. Зои вела себя свободно, и Диме это нравилось. Она брала у него трость, шла с ней, комично прихрамывая на обе ноги, заявляла, что в неё нужно спрятать выдвижное лезвие и при случае использовать его в драке, как это делал Сахарин в «Приключениях Тинтина». Не стесняясь, ерошила Димины кудри, говорила, что сама в детстве ходила с длинной косой. Рассказывала Диме об «Учении цветов» и других книгах Мирры Альфассы. Дима не отставал от неё ни на шаг.

Зои пока что не смогла помочь Максиму. Ни один из её знакомых не признал сфотографированных под баньяном Шустовых, а «Изиду» все называли лишь очередной конторой из сотен тех, что появлялись и закрывались тут каждый год. Но Максим не унывал.

Во вторник Зои предложила прокатиться на бесплатных гостевых велосипедах до Матримандира. Аня вежливо отказалась: не забыла о том, что случилось с братом прошлой осенью. Но Дима рьяно поддержал эту идею, и даже Максиму не удалось его отговорить.

– Мужик что бык, – вздохнула Аня и только попросила Зои ехать не слишком быстро. Велосипеды оказались маленькие, ржавые, к тому же с неудобным сидением без регулировки; на поворотах колени то и дело упирались в руль, ехать приходилось с широко расставленными ногами.

Матримандир был сердцем Ауровиля и представлял собой довольно любопытное сооружение. В основе храма, на возведение которого ушло почти сорок лет, были два гигантских перекрещенных эллипса из железобетона. На этих эллипсах держалась сетчатая конструкция, из которой в итоге сложился геодезический купол тридцати шести метров в диаметре. Сферическую основу укрыли полутора тысячами вогнутых позолоченных дисков. Храм напоминал циклопический приплющенный шарик для гольфа, рухнувший с неба и взбугривший вокруг себя красные глыбы земли.

По словам Зои, Матримандир со всеми прилегающими садами служил символом любимого цветка Матери, цветущего лотоса. Взглянув сверху, можно было бы увидеть, что храм – его сердцевина, а сады – не что иное, как двенадцать лепестков, с которых и начинались главные улицы Ауровиля; от храма они расходились дугами, из-за чего планировкой городок напоминал скрученную спираль галактики.

Такой же галактической была планировка внутри храма, однако изучить его архитектуру Максим отказался: заметил, что они и без того много времени тратят на совершенно неуместные прогулки. После того как Зои вновь упомянула подземные тоннели под храмом, Максим прервал её, заявил, что экскурсия окончена, и отправился в Гостевой центр, чтобы вновь переговорить с администратором. На встречу они пошли втроём с Аней и Димой. Зои их сопровождать отказалась, сославшись на работу в магазине.

Прошло три дня с тех пор, как Шмелёвы объявились в Ауровиле. За это время Максим ни разу не заговорил с ними об их внезапном приезде, впрочем, понял всё и без объяснений. Дима решил-таки несложную загадку из девяти подсвеченных на глобусе названий, вспомнил об индийском офисе «Изиды» и, конечно, догадался, куда именно улетел Максим. Закрыв сессию, Шмелёвы последовали за ним, у них на то были веские основания.

– Мы не могли тебя бросить, – Аня подтвердила рассуждения Максима. Более того, сказала, что это Дима настоял на их поездке: – Он сказал, мы должны тебе помочь, да и… Ты боишься, что люди Скоробогатова придут к твоей маме. А мы боимся за своих родителей. Ведь если ты ничего не найдёшь… Следующими на очереди будем мы. – Аня старалась говорить как можно мягче, будто извиняясь перед Максимом. – Родители уехали в Грецию и думают, что мы с Димой сейчас у моей подруги в Испании, вот так. Пришлось обмануть их.

Максим не упрекал Шмелёвых и только удивился, узнав, что Дима не рассказал сестре про загадку с глобусом.

– Не знаю, Макс… – призналась Аня. – Дима толком ничего не объяснял. Просто сказал, что нужно лететь именно в Ауровиль. А что?

Максим пожал плечами. Всё это не имело значения. Нужно было сосредоточиться на игре, которую затеял Шустов-старший, понять, зачем он привёл их в Ауровиль и почему не оставил других подсказок.

Администратор принял посетителей с неожиданным радушием. Даже попросил помощника Баникантху приготовить им масала-чай. Впрочем, индиец не торопился выполнять его просьбу – сидел на месте, будто ничего не слышал, и только минут через десять отправился наконец за чашками.

Шрамы и ожоги обезобразили Салли: он улыбался, во всём показывал расположение, а его лицо от этого становилось ещё более отталкивающим. Подобное уродство не вызывало страха, только отвращение и сочувствие.

Дима безучастно сидел на белом пластиковом стуле, осматривал необычную конструкцию потолка с вентиляторами и стальными решётчатыми балками. Максим, не уверенный, как лучше вести разговор, тоже молчал. И только Аня поддерживала беседу с Салли, надеясь выведать у него хоть какие-то сведения.

– Может, рассказать ему, что случилось на самом деле? – неожиданно спросил Дима по-русски, не опасаясь, что администратор его поймёт.

– А что случилось на самом деле? – Максим нахмурился.

– Ну, твой отец исчез и мог оставить здесь нечто важное, из-за чего гибнут люди.

– Нет, – коротко ответил Максим и больше не добавил ни слова.

Салли внимательно записал имя Шустова, название его фирмы, пообещал непременно что-нибудь выяснить, невпопад спросил о работе столовой. Довольный, кивнул, услышав, что кормят тут хорошо, а других вопросов не задавал. Даже не поинтересовался, с чего вдруг Максим ищет своего отца и чем именно занималась упомянутая «Изида».

Максим не верил администратору. Ни на секунду. Не удивился бы, узнав, что Салли знаком с Шустовым-старшим и даже затаил на того обиду. Отец умел заводить врагов. Выйдя на улицу, Максим сказал, что не хочет привлекать внимания, поэтому больше к администратору не пойдёт.

– И что дальше? – спросил Дима.

– Посмотрим, – Максим в раздражении дёрнул плечами.

Прошёл ещё один день безрезультатных поисков. Максим, отчаявшись, отправился на окраины Ауровиля. Не знал толком, что ищет, понимал тщетность слепых поисков, однако сидеть на месте не мог. Шмелёвы безропотно его сопровождали, и даже Дима, утомлённый долгой ходьбой и прихрамывавший больше обычного, всегда молча шёл следом.

Они выбрались за границы Зелёного пояса. Увидели, что окраинные улочки лежат в запустении. Здесь словно пронёсся ураган, с последствиями которого никто и не думал бороться. За синей сеткой-рабицей стояли недостроенные или просто разрушенные дома. Среди кирпичных остовов и железобетонных каркасов неожиданно встречались вполне ухоженные жилые коттеджи с солнечными батареями и ограждёнными колючей проволокой цветущими садами.

– Вот тебе и город будущего, – без улыбки сказала Аня.

На пыльных, местами осевших дорожках изредка встречались прохожие: белые женщины лет пятидесяти, покрытые татуировками и одетые по-молодёжному беспечно, такого же возраста мужчины с густыми, неуклюже завитыми бородами. Рядом проскальзывали мопеды и однотипные ржавые велосипеды.

В остальном окраины оказались малоинтересными. Вернувшись к гостевому дому, Максим несколько часов просидел под баньяном. Всматривался в его ветви, вспоминал слова Зои про отца или гуру, подобных баньяну. Представлял самого себя воздушным корнем. Вновь и вновь обдумывал положение, в котором оказался. Наконец принял решение. Ещё два дня назад понял, что всё закончится именно так, однако не хотел рисковать и всячески оттягивал его воплощение.

Максим зашёл к Шмелёвым и сказал Диме, что завтра понадобятся его китайские отмычки:

– Я не верю администратору.

– Да кто бы ему поверил с таким лицом!

– Лица бывают разные, – уклончиво ответил Максим. – Дело не в этом. Он слишком много улыбается.

– Хорошая причина не доверять, – отозвалась Аня.

– В администрации должен быть архив. Они наверняка ведут учёт жильцов. Отец тут долго жил. Значит, должен был отметиться хоть в каких-то списках.

– И что ты предлагаешь?

– Завтра вечером заберёмся в офис Салли.

– Кстати, имя-то женское, что ли? – не успокаивался Дима.

– Найдём архив. Узнаем, где жил отец. Если повезёт, узнаем, в каком здании работала «Изида».

Дима согласился на удивление быстро. Кажется, позабыл, как для него прошла поездка в Норское. И только спросил:

– Зои позовём?

– Нет. Она не должна знать. Для её же безопасности.

– Как скажешь…

Аня тоже противиться не стала и даже настояла на своём участии. Сказала, что лишние глаза не помешают. С этим Максим не мог поспорить.

Глава пятая. Баникантха

Аня чувствовала себя неуютно. Первые дни в Ауровиле ходила в зелёных слаксах, обрезанных под шорты, с оранжевым гульфиком и шлёвками, в белой рубашке с ажурными рукавами и в тряпичных сандалиях, которые купила ещё в Испании. Знала, что хорошо смотрится в таком наряде, но после прогулки с Максимом по окраинам городка решила купить другую, более подходящую одежду. Кожа собственных ног казалась слишком белой; то и дело вспоминались предостережения администратора об участившемся здесь насилии.

Уговорила Диму прогуляться по Гостевому центру и там обошла все магазины. В гостевой дом вернулась перевоплощённой: в жёлтом камизе с растительными узорами и синем шельваре с красными завязками на икрах. Теперь, несмотря на страх перед надвигавшейся вечерней вылазкой, она пребывала в отличном настроении.

В номере Аня не могла отойти от зеркала, осматривала себя и даже сделала несколько снимков, любуясь приталенным кроем камиза, в сущности представлявшего собой тунику с высокими разрезами по бокам. Дима шутил, что сестре осталось нанести на лоб красное пятнышко-бинди, обзавестись десятком цветастых браслетов и тогда уже спокойно идти на рынок – торговаться с индийцами на правах местного жителя.

– Очень смешно. – Аня скорчила гримасу Диминому отражению в зеркале, затем спросила: – Таблетку выпил?

– Нет… – признался Дима и покорно взял блистер, который Аня заблаговременно выложила на стол.

По рекомендациям врача им надлежало каждую неделю выпивать по одной противомалярийной таблетке. Узнав о предстоящей поездке в Индию, Аня первым делом пошла в клинику, куда потом затащила и брата. Вычитала, что из Индии путешественники возвращаются с гепатитом, брюшным тифом, полиомиелитом, японским энцефалитом, паротитом и россыпью других болячек, названия которых Ане показались куда более угрожающими, чем все чернобородые люди Скоробогатова вместе взятые. Она заставила брата вслед за собой привиться – стандартный набор вакцин, которые вообще-то следовало ставить хотя бы за неделю до поездки, – и даже оформила им международные свидетельства, чтобы в случае чего не угодить в карантин.

Спустившийся со второго этажа Максим, конечно, заметил Анино преображение, однако никак его не прокомментировал. Прошёл мимо. Разложил на столе карту Гостевого центра, показал продуманный им маршрут.

– Пойдём по темноте.

– Почему? – удивился Дима.

– Чтобы не попасть под камеры.

– Их там нет.

– Что?

– Камер наблюдения. Их там нет. Ты хоть одну видел? Тут же город будущего, город свободы…

– Дим…

– Они принципиально ничего такого не используют! Слушай… Тут даже на ночь почти ничего не закрывают. Сам знаешь, ни полиции, ни дружинников. И при этом полное доверие. Зои сказала, тут хоть в кинотеатр можно в полночь зайти, пожалуйста, всё нараспашку…

– Зои? – Максим с подозрением посмотрел на Диму. – И про камеры она сказала?

– Да… – замявшись, кивнул Дима. Постарался тут же сменить тему, но Максим ему не позволил:

– Ты ей всё рассказал?

– Ничего я не рассказывал!

– Дим. Что ты сказал Зои? – Максим произнёс это холодно, не повышая голоса.

– Слушай, ты сам говорил, нужно как следует во всём разобраться, прежде чем лезть в офис.

– Ответь на вопрос.

– А Зои тут, знаешь, лучше нас с тобой ориентируется. И она…

– Что она?

– Зои хорошая, вот что. Ей можно довериться.

– То есть ты всё разболтал. Понятно.

Аня с сожалением посмотрела на брата.

– Ничего я не разболтал! – упрямился Дима, без трости расхаживая по комнате и припадая на левую ногу. – Просто объяснил, что их расчудесный Салли скрывает информацию, которую мы теперь решили раздобыть без его помощи. Потому что… ты ищешь отца, и это очень важно.

– Я же сказал ничего с ней не обсуждать! – Максим терял самообладание.

– Да ты всё время что-нибудь говоришь! Я просто хотел помочь. И что такого-то? Зои знает, что мы туда не воровать идём, а только узнать то, что ты и так вправе знать. Сказала, это даже чудесно, что нас ждёт весёлое приключеньице.

– Приключеньице…

– Скажи ещё, ты не доверяешь Зои.

– Кристине мы тоже доверяли.

– Это ты ей доверял!

– Ну да, а ты просто таращился на неё во все глаза и бегал вокруг неё, как пудель вокруг колбасы.

Аня с ужасом следила за ссорой.

– Ты знаешь, я не люблю, когда меня называют пуделем, – со злобой и одновременно с обидой ответил Дима.

– А я не люблю, когда мне врут.

– Я тебе не врал. Я просто…

– …сказал, что Зои ничего не знает, что всё в порядке?

– Так и есть. Всё в порядке. Даже лучше! Потому что теперь, благодаря мне и Зои, нам не надо шарахаться там в темноте. Можем пойти, пока светло.

– Мне и Зои…

Аня считала, что Максим и Дима неправы оба. Решила наконец вмешаться. Отошла от зеркала, возле которого простояла всё это время, и громко сказала:

– Вы бы лучше подумали о маскировке.

Максим и Дима посмотрели на неё с недоумением.

– Вот. – Аня покрутилась на месте, позволяя осмотреть себя со всех сторон. – Я готова. Могу смешаться с толпой. И слиться с кустами.

Сказала первое, что пришло на ум. Готова была принять на себя часть общего раздражения, лишь бы ссора прекратилась.

– Ты так и пойдёшь? – покривился Максим. Потом, должно быть, понял, что Аня шутит, и уже спокойнее обратился к Диме: – Ладно. Что сделано, то сделано. И уже неважно, нравится мне это или нет. Но ты пойми… – Максим помедлил, подбирая слова. – Суть не в том, что ты всё рассказал Зои, а в том, что ты утаил это от нас. Мы должны обо всём знать, чтобы в случае чего подстраховать друг друга, разглядеть опасность, которую ты, например, упустишь из вида. Лишние глаза никогда не помешают, так? – Максим посмотрел на Аню.

Она кивнула и с облегчением увидела, что Дима, понурив голову, сел на кровать. Пробурчал, что всё понимает. И только потребовал от Максима признать важность добытой им информации. Максим, помедлив, согласился.

Теперь каждый занялся своим делом. Дима с ноутбуком и телефоном вышел на балкон, там связь была лучше. Максим навис над картой, внимательно осматривая им же нарисованный маршрут и ставя карандашом дополнительные пометки. Аня, ещё раз посмотревшись в зеркало, заглянула в ванную переодеться. Камизу с шельваром предпочла тёмно-синие брюки, футболку и лёгкую хлопковую кофту на пуговицах – из той одежды, которой была готова при необходимости пожертвовать. Она так и не отстирала любимые вискозные брюки от зелёных пятен после того, как они с Кристиной и Максимом выслеживали его отчима в клушинском лесу. Памятуя об этом, решила, что и сегодня не обойдётся без грязи.

Когда до выхода осталось меньше получаса, все вновь собрались в комнате, и Максим сказал Диме:

– Прости за пуделя. Это было глупо.

Ане понравилось, что он сказал это в её присутствии. Вновь подумала, что Максим, несмотря на срывы и временами проскальзывавшую холодную грубость, на самом деле был добрым и по-своему милым. Вот только почему-то старательно скрывал это под напускной невозмутимостью.

– Да ладно, – Дима взъерошил отросшие за последние месяцы кудри. – От тебя не так обидно, как от Шульги.

– Да уж… Интересно, как там Олег.

– Думаю, оклемался. Готовится к МГУ.

– То есть обзванивает друзей, чтобы порадовать их этой замечательной новостью?

– Точно, – Дима усмехнулся. – Только долго обзванивать не придётся. Хватит десяти минут.

– Боюсь, ты ему льстишь.

Дима с Максимом рассмеялись.

– Жестокие вы! – притворно возмутилась Аня. – Человеку из-за вас руку сломали, а вы смеётесь.

– Лучше смеяться, чем плакать, – заметил Дима.

– Посмотрим, как вы будете смеяться, когда вам начнут ломать руки.

Смех постепенно стих, но потом ещё несколько раз возвращался краткими всплесками.

– Как там Екатерина Васильевна? – поинтересовался Дима.

– Нормально, – Максим качнул головой.

– Теперь с Павлом Владимировичем в Курске?

– Нет. Я написал маме, чтобы они съехали куда-нибудь. За ними могли следить.

– Куда?

– Не знаю. Попросил не писать об этом.

– Понимаю… Могли бы в Иркутск уехать. У вас же там родня.

– Да, мамины родители. Слушай, – Максим оживился, – у вас тут не было обысков?

– В смысле?

– Ну, никто к вам в номер не заходил? – Максим посмотрел на Аню.

– Не знаю, а что?

Максим рассказал, как к нему ещё до приезда Ани и Димы кто-то заглядывал в номер. Рассказал о придуманном маячке из кусочка пластика. Договорились, что он сделает ещё один такой для их номера.

– Кто это мог быть? – спросил Дима, и что-то в его интонации показалось Ане странным. Максим, кажется, ничего не заметил.

– Не знаю. Может, тут это нормально. Проверяют на наркотики или оружие.

– Может быть, – согласился Дима.

– Ладно, пора двигаться.

Когда они вышли из гостевого дома, небо окрасилось предзакатными оттенками. Прежде Аня не выходила на улицы Ауровиля так поздно, поэтому старалась идти ближе к Максиму, а главное, дальше от кустов, в которых и днём-то время от времени шелестела живность.

Живности тут вообще было много: всюду кто-то гудел, шуркал, стрекотал. По стенам и потолку номера иной раз одновременно бегало шесть ящерок, каждая в своём строго ограниченном угодье. Если сосед нарушал границы, ящерицы издавали резкий, хриплый и одновременно тоненький звук, чем всякий раз веселили Диму. Впрочем, ящериц Аня уважала, они делали полезное дело – охотились на комаров. К остальным обитателям здешних кустов и деревьев она подобного уважения не испытывала, даже к хамелеонам, в общем-то безобидным и беззвучно промышлявшим по всему Ауровилю. Аня вздрагивала, когда они, сорвавшись с ветки, обрушивались на землю с таким звуком, будто упал большой переспелый фрукт.

– Не предлагал Зои пойти с нами? – спросил Максим, когда они приблизились к Гостевому центру.

– Нет, – Дима мотнул головой. – Зачем? Да она и сама сказала, что не сможет. У неё какие-то дела. – Помолчав, добавил: – Просила потом обо всём рассказать. Только я ей ничего не скажу.

Последние слова Дима произнёс с заискивающей интонацией. Аня покосилась на Максима, думала, они ему не понравятся, но Макс никак на них не отреагировал. А когда вышел на мощённую мелкой плиткой дорожку, прошептал:

– Странно.

– Что? – так же тихо спросил Дима.

– Раньше тут за шлагбаумом сидел охранник.

– Ну так вечер уже. Рабочий день закончился… Разве плохо?

– Да нет. Я думал, придётся идти в обход, через заросли.

– Жуть, – поморщилась Аня. – Надеюсь, обойдёмся без кустов.

– Боишься змей? Или боишься испачкать брюки? – улыбнулся Максим.

– Всего боюсь, – честно призналась Аня.

Гостевой центр стоял в тишине и светло-жёлтом полумраке. Неподалёку слышались голоса, однако на дорожке никого не было, и Максим беспрепятственно провёл всех к информационному стенду.

Свернули направо. Прошли мимо двух закрытых бутиков и наконец добрались до пустовавших стульев уличного кафе.

На ветру шелестели кроны деревьев, где-то поблизости рыскала неотступная мелкая живность. Изредка цокала о плитку Димина трость. Значит, нервничал и не мог с ней управиться.

– Странно, – промолвил Максим, глядя на вывеску, приглашавшую зарегистрироваться в одном из гостевых домов.

Кажется, его смутила затаённость. Дверь не заперта. Ни одного человека. Все ушли. Аня рассудила, что это нормально, и прошептала:

– Тут же нет жилых домов. И туристов нет. Потому что магазины и выставки закрыты.

– Логично, – согласился Максим и повёл всех на лестницу.

Неспешно поднялись на второй этаж. Осмотрелись. Не обнаружив ничего подозрительного, приблизились к двери, за которой их несколько дней назад принимал Салли с его индийцем-помощником Баникантхой.

– Давай, – Максим указал Диме на дверной замок.

Попросил Аню выйти на улицу и стоять там.

– Если увидишь кого-то, отвлеки. Ты это умеешь.

– Умею… – неуверенно кивнула Аня. Постояла на месте, теребя пальцами край кофты, потом призналась: – Мне страшно.

Думала, Максим будет злиться, а он лишь кивнул и сам спустился вниз. Аня посмотрела ему вслед.

Пугала себя скользившими по стенам тенями, слушала, как тяжело дышит брат.

Вернулся Максим. Бесшумно взбежал по лестнице.

– Ну как?

– Никак, – с горечью ответил Дима.

Замок не поддавался. Дима орудовал в его скважине двумя полосками отмычек, пробовал подцепить и зафиксировать штифты. То и дело менял отмычки; подсветив телефоном, выбирал их в небольшом кошельке из кожзаменителя.

Максим теперь не уходил. Стоял возле Димы. Ждал.

Аня то и дело поглядывала на них. Чувствовала, как тело покрывается испариной. Расстегнула кофту. Густой, тягучий страх пульсировал в венах, горячил запястья, поднимался пунцовой сыпью по шее.

Так и не дождавшись нужного щелчка, Дима в отчаянии выдернул отмычки. Промокнув лоб рукавом, ухватился за дверную ручку – должно быть, хотел встать и размять ноги; ручка легко опустилась, и следом отворилась дверь. Дима от неожиданности чуть не упал.

– У тебя получилось! – обрадовалась Аня.

Дима выпрямился. Схватил стоявшую в углу трость и уже смелее потянул дверь на себя. Помедлив на пороге, буркнул:

– Она была открыта.

Дима уже вошёл в офис, а Максим всё стоял на месте. Не шевелился. Что-то обдумывал. Затем пошёл следом.

Ане сейчас хотелось одного – скорее уйти отсюда. Никогда прежде она ни к кому не вламывалась. Теперь с надеждой ждала, что её вновь попросят сторожить снаружи, однако о ней, кажется, все забыли. Максим и Дима пошли к рабочим столам. И только когда Аня включила фонарик на телефоне, Максим резко бросил ей:

– Спрячь.

Он был прав. Подсвеченные даже таким слабым светом, шторы на окнах превратились бы в опознавательный маяк и даже в последних отблесках заката привлекли бы внимание. Аня спрятала фонарик в ладонь.

Прошла возле белых стульев, обогнула стол, сейчас представлявшийся каменным. Не знала, чем помочь, и предпочла осмотреть офис в целом.

Вздрогнула, увидев блаженный взгляд Мирры Альфассы. Мать следила за ними с большого, неуклюже оформленного календаря с мелкими, едва различимыми датами и напечатанными гельветикой цитатами. В полумраке глаза Альфассы казались мутными, залитыми безумием.

Аня не могла стоять на месте. Нужно было двигаться, чтобы сбить волнение. Грудь оставалась холодная, глубокая, а запястья и шея теперь стали такими горячими, будто Аня обгорела на солнце. Может, она действительно обгорела? Надо было брать SPF-50. Читала, что в Индии ядовитое солнце, но взяла простой SPF-30. А ведь ещё бывает SPF-100, правда, Аня никогда им не пользовалась, да и не очень представляла… Скрестив руки, она стиснула себя за предплечья. Знала, что должна очнуться от наваждения сумбурных мыслей и вернуться сюда, в офис Салли.

Дима и Максим тем временем открывали один за другим ящики двух скрипучих шкафов. Доставали папки, рассматривали их при свете телефона и тут же возвращали на место.

– Что у тебя? – шёпотом спросил Максим.

– Гостевые дома, гостевые фермы, хостелы, отели, столовые, кемпинги. Всё не то. У тебя?

– Ничего, – коротко ответил Максим.

– Я пока включу компьютер. – Дима сел за стол администратора.

В офисе загудели вентиляторы системного блока – ужасающе громко, натужно. Кажется, гул взлетающего самолёта сейчас не показался бы таким оглушительным. Чуть позже вспыхнул монитор – синими и красными переливами. Заиграла мелодия «Виндоус». Аня от всего этого вжалась в стену.

– Прикрой монитор, – сухо сказал Максим.

– Чем?

– Прикрой.

Аня стала торопливо снимать кофту, хотела сделать из неё навес над братом. Запуталась в рукавах, мешался телефон; не сразу поняла, что две пуговицы ещё не расстёгнуты. Дима её опередил – выключил отдельно монитор, а затем и системный блок:

– Там пароль. – Встав из-за стола, спросил: – Нашёл?

– Только купоны на чистку ауры. – Максим закрыл шкаф.

– Отлично. Значит, можно уходить, – Дима принуждённо усмехнулся.

Аня привела в порядок кофту и почувствовала боль в пояснице. Что-то твёрдое уткнулось в неё, когда Аня прижалась к стене. Обернувшись, она навела на стену свет фонарика и увидела, что стоит возле двери. Сказала об этом остальным.

Потянула за ручку. Дверь поддалась.

– Открыто.

Максим зашёл первый. Это была крохотная комната с единственным окном. Окно покрывали алюминиевые жалюзи, и здесь можно было не таиться.

Стол, больше похожий на школьную парту, кулер с наполовину заполненной бутылью. Тяжёлые лопасти потолочного вентилятора. И множество коробок в деревянном ячеистом стеллаже – наподобие тех, что продают в ИКЕА. В коробках, стоявших тут без крышек, виднелись разноцветные корешки папок.

Максим доставал одну папку за другой. Потом увидел, что ячейки стеллажа подписаны, и стал поочерёдно высвечивать их телефоном. Дима следовал за ним.

Аня бережно закрыла за собой дверь. Почувствовала, что страх ослаб. Приятно оказаться в тесном защищённом пространстве. Теперь, в случае чего, можно было выбраться в окно. Второй этаж, не так высоко. Спустятся как-нибудь. Вот только Дима… Аня с сожалением посмотрела на брата. Чтобы развеяться, подошла к столу. Взяла с него несколько книг.

– «Свобода от известного», – с удивлением прочитала она.

– Что? – спросил Дима, не оборачиваясь.

– Тут лежит «Свобода от известного» Кришнамурти. И «Лезвие бритвы» Ефремова. «Моя жизнь» Ганди, «Из пещер и дебрей Индостана» Блаватской, – Аня перебирала книги.

– Ну и что? Пусть лежат.

– Они все на русском.

Дима с Максимом отвлеклись от коробок. Подошли, чтобы взглянуть на обложки.

– Странно, правда? – Аня показала им ещё несколько томов.

– Может, кто-то из приезжих оставил, – Дима пожал плечами.

– И зачем их тут держат?

– Не знаю. Раздают новеньким… Господи, книги и книги, пусть лежат.

– А если Салли знает русский? А ты при нём говорил по-русски!

– С чего ты вообще взяла, что это комната Салли? Может, это общая комната. И тут работает кто-нибудь из России.

Максим, никак не прокомментировав Анину находку, вернулся к стеллажу, а через несколько минут, не сдержавшись, воскликнул:

– Вот!

– Что там?

– Списки домовладений.

Максим выдвинул коробку, пробежался пальцами по плотному ряду папок. Выхватил одну из них – синюю – и замер с ней в руках.

Приблизившись, Аня прочитала по-английски: «Сергей Шустов. Россия. Выкупленное владение. Участок 27D3».

– Папка старая. – Максим наспех пролистал её содержимое. – После десятого года ни одной записи.

– Десятый год… – прошептала Аня. – Как раз когда твой папа передал тебе письмо, а твоей маме – картину Берга.

– Даже странно.

– Что?

– Честно говоря, сомневался, что мы вот так легко всё найдём.

– А ты чего ждал? – неожиданно возмутился Дима. – Очередных головоломок? Ловушек с ядовитыми стрелами? Думал, будешь убегать от гигантских каменных валунов? Главное, что нашли. Уходим.

– Подожди. – Макс отдал папку Ане, а сам снова вернулся к стеллажу.

– Что ещё?! – простонал Дима. – Уходим, ну!

Максим его не слушал.

Они провели в комнате Салли, если это действительно была его комната, не меньше получаса. Тридцать минут беспокойного ожидания, которое Дима только усиливал тем, что метался возле двери, открывал её и закрывал снова, постукивал тростью по каменному полу.

Наконец Максим сдался. Ничего больше не нашёл.

– Уходим, – кивнул он.

Дима шёл быстрее всех. Аня едва поспевала за ним. Боялась, что брат впотьмах оступится на лестнице, и старалась идти рядом.

Выйдя на улицу, Дима не сдержал смех облегчения. Начал что-то говорить Ане, а потом осёкся. Уставился в темноту. Ане стало не по себе. Брат настойчиво вглядывался в сумрак уличного кафе.

Там кто-то сидел. В самой глубине, у стеклянной витрины. Аня теперь тоже рассмотрела силуэт человека. Или манекена? Раньше она его не замечала.

– Включи фонарик, – над ухом прошептал Максим.

Аня сделала шаг назад, прижалась спиной к Максиму. Почувствовала его угловатую близость. Послушно включила фонарик и навела луч света на стулья.

Там был человек. И Аня его узнала.

Свет от фонарика едва доходил до последних стульев, всё искажал, делал ещё более пугающим. Аня не могла отвести взгляд от застывшей улыбки на тёмном лице, от обнажившихся кроваво-бордовых зубов и дёсен. Клыки хищника, перекусившего горло жертве и теперь ожидавшего, пока стихнет её агония, чтобы сполна насладиться ещё тёплым мясом.

– Что он тут делает? – с удивлением выдавил Дима.

Это был Баникантха. Помощник Салли. Смотрел прямиком на них. Ослеплённый фонариком, даже не пытался прикрыть глаза. И всё так же улыбался, показывая своё довольство и расслабление.

Они так и стояли. Ане опять померещилось, что это не человек, а пластиковый манекен, ради какой-то глупой шутки вылитый и раскрашенный под настоящего индийца.

– Уходим, – Максим подтолкнул Аню. – И не оборачивайся.

Они выдвинулись в сторону информационного стенда. Шли слишком медленно. Шаг за шагом отдалялись от уличного кафе.

На повороте Аня не сдержалась. Обернулась. Но в темноте уже не смогла различить ни стульев, ни сидевшего возле витрины человека.

Глава шестая. Старый дом

Максим и не думал встретить отца. В последние дни обошёл Ауровиль внутри Зелёного пояса и за его границами, без утайки называл имя Шустова местным жителям, разве что объявление не вывесил на информационном стенде. Так что нет, на встречу с отцом Максим уже не рассчитывал, однако надеялся найти в его доме прямое и недвусмысленное объяснение всему, что происходило с Шустовым-старшим с того дня, как он оставил семью.

В синей папке лежали счета за электричество, воду, уборку, список садовых и ремонтных работ, которые проводил отец. Ничего важного, кроме точного указания, где находится дом. И Максим не удержался – отправился на его поиски ночью, едва вернувшись из офиса Салли.

Ничего не сказав Шмелёвым, он вновь одолел весь путь до Гостевого центра и оттуда прошёл ещё полкилометра до Тибетского павильона, возле которого и располагался участок 27D3. Местá там оказались запущенные и во многом напомнили уже виденные на окраине Ауровиля пейзажи. Изредка попадались подсвеченные ночниками хостелы, но чаще Максим замечал немые остовы недостроенных и покрытых ползучей растительностью домов. На крыше одного из таких уродцев выросло настоящее дерево с тяжёлой кроной.

Распугивая мелкую живность и не беспокоясь о возможной встрече с действительно опасными животными, Максим ломился через кусты, выходил на утонувшие в темноте дорожки, обходил свалы прогнивших колод и каркасы аляповатых сооружений – не то памятников, не то очередных архитектурных экспериментов. Дом он так и не нашёл. В какой-то момент усомнился в его существовании. Решил, что тот давно обветшал, а сейчас затерялся среди других преданных запустению строений. Но это не остановило Максима. Он бродил по округе, пока наконец не вышел к Павильону единства и, усталый, не признал поражение. Пришлось ни с чем вернуться к себе.

Утром его разбудили Шмелёвы. Узнав о тщетных ночных поисках, Дима предложил обратиться к Зои. Поразмыслив, Максим отказался от этой идеи, а перед выходом на улицу спросил Аню:

– Кстати, что там с браслетом Зои?

– Браслетом?

– Ну да. И с горчичным рюкзаком.

– Ах, это… – Аня повеселела. – Это из «Сумерек». Браслет Ренесми. Подарок от запечатлённого с ней Джейкоба.

– О господи, – Дима закатил глаза. – Как можно смотреть эту чушь?

– Сказал человек, который двадцать раз видел все фильмы «Гарри Поттера», – рассмеялась Аня.

– Не двадцать, а четырнадцать. И не все, а последние четыре.

– А ты, – Максим с интересом посмотрел на Аню, – поклонница «Сумерек»?

– Поклонница? Да нет, просто знаю. В Мадриде как-то делали практическое задание по дизайну из этой вселенной.

– А прозвучало так, что это чуть ли не твоя любимая сага.

– Ну… Искала точки соприкосновения, пока Дима пялился на её татуировку и уши.

– Эй! – возмутился Дима.

– Я так и подумал, – кивнул Максим и направился к двери.

Как ни странно, в компании Димы и Ани ему хватило одного часа, чтобы найти дом с именной табличкой отца. Даже не пришлось заходить в заросли и распугивать дремавших там летучих мышей. Достаточно было пройтись по круговой дорожке и пересечь расчищенную от растительности площадку с давно пересохшим фонтаном.

Дом оказался одноэтажный, из саманного кирпича и с четырёхскатной бордовой крышей, пожалуй, чересчур высокой для такого строения. Белёные, но пожелтевшие от времени стены местами поросли чёрным налётом грибка и были прорежены узкими окнами без ставен. Все окна, что типично для Ауровиля, покрывала решётка из тёмно-синих плашек.

Войти внутрь помогли Димины отмычки. Замóк сухо щёлкнул, и Дима торжественно отворил дверь. Первым запустил Максима.

– Странно, – Аня щёлкнула выключателем. – Электричество есть. Лампочки горят.

Максим стоял в нерешительности. Ждал, что увидит затянутые паутиной и плесенью помещения, изъеденную мышами мебель и что-нибудь вроде термитников по углам, однако дом отца внутри оказался чистым. За ним следили.

– Думаешь, тут кто-то живёт? – Дима теперь старался говорить тише.

– Вряд ли, – Максим показал на бамбуковую вешалку и обувницу. Они пустовали, как пустовал и весь дом.

Незамысловатая обстановка выдавала скорее непритязательность хозяина, чем его бедность. Максима в первую очередь привлёк кабинет с письменным столом, надстроенным рядами выдвижных ящичков. Впрочем, в кабинете и в других комнатах ничто не указывало на Шустова-старшего. Ни фотографий, ни сделанных от руки записей. Если бы не табличка на входной двери, Максим вовсе усомнился бы в том, что они пришли по адресу.

Стены по всему дому – белёные, шероховатые, с неглубокими вмятинами и совершенно пустые. Ни картин, ни зеркал. И только в кабинете висел индийский ковёр с пайетками и бисеринами по контуру пятнистого слона и его непропорционально большого хобота. Кроме того, здесь висел календарь за две тысячи десятый год с узнаваемым портретом Мирры Альфассы. И маска.

Маска Ямараджи. Правителя мира мёртвых. Великого судьи, знающего потаённые мотивы и тайные желания людей. Уж он-то разберётся с туристами, выкупавшими свободу голубей в Пудучерри. Максим, взволнованный, приблизился к стене. Надеялся, что Ямараджа вновь выручит его и сегодня он опять разглядит в глазах смерти нечто важное.

Не разглядел.

Маска лишь отдалённо напоминала Ямараджу из Клушино. Такая же рогатая бычья голова с тремя глазами и выпирающей пастью, однако на ней не было языков пламени, да и в целом её исполнили проще, раскрасили без особой бережности, в дешёвые броские цвета.

– Гипс, – прошептал Максим, сняв маску со стены и почувствовав, до чего она лёгкая.

Никаких скитал, замаскированных под ручку, никаких таинственных символов. Обыкновенная игрушка, которую можно купить за двести рупий на любом рынке.

– С электричеством я разобрался. – Дима вернулся с заднего двора и теперь заглянул в кабинет. – Там целая поляна солнечных батарей. Аккумуляторы, наверное, где-нибудь под землёй. Работают себе да работают. Хоть шесть, хоть десять лет.

– Это не объясняет, почему здесь так чисто. – Максим, повесив маску на место, провёл пальцем по пустовавшей тумбе и показал Диме тонкий, едва различимый налёт пыли.

– Ого! Ямараджа. – Дима заметил маску.

– Не в этот раз.

– Жаль.

– Это было бы слишком просто.

– Да я уж понял, Сергей Владимирович любил загадки посложнее.

Максим промолчал в ответ. Осмотрел письменный стол отца. Достал листы бумаги из бамбукового лотка. Пустые, без надписей. Что тут ещё… Каменная карандашница, тяжёлый степлер. Ничего интересного. Ближе к многоуровневому навершию стола лежал нож для конвертов. Чёрный, деревянный, с лоснившимся от шлифовки лезвием. Ручку венчала стилизованная голова с длинными, почти эльфийскими ушами. Неприятная находка. Максим в старших классах получил в подарок точно такой же нож. И мама, конечно, не упомянула, что он как-то связан с отцом. Почему она так поступила? Максим с горечью вздохнул. Начал неторопливо открывать один за другим ящики стола. Дима присоединился к нему, а чуть позже спросил:

– Кстати, о загадках. Может, расскажешь, что там с глобусом?

Максим прощупывал дно и створки очередного ящика. Не сразу понял вопрос. Когда понял, замер.

– А что с ним?

– Ну, девять названий. Все эти Алеутские острова, Иркутск, Убераба, всё такое.

– Очень смешно, – неуверенно промолвил Максим.

Не мог этого объяснить, но почувствовал, что сейчас нужно внимательно следить за своими словами. Гнал ненавистную подозрительность, однако не мог избавиться от неё. Захотелось сжаться в тесный колючий ком и никого к себе не подпускать. Построить стены, неприступную крепость.

– Нет, ну серьёзно, – настаивал Дима, не догадываясь, как сейчас пугает Максима.

Дима не умел так шутить. Не умел так разыгрывать друзей. И должен был понимать, насколько неуместны подобные шутки.

– Ну как? – В открытую дверь заглянула Аня.

Максим понял, что упускает важную, толком не осознанную возможность, однако воспользовался своей растерянностью и, чтобы разом избавиться от соблазна подозрений, сказал Диме:

– Только не говори, что сложил из них «Ауровиль» раньше меня. Не поверю.

Сказал и возненавидел себя за это.

– Да уж, – неловко, фальшиво усмехнулся Дима, чем только усилил терзания Максима.

Аня, так и не дождавшись ответа, зашла в комнату.

Максим до гула в ушах стиснул челюсти. Не забыл, как в Москве обвинял отчима в предательстве, как едва не подрался с ним в хостеле, как устроил глупую сцену с Димой, ещё не зная, что тот ходит к психиатру и вынужден втайне бороться с переживаниями после прошлогодней аварии, как попутно уязвил Аню, предположив, что она неспроста вернулась из Испании в те дни, когда «Старый век» опубликовал каталог предаукционной выставки. Максим, ослепнув от страха, бросался с обвинениями на несчастного Абрамцева, на Погосяна, да что там, он даже Елену Яковлевну, хранителя живописи из Русского музея, считал подозрительной. Вернуться к таким мыслям – безумие и паранойя, ничего больше. Косо смотреть на Диму из-за глупой шутки, простого недопонимания сейчас означало признать собственную слабость. Так можно было окончательно запутаться и сойти с ума. С отцом наверняка случилось нечто подобное – обезумев под гнётом болезненной фантазии, он сгинул в лабиринте загадок, шифров, потерянных городов и цивилизаций.

– У меня кое-что есть, – заявила Аня, и её звонкий голос выдернул Максима из размышлений.

– Что там? – Дима заторопился к сестре, но вскоре с разочарованием покривился: – Посуда?

– Не просто посуда! – Аня показала зелёный заварочный чайничек с затейливой крышкой. – На кухне всё стоит простое, минималистичное, а тут, смотри, узоры, и всё такое зелёное, глянцевое.

– Очень интересно, – Дима поскучнел, – расскажешь, когда у меня будет бессонница, хорошо?

– Подожди. Сейчас увидишь.

– Что?

Аня встала так, чтобы всем было хорошо видно, что она делает. Достала из кармана керамическую пиалу. Подняла над ней чайничек. До половины наполнила пиалу прозрачной водой. С игривым довольством посмотрела на Максима. Повторно наклонила чайничек – из него опять полилась вода, но теперь она, к изумлению Максима, была фиолетовой.

– Ого, – Дима весь подался вперёд. – Это как?

– Тут дырочка на ручке, – показала Аня.

– А внутри две ёмкости! – вскрикнул Дима и поторопился отнять чайничек у сестры. – Обожаю такие штуки! Значит, зажимаешь дырку, и вода вытекает из одной ёмкости, отпускаешь – из другой?

– Ну да! – Аня ликовала, видя, с каким восторгом брат пускает из носика на лакированную поверхность старых половых досок то прозрачную, то цветную струю. – Только не знаю, почему так происходит.

– Избыточное давление, – объяснил Дима. – Пока отверстие закрыто, давление в ёмкости выравнивается, и жидкость из неё не вытекает. А когда его открываешь, появляется избыточное давление, и вода сразу вытекает. Кстати, почему она фиолетовая?

– Я добавила марганцовки. Для наглядности.

– Господи, у тебя с собой марганцовка?

– Нашла на кухне, в аптечке.

Максим и сам увлёкся китайской, если судить по оформлению, игрушкой. Довелось ли отцу использовать её по назначению? Максим представил, как заливает в одну ёмкость обыкновенный чай, а в другую – яд или снотворное. Хотел уже сам поискать на кухне что-нибудь не менее любопытное, а потом окаменел от внезапно вспыхнувшей злости.

– Хватит! Мы сюда не для этого пришли.

Аня выхватила чайничек из Диминых рук. Должно быть, решила, что Максим в запальчивости разобьёт его. А что, неплохая мысль!

Максим, не говоря ни слова, вернулся к отцовскому столу. Принялся с раздражением выдёргивать очередные ящики. Потом успокоился и продолжил осматривать их бережно, со всем вниманием.

Дима и Аня присоединились к нему. Втроём они осмотрели стол целиком, даже нащупали в нём потайную дверку, за которой, впрочем, не оказалось ничего, кроме проржавевших скрепок. В итоге единственной добычей стала прозрачная папка, в которой лежало не меньше двадцати карандашных рисунков – точных, выверенных, будто сделанных не от руки, а распечатанных на принтере. Подборка всевозможных гербов и щитов с фамильными вензелями. Ничего ценного.

Максим не сомневался, что здесь ещё в десятом году побывали люди Скоробогатова, давно вынесли всё важное – по меньшей мере из того, что лежало на виду. Сохраниться могло только скрытое от глаз. Шустов-старший, наверное, рассчитывал, что его сыну или жене не составит труда до этого добраться. Но мамы здесь не было, а Максим в отчаянии признавался себе, что пока не видит никаких намёков на тайник.

– Интересно, почему вчера, ну… когда мы выкрали синюю папку, – Аня подошла к брату посмотреть на рисунки, – почему тот индиец так себя повёл?

– Баникантха?

– Да.

– Сейчас это неважно, – Максим, обессилев, сел на отцовский стул.

Чёрная кожа, бронзовые фигурные гвозди. Удобный стул с высокой спинкой и валиком для головы. Слишком удобный. Максим пересел на пол, прислонился спиной к боковине стола и подтянул к груди колени.

– Странный он до чёртиков, – заметил Дима, – этот ваш Баникантха. Вот что. Может, он вообще был не в себе и не понимал, что видит. Думал, это дýхи цветов гуляют по Ауровилю.

Аня с сомнением пожала плечами.

О том, что в офисе обнаружились книги на русском языке, Шмелёвы не вспоминали. Значит, решили, что это ничего не значит, и, вероятно, были правы.

– Постой, этот я знаю. – Дима показал один из рисунков.

– Да, – кивнул Максим. – Герб Олсуфьевых.

Они прочитали о нём в письмах краеведа, когда взломали мамину почту. Лев с торчащим хвостом, пламенной гривой и зажатым в лапах колесом. Оттиск такого герба был на раме «Особняка».

– Это не всё, – Дима с сомнением посмотрел на следующий рисунок.

– Что там?

– Товарный ярлык Большой ярославской мануфактуры.

– Что?.. С чего ты взял? – Максим встал, чтобы посмотреть на листок. Увидел медведя с секирой и какие-то не то пушки, не то опрокинутые столбы.

– Видишь «З», – Дима показал пальцем.

– И что?

– Это «Затрапезный».

– Тот самый? – удивилась Аня.

– Тот самый. Алексей Иванович Затрапезный, владелец особняка на Пречистенке, который заказал картину Бергу, а затем продал её Голицыну.

– Причём сделал это после того, как уехал в Южную Америку, а может, и после того, как умер, – добавил Максим. – Так откуда ты знаешь, что это его знак?

– Кое-что накопал в Исторической библиотеке. Не только же твоему краеведу там ошиваться. И кстати, он был прав, Затрапезный – тот ещё фрукт.

Максим вспомнил, как отреагировала на эту фамилию Кристина, которую они считали дочерью Абрамцева. Тогда не придал её интересу значения. А стоило бы. Судя по всему, Затрапезный и его история были важны как для отца, так и для Скоробогатова.

– А вот это уже весело, – Аня выхватила последний листок из папки.

– Что это? – спросил Дима. – Похоже на очередной герб Олсуфьевых. Только тут лев под короной…

– Это не корона, это рука. Подожди, нужно проверить.

Аня достала айфон из кармана своего шельвара. Было непривычно видеть её в таком наряде. Он сделал Аню загадочной и свободной, Максим не мог точнее выразить своё впечатление. В индийском платье она казалась ему куда более привлекательной, чем в её обычной, чересчур выверенной и всегда нарочито ухоженной одежде.

– Вот! – Аня показала на экране герб, в точности повторявший рисунок из папки. – Это герб Калленов.

– Чей герб? – не понял Дима.

– Калленов. Клана вампиров-вегетарианцев.

– Что… Какие вампиры, какие вегетарианцы?

– Это из «Сумерек». Как и браслет Зои.

Шмелёвы выжидательно посмотрели на Максима. Максим пожал плечами. Совпадение ему не понравилось. Зои… Нужно было позвать её с собой. И внимательно следить за тем, как она реагирует на происходящее.

– Что теперь? – спросил Дима.

– Ищем дальше, – промолвил Максим.

Они провели в доме весь день с перерывом на обед. К счастью, Аня захватила с собой две баночки кёрда и связку бананов – коротких, толстых, по вкусу похожих на щавель. Дима перекусом остался недоволен, заявил о неизбежной голодной смерти и под конец больше ворчал, чем помогал в поисках.

После обеда Максим с немой одержимостью простукивал стены, половые доски, двигал мебель, обследовал оконные рамы, даже осмотрел солнечные батареи на заднем дворе. Отказывался верить, что синяя папка из офиса Салли привела их в очередной тупик. Лишь за час до заката прислушался к Ане, согласился отложить поиски до следующего дня.

Шмелёвы отчаялись найти что-либо в заброшенном доме Шустова-старшего, однако не перечили Максиму, когда он разбудил их на заре. Покорно отправились завтракать в столовую, где только начали выставлять готовые блюда, затем согласились пройтись по магазинам. На этот раз Максим подготовился к обыску: купил молоток, отвёртки, гвоздодёр и пассатижи. Не дал Диме оплатить эти покупки, более того, отдельно ото всех купил себе обеденный паёк – лапшу быстрого приготовления; от фруктов, овощей и риса, заготовленных Аней, отказался. Максим и без того задолжал Диме пятнадцать тысяч, которые занял перед отлётом в Индию, и сейчас старался на всём экономить – денег осталось немного.

К новым поискам Максим приступил с такой беспощадностью, что напугал Аню. Она попросила аккуратнее размахивать гвоздодёром и не обрушить весь дом, пока они внутри, затем ушла на кухню заниматься готовкой. Помощи от неё было немного. От Димы – ещё меньше. Он только суетился вокруг, мешал путаными советами и насмешками, которыми осы́пал Максима, заметив, как тот взялся выламывать тонкие полоски плинтуса.

Первое время Максим вёл себя сдержанно. Сорвав с тумбы крышку, осторожно ставил её к стене, старался не мусорить, а намусорив, сметал обломки в угол. По возможности обходился отвёрткой. Долго мучился с первым шкафом, намереваясь проверить его днище и возможные тайники за стенкой. Под конец сказались усталость и раздражение. Всякая бережливость пропала, и Максим уже не стеснялся опрокидывать мебель на пол, сбивать полки, вырывать их с чёрными корнями саморезов. После каждой неудачи заводился ещё больше, и в какой-то момент могло показаться, что он, отказавшись от поисков, предпочёл просто разгромить отцовский дом – не оставив в нём ничего, что могло пригодиться новым жильцам, а возможно, и самому отцу, если тот задумает сюда вернуться.

Аня несколько раз заглядывала в комнату, видела разгорячённого, вспотевшего Максима. Смотрела на него с тихой скорбью, однако не пыталась одёрнуть его или вновь призвать к осторожности. Когда же Максим, обессилев, сел в углу, Аня принесла ему тарелку с рисом и тушёными овощами – молча поставила её рядом и ушла.

Максим долго смотрел на тарелку, оглушённый пустотой своих мыслей. Затем, так и не притронувшись к рису, отправился на кухню. Заварил лапшу. Не говоря ни слова, сел за стол к Шмелёвым, а уже через десять минут с упрямым озлоблением опять взялся за гвоздодёр и молоток.

Добравшись до спальни, распорол матрас. Не обнаружил в нём ничего, кроме прослоек из латекса и кокосовых волокон. Принявшись за прикроватные тумбы, спросил себя, почему отец, если действительно любил маму, не сохранил тут ничего, что напоминало бы ему семью. От этих мыслей неожиданно пришёл к вопросу: есть ли хоть малейшая вероятность, что он, Максим, станет таким же, как отец? Столько раз слышал: «Вылитый Серёжа», «Говоришь как Сергей Владимирович», «Одеваешься как Серёжа», «Серёжа поступил бы так же», «Голос как у Сергея Владимировича в твоём возрасте». Это сводило с ума. Но что, если все они: мама, её знакомые, отчим, бывшие коллеги отца, – что, если они правы? Ведь Максим чувствовал, как его увлекает сама мысль о путешествиях и экспедициях, в которых побывал Шустов-старший. Даже этот проклятый чайничек с двойной ёмкостью вызвал у него едва подавляемый восторг. Как же так…

Простонав, Максим подскочил к стене, стал наносить один за другим удары молотком – легко и глубоко пробивал саманные кирпичи. Стиснул зубы, чтобы не закричать. Хотел раскрошить стену, разнести дом и похоронить под его обломками самого себя, а заодно и всех, кто оказался с ним рядом. Задохнувшись, отпрянул. Выронил молоток на пол. Наваждение сошло, оставив Максима надорванным, измождённым.

Он так и стоял, безучастно рассматривая изуродованную стену, а потом услышал, как его зовёт Дима. Откликнулся не сразу, но в конце концов вышел из спальни.

– Что? – Максим закашлялся. Пересохшее горло саднило. Хотелось пить.

– Ты видел этот нож? – Дима сидел за письменным столом в кабинете.

Аня, стоявшая возле окна, обеспокоенно посмотрела на Максима. Ему было неловко, что он вот так пренебрежительно отказался от риса с овощами, даже не поблагодарил Аню. Она старалась, хотела помочь. Впрочем, Максим предупреждал её, что будет питаться только за свой счёт.

– Нож? – Максим подошёл к Диме. – Да, видел. У меня был такой же.

– А я не мог вспомнить, где…

– Это всё?

– Что? Нет… Постой. Ты его брал в руки?

Максим склонился над столом. Осмотрев нож, передёрнул плечами.

– Попробуй, – настаивал Дима.

Максим нехотя протянул руку к ножу. Подцепил его пальцами. Но поднять не смог. Нож прилип к столешнице. Тогда Максим крепче сдавил рукоятку. Всё равно не смог оторвать её от стола.

– Весело, правда? – хмыкнул Дима.

– И что такого?

– Пока не знаю. Сижу вот, думаю.

– О чём?

– О том, почему вдруг нож приклеен к столу.

– С чего ты взял, что он приклеен? Просто присох.

– А ты посмотри. – Дима встал со стула.

Максим занял его место. Пригляделся. Под лезвием ножа в самом деле был клей. Прозрачный и, судя по всему, крепкий.

– Сергей Владимирович ничего просто так не делал. А тут вдруг намертво приклеил нож.

Максим поджал его ручку пальцами обеих рук, но всё равно не смог её сдвинуть.

– Нужен гвоздодёр, – заметил Дима. – Кажется, ты его хорошенько освоил.

– Принести?

– Думаешь, поможет? – Кажется, Дима не понял, шутит Максим или нет. – Опять же, ты сам говорил, твой папа не любил простых задачек. Вряд ли мы чего-то добьёмся, если просто отковыряем нож. Только всё испортим. Это как с глобусом, который мы поначалу хотели разбить.

– И что теперь?

– Это ты мне скажи. Ты у нас мастер разгадывать головоломки.

Максим упёрся локтями в стол. Застыл, тщетно разглядывая нож, его резное оголовье, гладкое лезвие, остроты которого едва хватило бы, чтобы разрезать сложенный лист бумаги.

– Ты не говорил, что тот нож у тебя в Клушино от Сергея Владимировича.

– Сам не знал.

– В любом случае, – заключил Дима, – это неспроста. Тут у нас единственная странность на весь дом, если не считать китайского чайничка. И, как выясняется, эта странность – нож, полная копия твоего собственного ножа. Его здесь нарочно приклеили, чтобы привлечь твоё внимание.

– Отец подарил нож маме. Как бы он догадался, что она передаст его мне?

– Не знаю… Но ведь это единственное, что тут напоминает тебе о доме, ведь так?

– Не совсем, – вмешалась Аня. – Тут есть кое-что ещё.

– Маска, – кивнул Максим. – С ней глухо. Я уже смотрел… – последние слова он растянул, а под конец вовсе замолк.

Когда Аня упомянула Ямараджу, Максим непроизвольно отвёл взгляд от африканского ножа, повернулся к маске. Сделав это, уловил какую-то странность. Столь незначительную, мимолётную, что не смог толком ухватиться за неё, и в то же время такую насущную, что инстинктивно насторожился.

Дима его опередил. Тоже повернулся к маске, затем резко вернул взгляд к ножу и вскрикнул:

– Это стрелка!

– Что? – не поняла Аня.

– Стрелка! Указатель! Ну конечно! Ха! А ты молодец, – Дима с видом полнейшего торжества посмотрел на Максима, – перевернул весь дом, а поискать на поверхности не догадался.

Дима говорил что-то ещё, но Максим его не слушал. Только успевал поворачивать голову, вновь и вновь проводя прямую линию от ножа к маске. Наконец убедился, что приклеенное, намертво зафиксированное в единственном положении лезвие указывало точно на Ямараджу. Не оставалось сомнений, что это подсказка, нарочно продуманная отцом.

– Но как? – растерянно пробормотал Максим.

Встал со стула. Переступив через обломки раскуроченной тумбы, подошёл к стене.

Сорвал маску. Вновь покрутил её в руках.

Убедился, что Шустов-старший не оставил на ней знаков, символов или очередных скитал. Простая маска. Приложил её к лицу. «В глазах смерти увидишь мою жизнь». Ничего. Пустые глазницы, через которые просматривалось окно и растущий за ним тамаринд.

Постучав по маске костяшками пальцев, Максим сказал:

– Гипсовая. Отец вполне мог спрятать что-нибудь внутри. Хочешь разломать её?

– Нет. – Дима подошёл к стене. – Не там ищешь. Самое главное ты упустил.

Максим не сразу сообразил, что именно привлекло внимание Димы. А на том месте, где только что висела маска, сразу под крохотным саморезом, за который она цеплялась, обнаружилась неровность – будто след от удара кулаком. Грушевидный, глубиной не больше двух сантиметров и явно оставленный нарочно, ещё до покраски. Края гладкие, закруглённые. И больше ничего, ни намёка на то, зачем это углубление сделано.

– Что это? – Теперь и Аня его разглядела.

– Только я прошу, – Дима придержал Максима за руку, – не начинай сразу ломать эту стену, хорошо? Вспомни, как было с глобусом, прибереги свой молоток…

– У меня есть идея получше.

Максим положил маску на пол. Вышел из кабинета. Сомнамбулически, спотыкаясь о разбросанные куски плинтуса и карниза, добрался до вешалки, на которой висел его рюкзак.

Схватил рюкзак и опрокинул вешалку. Та одной из перекладин ударила его по ноге. Отдалённая, будто чужая боль. Так же рассеянно он вернулся к Шмелёвым. Чувствуя, как тягучее волнение передавливает горло, тихо произнёс:

– Когда мир лишится оков, оковы станут ключом.

Первая часть письма, на расшифровку которого они отдали столько сил. Письма, которое Максим вскрыл именно деревянным африканским ножом, некогда принадлежавшим его отцу.

Остановился, не дойдя до стены. Смотрел на Диму. Ждал. Поклялся, что не сделает ни шагу, пока не увидит в его глазах прозрения. Будет стоять здесь, пока не умрёт от голода. Пока от старости не обрушится дом. Пока вся планета не сгорит в радиационном огне погибающего Солнца. И только слышал, как глухо в висках отдаётся его неожиданно спокойное сердцебиение.

Дима растерянно переглянулся с Аней. Ещё раз посмотрел на фигурное углубление в стене. Поднёс к нему руку, но так и не коснулся его. Поражённый догадкой, приоткрыл рот. Понял. Теперь он тоже понял.

Максим приблизился к Диме. Видел, как тот нервно облизывает растрескавшиеся губы, как пальцами мнёт ворот рубашки.

– Понятия не имею, как это работает. – Максим запустил руку в расстёгнутый рюкзак. – Но сейчас увидим. – Достал из него шлифованный камень с тремя перпендикулярными столбиками.

Подставка из-под глобуса. С выгравированной на боковине надписью «CIVITAS SOLIS». Грушеобразная. Контуром полностью повторявшая выемку в стене и, в чём Максим сейчас убедился, совпадавшая с ней по размеру.

Аня что-то сказала.

Максим не разобрал слов.

Только видел, как его рука подносит подставку давно разбитого, отправленного на помойку глобуса к углублению, прежде скрытому под маской.

Глава седьмая. Тайник Шустова

– Добрый день! – Индиец приветливо улыбнулся. – Первый раз в Индии? Вам нравится? Тут красиво, правда? Я сам студент. Учусь на историческом факультете. Здесь, в Пудучерри.

Максим продолжал пить чай. Делал вид, что не слышит индийца. Это был мужчина лет сорока, одетый, в общем-то, неплохо, однако выдававший свою бедность истёртыми до трещин кроссовками. Мятые чёрные брюки от костюма, тёмно-фиолетовая, застёгнутая на все пуговицы рубашка с мягким воротом.

– Вы знаете, тут всё дышит историей. Город в семнадцатом веке основала Французская Ост-Индская компания. Вон то здание…

– Мне не нужен гид.

– Что вы! Я студент! Учусь на…

– Денег я не дам.

– Зачем вы так? – индиец оскорбился. – Разве я похож на попрошайку? Я просто хочу с вами поговорить. Поделиться историей города, ведь это важно.

– Уходи.

– Ведь вы впервые в Индии, правда? – продолжал индиец. – Здесь столько красивых храмов. – Он неопределённо повёл рукой, завёл её за спину и вытащил из-за пояса брюк плоскую деревянную шкатулку: – А вот взгляните, я сам делаю эти сувениры.

Индиец стоял на тротуаре. От Максима, сидевшего на открытой веранде уличного кафе, его отделяла тонкая загородка из неловко подстриженных кустов. Индиец открыл шкатулку, протянул её над кустами.

– Посмотрите, тут…

– Иди, – не повышая голоса, сказал Максим и пальцем показал в сторону от кафе.

Индиец ещё несколько мгновений стоял с протянутой шкатулкой, потом разом потерял интерес к Максиму. Перестал улыбаться, да и вообще повёл себя так, будто остановился тут взглянуть на вывешенное меню, которое в конечном счёте его совершенно не устроило. Наконец прогулочным шагом устремился дальше по улице.

Максим, нахмурившись, поставил чашку на стол. Ему было неприятно говорить с незнакомым человеком так грубо, наотмашь, однако он понимал, что иначе местных торгашей не отвадить. Начни отвечать им вежливо, и они ещё целый час, а то и два, будут докучать тебе своим вниманием.

До открытия банка оставалось сорок минут. Максим не додумался заранее уточнить часы его работы и теперь должен был ютиться здесь, на виду у попрошаек и прочих индийцев, поутру бродивших по улице. Можно было перейти внутрь кафе, там было много пустовавших столов, однако Максим, поразмыслив, остался снаружи и теперь отстранённо следил за уличной жизнью.

Всё-таки Ауровиль разительно отличался от прочих деревень и городов Индии. Здесь, в Пудучерри, в узнаваемом дорожном шуме, пусть и не таком надрывном, как в Дели и Джайпуре, суетились машины, погонщики, бедняки и спешившие на работу горожане, изредка одетые во вполне европейские одежды, но чаще облачённые в одноцветные брюки без стрелок и длинные рубашки-кýрты. Попадались также индийцы с обнажённой, выжженной солнцем грудью, в изношенных дхóти, издалека похожих на шаровары. Женщины почти все без исключения ходили в сари.

Только что индийская матрона, по весу едва ли уступавшая мулу, подозвала пешего рикшу – худого до пересчёта рёбер, в набедренной повязке и нелепом тюрбане. Рикша был из тех, кто не мог позволить себе трёхколёсный мотоцикл с кабинкой или хотя бы велосипед и потому впрягался в оглобли громоздкой коляски. Это была облупленная повозка неопределённого грязного цвета, на высоких, больше метра в диаметре колёсах. Она казалась нестерпимо архаичной, как и сам способ передвижения в ней.

Индианка в сопровождении худенького запаршивленного мужа уселась на обитое дерматином сидение и выкрикнула адрес. Рикша подождал, пока пассажиры устроятся, затем схватился за оглобли, огласил отправление совсем уж неразборчивыми словами и принялся натужно тянуть коляску вперёд. Постепенно он разогнался до бега и влился в суматоху дорожного движения.

Остальные рикши, стоявшие не у дел, бодро позвякивали привязанными к их запястьям колокольчиками – призывали пассажиров. А над ними возвышался угнетающе пёстрый плакат, призывавший немедленно отправиться на остров Шри-Ланку, бывший Цейлон, где всех ждал «тропический отдых на гребне волны». На фоне острова, с высоты похожего на заострённую каплю воды, вперемежку красовались фотографии счастливых туристов, среди которых были на удивление светлокожие и бесконечно счастливые индийцы – лежащие в шезлонгах, строящие песочные замки или скользящие по трубам аквапарка.

Максим и прежде замечал, до чего трепетно индийцы относятся к цвету кожи. В современных болливудских фильмах главные роли были отданы светлокожим актёрам – не в пример старым картинам, где встречались исключительно смуглые, а порой и вовсе темнокожие герои. Всюду висели рекламные брошюры и проспекты, предлагавшие крем для осветления кожи, а в телевизионной рекламе то и дело показывали, как на глазах светлеют счастливые потребители: съел индиец пиццу – сразу посветлел, выпил газировку или купил пылесос – посветлел, сходил на массаж – посветлел.

Всё это было нелепо, однако к Максиму за последний час дважды подходили индианки, заглянувшие в кафе позавтракать, хорошо одетые и, судя по всему, не бедные, с просьбой коснуться их ребёнка. Максим поначалу не понимал, чего они добиваются, раздражённо отмахивался от них. А под конец разобрал из их не самых понятных английских слов, что они просили от него благословения, потому что белая кожа представлялась им чем-то вроде амулета, дарующего удачу. Максим, узнав об этом, опешил, и первая индианка успела-таки приложить руку своего сына к его руке, затем попыталась дотянуться до его шеи, но тут уж Максим, спохватившись, отстранился и настойчиво потребовал оставить его в покое.

Вторую женщину, пришедшую с грудной девочкой, он успел отвадить заблаговременно, после чего вернулся к записям в блокноте, в котором ещё ночью успел поочерёдно зафиксировать вчерашние события. Сейчас, вновь обратившись к этим записям, не смог добавить ничего нового. Перечитал уже написанное и теперь рассеянно выводил на листках рекламный силуэт Шри-Ланки.

Вчера они с Димой и Аней решили главную задачку. Нашли тайник отца. Ключом, как и обещал Шустов-старший, стала подставка от глобуса – то есть оковы, изначально сдерживавшие его вращение. Едва Максим вложил подставку в углубление за маской, как за его спиной, откуда-то из-под пола, раздался звонкий щелчок. Сработал скрытый механизм.

Когда они уже достали из открывшегося в полу тайника перевязанную шпагатом коробку и собирались уйти, Дима напоследок решил во что бы то ни стало разобраться в сути механизма. В результате устроил пожар.

– Как это работает?! – причитал он, прощупывая углубление в стене и не находя в нём скрытых кнопок или рычажков.

Потом вспомнил, что в подставке из-под глобуса спрятан магнит. Решил, что всё дело в нём. Наконец сообразил, что именно магнит приводит в действие придуманную Шустовым-старшим систему. Через несколько минут с уверенностью заявил, что в стене проложены провода.

– Их запитывает солнечная батарея, тут всё просто, – объяснял Дима, не обращая внимания на поскучневшие лица Ани и Максима. – Стоит соединить проводки, и срабатывает крышка тайника. Это тоже понятно.

В самом деле, обернувшись на щелчок, они обнаружили, что одна из половых досок приподнялась над остальными. К счастью, в этом месте не было обломков после устроенного Максимом погрома, и ничто не помешало механизму сработать так, как и задумывал Шустов-старший. Доску приподняли сразу шесть металлических штырьков, вмонтированных в деревянные лаги. Позже Дима надавил на них, и они с тугим сопротивлением вернулись в гнезда – зафиксировались там в ожидании, пока кто-то вновь не приложит ключ к углублению за маской.

– Другой вопрос, – продолжал Дима, – как эти проводки соединяются. Тут у нас магнит… Значит, в стене – герконы. Ну, как вариант…

– Что? – Аня и Максим спросили одновременно.

– Герконы. Герметичные контакты. Это такие колбочки. Стеклянные, прозрачные. А внутри – два разведённых контакта. Если поднести к геркону магнит, контакты слипаются. С ума сойти… Ну конечно! Тут наверняка герконы! Поднёс магнит – и запитал всю систему, замкнул цепь. Идеально для такого тайника. Колбочки герметичные, долговечные. Они могли тут проработать ещё с десяток лет. Ничего лучше не придумать. Только…

– Что? – Максим был по-своему рад отвлечься от закрытой коробки – их единственной добычи. Сказал Шмелёвым, что хочет осторожно изучить её в гостевом доме, а на деле побоялся, срезав шпагат, быстро разочароваться: слишком уж незначительной выглядела коробка. Не верилось, что её содержимое достойно всех метаний по Ауровилю, да и всего путешествия в Индию.

– Интересно, почему Сергей Владимирович так усложнил себе задачу, – промолвил Дима.

– Ты о чём?

– Ключ. Ведь подставку под глобус он, получается, сам вы́резал. Значит, мог спокойно сделать её квадратной, или круглой, или треугольной – пожалуйста, никаких проблем, только соблюдай размеры. А он вырезал этакую грушу со всеми выступами и неровностями.

– И что? – Максим озадаченно посмотрел на углубление в стене, будто мог разглядеть замурованный в ней механизм.

– А то. Сергей Владимирович ничего просто так не делал. Значит, и тут есть какой-то смысл. Может, решил подстраховаться и… Не знаю, устроил тут ловушку.

– Гигантский каменный валун и ядовитые стрелы?

– Может быть, – серьёзно ответил Дима. – Сейчас посмотрим.

– Куда ты собрался смотреть?

– Думаю, в стене два геркона. Один замыкает цепь на открывание тайника, и его положение нельзя заранее определить, поэтому и ключ такой… фигурный – чтобы ты не ошибся: ключ можно вставить только так и никак иначе. А второй геркон, наоборот, делает тайник недоступным. Значит, если ты и догадаешься пройтись по стене с магнитом, то всё равно так просто до коробки не доберёшься. Сейчас попробую.

Максим не стал отговаривать Диму. Только попросил поторопиться. Не стоило рисковать, они и без того пробыли здесь слишком долго.

– Давай, – кивнул Максим после того, как на всякий случай прощупал бетонное основание и деревянные стенки схрона. Не обнаружил ничего, кроме шести странных отверстий, каждое по два-три сантиметра в диаметре.

Аня в испуге отошла поближе к окну и даже прикрыла ладонью лицо. Смотрела одним глазом в щель между тонких пальцев без украшений и с коротко подстриженными овальными ногтями. Будто ожидала, что опустевший тайник буквально взорвётся. В общем-то, её ожидания по-своему оправдались.

Дима, задорно напевая неразборчивую мелодию, принялся тыкать подставкой из-под глобуса в грушеобразное углубление в стене, каждый раз прикладывая её под разными углами. Первое время ничего не происходило.

– Что это? – Максим уловил тихое журчание.

Заглянув в открытый тайник, увидел, как его на треть заполнила поблёскивавшая на свету жидкость, и крикнул Диме:

– Хватит!

– Что это? – Дима приблизился и с замиранием спросил: – Кислота какая-нибудь? Пахнет… маслом.

– Тихо!

Теперь Максим уловил слабое потрескивание прямо под ногами. Отошёл на два шага и увлёк за собой Диму. Жидкость, вытекавшая из отверстий, заполнила тайник наполовину, а Максим вдруг вспомнил, что именно так потрескивали искры на их газовой плите – от них воспламенялся газовый рожок. Мама ставила промасленную чугунную сковородку, бралась за тазик с жидковатым тестом и готовилась выкладывать пухлые сырники с изюмом…

– В сторону! – успел сказать Максим, когда тайник вспыхнул.

Закричала напуганная Аня. Дима вторил ей, однако в его крике вместо испуга был исключительно восторг:

– Феноменально!

Из-под пола рванули клубы дымного пламени. Так, судя по всему, отец надеялся обезопасить тайник. Если бы люди Скоробогатова, узнав о любви Шустова к магнитам, догадались приложить к углублению в стене именно магнит, они бы просто сожгли коробку, навсегда похоронив её тайну.

Пока Дима восторгался находчивостью Шустова-старшего, Максим с Аней бегали на кухню – носили воду в кастрюлях и пытались затушить огонь. Им бы следовало выйти на улицу, но Максим опасался оставлять пожар без присмотра. В конце концов тот мог охватить весь дом, перекинуться на ближайшие деревья и, крадучись по ветру, настигнуть другие здания.

Дима только мешал. Просил непременно вскрыть соседние половицы и говорил, что хочет увидеть всю конструкцию целиком, с её топливными баками, шлангами и спрятанными воспламенителями:

– Ты ведь понимаешь, эти щелчки… как пьезоэлемент в зажигалке! Всё элементарно и красиво! И я был прав, Сергей Владимирович не забыл установить ловушку!

Максим чересчур резко дёрнул его за рукав. Дима едва не потерял равновесие, даже ткань хрупнула, хоть и не порвалась. И Максим не знал, что его в тот момент злило больше – сам факт устроенного пожара или тон, с которым Дима восторгался его отцом.

– Уходим!

Максим принёс ещё одну кастрюлю воды. Убедился, что открытого огня нет, и, плутая в клубах гари, поспешил вслед за остальными на улицу.

Возвращаясь в гостевой дом, отругал себя за неосторожность. Напрасно позволил Диме устроить этот глупый и совершенно бессмысленный эксперимент.

– Главное, что коробка с нами, – сказал он вслух, успокаивая в первую очередь самого себя. – Мы нашли, что искали.

Содержимое коробки они осмотрели в номере Максима. Встали вокруг неё на колени. Срéзали шпагат, осторожно сняли крышку и первым делом увидели деньги.

Много денег.

Максим никогда прежде не видел такой наличной суммы. Оранжевые, светло-синие и красные прямоугольники купюр – гладенькие, лежавшие ровными пачками и перетянутые банковской бандерольной лентой. Сорок тысяч евро, то есть больше трёх миллионов рублей.

– Может, они твоего папу из-за денег ищут? – спросила Аня.

– Не знаю. – Максим боялся к ним прикасаться. – Но вряд ли. Для Скоробогатова это копейки.

– А если это только часть? Может, Сергей Владимирович продал… ну, то, что взял у Скоробогатова?

Максим стал одну за другой выкладывать пачки купюр. Небрежно бросал их на пол. Уже частично оголил дно коробки, испугался, что в ней, кроме денег, ничего не будет, а потом увидел краешек серого переплёта.

Книга. Чуть больше раскрытой ладони с вытянутыми пальцами, тоненькая. В шероховатом коленкоровом переплёте, с пожелтевшей по краям бумагой и дочерна проржавевшими скобами, скреплявшими страницы, по две скобы на одну тетрадь.

– Кампанелла. Город Солнца, – прочитал Максим. Тиснёные тёмно-красные буквы с засечками в серой рамке переплёта.

Пролистал книгу. Сто семьдесят три пронумерованные страницы. И ни одной пометки, ни одной надписи. Только вложенная посередине фотография.

– Что это? – Аня склонилась над фотографией, и её волосы коснулись щеки Максима.

– Не знаю…

Нечёткое изображение босых ног в засученных брючинах. Стоят на каменных, плотно пригнанных друг к другу плитах. На правой ноге нет пальцев, вместо них – тугие, намозоленные валики культей.

– Жуть какая-то, – поморщилась Аня.

– Это ноги отца, – спокойно произнёс Максим. – Мама рассказывала, он чуть не погиб в Тибете. Пролежал в больнице три месяца. Пальцы ему ампутировали.

– Прости, я не знала.

Максим перевернул фотографию. На обороте было узнаваемым почерком написано:

«Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога».

– Поднимется к стопе бога… – прошептал Дима. – О чём это?

Максим отдал ему фотографию, а сам взялся ещё раз осмотреть пустую коробку. Прощупал её стенки. Ничего не обнаружил. На всякий случай надорвал их в нескольких местах. Затем так же поступил с крышкой. Тщетно. Наконец возвратился к книге. Её рвать не торопился.

«Civitas Solis». «Город Солнца». Латинское название совпадало с надписью на подставке из-под глобуса. Значит, отец ясно указал на значимость книги, однако Максиму не удавалось понять, в чём она заключена.

Они проходили Кампанеллу на первом курсе. В учебной программе ему были посвящены полпары, четверть семинара и один экзаменационный вопрос. Скучнейшая утопия, написанная в начале семнадцатого века, – диалог между докучливым Гостинником и Мореходом, побывавшим во всеми забытом государстве, которое в годы изоляции успело стать идеальным. Собственно, это был даже не диалог, а однообразный монолог Морехода, изредка прерываемый бестолковыми, ничего не дающими репликами Гостинника. Никакой частной собственности, всеобщий обязательный труд, трудовое воспитание детей, общественное распределение благ, общественная организация производства и тому подобное – всё то, что так неумолимо навевало сон в дни летней сессии.

– «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания», – вслух прочитал Максим первые слова Гостинника.

Следом прочитал и первые слова Морехода:

– «Я уже рассказывал тебе о своём кругосветном путешествии, во время которого попал я, в конце концов, на Тапробану, где был вынужден сойти на берег. Там, опасаясь туземцев, укрылся в лесу».

Чуть дальше:

– «Я неожиданно столкнулся с большим отрядом вооружённых мужчин и женщин, многие из которых понимали наш язык. Они сейчас же повели меня в Город Солнца».

– Тапробана? Это вообще где? – заинтересовался Дима.

Максим пожал плечами. Вновь вернулся к первой фразе Гостинника. Она почему-то притягивала его внимание больше всех последующих. «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания». В этом было что-то… знакомое. Будто Максим недавно слышал эту цитату. Встречал в журнале или просто в интернете. Впрочем, она могла запомниться ему на первом курсе после многократных попыток прочитать это не самое увлекательное произведение. Отбросив книгу, Максим встал с пола.

Вышел на балкон. Хотел побыть один. Оставил Шмелёвых самостоятельно разбираться с тайнами Шустова-старшего.

Книга из университетской программы и неудачная фотография изуродованных ног. Вот и все зацепки.

В том, что это именно зацепки, Максим не сомневался. Очередные намёки, где искать очередной тайник или заброшенный дом с сокровищами, украденными отцом у Скоробогатова. А быть может, это был и вполне жилой дом, где прятался отец – сидел себе возле камина, почитывал книжки и ждал, что его найдут. Или воспитывал детей в новой семье и уже ничего не ждал…

Тяжело выдохнув, Максим положил локти на перила, ссутулился. Посмотрел вниз, на кусты, усмехнулся – вспомнил, как на прошлой неделе карабкался сюда и как чуть не сорвался, застряв между первым и вторым этажом.

Максим устал. Знал, что пойдёт по выбранному пути до конца, каким бы долгим и сложным тот ни оказался, и всё же сейчас хотел одного – забыться. Вернуться в Клушино, лечь под одеяло и смотреть, как за окном летят серые хлопья снега. Слушать, как из мастерской доносится гул токарного станка, как на кухне шкварчит сковородка. Лежать так бесконечно долго, растворяясь в беззаботном унынии…

Отец понимал, что дом в Ауровиле обыщут, и не раз, поэтому не спрятал там ничего важного. Дополнительная страховка. Как двойное шифрование письма. Надеялся обезопасить себя или то, что прятал. А может, наслаждался затеянной игрой, будто вернулся на десяток лет назад и надеялся, что Максим вновь примется с детским восторгом искать запрятанные по углам записки – одна ведёт к другой, а все вместе указывают путь к пустяковой награде, вроде новой игрушки или книги. А может, устроив такой лабиринт, в первую очередь хотел проверить сына, убедиться, что Максим достоин идти по его стопам.

Не было сил во всём этом разбираться.

Максим ударил себя ладонями по вискам. Закрыл глаза. Постарался сосредоточиться. Сейчас от него требовалось одно – играть по правилам. У него не было выбора. Играй или выходи из игры. Выйти он не мог. Потому что не мог рисковать своей жизнью и жизнью мамы.

Раскрыть тайну отца. Отдать всё Скоробогатову. И забыть об отце. Раскрыть. Отдать. Забыть. Максим мерно ударял кулаками по перилам, будто вдалбливал в себя эти мысли. Запрещал себе в них сомневаться. Решение, принятое ещё в Клушино, могло быть ошибочным, однако оно давало Максиму шанс на победу. Сомнения в этом решении делали его уязвимым, обрекали на поражение.

В последний раз ударив по перилам так, что металлическая дрожь отдалась по всему телу, Максим выпрямился. Слабость отступила.

– Ну как? – спросил он, вернувшись в номер, и сейчас был благодарен Шмелёвым за то, что они не помешали его уединению.

– Сорок тысяч евро, – Дима указал на деньги. – Неплохая заначка.

– Этого хватит, чтобы покрыть мамин кредит, – рассудил Максим. – Ещё останется, чтобы закончить перестройку дома.

– Ты хочешь вернуться в Москву? – удивился Дима.

– Нет. Думаю, мы только начали.

– И что нам делать?

– Читать. – Максим поднял с пола томик Кампанеллы.

Этим они и занимались весь следующий день. Впрочем, пока у них не появилось даже самых безумных предположений, как именно воспользоваться фотографией и старой, изданной в тысяча девятьсот сорок седьмом году книгой.

Максим и Дима поочерёдно изучали «Город Солнца». Старались не упустить ни единой детали. Перевод с латинского Ф. А. Петровского. Вступительная статья. Академия наук Союза ССР. Москва – Ленинград. Тираж десять тысяч. Пять с половиной печатных листов. Образцовая типография треста «Полиграфкнига». Нахзац с библиотечными штампами. Сделанная от руки надпись «170» – внизу на корешке. Максим не сразу её заметил, а заметив, не смог объяснить.

Сотни заурядных, ни к чему не приводивших деталей, которые они выписывали и структурировали не меньше десяти часов подряд. И только на следующий день, сидя в уличном кафе Пудучерри, Максим с горечью понял, до чего они с Димой и Аней были слепы. Ведь, как и в случае с тайником в доме отца, подсказка лежала на поверхности. Они усложнили в общем-то простую и теперь казавшуюся очевидной задачу. Все карты были у них на руках, а они изучали тираж и печатный объём книги…

Разгадку Максим принял на удивление спокойно. Лишь очередной шаг вперёд. Сколько их было и сколько ещё будет? Всё же Максим с улыбкой представлял, как обрадуется Дима, как он будет кричать своё «феноменально!». Конечно, Дима сейчас в Ауровиле и сам мог бы обо всём догадаться, встретить Максима с насмешливым взглядом превосходства, но… Нет. Сам Дима не справится. Как не справился с простейшей шифровкой на глобусе… Неужели это правда? Максим с негодованием отбросил настырную ядовитую мысль. Сейчас было не до неё.

Оставалось дождаться, когда откроется банк. Уже совсем скоро. Пятнадцать минут. Максим положит бóльшую часть денег себе на карту. Остаток обменяет на рупии. Первым делом отдаст Диме долг. Затем все трое уедут из Ауровиля.

С тех пор как они побывали в доме отца, Максим ни разу не видел Зои. Она не приходила в столовую, не заглядывала к ним в гостевой дом. И Максиму это не нравилось. Дима предлагал заглянуть к Зои – знал, где она живёт. Максим отказался. И попросил Диму быть с ней настороже. Напомнил ему, как сам в своё время ошибся с Кристиной.

Дурацкий герб из фильма про вампиров, который Аня признала в папке с другими гербами, мог быть не менее дурацким совпадением. И всё же Максим предпочитал не рисковать. Нужно было сразу бежать из Ауровиля. Именно так они сегодня и поступят. Теперь не придётся ехать наугад. Максим точно знал, куда они направятся.

Десять минут до открытия банка. Как же тянется время…

Максим вновь развлекал себя городской жизнью. Следил за тем, как рикши развозят в колясках многокилограммовые куски непокрытого и по такой жаре отчасти подтаявшего льда, поглядывал на рекламный плакат с шезлонгами и аквапарком, спрашивал себя, как они с Димой могли так пристально смотреть на томик Кампанеллы и не видеть главного. Максим был собою недоволен. Слишком долго топтался на месте и подвергал всех опасности.

Вчера они до темноты сидели под баньяном; поставили там пластиковые стулья, придвинули столик и заказали в столовой кофе с тостами. Максим возился с блокнотом, выписывал детали «Города Солнца», пытался их систематизировать. Аня молча корпела над рисунком – сидела чуть в стороне и неспешно покрывала лист скетчбука мелкими карандашными штрихами. Дима в свою очередь развлекал всех цитатами из книги. Первое время пересказывал политическое и экономическое устройство идеального города, по утверждению Кампанеллы, расположенного где-то на экваториальном океаническом острове. Высмеивал «правление мудрых» и верховного правителя, который одновременно был первосвященником и мудрейшим из философов, его так и называли – Солнце. Издевался над чиновниками Города Солнца, должности которых, по заверению Морехода, назывались в честь добродетелей:

– «…есть должность, называемая Великодушие, есть именуемая Мужество, затем Целомудрие, Щедрость… Правдолюбие, Благотворительность, Любезность, Весёлость, Бодрость, Воздержанность и т. д. На каждую из подобных должностей избираются те, кого ещё в детстве признают в школах наиболее пригодным для её занятия». Слышишь, Ань?

– Слышу, – Аня, не отвлекаясь от рисунка, кивнула.

– Не хватает Бесстрашия и Эрудиции. Да уж… А что? Я бы поработал на должности Весёлость!

– Как насчёт должности Молчания? – Максим отложил блокнот.

Закрыв глаза, вновь и вновь повторял первые слова Гостинника: «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания». Тогда ещё не понимал, почему так навязчиво возвращается к этой фразе.

Устав от общественного строя утопии, запутавшись в диковинных астрологических выкладках и всех этих слуховых инструментах, благодаря которым жители Города Солнца слушали гармонию неба – она возникает в результате трения небесных сфер, – Дима наконец вернулся к любимым фрагментам:

– «Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей своих подопечных, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения – опытного врача, подчинённого правителю Любви».

– Дим, можешь это про себя читать? – поморщилась Аня.

Но чем больше она возмущалась подобными цитатами, тем с большим пылом их зачитывал Дима. Под конец даже встал со стула и принялся в голос просвещать всех, кто только мог оказаться поблизости и понять русскую речь:

– «Ежели какая-нибудь женщина не понесёт от одного мужчины, её сочетают с другим; если же и тут она окажется неплодною, то переходит в общее пользование, но уже не пользуется почётом, как матрона, ни в совете по деторождению, ни в храме, ни за столом».

– Это омерзительно, – покривилась Аня, чем привела Диму в окончательный восторг.

Он ещё долго не замолкал. Рассказывал о странностях Города Солнца с таким пылом, будто сам там побывал и теперь, вжившись в роль Морехода, делился исключительными познаниями.

– Тут есть и про тебя! – заявил он Максиму, перелистывая страницы. – Тут говорится, что слишком много думать опасно для здоровья, «ибо от усиленных умственных занятий ослабевают жизненные силы, мозг не источает мужества, потому что они, – то есть такие умники, как ты, – постоянно о чём-нибудь размышляют и производят из-за этого худосочное потомство». Понял?!

Не останавливаясь, Дима рассказал Ане, что у соляриев, то есть жителей Города Солнца, во всех спальнях стоят «прекрасные статуи знаменитых мужей». Кампанелла утверждал, что при зачатии нужно непременно смотреть на такие статуи, и тогда ребёнок родится таким же прекрасным, будто был зачат не от супруга, а от избранного для любования знаменитого мужа.

– «У Соляриев жёны общи и в деле услужения, и в отношении ложа, однако же не всегда и не как у животных, покрывающих первую попавшуюся самку, а лишь ради производства потомства в должном порядке».

– Дим! – Аня отвлеклась от рисунка. – Я же говорю, мне неприятно. Можешь не читать это вслух?

– Подожди, подожди, тут ещё есть, – Дима, прихрамывая, ходил возле стульев. – Вот, слушай.

Однако больше он уже ничего не прочитал. Максим выхватил у него из рук книгу:

– Хватит.

– Да я…

– Хватит!

Аня с растерянной благодарностью посмотрела на Максима. Дима первое время ещё посмеивался, на память воспроизводил запомнившиеся отрывки, затем схватил трость и в озлоблении ушёл от баньяна в сторону гостевого дома.

Вернулся через полтора часа, полностью утратив прежнюю весёлость, и безучастно заявил, что погуглил фотографию из тайника – ту самую, с босыми ногами Шустова-старшего. Не помогло. Фотографий, похожих на эту, поисковик не выдал. Тогда Дима обрезал снимок, чтобы на нём остались только каменные плиты, но и так ничего не добился.

День прошёл впустую.

Уже в гостевом доме Максим сказал, что с утра поедет в банк, а потом мельком взглянул на Анин рисунок. Она изобразила их втроём сидящими под ветвями баньяна, счастливыми, улыбающимися друг другу. Мелкие карандашные штрихи на удивление хорошо передавали обманчивое чувство единства, общей радости. Максим с горечью подумал, что предпочёл бы этот рисунок реальной жизни. Хотел бы в самом деле так беззаботно улыбаться, наслаждаясь приключением, в которое их невольно или осознанно затянул Шустов-старший. Без заморочек, без раздражения, постоянного недовольства собой и окружающими. Что, собственно, ему мешало? Плюнуть на всё и получать удовольствие, не думать о том, что в конце концов тебе предъявят счёт, по которому ты, быть можешь, заплатишь собственной жизнью! Нет… Максим не мог так поступить и знал это слишком хорошо.

Утром, едва рассвело, он отправился в Пудучерри. Больше двух часов просидел в уличном кафе. Когда банк наконец-то стал поднимать металлическую решётку парадного входа, вскочил, однако был вынужден ненадолго задержаться – к нему пристал бродячий чистильщик ушей. Индиец настойчиво показывал тонкие штапики с тугими кусочками ваты, обещал работать бережно и тщательно, даже показал толстенную книгу отзывов, где кроме прочего обнаружились отзывы на русском языке. Судя по разнообразию почерков, отзывы были подлинными, но Максим, конечно, пренебрёг этим предложением. Проскочив дорожное мельтешение, забежал в банк первым посетителем.

Через полтора часа уже ехал назад, в Ауровиль. Всю дорогу представлял, как именно отреагирует Дима, узнав, в чём был секрет «Города Солнца». Максим настолько проникся воображаемой радостью друга, что и сам не мог сдержать улыбку. Даже подумал разыграть небольшую сценку и не рассказывать всё сразу, а направить Диму, позволить ему самому додуматься до этого, в общем-то, простейшего решения, однако быстро отмахнулся от подобной идеи. Знал, что расскажет обо всём коротко и сразу, едва зайдёт в номер к Шмелёвым.

Воодушевлённый, забежал в гостевой дом, поднялся по лестнице на первый этаж, свернул налево, сделал несколько шагов и замер. Увидел, что впереди по коридору стоит Баникантха.

Индиец не поздоровался, не кивнул, вообще никак не отреагировал на появление Максима. Просто смотрел на него покрасневшими глазами, в которых угадывалось затуманенное довольство.

Баникантха стоял напротив номера, в котором жили Шмелёвы. Максиму это не понравилось. Он плотнее прижал к себе рюкзак, в котором лежали книга и фотография из отцовского тайника.

Помедлив несколько секунд, уверенно пошёл вперёд. Знал, что рискует, однако должен был заглянуть к Шмелёвым, убедиться, что у них всё в порядке. В конце концов, Баникантха вполне мог прийти сюда по каким-то административным делам. Или рассказал-таки Салли об их ночной вылазке и теперь принёс им какое-нибудь предупреждение, требование немедленно покинуть цветочный рай Ауровиля. Или вообще оказался здесь по делам, не связанным с Максимом и его друзьями, а теперь просто стоял в коридоре, потому что… потому что… Максим заставил себя замолчать. От этих мыслей всё равно не было прока.

Подошёл к двери. Внимательно посмотрел в глаза индийцу. Не стал здороваться. Не поворачиваясь к нему спиной, постучал в номер. Дёрнул ручку. Дверь, не запертая, отворилась. Максим порывисто вошёл – и увидел перед собой громоздкую фигуру мужчины.

Затянутый в дорогую ткань костюма, с густой чёрной бородой и крохотными, будто медвежьими, тёмными глазками… Незнакомец осклабился. Максим отшатнулся, уловил чужое пряное дыхание и тут же дёрнулся всем телом. Баникантха, беззвучно подкравшись, толкнул его в спину – и отправил прямиком в руки чернобородого незнакомца.

Следом захлопнулась дверь.

Глава восьмая. Пленники

Они добавляют слишком много специй. И с ними невозможно спорить. Скажи индийцу «без специй», он понимающе кивнёт, а блюдо принесёт до того перчёное, что никаким молоком не смягчишь жáркое послевкусие. Смешно, они не считают перец специей. Хотя молоко здесь, в Ауровиле, подают вкусное. Смешивают его с куркумой и мёдом. Говорят, этому рецепту не меньше тысячи лет.

Илья Абрамович осмотрел стол. Успел дважды протереть его влажными антисептическими салфетками, однако боялся упустить какое-нибудь пятно. Не хотел обнаружить его во время обеда и тем самым испортить себе аппетит.

Убедившись, что столешница чиста – сам стол, конечно, оставлял желать лучшего, но по меньшей мере не вызывал отвращения, – Илья Абрамович принялся бережно заправлять за ворот новенькую хлопковую салфетку. Ещё одну постелил себе на колени, лишь после этого кивнул Баникантхе. Индиец услужливо принёс первое блюдо – чечевичный суп «дал».

Всего в подвале было три стола. Обеденный и сервировочный принесли специально для Ильи Абрамовича. Об этом позаботился Салли. Молодец. На третьем столе возвышался монитор из Гостевого центра. Всё было готово для связи с Севильей. В остальном помещение пустовало – только бетонный, усыпанный строительной крошкой пол, бетонные циркульные стены с тремя широкими дверными проёмами и шесть бетонных колонн. Колонны здесь были весьма кстати. А вот окна оказались узкими, к тому же располагались под самым потолком. Не очень удобно.

Салли ждал, что допрос затянется, поэтому заранее принёс два светодиодных прожектора на треногах. Опять же молодец. В последние годы он, кажется, понял, с какой стороны его хлеб намазан маслом. Илье Абрамовичу нравилось это английское выражение. Ему вообще нравились английские фразеологизмы. Переведённые на русский, они звучали довольно необычно. «Он умён, как целая телега обезьян». Или «сеять дикий овёс» в значении «уходить в отрыв». Ну разве не прелесть?

Илья Абрамович не спеша снял пробу с чечевичного супа: бережно обдул ложку, приложил её к губам и втянул содержимое внутрь. В меру пряный вкус. Не так остро, как в первый раз. Пожалуй, многовато асафетиды, она перебивала вкус остальных приправ. Зира и тмин были почти неразличимы.

Илья Абрамович различил шум шагов. Хорошо. Давно пора.

Салли засуетился. Не сомневался, что сегодня ему будет чем поживиться. Без толку расхаживал между колоннами. Слушал, как приближаются шаги. Слишком долго ждал этого дня. Рассчитывал, что у него в руках окажется сам Шустов-старший. Напрасно. Сергея так просто не поймать. Он был умнее их всех. Илья Абрамович признавал это без сожаления. Он любил умных людей.

Шаги окончательно приблизились. Ещё несколько ступеней. Индиец Сатунтар – широкоплечий, осанистый сикх с мутно-жёлтыми глазами, один из тех, кого Илья Абрамович шесть лет назад нанял следить за Салли, – ввёл в подвал Максима и его друзей. Затем спустился Шахбан с вещами пленников: салатовый чемодан на колёсиках, синяя спортивная сумка «Адидас» и однолямочный брезентовый рюкзак.

Последние приготовления, и всё начнётся.

В этом помещении сколько ни кричи, тебя никто не услышит. Вокруг пустыри. Илья Абрамович давно присмотрел нужное здание. Тут, на окраине Ауровиля, таких было много. Европейцы, надеясь на свободную жизнь, приезжали в Город рассвета, покупали здесь участок, с воодушевлением принимались возводить особняк с причудливой, если не сказать безумной архитектурой, а потом неизменно сталкивались с нерадивостью и вороватостью местных строителей. Вкладывали всё больше денег в строительство, разорялись, да и наконец понимали, что Ауровиль из обители свободных художников превратился в пристанище всякого сброда. В итоге бежали, оставляя после себя очередной бетонный скелет.

Сатунтар придерживал Максима. Тот не сопротивлялся. Однако шёл с прямой спиной, с заострившимся от напряжения лицом и какой-то невыразимой готовностью улучить секундную возможность для нападения на конвоира. Сейчас он как никогда был похож на отца. Именно таким, напружиненным, будто пума, затаившаяся для прыжка, был Шустов-старший в тот день, когда Илья Абрамович видел его в последний раз. Сергей уже знал, что за ним следят, что ему не доверяют. И успел сбежать. Его сын оказался менее проворным.

Максим прошёл возле обеденного стола. Илья Абрамович кивнул пленнику, однако ответного приветствия не дождался. В университете, когда Илья Абрамович подменял преподавателя основ творческой деятельности, Максим вёл себя иначе. Глупо. Всегда нужно сохранять достоинство и, уж конечно, не пренебрегать вежливостью. Его отец знал это.

Следом возле стола прошли Анна и Дмитрий. Они шли менее уверенно. Девчонка осунулась, побледнела. Растрёпанные волосы показывали, что ей пришлось несладко. Надорванная кофточка оголяла ключицы. Такая белая молодая кожа. Илья Абрамович по-своему жалел Анну. Она тут меньше всех была виновата в происходящем, однако не могла не понимать, чем рискует, отправляясь в Индию.

Чернобородый Шахбан подталкивал Дмитрия в спину, и тот, едва переставляя трость, хромал за сестрой. Шмелёвы тоже не поздоровались с Ильей Абрамовичем. Их можно было понять. Напуганные, растерянные. Не ждали, что всё закончится именно так.

Салли радостно приветствовал пленников, стал расспрашивать их о самочувствии. Даже попросил Сатунтара не затягивать верёвку слишком туго, чтобы у них, бедняжек, не отекли руки.

Илья Абрамович доедал последние ложки чечевичного супа, когда вдруг с радостью распознал среди прочих специй имбирь. Ну конечно! Они добавили имбирь! Если бы не такое количество асафетиды, Илья Абрамович давно бы это понял. Корица, гвоздика, кориандр и всё остальное – это было сразу различимо, а вот имбирь стал неожиданностью, хотя индийцы готовы добавлять его во все блюда без исключений.

– Ты меня не помнишь? – Салли обратился к Максиму.

Знал, что у них осталось не больше десяти-пятнадцати минут, и решил этим воспользоваться. Илья Абрамович не стал ему мешать – кивнул Шахбану, показав, что не против. Пусть Салли подготовит ребят. Так сказать, настроит их на правильный лад. Объяснит им, что их ждёт, если они ещё сами не поняли.

Сатунтар, как и было условлено, привязал Максима к колонне – прижал его спиной к щербатому бетону, обвязал ему запястья джутовыми верёвками и оттянул их назад, за колонну, с такой силой, что Максим вынужденно выгнулся. При этом не издал ни звука. По-прежнему молчал. С Анной и Дмитрием сикх поступил проще – связал их по рукам и ногам, заткнул им рот ветошью, должно быть, не самой свежей, и оставил лежать на полу. После этого ушёл из подвала, чтобы сторожить снаружи, на случай, если поблизости окажется кто-то из прохожих.

Тем временем Баникантха отнёс пустую тарелку из-под супа, подождал, пока Илья Абрамович промокнёт губы салфеткой, сменит её новой, чистой, и только после этого подал ему тарелку с горкой белоснежного риса басмати и домашним паниром в сливочно-томатном соусе. Простейшее блюдо, которое в Индии могли позволить себе даже бедняки, и всё же Илья Абрамович находил его, пожалуй, самым приятным. Заказывал его пятый день подряд.

– Не смотри так на меня! – Салли ладонью наотмашь ударил Максима по лицу.

Воровато осмотрелся. Увидел, что ни Шахбан, стоявший возле Шмелёвых, ни Илья Абрамович не возражают против такого разговора, и, довольный, хохотнул. Вновь повернулся к Максиму, двумя руками схватил его за лицо – пальцами сдавил щёки и губы, будто намеревался их разорвать, – и уже мягче сказал:

– А ведь я держал тебя, когда ты был маленький. Да. Тогда все вокруг тебя плясали. – Салли так рванул щёки Максима, что у того дёрнулась голова.

Илье Абрамовичу пришлось назидательно постучать пальцем по столу. Салли, пригнувшись, будто получив крепкий подзатыльник, простонал, однако от Максима не отошёл. Терзался соблазном и наслаждался этим.

Илья Абрамович улыбнулся. Ведь это он шесть лет назад сохранил жизнь Салли, которого тогда ещё называли Константином Сальниковым – другом и напарником Шустова-старшего по его антикварной «Изиде».

– Две тысячи четыреста пятьдесят девять дней! – процедил Салли. – И вот ты здесь. Подрос, возмужал. Да? А я тоже изменился. Как тебе? – Салли провёл пальцами по своему изуродованному лицу.

Илья Абрамович с негодованием отложил вилку. Такое блюдо лучше есть ложкой – подцепить сразу два кусочка панира и побольше риса. Так вкуснее всего. Подумал, что и на ужин закажет это блюдо. Только попросит добавить чуточку кинзы или какой-нибудь другой зелени. Салли тем временем продолжал спектакль и был до уныния предсказуем. Илья Абрамович мог бы заранее перечислить его слова и поступки. Поэтому и сохранил ему жизнь. Предпочитал работать с предсказуемыми людьми.

– Оставишь мне на память? – Салли показал Максиму фотографию, на которой он, ещё молодой, стоит с такими же молодыми Шустовыми под баньяном в Ауровиле. – Не против? Вот и хорошо.

Максим молча смотрел на Салли. Не отводил взгляда. Ничем не выдал удивления, когда узнал, что администратор – тот самый Сальников, на встречу с которым он отчасти рассчитывал. Какова ирония! Не зажмурился, когда Салли замахнулся на него открытой ладонью, не издал ни звука, когда Салли его ударил. Терпел. Не утратил надежду. Напрасно. Смирившись со своим положением, он бы в итоге страдал значительно меньше.

Когда Салли выхватил нож, Шахбан предостерегающе шагнул вперёд.

– Знаешь, что это?!

Дальше была предсказуемая сцена с ножом. Салли давно её заготовил. Вначале рассказал, какой это замечательный нож – порошковая сталь, кожаная наборная рукоять. Потом плашмя коснулся лезвием своей щеки и прошептал, что в своё время сполна оценил его остроту. Пообещал, что полностью, во всех деталях воспроизведёт безобразный узор своих шрамов на лице самого Максима:

– А потом и на лице твоего папочки, если он не сдох, конечно.

Салли говорил правду. Тогда, семь лет назад, во время допроса Шахбан исполосовал его лицо именно этим ножом. Потом терзал им жену и дочь Сальникова. Илья Абрамович там был, всё видел и мог это подтвердить. А когда они предложили Сальникову устроить в Ауровиле засаду, тот назвал лишь одно условие. Нет, он не просил гарантий, не просил денег. Он потребовал отдать ему нож Шахбана. И теперь Илья Абрамович наконец понял зачем.

Баникантха, такой рахитичный и червеподобный в сравнении с благородно-статным Сатунтаром, наслаждаясь, следил за происходящим. Изредка протискивал в рот скрученный лист бетеля и принимался его жевать, пуская по зубам бордовые разводы от завёрнутых в лист семян бетелевой пальмы. Индиец знал: ему что-нибудь перепадёт. В отличие от Салли, умел ждать. Илья Абрамович усмехнулся, представив, какая тут, в подвале, начнётся сутолока, когда они с Шахбаном уйдут, и с какой жадностью индиец и Салли будут делить добычу. Главное, чтобы не передрались. Они ещё были нужны Илье Абрамовичу.

Салли, истощив запас чудесных воспоминаний, опять ударил Максима по лицу. Ненадолго растерялся, не знал, что ещё сделать из того, что ему сейчас было дозволено. Примерился, чтобы ножом разрезать Максиму футболку, но быстро одумался. Потом радостно, чуть ли не взвизгнув, подбежал к лежавшим на полу Шмелёвым. Присмирев, исподлобья посмотрел на суровую глыбу Шахбана и, всем видом показывая, что не сделает ничего предосудительного, наступил Анне на руку.

Анна дёрнулась, застонала через плотный кляп, а Сальников, хихикнув, повернулся к Максиму и с ликованием отметил, что с его потемневшего лица разом сошла непроницаемость. Мальчишка не умел держать себя в руках. Слишком легко и дёшево выдавал свои слабости. Илья Абрамович с разочарованием отметил, как у того начали дрожать ноги. Максим ещё стоял на них, не повис на заломленных руках, не начал хлюпать и умолять о снисхождении, однако было очевидно, что долго он не продержится. Стоило доставить его подружке лёгкое неудобство, как вся спесь разом растворилась, оставив после себя глупое выражение растерянности, страха и бессмысленной ненависти к тем, кто сейчас над ними издевался.

– Ты весь такой гордый, непоколебимый, – игриво шептал Сальников, не сводя с Максима глаз, а сам продолжал каблуком ботинка вдавливать предплечье девушки в бетонный пол. – Но сколько стоит твоя гордость? Как быстро из-под неё вылезет твоя гниль? Думаешь, ты лучше других? А? Отвечай!

Максим молчал. На его лице рваными пятнами выделялись следы недавних пощёчин.

– Говорят, Погосян оказался крепким. Жаль, я этого не видел. Этот старый павлин мне никогда не нравился. Ты ведь его знал? Точно, знал. Ну так представь, каково ему было, когда с него срезали кожу. А? И он терпел. Только, говорят, умер слишком быстро. Но не беспокойся, – Сальников, скривившись от удовольствия, сильнее надавил на предплечье Анны, отчего девушка застонала ещё громче, – с тобой я буду осторожен. Не дам тебе умереть.

Дмитрий лежал неподвижно. Закрыв глаза, отвернулся от сестры. Не хотел видеть её страданий. Напрасно. Такие сцены воспитывают. Всегда нужно смотреть в глаза подступающему ужасу. Умрёшь – и тебе будет всё равно. А выживешь – точно станешь сильнее.

– Посмотрим, – в голосе Сальникова всё глубже звучало безумие, – может, вас отпустят. Живыми. Вот только кто захочет жить после такого? – Сальников наклонился и, не убирая ноги, вцепился пальцами Анне в волосы. Анна закричала, но сквозь кляп просочилось лишь жалкое мычание.

Илья Абрамович с негодованием отметил на столе несколько капель соуса. Должно быть, отвлёкся на Сальникова и не заметил, как они сорвались с ложки. Подозвал Баникантху, чтобы тот убрал пустую тарелку и протёр стол.

– Хватит!

Услышав этот властный голос, все замерли.

Лизавета умела застать врасплох. Она бесшумно спустилась по лестнице в подвал, прошла возле колонн и сейчас, никем не замеченная, остановилась у стола с монитором. Значит, видела последнюю сцену с Анной.

Сальников мгновенно отступил. И не думал перечить. Здесь никто бы не захотел разозлить Лизавету Аркадьевну. Каждый из присутствующих: Салли, Баникантха, Шахбан и даже Илья Абрамович – успели в своё время узнать, каково это – вызвать недовольство единственной дочки Скоробогатова.

– Всё готово. Отец скоро выйдет на связь, – сказала она, ни к кому не обращаясь лично.

Илья Абрамович с удивлением отметил, что Лизавета переоделась в индийские вещи – длинную тунику с разрезами по бокам и короткие бесформенные штаны со множеством складок. Взяла этот наряд из вещей Анны. Странная прихоть.

Салли бросился к компьютеру проверять скайп. Баникантха с ещё большим усердием принялся тереть стол, давясь бетелевой слюной – сплёвывать на пол в присутствии Ильи Абрамовича ему запрещалось, – а Шахбан встал над Анной, чтобы по заранее условленному знаку поднять её на ноги. При этом не спускал с Лизаветы своих тёмных глаз. Всегда смотрел на неё с обожанием. Так смотрит на чёрную статую повелительницы Кали индийский жрец, готовый без раздумий выполнить любое, даже самое нелепое или отчаянное поручение.

Надо было видеть, с каким лицом Шахбан два месяца назад услышал от Лизаветы приказ ударить её по щеке. Он остолбенел. Лизавете пришлось прикрикнуть на него. Шахбан потом не находил себе места – никогда прежде Илья Абрамович не видел его настолько угнетённым. Припухлость на щеке теперь, конечно, прошла, однако на острых скулах Лизаветы до сих пор были заметны жёлтые пятна синяков.

Максим смотрел на неё с немой злостью. Напрасно. Он был обязан ей жизнью. Ведь именно Лизавета предложила своему отцу, Аркадию Ивановичу, действовать хитростью: исподволь заставить Максима расшифровать письмо Шустова-старшего, разобраться с маской и глобусом, наконец, отправиться в Ауровиль.

Сейчас Лизавета стояла возле Максима. Смотрела ему в глаза. Кажется, что-то говорила – слишком тихо, чтобы разобрать слова. А Баникантха тем временем принёс Илье Абрамовичу две пиалы: одну с лакричными конфетами, другую с зёрнами фенхеля. Отлично! Очень даже вовремя. Илья Абрамович любил сладковатый, отдающий не то анисом, не то мятой, освежающий вкус лакрицы. Он напоминал ему о сиропе, которым его в детстве поила мама всякий раз, когда Илья Абрамович, тогда ещё просто Илюша, подхватывал простуду.

Из настольных колонок раздалось знакомое бульканье скайпа. Салли и Лизавета отошли в сторону, чтобы не загораживать Максима от камеры, а Шахбан по знаку Ильи Абрамовича подхватил Анну – поднял её с пола и, обхватив руками, прижал спиной к своей груди. Анна, пошатываясь на связанных ногах, пыталась сопротивляться, но Шахбан не обращал на это внимания.

Бульканье прекратилось. Аркадий Иванович ответил.

Глава девятая. Скоробогатов

Илья Абрамович сидел позади монитора и не видел изображения, однако в точности знал, что сейчас открылось Максиму. Аркадий Иванович Скоробогатов был в своём кабинете на проспекте Сан-Франсиско-Хавьер. Значит, сидел за дубовым столом восемнадцатого века, покрытым зелёным сукном, украшенным резными доспехами по углам массивных ножек. По кромке стола были расставлены малахитово-бронзовая лампа с личным вензелем на основании, малахитовый прибор с визитницей, держателем перьевой ручки и ёмкостью для чернил, несколько статуэток, напоминавших Скоробогатову о его жизни в России, среди них – медведь из чароита, подарок от Ольги Константиновны, нынче покойной супруги Аркадия Ивановича. За его спиной поднимались стеллажи рабочей библиотеки и напольный – в дубовой раме – рельефный глобус, вот уже восемь лет как повёрнутый к столу Южной Америкой.

– Максим Сергеевич, – промолвил Скоробогатов. – Вот мы и увиделись. Кажется, быстрее, чем вы рассчитывали.

Спокойный, по-своему усталый и в то же время непоколебимо тяжёлый голос. После смерти жены Скоробогатов всегда так говорил. Даже в минуты страшного гнева. Впрочем, он был страшен не словами, а тем, что следовало за ними. Всех, кто общался с Аркадием Ивановичем вживую, сразу поражало жутковатое чувство неотвратимости.

– Вижу, вы пошли по стопам отца. Отправились в землю чужих народов испытать во всём хорошее и дурное. Ну что ж, если верить Екклесиасту, именно так поступают мудрецы.

Максим не отвечал. Жадно всматривался в экран, будто мог разглядеть в нём нечто важное – то, что помогло бы ему и его друзьям спастись. Значит, тоже уловил эту прямолинейность, неотступность… Из последних сил сопротивлялся чувству обречённости. Ничего, рано или поздно все через это проходят.

– Мне рассказали о ваших подвигах. Признаюсь, я впечатлён. Ваш отец любил загадки. Мои люди не смогли решить ни одну. А вам хватило нескольких месяцев. Сергей гордился бы вами.

Максим по-прежнему не произнёс ни слова. Только покусывал сухие губы и время от времени бросал пустые взгляды на Лизавету, которую раньше называл исключительно Кристиной. Илье Абрамовичу, сейчас наслаждавшемуся лакрицей, до сих пор казалось невероятным, что Лизавете удалось провести всю семейку Шустовых-Корноуховых – убедить их, будто она дочь Абрамцева. Молодец. Знает своё дело.

– Вижу, вы не в настроении говорить. Напрасно. Вы как тот соловей, который пел днём, а угодив в клетку, поумнел и стал петь по ночам. Вот только, в отличие от соловья, вы знали, на что идёте. Не правда ли?

За этим словами последовала тишина. Колючая, разъедавшая, заставлявшая прислушиваться к каждому доносящемуся из колонок шороху. Даже Анна и Дмитрий больше не издавали ни звука.

– Ну хорошо, – наконец вздохнул Скоробогатов. – Тогда позвольте мне развлечь вас. Самую малость.

Илье Абрамовичу не нужно было заглядывать в монитор, чтобы в точности узнать, что сейчас делал Аркадий Иванович. Он мог с закрытыми глазами, до мельчайших подробностей, по одной только интонации определить, как сидит Скоробогатов, как изменяются его мимика и положение рук. Сейчас Аркадий Иванович склонил голову. Согнув на правой руке пальцы, рассматривал ногти, а подушечкой большого пальца поглаживал палец безымянный. И если бы Максим знал Скоробогатова, он бы этому не обрадовался.

– Вы почти не общались с отцом. Давайте я восполню этот пробел. Видите ли, Максим Сергеевич, ваш отец любил басни. Его забавляла иносказательная мораль. Он называл её самым гениальным и самым нелепым изобретением человека. Не буду спорить. Так вот, Сергей как-то рассказал мне индийскую басню. О своенравной птичке. Предположим, что это был дрозд.

Выдержав паузу, Скоробогатов снова заговорил:

– Когда остальные птицы собрались на юг, наш дрозд отказался лететь в стае. Заявил, что он создание свободное, не будет подчиняться приказам, даже если это приказ самóй природы. Остался на севере, где провёл такое счастливое лето и рассчитывал провести не менее счастливую зиму. Как вы догадываетесь, Максим Сергеевич, с каждым днём становилось всё холоднее, а в первые заморозки дрозд так озяб, что едва поднялся с земли. Взлетев, уже без раздумий отправился на юг, вслед за другими птицами. Но далеко не улетел. Поздно. Пошёл снег, и крылья нашего дрозда обледенели. Он боролся из последних сил, а потом упал на землю. И приготовился умереть. Проклял свою глупость, а заодно и своих друзей, которые улетели без него.

Наш дрозд был уверен, что худшее с ним уже случилось, ведь он умирал, – продолжал Скоробогатов. – И тогда проходившая рядом корова уронила на него густую лепёшку навоза. Не удивляйтесь, ведь басня индийская. Индийцы любят неожиданные повороты. Так вот, дрозд совсем приуныл от унижения, а потом вдруг почувствовал, что согревается. Лепёшка-то была свежей, горячей. Дрозд приободрился. Отогревшись, решил, что всё неплохо. И так ему стало радостно, так легко, что он запел. Поверил в свою неуязвимость. И его задорную песню услышал деревенский кот. Кот, как вы понимаете, быстро отыскал нашего дрозда и, довольный, съел, даже не испачкав мордочку.

Устав от лакрицы, Илья Абрамович зачерпнул горсть фенхеля и залпом отправил его с ладони в рот. Уже слышал эту басню. И знал, к чему всё идёт. Мельком посмотрел на остальных. Лизавета сейчас отошла в тень за колонну. Шахбан, державший Анну, ухмылялся – басня ему пришлась по вкусу. И даже Баникантха, довольный, скалился покрасневшими зубами. Конечно, не понял ни слова, но, должно быть, заметил ухмылку Шахбана – вторил ей без лишних размышлений.

Максим успокоился. Опять выглядел неприступным и твёрдым. Так и не отвёл взгляда, настойчиво, с нескрываемым вызовом смотрел в монитор. Напрасно.

– Скажите, Максим Сергеевич, какова мораль этой басни?

Мальчишка не ответил. После ядовитой, удушающей паузы Аркадий Иванович устало промолвил:

– Я повторю вопрос. В первый и последний раз. Будем считать, что вы, Максим Сергеевич, нервничаете. Вам страшно. И голос вас не слушается. Так бывает. Но вам придётся взять себя в руки. В конце концов, невежливо молчать, когда вам задают вопрос.

– Невежливо? – сипло выдавил Максим.

Это было первое слово, произнесённое им с тех пор, как его привели в подвал. Анна окончательно замерла в руках Шахбана. Со слезами посмотрела на Максима. Ждала. Верила в него. Забавно. В Шустова-старшего его друзья тоже верили. Даже в последние минуты их жизни – валяясь в луже собственной мочи, перемешанной с их собственной кровью.

– У вас нет повода на меня злиться, а значит, нет повода проявлять ко мне невежливость, – спокойно ответил Аркадий Иванович.

– Нет повода злиться? После всего, что вы с нами сделали?! – Голос Максима окреп.

– О, не вносите путаницу. И не обманывайте самого себя. Это сделал ваш отец, Максим Сергеевич. Он стал причиной ваших… затруднений. Поступки моих людей – следствие, а не причина. Так бывает, поверьте. Пока что вы ничем не лучше собаки. Собака кусает палку, которой её ударили, а не человека, который эту палку держит. Неужели вы так же наивны? Всегда ищите первопричину и боритесь с ней. Однажды это сослужит вам неплохую службу, поверьте мне на слово.

Фенхель – хорошая вещь. Освежает дыхание, а главное, облегчает пищеварение. Илья Абрамович забросил в рот ещё одну горсть зёрен и демонстративно отодвинул пиалу. Баникантха поторопился её убрать. Илья Абрамович не любил, когда после еды на столе оставалась посуда.

– Хорошо, – процедил Максим. – Тогда отпустите Диму и Аню. Они тут ни при чём. Виноват мой отец. И я готов платить по его счетам.

– Платить по его счетам? – Скоробогатову понравилось это выражение. Сейчас он наверняка улыбнулся – так неприметно, едва скривив губы, что посторонний человек ничего бы и не подметил. – Легко соглашаться на то, о чём вы не имеете представления. Вот вам ещё совет, не разбрасывайтесь обещаниями, когда от вас их не требуют. К тому же эти счета стали вашими ровно в ту минуту, когда вы затеяли свою игру. В ту минуту, когда купили билет в Индию. Разве я не прав?

– Но Дима и Аня ни в чём не виноваты! – с едва скрываемым отчаянием настаивал Максим.

Мальчишка слишком много себе позволял. И ведь он совершенно не понимал, что разговор с Аркадием Ивановичем – последний рубеж его жизни. Не стоило отвечать так грубо. Грубость и невежество быстро утомляли Скоробогатова.

– Они, Максим Сергеевич, тоже сделали выбор. Будем его уважать, к каким бы он ни вёл последствиям.

Максим впервые опустил голову. Всё-таки ему было неудобно стоять с затянутыми за колонну руками. Во время паузы оживился Дмитрий. Кажется, пробовал обратить на себя внимание Шахбана. Показывал ему, что хочет избавиться от кляпа и вмешаться в диалог. Шахбан, державший Анну, конечно, проигнорировал его.

– Досуг мне разбирать вины́ твои, щенок. Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, – прошептал Максим достаточно громко, чтобы Аркадий Иванович его услышал. – Так?

Скоробогатов благосклонно усмехнулся:

– Вы бы удивились, узнав, до чего сейчас похожи на Сергея.

В его словах неожиданно появился слабый оттенок тепла. Илья Абрамович перестал жевать, замер. Давно не слышал этой интонации. Голос Скоробогатова остыл, обесцветился после смерти супруги, а после предательства Шустова-старшего охладел окончательно. В последние годы тепло возвращалось в слова Аркадия Ивановича лишь изредка, в общении с дочкой. И вот сейчас… Илья Абрамович покосился на Лизавету – знал, что она тоже почувствовала эти родные мягкие нотки, однако в тени не разглядел её лица.

– Позвольте мне сделать ещё одно отступление, – в колонках послышался шорох перебираемых бумаг. – Раз уж мы заговорили о вашем отце и начали цитировать классику, давайте я зачитаю вам последнее письмо Сергея. О, не беспокойтесь, оно коротенькое. Более того, письма как такового нет. Сергей спрятался за чужими словами. Он любил так делать. Хотя, надо признать, у него это выходило оригинально.

Шорохи прекратились. Аркадий Иванович, конечно же, достал очки из зелёного футляра с вензелем – ещё один подарок покойной супруги. Неторопливо двумя руками пристроил их к лицу. Пробежался глазами по строкам распечатанного письма, будто сверяя его со своими воспоминаниями о нём. Затем продолжил:

– Так вот, чтобы вы понимали, о чём идёт речь. Это письмо я получил в ответ на вопрос, почему Сергей с такой пренебрежительной лёгкостью украл у меня самое ценное, самое главное. Я не просил его одуматься, нет. Я слишком его уважал, чтобы говорить такую глупость. Я только попросил объяснить – почему. И вот что написал ваш отец. Без приветствия, без прощания. Голая, если позволите так выразиться, цитата:

«К лицу ли тому, кто оседлал Пегаса и взлетает к звёздам, обременять свой разум заботами о простых конюхах, которых он оставил внизу, в конюшне? Если вы не хотите, чтобы ваше творчество превратилось в жалкий лепет, отбросьте всякую мысль о тех, кто не способен вас понять. С них довольно и того, что им разрешают слушать и подбирать крохи, которые падают им в руки».

Надеюсь, вы внимательно слушали? – Аркадий Иванович, конечно же, привычным жестом приспустил очки. – Как вам эти «простые конюхи» и «подбирать крохи»?

Скоробогатов знал своё дело. Знал, что мальчишку нужно лишить последней надежды – даже той, в которой он сам себе не признавался. Лизавета рассказывала, как Максим ненавидит отца, как желает ему смерти, но Илья Абрамович был уверен, что в действительности Максим как никогда жаждет его найти, надеется, что тот придёт, быть может, прямо сейчас, в эту секунду, и всех их спасёт. Глупо. Ничто так не ослабляет человека, как скрытая, невыраженная надежда. Она разъедает, как проказа, не даёт ни единого шанса на самостоятельность и веру в собственные силы.

– На этом, Максим Сергеевич, предлагаю завершить вступительную беседу и перейти к делу. Итак, я задал вам вопрос. И теперь жду ответа.

В тишине было слышно, как Аркадий Иванович убрал письмо Шустова, как закрыл футляр для очков. После чего, конечно же, прикрыл от усталости глаза – Скоробогатов не любил такие долгие разговоры – и тихо повторил:

– Какова мораль басни?

– Вы тут все больные на всю голову. Чёртовы психи, вот какая мораль, – озлобленно, с придыханием ответил Максим.

– Ответ неверный, – разочарованно вздохнул Аркадий Иванович.

Едва он произнёс это, как в подвале отчётливо раздался узнаваемый хлопок. Анна, зажатая в руках Шахбана, взвилась. Не пыталась вырваться, не сопротивлялась. Просто приподнялась на мыски, вытянула шею.

Мизинец.

Мизинец левой руки. Ну конечно.

Шахбан всегда начинал с мизинца левой руки. Затем переходил к безымянному пальцу. Наконец ломал средний, указательный и большой. Всегда одна и та же, вполне действенная последовательность. У Шахбана был какой-то пунктик с этими пальцами. Илья Абрамович никогда не мог этого понять. Даже напрямую спрашивал Шахбана, но тот в итоге не говорил ничего путного.

Анна закричала.

Всегда бывает эта пауза. От неожиданности.

Стон, прорвавшийся сквозь кляп, был скорее стоном отчаяния и страха, чем боли. Настоящая боль ещё терялась в тумане шока. Вот дальше будет действительно больно. И с каждым пальцем боль будет усиливаться, становиться ужасающей в своей неотвратимости. А пока Анна даже толком не поняла, что случилось. Как и Максим, который с нелепой растерянностью уставился на подругу.

Шахбан вытянул вперёд связанные руки Анны. Чтобы Максим увидел её мизинец.

– Сколько пальцев осталось? – рутинно спросил Скоробогатов.

– Отпустите её… Отпустите! – задыхаясь, запричитал Максим. – Я всё скажу, всё! Отпустите! Я же сказал…

– Ответ неверный.

– Нет! – надрывно, разрывая горло и лёгкие, закричал Максим, но это не помогло.

Безымянный палец тяжело хрупнул. Хлопок выдался влажным, не таким звучным, как первый. На этот раз паузы не было. Анна застонала сразу. Повисла на руках Шахбана, стала сучить связанными ногами и так задрала подбородок, что теперь макушкой уткнулась ему в грудь. Её волосы сбились на влажное от слёз лицо. Кофточка окончательно перекосилась, ещё больше обнажив белую кожу под ключицами.

– Сколько пальцев осталось? – спокойно повторил Аркадий Иванович.

– Восемь! Восемь! Восемь! Восемь! – давился Максим и елозил по бетонной колонне. Приподнимался и опускался на ногах, только сильнее заламывая связанные руки. Дрожал всем телом. Несколько раз ударился о колонну затылком. Стиснув колени, перетаптывался по своим кроссовкам, будто вдруг решил сковырнуть их с себя. Подворачивая ступни, принимался выкручивать носком по полу и ещё несколько раз повторил шёпотом:

– Восемь. Восемь…

Дмитрий теперь лежал неподвижно. За всё это время не шелохнулся. Большие глаза смотрели в пустоту. Баникантха, довольный, жадно следил за происходящим, опасался упустить малейшую деталь и только перебегал глазами от Максима к Анне. Сальников же, наоборот, негодовал. Исподтишка бросал на Шахбана полные ненависти взгляды. Боялся, что тот зайдёт слишком далеко и ему, Сальникову, ничего не достанется. Лизавету Илья Абрамович вовсе потерял – как ни крутил головой, не видел её в подвале. Должно быть, ушла. Её можно было понять. Лизавета не любила такие сцены.

– На самом деле восемнадцать, – отозвался Скоробогатов. – Ну да ладно. Думаю, теперь вы, Максим Сергеевич, знаете правила игры. Значит, можно продолжать. И призываю вас взять себя в руки. Не время поддаваться собственной слабости. Так вот, мы, кажется, ещё не закончили наш разговор об индийской басне. Помнится, я спросил вас, какова мораль этой истории.

– Не знаю, – ослабшим голосом ответил Максим и, мотнув головой, вновь стукнул ею о колонну.

– Верю. Тогда обратимся за помощью к другу вашего отца. Константин Евгеньевич, что вы скажете?

Сальников явно не ожидал, что его вовлекут в разговор. Испуганно посмотрел на Илью Абрамовича, не зная, оставаться ему в стороне или выйти вперёд, под камеру.

– Просто скажи, – кивнул Илья Абрамович.

– Мораль… – через отдышку волнения заговорил Сальников, – мораль простая…

Судорожно соображал, что сказать. Его обожжённое, исполосованное шрамами лицо сейчас выглядело до нелепого глупым.

– Какая же? – уточнил Аркадий Иванович.

– Оказался в дерьме – сиди и не чирикай. То есть помалкивай.

Сказав это, весь сжался, сгорбился, будто над ним взметнулись стальные наконечники кожаных плетей.

– Константин Евгеньевич никогда не отличался тонкостью выражений, – голос Скоробогатова оставался безразличным. Ему приходилось говорить, одолевая усталость и вязкую сонливость. – Однако он по-своему прав.

Салли нервно закивал, после чего отошёл подальше от компьютера, словно это могло обезопасить его от других вопросов.

– Я бы сказал, мораль ещё проще, – продолжал Аркадий Иванович. – Всегда может быть хуже. И всегда может быть лучше. Всё зависит от ваших поступков. Но если возвращаться к определению Константина Евгеньевича, то вы, Максим Сергеевич, слишком громко чирикали. Так что не удивляйтесь, что за вами пришёл кот. Вы сами виноваты в том, что с вами и вашими друзьями происходит.

Анна теперь стонала не так громко. Повисла на руках Шахбана. Больше не пыталась от него отстраниться. Вся прильнула спиной к его животу. И только время от времени вздрагивала. Продолжала тихо плакать с закрытыми глазами.

– Как мухам дети в шутку, нам боги любят крылья обрывать, не так ли? – протянул Скоробогатов.

– И кто же в этом случае бог? – прошептал Максим.

Аркадий Иванович не обратил внимания на его слова и перешёл к делу:

– Теперь, если не возражаете, я задам несколько более насущные вопросы. И чтобы у вас не было соблазна вновь мучить свою подругу, предупреждаю, что многие ответы я и так знаю. И поверьте, самые неожиданные ответы. Самые сокровенные. Я сразу пойму, что вы меня обманываете. А я не люблю, когда меня обманывают. Советую сразу это уяснить. Вы меня поняли?

– Да, – вяло произнёс Максим, но тут же повторил более отчётливо: – Да.

– Хорошо. Где Шустов?

– Не знаю.

– А если бы знали, сказали бы?

Максим помедлил.

– Нет. Я бы сам отправился к отцу и заставил бы его объявиться. Если он вообще жив.

– Если вообще жив. Я вам верю.

– Просто объясните, что происходит! – потребовал Максим. – Скажите, что вы ищете. Клянусь вам, я сделаю всё, чтобы это найти. Но я должен понимать, о чём вообще речь!

– Что было в тайнике?

– Я уже всё рассказал вашим людям. Они…

– Осторожнее, Максим Сергеевич.

– Простите, простите. Я… Там были деньги. Сорок тысяч евро. Ещё фотография. На фотографии – ноги отца. Я их узнал по… пальцам на ногах. Мама рассказывала, он отморозил их в Тибете. На обороте – какая-то надпись про паломников.

– Что за надпись?

Аркадий Иванович уже получил все материалы: копию обеих сторон фотографии, полностью отсканированную книгу. И всё же спрашивал. Был мастером своего дела.

Илья Абрамович тем временем достал из грудного кармана рубашки маникюрный пинцет. Всегда носил его с собой, как и маникюрные ножнички. Следил за ногтями. И выдёргивал волоски на носу и переносице. Они вырастали чёрные, хорошо заметные; Илье Абрамовичу это не нравилось. Вот и сейчас он принялся водить указательным пальцем по коже, выискивая очередной волосок, а обнаружив, аккуратно подцеплял его пинцетом.

– Поймёт настоящий паломник, когда… Я не помню точно. Что-то про стопы бога…

– Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога?

– Да. Именно так. Всё верно.

Скоробогатов сделал паузу, позволяя Максиму возмутиться, проявить непокорность, заявить о глупости таких вопросов. Шахбан, уловив это, на всякий случай крепче перехватил средний палец Анны. Анна, потревоженная, опять застонала. Но Максим молчал. Больше не пытался дерзить. Хорошо. Умный мальчишка.

– Почему ты приехал именно в Ауровиль?

– Знал, что тут был офис «Изиды».

– Всё?

– Нет… Это… Отец зашифровал на глобусе название «Ауровиль». Вот я и подумал, что это прямое указание, где его искать. Думал, он до сих пор здесь.

– Как ты решил загадку из девяти названий?

– Просто поставил их в нужном порядке. Это же акростих. Из первых букв сложился «Ауровиль» латиницей. Не знаю… Сразу увидел его.

– Верю.

Скоробогатов продолжал неторопливый допрос. Задавал один вопрос за другим, а Максим в свою очередь отвечал, и, судя по всему, откровенно. По меньшей мере, пока что у Шахбана не было причин ломать Анне третий палец.

Илья Абрамович, убедившись, что волосков на носу и переносице не осталось, убрал пинцет и теперь наблюдал за поведением остальных присутствующих. Наконец заметил и Лизавету. Она никуда не уходила и только прогуливалась у дальней циркульной стены, под окнами. Всё-таки в индийском одеянии Лизавета смотрелась необычно. В ней сразу появилось что-то чарующее, цыганское. Неудивительно, что Шахбан не мог устоять перед её властным взглядом и с такой жадностью внимал каждому слову – из тех редких слов, что она обращала лично к нему.

Скоробогатов не торопился. Заставил Максима целиком пересказать всю историю, начиная со дня, когда тот узнал о существовании картины Берга, и заканчивая днём, когда он с друзьями вскрыл тайник Шустова. Аркадий Иванович хотел услышать всё от Максима лично. Впрочем, ничего нового мальчишка не рассказал. Более того, показал свою неосведомлённость в наиболее важных вопросах. Он в самом деле ничего не знал о последних исследованиях отца и был жалок в попытке самостоятельно пройти по его стопам, пусть даже ему помогали скрытые подсказки и зашифрованные письма.

– Верю, – в очередной раз произнёс Скоробогатов. Теперь он наверняка сидел боком к камере, глубоко откинувшись на кожаную спинку стула и беззвучно постукивая пальцами по столешнице. – И что в этой книге особенного?

– Не знаю… – Максим теперь говорил с опущенной головой. Усталость и страх сделали своё дело. – Мы её прочитали целиком, выписали всё, что нам показалось интересным.

– И что же это?

– Цитаты, цифры… Там на корешке стоят цифры. Один, семь, ноль. Сто семьдесят. Но я пока не понимаю, что с ними делать.

– А фотография?

– С ней ещё меньше вариантов. Слова про паломника и стопу бога – не цитата. В интернете мы ничего такого не нашли. Значит, это очередная шарада или что-то в этом духе. Нам… Мне нужно больше времени.

Аркадий Иванович молчал не меньше минуты, прежде чем устало кивнул:

– У вас будет предостаточно времени. Думаю, вы проведёте его с пользой. Константин Евгеньевич об этом позаботится.

Салли оживился. Понял, что близится его час.

– Постойте… – Максим, одолевая судорогу в шее, вновь посмотрел на монитор. – Я же всё рассказал. Вы обещали…

– Я вам ничего не обещал, Максим Сергеевич. – Скоробогатов повернулся к камере. Его голос стал чуть громче. – И я вам верю. Вы действительно рассказали всё, о чём успели узнать. Но этого прискорбно мало. Поэтому я не ограничусь пустым доверием. Илья Абрамович, теперь слово за вами. Всего доброго, Максим Сергеевич. Не думаю, что мне ещё представится возможность повстречаться с вами. Так что прощайте.

На этом связь оборвалась.

– Нет, нет! Постойте! Подождите! Нет! – Максим вновь дёрнул связанные руки и едва сдержал стон боли.

Пожалуй, ещё несколько таких попыток вырваться, и он окончательно раздерёт себе кожу или, чего доброго, выбьет суставы кистей. Однако это уже забота Сальникова. Илья Абрамович заранее условился с ним, что отдаст ему Максима до конца дня, а затем придёт поговорить с ним лично. Мальчишку так просто не сломить, это правда. Однако всему есть предел.

– Ты ведь понимаешь, если мальчишка умрёт, или потеряет рассудок, или лишится возможности говорить, то ты, мой друг, сразу последуешь за ним? – заботливо сказал Илья Абрамович, встав из-за стола и приблизившись к Салли.

– А что с этими? – Салли показал на Шмелёвых.

Шахбан отпустил Анну, и она теперь, прижав связанные руки к груди, лежала возле брата.

– Эти мне не нужны. И не расстраивайся так. После того как я поговорю с отпрыском нашего любимого Шустова, он опять перейдёт к тебе. На сей раз в полное распоряжение. Ты всё понял?

– Да, да, – Сальников, довольный, осклабился, отчего шрамы на его лице исказились, став ещё более уродливыми.

– Хорошо. А мне пока нужно отдохнуть.

Глава десятая. В западне

Запястья, перетянутые верёвкой, пульсировали. Их пульсация отдавалась в висках, тонкими ртутными змейками холодила кожу, собиралась глубоко в макушке и там буравила голову стальной иглой, заставляла изгибать шею, напрягать щёки. Кисти рук разбухли. Максим не чувствовал их. Пробовал шевелить пальцами. Не различал их по отдельности. Пальцы срослись с ладонями. Два единых горячих сгустка.

Максим не успокаивался. Продолжал из последних сил дёргаться. Поочерёдно отталкивался от колонны то левой, то правой ногой. Знал, что в этом нет смысла. Верёвка сама по себе не оборвётся. Колонна не рухнет. Никто не придёт на выручку. Никто не одумается. Надежды на спасение не осталось. Впереди – боль, унижение, смерть. Но Максим знал, что будет бороться до конца. Будет рваться до тех пор, пока, обессилев, не потеряет сознание. Потом очнётся и продолжит эту бессмысленную борьбу. В кровь сорвёт руки. Разобьёт о колонну голову. Но не будет просто смотреть на то, как страдает Аня…

Её теперь положили на стол, за которым обедал Егоров. По отдельности привязали ей руки и ноги, растянули их в стороны. Баникантха кружил вокруг стола, не отрывал глаз от Ани. Сальников стоял на месте. Пальцем проверял остриё ножа.

Больше в подвале никого не было. Только они вчетвером. И безжизненный, полуобморочный Дима, которого оставили лежать возле Максима. Никто и не подумал его привязывать. Хватило верёвок на руках и ногах.

– Знаешь, что самое смешное? – Салли усмехнулся безумным, давящимся смешком. Язык липким слизнем скользнул между его губ. – Ты чем-то похожа на мою жену. Нет, правда. У вас есть что-то общее. Но только не волосы, нет. Света была брюнеткой. Но это ничего. Она ведь точно так же лежала, как и ты сейчас. Один в один. Уж я помню, поверь. Всё помню. И повторю. Не забуду ни одного штриха. А твой друг будет смотреть. Я знаю, будет. – Сальников повернулся к Максиму. – Это поначалу кажется, что сможешь отвернуться, закрыть глаза. А потом смотришь. Впитываешь каждой клеточкой мозга.

Салли подался вперёд.

Навис над столом и одним движением рванул Анину кофточку так, что стрельнули и покатились по бетонному полу сразу несколько пуговиц. Баникантха замер на полушаге и, не переставая жевать бетель, внимательно проследил за тем, как рука Салли опустилась Ане на шею.

Аня больше не сопротивлялась. Дрожь сотрясала её тело редкими волнами, но сдавленные крики и мольбы прекратились. И только когда рука Салли чешуйчатой осклизлой змеёй скользнула по её плечу, Аня вся напряглась в болезненном припадке, вытянула пальцы босых ног, зажмурилась, а из её закрытых глаз опять потекли слёзы.

И Максим закричал.

Крик поднимался из груди сухими колючками. Раздирал гортань, заставлял глотать собственную кровь. В отчаянии Максим с такой силой упёрся сразу двумя ногами в колонну, что почувствовал, как вытягиваются его собственные суставы. И только новый приступ слабости остановил этот порыв. Задыхаясь, Максим опять повис на вздёрнутых за спиной руках. Чувствовал, как на голову опускается серая завеса отрешения. Противился ей. А потом услышал голос. Такой знакомый. Сейчас он прозвучал холодно и твёрдо:

– Отойди от неё.

Приподняв голову, настойчиво моргая, Максим разглядел, как от лестницы приближается Кристина. Она, как и прежде, была одета в Анины индийские вещи – ещё одна глупая насмешка. За ней шёл чернобородый убийца, которого Салли там, в гостевом доме, назвал Шахбаном. Сейчас, глядя на его грузную походку, на его затянутое в костюм медвежье тело, Максим поклялся, что убьёт Шахбана. Понимал, что в таком положении легко бросаться подобными обещаниями, и всё же дал себе клятву со всей серьёзностью. За то, что Шахбан сделал с Аней. А главное, за это бесчеловечное спокойствие, отстранённость в его глазах в те мгновения, когда он ломал ей пальцы, – с таким будничным видом, словно речь шла о какой-то бюрократической необходимости.

– Что ещё?! – грубо крикнул Салли. Порывисто обернулся и, увидев Кристину, тут же присмирел. Потупившись, прошептал: – Лизавета Аркадьевна. Не знал, что…

– У тебя есть камера?

«Лизавета Аркадьевна… Лиза. Вот, значит, как тебя зовут». Максим старался не шевелиться, чтобы не усиливать головную боль и слышать их разговор.

– Что? Простите, какая камера?

– Видеокамера.

– Да, конечно… Что-нибудь найдём.

– Сейчас.

– Что?

Баникантха, кажется, не понимавший русскую речь, растерянно смотрел то на Сальникова, то на Кристину. То есть на Лизу, на Лизавету Аркадьевну.

– Отправляйся к себе и привези камеру. Я хочу, чтобы ты всё записал.

– Но я думал…

– Думать – не твоя забота, Сальников. Делай что говорят.

– Да, да, понимаю, – Салли с явным сожалением отошёл от стола с распростёртой Аней. Затем приободрился и, словно пытаясь оправдать отступление и чрезмерную послушность, затараторил: – А вообще правильно. Этот наверняка сболтнёт что-нибудь важное, а я могу не расслышать.

«Этот», конечно, подразумевало Максима.

– Оставь нож.

– Что? – Салли жадно обхватил рукоятку ножа, который по-прежнему оставался у него в ножнах на поясе.

Лиза не стала повторять. Сальников и сам покорно выложил нож на пол. Поплёлся к лестнице. Баникантха, сообразив, что знакомство с Аней и остальными откладывается, разочарованно сплюнул и зашагал вслед за Салли.

– Подожди наверху, – уже мягче сказала Лиза, на этот раз обращаясь к Шахбану.

Он не задавал вопросов. Только бросил взгляд на Диму. Увидел, что тот ни к чему не привязан, однако, как и Сальников, рассудил, что опасности нет. Молча ушёл.

Когда наверху стихли последние шаги, Лиза приблизилась к Максиму.

Непривычный запах терпкой свежести – смесь сладкой вербены и пряной корицы. Кажется, мамиными духами Лиза больше не пользовалась. Пропала необходимость.

Всё та же рваная чёлка и длинные пряди тёмных волос. Заострённое лицо с высокими скулами. Вишнёвая помада и чёрная, ещё более выраженная, чем раньше, подводка глаз. Максим смотрел на Лизу с гордостью пренебрежения, однако не мог противиться холодку надежды – тот поднимался от груди, студил горло и заставлял глаза, вопреки воле, слезиться.

– Кто ты? – процедил Максим.

– Ты и сам теперь знаешь, – осторожно улыбнулась Лиза. – Сальников никогда не умел держать язык за зубами.

– Пришла насладиться? – Знал, что не должен всего этого говорить, однако не мог сдержаться. – Принарядилась.

– Не знала, как ещё сказать.

– Что?

– Что я вам помогу. Думала, ты сообразишь. И не наделаешь глупостей.

Прежде чем Максим успел ответить, Лиза подошла ещё ближе. Коснулась щекой его щеки – так, чтобы говорить в самое ухо. Максим не сопротивлялся её близости. Затаился, не зная, что произойдёт дальше.

– У нас мало времени, – прошептала Лиза. – Сальников вернётся минут через двадцать. Если повезёт, через тридцать.

– Что тебе нужно?

Лиза теперь вся прижалась к Максиму. Обняла его. И было невозможно противиться её теплу. Максим почувствовал, что слабеет. Не верил ни одному слову, однако соблазн хоть на мгновение принять эту близость, забыться в ней, уйти от всего, что тут, в подвале, происходило, был слишком велик.

Очередной спектакль. Ничего больше. Кристина была хорошей актрисой. И Лиза, конечно, ей в этом не уступала.

– Что тебе нужно? – сухо повторил Максим, едва сдержав кашель в надорванном горле.

– Хочу помочь, – Лиза будто нехотя разорвала связывавшее их молчание. – Но ты должен мне доверять.

– Тогда срежь верёвки. Освободи меня. Нож у тебя есть.

– Подожди. – Лиза по-прежнему говорила ему на ухо и мягко вела своей гладкой щекой по его щетинистой щеке.

Максим вдруг подумал, что не должен был так себя запускать – ему стоило вчера побриться. Глупая, ничтожная мысль! В отвращении к себе он дёрнулся и едва сдержал стон, до того невыносимой показалась боль в плечах.

– В моих силах немного, – продолжала Лиза.

– В твоих силах срезать верёвки!

– Подожди. Верёвки срезать легко. А что дальше?

– Мы убежим.

– Убежите? – Лиза усмехнулась. – Хорошо. Но запомни главное. – Теперь она говорила ещё тише. – Что бы ни происходило, не доверяй своим друзьям.

– Что?

– Не доверяй им. Если хочешь жить.

После этих слов Лиза отошла. В последний раз посмотрела на Максима – не то с жалостью, не то с надеждой. Затем принялась действовать без промедления. Взяла нож Сальникова. Зашла за колонну. Разрезала верёвку и тут же устремилась к столу, на котором лежала Аня.

Максим хотел схватить Лизу. Едва почувствовав свободу, развернулся, приподнял свинцовые, такие неуклюжие руки, однако не смог сделать и шагу – упал на колени. Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы прийти в себя и наконец стянуть с запястий джутовые петли. Кисти, а с ними и голова пульсировали болью.

– Дорога охраняется. – Лиза освободила Аню и теперь занялась Димой. – Сатунтар вас заметит. Так что вы уйдёте в окно и двинетесь на юг. Ровно на юг. Идите тихо, ни в коем случае не шумите, тут всё хорошо слышно. Дальше будут кусты. За кустами – тропинка. Там стоят три велосипеда. Езжайте по тропинке. Не заблýдитесь. Она выведет к общине «Ритам». Оттуда уже недалеко до центральной части Ауровиля. Вас будут искать. Так что спрячьтесь где-нибудь. Ты понял? Макс?

Максим по-прежнему стоял на коленях. Смотрел на стёртые в кровь запястья, чуть покачивался.

– Эй! – Лиза подошла к нему. Наклонившись, пальцами взяла его за подбородок. – Эй! Сейчас не время. Соберись. Твои друзья без тебя не справятся. Ты должен их вывести. Понял?

– Да. Я… сейчас.

Максим, одолев слабость в ногах, встал.

Лиза провела ладонью по его щеке:

– Спрячьтесь и ждите. Где угодно. Тут полно заброшенных домов. Ничего не предпринимайте. Они будут сторожить на всех дорогах. Сатунтар и Баникантха тут не одни. С ними ещё три наёмника. Из них двое – сикхи, а с этими ребятами лучше не связываться. Вам не вырваться из Ауровиля. Даже на машине, которой у вас всё равно нет. Так что сидите тихо.

– А что дальше?

– Вот. – Лиза протянула Максиму телефон и перетянутый резинкой зарядник. Старенькая «Моторола»-раскладушка. У отчима была почти такая же. – Я позвоню. Но если что, звони сам. В контактах только один номер. Понял?

– Да.

Дима, всё ещё бледный, напуганный, глубоко прихрамывая, ходил между колоннами. Бормотал что-то неразборчивое и лишь изредка на удивление ровным голосом спрашивал:

– Кто-нибудь видел мою трость?

Аня так и не спустилась со стола. Освобождённая от верёвок, теперь сидела и непослушными руками пыталась совладать с кофточкой. Максим увидел её пальцы. Сломанные мизинец и безымянный. Разбухли и топорщились. Вместо косточек – уродливые волдыри. Максим почувствовал, как по горлу скользит щекочущий холод. Голова стала лёгкой, пустой, вся боль сошлась в макушке – тысячью раскалённых гвоздей, которые один за другим протискивались под черепную кость, выколупывали последние мысли, вытесняли все другие чувства.

Лиза была права. Не осталось времени бродить в собственных страхах и жалости. Нужно действовать.

– Сможешь идти? – Максим подошёл к Ане. Его голос прозвучал почти грубо, напористо, однако он не мог говорить иначе. – Ань? Сможешь идти?

– Сейчас…

Аня возилась с кофточкой. Пыталась её застегнуть. Но пуговиц не было. Сорванные, они давно разлетелись по полу.

– Ань, тебе нужно спуститься со стола.

Максим оправил ей волосы, постарался по возможности аккуратно разгладить их и заложить за уши. Увидел переломы вблизи. Смотрел с ужасом, однако на этот раз без холода внутри. Заметил, что на запястье Ани появились продольные багровые синяки.

– Подожди, – прошептал Максим и тут же обратился к Лизе: – Дай нож.

Подбежав к ней, выхватил протянутый нож чересчур порывисто. Кажется, Лиза испугалась. Отступила на шаг. Максим жестом остановил её. Опустившись перед ней на колени, срезал подол камиза.

– Ты чего?..

Не стал отвечать.

Нужно было воспользоваться тем, что Аня ещё плутала в тумане недавнего страха. Это притупляло боль. Тем не менее она вскрикнула, когда Максим приложил к её распухшим пальцам холодное лезвие ножа.

– Потерпи, потерпи. Всё будет хорошо. Ещё немного. Так надо.

Не придумал ничего лучше. Другой шины тут бы всё равно не нашлось. Наскоро перемотал кисть и запястье. Убедился, что нож держится крепко – его длины как раз хватило, чтобы зафиксировать сломанные пальцы. Кончик лезвия чуть выдавался вперёд, а плоская рукоять легла почти до середины предплечья.

Поразмыслив мгновение, Максим бросился к Аниному чемодану – видел, как его с остальными вещами принёс Шахбан. Наугад достал первый попавшийся сарафан. Жёлтый с белыми цветами лимонного дерева. Разорвал его на лоскуты и наскоро связал Ане поддерживающую косынку – закрепил её на плече.

После перевязки Аня пришла в себя. Самостоятельно спустилась на пол и первым делом отправилась к брату – хотела помочь ему в поисках трости. Максим не стал им мешать. Перехватив стол, поднял его и заторопился с ним к окну, указанному Лизой. Руки дрожали. Максим боялся не совладать с собственным телом, поэтому в нескольких шагах от окна остановился перевести дух.

– Откуда они узнали, что я здесь? – спросил Лизу, когда она уговорила его донести стол вдвоём.

Глупый вопрос. Сальников, увидев фотографию, сразу позвонил людям Скоробогатова, это было очевидно. Однако ответ Лизы оказался неожиданным:

– За тобой следили. Они всё поняли в тот день, когда ты пошёл в визовый центр. А Шахбан летел с тобой в одном самолёте.

– Что…

– Да. Он был рядом всё это время. И в Джайпуре жил с тобой в одном отеле.

– Безумие… Почему они сразу меня не схватили?

– Я их отговорила.

– Ты?!

– Сказала им, что только ты найдёшь спрятанное в Ауровиле.

– Безумие… Вы точно все больные. Все эти игры… Почему ты нам помогаешь?

Опустили стол под окном. Ещё два метра голой стены. Высоко. Но другого пути всё равно не было.

– Считай, это в моих интересах, – уклончиво ответила Лиза.

– Ты знала, что Шахбан будет пытать Аню?

– Всё могло быть хуже, поверь.

Дима по-прежнему искал трость. В каком-то нервном трансе отказывался слушать других. Заявил, что никуда не пойдёт, останется здесь, потому что всё равно не сможет убежать. Аня пыталась вразумить брата, а когда Максим наконец заставил их отправиться к окну, вдруг со слезами попросила захватить её чемодан.

Максим обещал всё устроить. Несмотря на возражения Лизы, кинулся к вещам. Заглянул в свой рюкзак. Ни «Города солнца», ни фотографии, ни подставки от глобуса. Люди Скоробогатова всё забрали. Открыл Димину сумку, вывалил из неё половину вещей, в том числе запасные ботинки, и запихнул взятое наугад из Аниного чемодана. Решил, что этого достаточно. К счастью, паспортá, кошельки и мобильные телефоны остались нетронутыми – Максим видел, как Шахбан ещё в гостевом доме бросил их в его рюкзак.

– А как же чемодан? – рассеянно спросила Аня.

– Я переложил твои вещи! – Максим показал ей сумку и тут же помог взобраться на стол.

Следом залез сам. Подсадил Аню. Чем выше поднимал её, тем у него сильнее дрожали руки, но Максим справился. Аня, цепляясь правой рукой за стену, а левую прижимая к груди, выкарабкалась в бетонное отверстие окна. Следующим был Дима. С ним пришлось повозиться.

– Это я. Я во всём виноват… Прости, Макс, я не думал… Оставь меня тут. Так правильно. Неужели ты не понимаешь, что я наделал… Ведь это из-за меня мы прилетели в Индию.

Пришлось тряхнуть его так, что Дима от неожиданности лязгнул зубами. Это отрезвило его, и вскоре он оказался наверху, рядом с сестрой. Максим спрыгнул на пол за рюкзаком и сумкой. Лиза задержала его за руку:

– Не забывай, что я тебе сказала. Это важно.

Максим помедлил. Посмотрел в окно, где теперь виднелась Димина спина. Он и не подумал развернуться, чтобы помочь Максиму.

– Бежим с нами!

– Нет, Макс, я остаюсь.

– Может, ударить тебя, чтобы всё выглядело более естественно?

– А ты этого хочешь? Ударить меня?

– Просто вспомнил, что это твой любимый приём. Разжалобить и воспользоваться жалостью.

– Ударь, если хочешь.

Максим с отвращением посмотрел на жёлтые пятна, оставшиеся от старого синяка на щеке.

– Как ты им объяснишь? Ты была с нами одна. И мы вдруг исчезли.

– Придумаю.

– Понимаю. Отец тебя не тронет. Может, это он приказал нас отпустить? – Максим ещё не успел привыкнуть к мысли, что Кристина, которую он знал, оказалась дочерью Скоробогатова.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом Максим тихо спросил:

– Что ищет Скоробогатов?

– То, что у него украли.

– И что это?

Лиза приблизилась к Максиму. Он почувствовал её тёплое дыхание. Кристина. Воспоминания о доме, о лесной дороге из Менделеево в Клушино. О пижаме с нелепыми синими верблюдами. И белые стопы, выглядывавшие из-под старого одеяла, которым он сам укрывался в старших классах. Так близко и так далеко.

– Дневник Затрапезного, – прошептала Лиза. Всё-таки Лиза.

– Дневник? Что… Какой дневник, о чём ты?

– Я же сказала. Дневник Затрапезного.

– Того самого?

– Да. Владельца особняка на Пречистенке.

– И что в нём?

– Если когда-нибудь найдёшь его, этот дневник, сразу отдай. И всё закончится. Слышишь? Отдай. Поверь мне. И не пытайся его прочесть. Даже не открывай. Так будет лучше для тебя и твоих близких. Вот твой отец открыл. И прочитал. Сам видишь, к чему это привело.

– Поездка Затрапезного в Южную Америку… – вспомнил Максим. – В этом дело? Его дневник как-то связан с этим символом на внутренней картине Берга?

– Тебе лучше не знать, – Лиза отстранилась и отвела взгляд. – Просто доверься…

– Я однажды доверился Кристине.

– Теперь доверься мне.

Максим забрался на стол. Увидел, что Аня всё это время наблюдала за ними, стоя в оконном проёме. Кажется, окончательно пришла в себя. И теперь ждала Максима. Здоровой рукой приняла от него сумку и рюкзак. Потом отошла, чтобы он мог самостоятельно вскарабкаться наверх.

Горячий, полный пряных запахов ветер. Ослепляюще яркое солнце. Они будто провели в заточении долгие годы и теперь должны были заново учиться жить на свободе.

Дима молчал. Больше не сопротивлялся. Его распухшее от слёз лицо оставалось бледным, но в глазах появилась осознанность. Когда Максим двинулся через кусты, Дима покорно последовал за ним и сестрой.

Велосипеды оказались на месте. Ржавые, с неудобным рулём, с узкими алюминиевыми багажниками. На таких же они катались по Ауровилю. Первым делом Максим спрятал один из велосипедов в кустах.

– Зачем? – удивилась Аня.

– Поедешь со мной. На багажнике.

Осмотрел её руку, проверил надёжность бандажа. На мгновение вновь испытал смесь гнева и давящего ужаса. Не верилось, что кто-то способен на такое. Быстро отогнал эти мысли. Сейчас было не до них.

Аня вздрагивала от каждого прикосновения, но не противилась, когда Максим стал затягивать дополнительный узел на предплечье. Сжав побледневшие губы, терпела.

– И куда мы? – тихо спросила она.

Максим растерялся. Не успел об этом подумать.

Аня на днях познакомилась с одной женщиной из Нидерландов, даже побывала у неё в гостях, однако Максима этот вариант не заинтересовал. Он судорожно вспоминал заброшенные здания на окраине городка. На мгновение решил укрыться в Тибетском павильоне – попросить там убежища, а потом повернулся к Диме:

– Где живёт Зои?

– Зои? – голос у Димы был непривычно слабым, размякшим.

– Ты говорил, знаешь, где она живёт.

– Да… Это недалеко от «Митры».

– Хорошо, – Максим кивнул. – Сможешь ехать на велосипеде?

Дима пожал плечами.

– Садись! Езжай за нами. Только тихо.

– Ты не забыл про герб из «Сумерек»? – спросила Аня.

– Не забыл. Но других вариантов нет.

– Ты ей доверяешь?

– Я теперь никому не доверяю.

Первое время ехали осторожно, объезжали сухие ветви и ямы. Не шумели. Затем ускорились. Аня обхватила Максима правой рукой, но боялась к нему прижиматься – не хотела тревожить сломанные пальцы левой руки. В конце концов должна была упереться ему в спину лбом. Дима постоянно отставал. Его явно беспокоила больная нога, однако он, к счастью, терпел и не пытался остановиться.

Как и обещала Лиза, они довольно быстро добрались до общины «Ритам». Здесь Максим бывал и раньше, поэтому вскоре вывел всех на широкую грунтовую дорогу, а там без труда нашёл упомянутую Димой «Митру».

Остановились метрах в двадцати от дома, где жила Зои. Дима никогда не заходил к ней – лишь однажды проводил её и знал, что она живёт с отцом.

Бросили велосипеды у забора. Дальше отправились пешком.

Возвратился страх. А с ним – дрожь. Никак не удавалось её унять. Максим сильнее сжал кулаки. Кажется, только сейчас по-настоящему осознал, что с ними произошло. И что ещё могло произойти, если бы Лиза по странной прихоти не помогла им сбежать. Память настойчиво возвращала его туда, к столу, на котором лежала Аня, к колонне, о которую он в беспомощности бился затылком.

– Ты в порядке? – голос Ани отрезвил.

– Да, да… Идём.

– А если Зои нет дома? Будем её ждать?

– Нет. Отправимся к твоей нидерландской подруге.

«Безумие. Вместо того чтобы рвать на всех парах из Ауровиля, мы приехали в самый центр. У всех на виду». Эта мысль и тысяча ей подобных разом гудели в голове. Боль в макушке не давала сосредоточиться. Хотелось кричать, рваться из самого себя наружу.

– Привет!

Максим и не заметил Зои. В оранжевой, кажется, шиваитской бандане, в балахоне, перчатках и широких ядовито-зелёных штанах-афгани она работала в палисаднике у крыльца. Максим, готовый в любой момент при малейшем подозрении на опасность вернуться к велосипедам, поспешил приблизиться к Зои. Насторожённо посмотрел на неё. Выждал мгновение, прежде чем прямо заявить:

– Нам нужно спрятаться. Чтобы никто не узнал, где мы.

– Класс, – только и сказала Зои, а потом разглядела Анин бандаж, надорванную кофточку и торчавшее из замотанной руки лезвие ножа. Поражённая увиденным, застыла.

– Зои?

– Да, прости. Конечно! Проходите. Ко мне в комнату.

Зои наконец отложила тяпку. Огляделась и, убедившись, что поблизости никого нет, повела их на задний двор, к чёрному входу. На ходу сбросила перчатки; никак не могла отвести взгляда от Аниной руки.

Это был типичный для Ауровиля каменный одноэтажный домик с белыми стенами, терракотовой черепицей и множеством окон с голубыми рамами. Двор во многом напоминал двор Шустова-старшего, однако казался более основательным и, конечно, был куда более живым, гостеприимным: всюду крохотные, обведённые кирпичами клумбочки, узенькие дорожки серого сланца, поросшие плющом деревянные арки и бесконечное число глиняных кашпо самой разной глубины, с неизменно ухоженными цветами.

– Есть обезболивающее? – Максим обстучал с кроссовок грязь, но всё равно занёс в дом земляную крошку.

– Ничего, я уберу. – Зои провела их через кухню с большим столом посредине и двойной раковиной у раскрытого окна. – Да, таблетки есть.

– Давай всю аптечку.

– Хорошо.

Из кухни они вышли в светлый коридор, стены которого были частично покрыты индийскими коврами, но по большей части разрисованы витиеватым орнаментом, где невообразимое богатство цветов переплеталось с чем-то вроде светящихся лабиринтов или стилизованных лучей света.

Дима шёл последним. Левой рукой сдавливал бедро, а правой цеплялся за стену. Ему, по сути, досталось не меньше остальных. Он лежал в каких-то двух метрах от сестры, но даже не видел, что именно с ней делают. Только слышал её стоны и возбуждённый голос Сальникова.

Зои была на удивление весёлой. Кажется, ей нравилось происходящее. Всего лишь приключеньице. Впрочем, она не могла даже представить, через что они прошли.

– Ждите здесь. Я принесу аптечку.

Зои открыла последнюю дверь в коридоре. Максим пропустил Аню и Диму, а сам, задержавшись на пороге, сказал:

– Там у забора два велосипеда. Нужно от них избавиться.

– Поняла, – заговорщицки прошептала Зои.

Её комната оказалась завалена одеждой. Два шкафа – на две створки каждый, под потолок – не смогли всё вместить, и вещи были на полу, на диване, на кровати, на столе и даже на подоконнике, при этом лежали в относительном порядке. Футболки с цветочными принтами, безрукавки, худи, лоскутные балахоны с глубокими капюшонами, безразмерные штаны, конопляные и льняные растаманские шапки, стопки разноцветных тканей… На столе, отчасти объясняя этот завал, стояли деревянные коробки с клубками шерстяных ниток и заправленная, подготовленная к работе швейная машинка.

Дима опустился на диван. Запрокинув голову на подушку, тёр болевшее бедро. Аня какое-то время растерянно стояла у вывешенного на стене портрета Матери, затем присела возле брата.

– Тебе нужно в больницу, – Максим зашторил окна и теперь выглядывал в сад через оставленную щель. Должен был упереться руками в подоконник – из-за головной боли подступила тошнота.

– Сейчас нельзя, – слабо отозвалась Аня. – Я потерплю.

Максим не нашёл что ответить. Знал, что Аня права. И только надеялся, что у Зои найдётся знакомый врач – из тех, кому можно довериться.

Прошло минут десять. Или больше. Зои не возвращалась.

За это время можно было и в аптеку сбегать.

Допустим, Зои провозилась с велосипедами. Наверное, в первую очередь позаботилась о них. Логично. Максим поступил бы так же.

Следы от протекторов! От велосипедов остались следы! И они вели прямиком от подвала сюда. Их могли выследить! Нет… Глупая мысль. Тут, в Зелёном поясе, проезжали сотни велосипедов по всем дорожкам.

– Где Зои? – тихо спросила Аня.

Ей тоже было страшно.

Чем дольше тянулось ожидание, тем более липким, неотступным становился страх.

Прошло полчаса. Ни звука. Дом стоял опустевший. Сад молчал. Только от дороги доносились голоса людей.

– Ждём ещё десять минут и уходим, – выдавил Максим.

– Нет, – простонал Дима.

– Хорошо, – дрогнувшим голосом отозвалась Аня.

Она опять плакала. Тихо, стараясь не привлечь внимания.

Прошло десять минут. Быть может, больше. Максим медлил.

– Ещё пять минут, и уходим.

– Нет… – не успокаивался Дима.

– Мы должны. Димочка, послушай. Скоро всё закончится. – Влажный шёпот Ани вызвал у Максима новый приступ злости.

Сейчас он был готов на всё, только бы защитить Аню. Отдать себя на растерзание, на любые пытки, убивать самому – что угодно, только бы Аня не оказалась опять на столе, связанная, беспомощная, дрожащая, целиком отданная во власть безумного Сальникова.

– Нет… Я не смогу. Аня… Я останусь тут. Спрячусь в шкаф, под кровать, где угодно, но я больше…

– Тихо! – Максим отвернулся от окна. Приоткрыл рот, чтобы не оглушать себя своим же дыханием.

В доме отчётливо хлопнула дверь.

Голос.

Два голоса.

Быстрые шаги по каменному полу.

Говорили громко, но пока неразборчиво.

Ещё несколько мгновений, и Максим уже не сомневался, что один из голосов принадлежал Сальникову.

Он был здесь.

Аня тоже узнала его – теперь дышала прерывисто, глотая слёзы, обхватив перевязанную руку.

Максим отбежал от окна. Удивился, до чего беззвучны его шаги. Приблизился к двери. В руках – изогнутые портновские ножницы. Большие прорезиненные кольца ручек, матовая кованая сталь. Даже не заметил, когда и где взял их. Задумался об этом, а в следующее мгновение уже стоял возле двери с занесённой рукой.

От зашторенного окна его отделяла бездонная пропасть. Он шёл сюда целую вечность, а сейчас не мог вспомнить ни одного из сделанных шагов. Боль в голове усилилась и в то же время отдалилась, стала полой. Беззвучные удары колокола под пустым куполом – ничего, кроме глубинной вибрации. Не мог надышаться. Делал долгие натужные вдохи. А потом дверь в комнату скрипнула и подалась вперёд.

Глава одиннадцатая. Последняя надежда

– Ты это к чему?

– Просто вспомнила. Или вот ещё. Когда Валмики заболел в одном из своих перерождений, это из «Рамаяны», за ним ухаживала жена. Она ему ставила компрессы, меняла бельё, кормила его с ложечки. А он от болезни так озверел, что откусил ей мизинец. И мизинец застрял у него в горле, и он умер.

– Жуть какая-то.

– Ага. Жуть.

– Знаешь, если бы этот Шахбан подавился моим мизинцем, я бы не возражала. Хотя, наверное, это жестоко.

– Да нет, нормально. И да, было бы неплохо. Но хорошо, что мизинец у тебя на месте. Хоть и сломан.

– Это точно. А тебе… тебе нравятся такие мифы?

– Ну да. Они тут вообще странные. Поначалу непривычно, а потом ничего, привыкаешь. Знаешь, они обязательно заканчиваются хорошо. Это такой закон – твёрдый, как склоны Кайлáса, на котором сидит Шива. Но пока герои доберутся до своего хеппи-энда, они, конечно, через всякое проходят. В общем, если нет песен, танцев, свадьбы или просто обретённой мудрости, значит, миф ещё не закончился.

– Жаль, что мы живём не в мифе.

– Это правда… А вообще они классные. Там, если начнёшь разбираться, с ума сойдёшь. И мизинец – ерунда. Не твой, конечно. Мизинец Валмики.

– Точнее, его жены.

– Ну да. Главное, не задумываться о сюжете. Вот миф про царя Шикхидхваджу из «Йогаваси́штхи».

– Господи, как ты это выговариваешь?

– Не знаю… Много раз читала. Это один из моих любимых. Но если просто пересказать, там полная околесица. Пересказать?

– Давай.

– Значит, смотри. «Ты следовала своей склонности и сама в ответе за то, что сделала, меня это не касается». Это слова Шикхидхваджи. Он это сказал своей жене, Чудале, после того как она пришла к нему в образе Маданики и уже в этом образе вновь вышла за него замуж. То есть Шикхидхваджа изменил жене с ней самой. А потом уже Маданика, то есть Чудала, привела в дом любовника, которого, опять же, сама сотворила, и тут же изменила с ним мужу в его же присутствии. Получается, они оба изменили друг другу, но при этом, кроме них двоих, в спальне никого никогда не было. Они всегда были вдвоём, просто в разных воплощениях.

– Прекрасно…

– А вот миф из «Махабхáраты». Добрый царь Харишчандра однажды охотился на кабана и так увлёкся охотой, что заблудился в лесу. И набрёл в этом лесу на одинокую хижину, где жил старик-отшельник. Старик накормил царя, обогрел и разрешил ему переждать ночь. Наутро царь спросил, как ему отблагодарить отшельника. Тот ответил, что уже стар и не знает, чего просить. Тогда царь простодушно заявил: «Проси чего хочешь!» Старик оживился и немедленно потребовал отдать ему царство, подданных и богатство. И что в итоге? Харишчандра не смог пойти против своего слова. Отдал всё старику! Сам был вынужден продать жену, сына, а под конец и самого себя продал в чандалы – стал неприкасаемым сжигателем трупов. Вот такой царь.

– Тут вроде всё понятно. Но да, странно.

– Или вот овдовевшая Каннахи из «Шилаппадикарамы». Она проклинала убийц мужа, а потом сдёрнула с себя платье, оторвала себе левую грудь и швырнула её в небо. И так хорошо её швырнула, что пробудила бога огня. А он, проснувшись, обрушил гнев на столицу Пандьи, сжёг её и так отомстил за мужа Каннахи… Прости, я увлеклась, – Зои неловко улыбнулась. Кажется, могла продолжать в таком духе бесконечно долго. Всё же в ней было что-то необычное и по-своему притягательное.

Они с Аней сидели на ковре. Макс, опершись на кромку стола, задумчиво рассматривал ножницы, которыми два часа назад чуть не ударил Зои. А Дима теперь лежал на диване – Зои наскоро разгребла одежду, и он смог лечь с ногами. Сейчас, кажется, дремал.

– Так, значит, твой отец?.. – неожиданно спросил Максим.

– Что?.. – потупилась Зои.

– Сальников.

– Да… Мой папа.

– И ты знала, что он нас ищет. Знала, что он собирается делать.

Зои неопределённо повела плечами.

Аня с сожалением посмотрела на неё. После обезболивающего пальцы почти не беспокоили. Боль, тупая, тянущая, осталась только в запястье, будто кто-то медленно выкручивал в нём жилы. К счастью, таблетки у Зои нашлись хорошие. Аня приняла сразу две, и ещё по одной взяли Максим и Дима. И с такой жадностью запили их водой, что под конец прыснули – рассмеялись в голос и тут же прикрыли рот рукой. Давились смехом. Аня тоже смеялась. Смех был скорее нервный, чем радостный. И всё-таки они действительно почувствовали себя в безопасности. При том, что спрятались в доме Сальникова – человека, о котором Аня запрещала себе думать, человека, от одного имени которого она вся сжималась.

Ещё вчера они беззаботно гуляли по Ауровилю, разгадывали невинные загадки, а сегодня вдруг разом окунулись в водоворот безумия, будто угодили в один из фантасмагоричных индийских мифов. В довершение всего Сальников оказался отцом Зои. И Аня боялась представить, через что Зои прошла за эти годы. Ведь она была здесь в плену. Её папу свели с ума, превратили в чудовище. Её маму убили, а перед этим пытали, и Аня теперь могла в точности представить, что именно с ней сделали. Неужели Зои всё это видела?

– Я тоже как-то ломала мизинец, – улыбнулась Зои, кивнув на повязку на Аниной руке и приложенный к ней пакет со льдом.

Нож и обрывок ткани сменились деревянной планкой и стерильным бинтом. Перевязку сделал Максим. Он не отходил от Ани. Всегда с готовностью помогал ей, и всякий раз его помощь была какой-то сосредоточенной, почти суровой.

– Знаю, как это больно, – продолжала Зои. – Но всё равно люблю приключения. Глупо, наверное. Но ведь они всегда заканчиваются хорошо! Поэтому бывает приятно представить себя в каком-нибудь приключенческом романе. Ты видел первого «Библиотекаря»? – Зои повернулась к Максиму.

– Нет.

– А второго? Или третьего?

– Ни пятого, ни десятого.

– Их всего три…

Максим злился на Зои. Не говорил об этом напрямую, но и скрыть не пытался. Ведь она могла их предупредить. Гуляла с ними по Ауровилю, обедала в столовой и ни разу не намекнула на грозившую им опасность. К тому же Зои хорошо знала заброшенный дом Шустова. Часто там бывала. Это её рисунки с гербами лежали в ящике. И это она раз в неделю приходила в дом, чтобы смахнуть пыль, снять паутину и разогнать насекомых. Зои могла облегчить поиски Максима, но промолчала. Его недовольство было понятно, однако Аня не торопилась с выводами. С первой встречи заметила в Зои старый, зарубцевавшийся надлом, а после всего случившегося окончательно рассмотрела в её глазах тихое безумие, от которого Зои пряталась за индийскими мифами, за цветочной благостью Ауровиля, за пёстрыми одеждами и бесконечными узорами, которыми покрывала свои одежды, тело и стены.

– А ещё я люблю «Роман с камнем» и «Жемчужину Нила». Видели? – Зои теперь смотрела на свои руки. Боялась поднять взгляд на Максима. – Там всё так легко и понятно. Правда, «Жемчужина Нила» не так хороша, как первый фильм, но зато там есть хороший диалог. Мой любимый. Там писательница Джоан Уайлдер говорит: «Приключенческие романы мне больше не кажутся правдоподобными». А её издатель отвечает: «Правдоподобными? Ты не пишешь о правдоподобном! Ты пишешь о людях, которые уплывают навстречу заходящему солнцу». Тогда Джоан говорит: «А что насчёт следующего дня, когда солнце опять восходит?» А издатель ей: «В приключенческом романе не бывает следующих дней». Вот.

– Ты бы хотела так? Уплыть навстречу заходящему солнцу? – Аня, отложив пакет со льдом, правой рукой обняла Зои. Приложила свою щёку к её выбритой голове.

– И чтобы никаких следующих дней… Да, я бы так хотела.

– Но мы не в приключенческом романе, – отозвался Максим. – В реальной жизни всегда бывает следующий день. Только за него нужно бороться. История сама собой не завершится. Не будет титров и слов благодарности. Будут слёзы и тяжёлые воспоминания.

– Макс! – Аня с негодованием посмотрела на Максима. Чувствовала, что Зои его слова неприятны.

Максим потупился. Так и не извинившись, твёрдо сказал:

– Нужно выбираться из Ауровиля.

– Они вас поймают на дороге, – прошептала Зои. – Весь Ауровиль перекрыт. Я слышала, папа говорил с кем-то по телефону. Сказал, они будут обыскивать выезжающие машины. Кажется, вы в западне… Надо было сразу бежать за город.

– Далеко мы бы не убежали, – вздохнула Аня. – Нам…

– Ничего. – Максим перебил её. – Зои нас выведет.

– Я?

– Да. Найдёшь способ, как отсюда выбраться. Ты тут всё знаешь. Значит, что-нибудь придумаешь.

– Макс! – Аня вновь попыталась защитить Зои, однако та неожиданно ободрилась. Бережно высвободилась из Аниных объятий. Встала и с какой-то тяжёлой, безумной улыбкой заявила:

– Ты прав. Я могу! Есть путь, о котором они не знают. То есть папа, конечно, знает, но никогда не догадается ловить вас там.

– О чём ты? – удивилась Аня, вновь прикладывая лёд к пальцам.

– Тоннели! – догадался Максим.

Зои бросилась к бамбуковому стеллажу. Стала суетливо перебирать груды папок с рисунками. Переходила от одной полки к другой, пока наконец не вскрикнула:

– Вот!

– Тише, – попросил её Максим.

– Это план нашего храма, Матримандира. – Зои, скрестив ноги, села на ковёр. – Тут всё есть.

– Откуда он у тебя? – Максим сел возле неё на корточки. – И откуда у тебя все эти гербы, которые мы нашли в столе?

– Я… Ну… – Зои поёжилась. – Я брала их у папы. Ну, как брала… Иногда заглядывала к нему в комнату. Ничего такого, мне просто интересно всякое.

– Ясно. Показывай.

Зои развязала хлопковые завязки и разом высыпала из папки все листки.

– Что это?

– Я же говорю, план храма.

Зои показала на листок с подробным чертежом. Проведя по нему пальцем, объяснила устройство Матримандира:

– На вершине храма стоит гелиостат. Его зеркалá фокусируют солнечный свет так, что он всегда падает прямиком вниз: рассекает зал для медитаций с его огромным ковром из шерсти новозеландских мериносов, проходит сквозь чистейшую сферу семидесятисантиметрового кристалла, затем опускается в храмовый пруд под Матримандиром. Так получается световая ось.

– Зои, – нахмурился Максим, – ближе к делу.

– Я только хочу сказать, что в храмовом пруду стоит кристалл поменьше, – заторопилась Зои. – И мало кто знает, что из него световая ось опускается ещё глубже! Она рассекает подземное водохранилище, а потом рассеивается в нижней, то есть подземной палате. Эта палата не такая большая, как зал для медитаций, но в остальном почти в точности его копирует. Предполагалось, что там будут собираться мудрейшие из людей для действительно глубокой медитации. В итоге этой палатой никогда не пользовались.

– Не нашлось достойных мудрецов? – без улыбки спросил Максим.

– Не знаю. Думаю, просто под землёй оказалось чересчур холодно и влажно.

– Понятно. Что дальше?

– Из нижней палаты начинается заброшенная лестница. Там на двери висит замок, но у меня есть ключ.

– Откуда?

– Взяла у папы. Он всё равно про него забыл… С тех пор как закрыли «Изиду», ни разу не доставал его из секретера.

– И куда ведёт лестница? – Максим всматривался в чертёж Зои.

– В подземный индуистский храм. К его верхнему горизонту. Точнее, к тому, что от него осталось.

– Под Матримандиром ещё один храм? – удивилась Аня.

– Думаю, Мать нарочно выбрала это место. Знала о нём. А больше никто не знал. Ну, по крайней мере, храм хорошо скрывали. А потом сюда приехали твои родители, – Зои посмотрела на Максима, – и мой папа. Тогда Матримандир только возводили. Не было ни позолоченных дисков, ни зала для медитаций. А твой папа как раз искал этот подземный храм. Прочитал о нём в каких-то архивах. И нашёл. Потом открыл тут представительство «Изиды» и через неё продавал всё, что только смог достать из-под земли. От храма ведь мало что осталось. Он по большей части разрушен и к тому же затоплен.

– Затоплен? – насторожился Максим. – И как мы пройдём через тоннели?

– Тоннели расположены выше. Из них складывается что-то вроде крыши храма. Они тоже находятся под землёй, но не так глубоко. Их там восемь. Это видно по сохранившимся порталам. Семь из них полностью завалены, а один сохранился, и твой папа его вскрыл. Вот этот, – Зои показала на чертеже. – Через него спустился в святилища, где несколько веков не ступала нога человека… Как видишь, сам храм ещё глубже, под тоннелями. И там – вода.

– А тоннель сухой?

– Да. Он проходит над подземным храмом и ведёт на северо-восток от Ауровиля. Под конец соединяется со сточным каналом. По нему можно пройти чуть восточнее и выйти уже за Зелёным поясом. Оттуда километров пять до Пудучерри.

– Ты там ходила?

– Да. Когда увидела карту, не могла думать ни о чём другом.

– Отлично. – Максим больше не задавал вопросов. – Значит, нужно торопиться. В конце концов Сальников перекроет и этот проход. Если, конечно, вспомнит о нём.

– Нет, – Зои качнула головой.

– Что?

– Уже поздно. Вы будете как на ладони. Вас сразу заметят. Лучше идти днём. Смешаться с людьми. Это единственный вариант.

– Сколько займёт весь путь?

– Отсюда до выхода из тоннеля – часа два, не больше.

– Хорошо. Значит, выйдем завтра после обеда. Главное, добраться до Пудучерри засветло. А твой отец?

– Он ко мне в комнату не заходит. Можете спокойно спать тут. А вот в туалет лучше сходить сейчас, пока его нет. Это в другом конце коридора.

Дима не проявил интереса к обсуждению. Всё слышал, лежал с приоткрытыми глазами, но даже не подумал взглянуть на схему Матримандира. Аня переживала за брата, чувствовала его подавленность, а потом с ещё большей жалостью вспомнила, что послезавтра у Димы день рождения. Они ведь позавчера обсуждали это, решили отметить на пляже – наконец вырваться к океану. Надеялись, что Максим присоединится к ним или, по меньшей мере, не станет возражать против их отъезда на пару часов. Теперь, конечно, было не до праздников.

Максим с Зои ещё долго проговаривали план побега. Аня тем временем отправила родителям эсэмэску, написала, что у них с братом всё хорошо. «Готовимся отмечать». Выложила вещи из Диминой сумки. С сожалением отметила, что её лучшие платья, а с ними и любимый бомбер из Мадрида остались в подвале. Бежевая шляпка с красным шнурком на тулье и вовсе лежала в номере гостевого дома. Максим будто нарочно взял только то, чем Аня, в общем-то, была не против пожертвовать. Зато случайно прихватил зелёный чайничек из отцовского дома – тот лежал в индийском хлопковом платке. Хотел разбить его, а в итоге невольно рискнул из-за него жизнью.

Поразмыслив, Аня решила в подземную вылазку отправиться в плотных льняных брюках и рубашке. Не то чтобы они сочетались с сандалиями – другой обуви у неё не осталось, а у Зои нога была на полтора размера больше, – но в данном случае приходилось больше думать об удобстве.

Проговорив план во всех деталях, включая возможное отступление, Максим согласился перекусить. Сальников ещё не вернулся домой, должно быть, занятый облавой, так что Зои без проблем приготовила им ужин. Аня вызвалась помочь ей на кухне, но Максим запретил Шмелёвым выходить из комнаты. Дима и так не выказывал ни малейшего желания встать с дивана. Он бы и от ужина отказался, если бы Аня не расплакалась из-за его молчаливого отказа. Нехотя съел тарелку овощного супа, после чего напомнил всем, что без трости далеко не уйдёт. Максим озадаченно попросил Зои что-нибудь придумать. Купить новую было несложно, Зои знала местного провизора, однако Максим сказал, что нельзя рисковать. В итоге подобрали Диме отпиленный по размеру бамбуковый черенок. Не лучшая замена, однако ничего другого Максим с Зои предложить не смогли.

После ужина договорились, что Дима проведёт ночь на диване, Аня и Зои – на кровати. Максим вызвался спать на ковре. Вместо подушки свернул себе под голову рюкзак. Сальников, к счастью, так и не вернулся. Более того, по телефону предупредил Зои, что останется ночевать в другом месте. Это было как нельзя кстати.

Ане пришлось выпить снотворное. Она опасалась, что к ней вернутся воспоминания, будут терзать, не позволят уснуть. Предложила остальным последовать её примеру, но Дима с Максимом отказались. Напрасно. Сон принёс облегчение – Аня опустилась на дно чёрного колодца; когда Зои утром принялась её будить, долго не хотела открывать глаза и возвращаться в явь.

Наскоро позавтракав овощным салатом, принялись вновь рассматривать чертёж храма. По запавшим глазам Максима, по его взъерошенным и теперь неуклюже торчавшим волосам было видно, что он толком не спал в эту ночь. Только понапрасну терзал себя мыслями. Хотелось бы Ане знать, что именно творилось в его голове.

– Пора, – сказал он, когда часы показали без пяти два. С грустной усмешкой посмотрев на Зои, добавил: – Нас ждёт небольшое приключеньице.

– А что дальше? – неожиданно спросил Дима. – Куда мы отправимся из Пудучерри?

– Узнаешь в аэропорту.

– Ты уже всё решил, да? – с горечью кивнул Дима. – Как обычно. Может, и нам расскажешь?

– Выберемся из тоннеля, расскажу.

– Ну да, конечно.

Прежде чем Дима успел произнести что-то ещё, Максим распахнул окно и перебрался наружу. Не хотел выходить через дверь. Считал, что в их положении любая предосторожность оправданна. Дима с Аней не спорили.

Глава двенадцатая. Подземный храм

Зои привела их к гребнеобразным глыбам красного камня, окружавшим приплюснутую сферу Матримандира и считавшимся чем-то вроде чашелистиков, от которых во все стороны расходились двенадцать садов-лепестков. Вблизи Матримандир выглядел ещё более причудливо. Инопланетный гриб с циклопической планеты или до нелепого футуристичный космический корабль, приземлившийся сюда по ошибке и превращённый наивными землянами в подобие святыни. Максим сказал об этом вслух. Думал, Зои обидится. Она, наоборот, повеселела. С утра казалась непривычно подавленной, а сейчас улыбнулась:

– Если Матримандир – космический корабль, он ещё обязательно взлетит. Как площадка с обзорной башни на Всемирной выставке шестьдесят четвёртого года в Нью-Йорке. Помнишь? Это из «Людей в чёрном».

– И ты, конечно, полетишь на нём, – кивнул Максим.

– Так и будет! Я полечу на Матримандире. В дальние глуби космоса.

– Дальние глуби? – переспросила Аня.

– Ну да!

Максим только сейчас увидел, что храм, в сущности, не соприкасался с землёй – над искусственным кратером с храмовым прудом его удерживали четыре дугообразные колонны, каждая из которых прорезала сферу и упиралась в основание внутренних осевых эллипсов. Из двенадцати дорожек, проложенных между лепестками гигантского лотоса, четыре вели на белые лестницы в Матримандир, а остальные восемь опускались прямиком к храмовому пруду, выложенному кругами белого камня и больше похожему на мелкую воронку, чем на пруд.

Максим был уверен, что Зои поведёт их сразу вниз, однако она выбрала один из четырёх проходов к сфере и уже там свернула в хозяйственное помещение, расположенное в гребнеобразной глыбе. Задержалась, чтобы переговорить с охранником. Сказала ему, что они собираются медитировать в «особом месте». Охранник взглянул на непрошеных гостей с явным неудовольствием, однако согласился пропустить их в глубь помещения. Оттуда узкая винтовая лестница привела к затворенной двери. Обитая стальными пластинами, она плотно держалась в проёме, и Максиму пришлось помочь Зои. Когда дверь наконец поддалась, они, как и было обещано, оказались в заброшенной подземной палате.

Здесь пахло влагой и чем-то кислым, будто перепревшим. Свет расходился из замысловатой зеркальной конструкции посреди низкого потолка и равномерно заполнял помещение серым туманом сумерек. Ни светильников, ни подставок для свечей. Совершенно пустой зал, укреплённый двенадцатью составными колоннами.

– Хорошее место для глубокой медитации, – с дрожью прошептала Аня.

Белые плиты, покрывавшие пол, были так плотно подогнаны друг к другу, что сливались в единое мраморное полотно. На стенах виднелись чёрные трещины, из которых, надо полагать, и поступала влага; вентиляционные решётки под потолком с ней не справлялись.

Зои повела всех на противоположную сторону палаты, и теперь, в полной тишине, их шаги сопровождались лёгким постукиванием Диминой бамбуковой палки. Аня догадалась включить фонарик на айфоне. В его свете Максим различил впереди очередную дверь – ту самую, с навесным замком, ключ от которого Зои взяла у Сальникова.

– Зои… – Аня остановилась. – Почему ты здесь?

– О чём ты?

– В Ауровиле. Ты ведь бываешь в соседних городах, выезжаешь на пляж. Могла бы…

– Сбежать?

– Ну да.

– Мне здесь нравится.

– Нравится?!

– Я привыкла. Тут ведь на самом деле хорошо, спокойно. Да и куда мне бежать? Я нужна папе. Он без меня не сможет.

Максим с горечью подумал, что Зои считает своего отца нормальным. Любит его. Заботится о нём. Несмотря ни на что. Конечно, и сам Сальников с дочкой наверняка ведёт себя иначе. Дарит ей подарки, рассказывает что-нибудь интересное из старых экспедиций. Заботливый папаша, при случае готовый схватить нож и пытать беззащитных людей. Разве так бывает? Разве можно жить с человеком, любить его, если знаешь, что он способен на такое?! Ведь Зои видела сломанные пальцы Ани. И Максим ей рассказал, как Сальников смотрел на Аню, с каким довольством перечислял всё, что сделает с ней там, в подвале недостроенного здания. И что же Зои? «Я нужна папе. Он без меня не сможет».

Максим продолжал осуждать Зои, не находил никаких оправданий её поведению. Прошлой ночью, вывалившись из колючего сна, на мгновение пожалел, что сдержался – не успел ударить её ножницами, когда ещё думал, что в комнату заходит сам Сальников. Безумная мысль, до сих пор пугавшая Максима. В тот раз, окончательно растеряв сон, спешно от неё отмахнулся, но хорошо запомнил её ядовитый сладковатый привкус.

– Сюда, – Зои открыла дверь и теперь вывела всех из палаты на просторную лестницу. Включила два захваченных из дома фонарика, один передала Максиму и уверенно зашагала вниз.

Двадцать семь скользких ступеней, исполосованных тоненькими желобками от проточной воды. Чёрный грибок и махровая, отдававшая синевой плесень на каменных стенах. Максим ожидал, что лестница выведет их в одно из тех причудливых индуистских святилищ, которые он видел на пути в Джайпур: со множеством пёстрых статуй, с многорукими божествами и пугающими ликами наподобие маски Ямараджи. Однако с недоумением увидел, что они оказались в многогранном непропорциональном зале, больше напоминавшем пещеру, разве что лишённую известковых наростов и не заселённую летучими мышами.

– Это и есть храм?

– Нет, – Зои с явным наслаждением осматривала невысокий ребристый купол пещеры. – Я даже не знаю, что это. Но тут есть картинки.

Подойдя к одной из стен, Максим обнаружил на ней гладкие, едва различимые барельефы, будто вылепленные из песка на пляже, а затем подмытые океанической волной.

– Я же говорила, сам храм ещё ниже. Ты потом увидишь лестницы в тоннеле. Храм всегда был под землёй. Поэтому Сергей Владимирович так им заинтересовался. Это нетипично. Бывает, что какое-нибудь строение со временем оседает, а тут сразу строили так – втайне, скрывая от глаз. Классно, правда?

Максим зашагал к порталам. Их было восемь. Они располагались в ряд и были украшены размытой резьбой по камню. Над каждым, судя по всему, значилось нечто вроде приветственной или религиозной надписи, а пилястры были целиком испещрены розетками, напоминавшими основание цветущих бутонов. Возможно, в прежние века тут красовался настоящий каменный цветник.

Четыре портала были целиком завалены землёй и глыбами тёмного камня. Ещё три портала выводили в небольшие углубления, через пять-десять метров прерывавшиеся нагромождением обломков. Лишь один портал, как и говорила Зои, впускал в полностью открытый тоннель.

– Раньше он упирался в тупик. Но твой папа пробил тоннель насквозь. Ему был нужен свой, тайный вход. Представляешь? Наверху даже не знали, что тут происходит! И пока строители возводили Матримандир, Сергей Владимирович с папой обследовали все затопленные помещения. Опускались туда с аквалангами, искали скрытые проходы, тайники!

– Кто бы мог подумать, – язвительно отозвался Максим, вопреки воле чувствуя, что увлечён этим рассказом не меньше Зои. Должен был вновь и вновь напоминать себе об отвращении ко всему, чем занимался отец. Разозлившись из-за этой неуместной изматывающей борьбы с самим собой, пожалуй, чересчур сухо сказал Зои: – Возвращайся домой.

– Что?.. Я с вами. Только пройду до конца тоннеля, а потом вернусь.

– Тут можно заблудиться?

– Нет, просто…

– Тогда тебе лучше вернуться.

Зои растерянно посмотрела на Аню. В её взгляде угадывалась до того детская обида, что Максим смягчился, постарался объяснить:

– Сальников скоро вернётся. И тебе лучше быть дома, чтобы он ничего не заподозрил.

– Сегодня воскресенье. Моя смена в магазине. Папа подумает, что я на работе. А там меня подменила подруга.

– Всё равно. Это слишком рискованно. Никогда не знаешь, что пойдёт не так. Нужно просчитывать все варианты. Понимаешь?

Зои, помедлив, кивнула и уже с улыбкой сказала:

– Понимаю. Просто хотела ещё немного побыть с вами. Но ты прав.

Прощание, к неудовольствию Максима, затянулось на несколько минут. И почти всё это время Зои прощалась с Аней. Обняла её, попросила написать или позвонить, когда их приключение закончится, – рассказать обо всём в подробностях. Предложила как-нибудь вместе съездить в Гоа и настоятельно просила при первой возможности сходить в больницу. Наконец подарила Ане свой плетёный браслет – сама закрепила его на правом, здоровом запястье, после чего застенчиво поцеловала Аню и пожелала ей удачи.

Прощание с Максимом и Димой получилось кратким, холодным. Зои чувствовала, что Дима так и не выбрался из тумана своих мыслей, поэтому лишь осторожно провела рукой по его волосам и попросила заботиться о сестре. Прощаясь с Максимом, вовсе ограничилась улыбкой. Побоялась подойти к нему ближе. Не могла не видеть, как изменилось его отношение к ней, когда он узнал её фамилию.

Максим, чтобы не уступить грусти расставания, направился вглубь тоннеля, однако через несколько шагов остановился и, обернувшись, сказал:

– Спасибо, что привела сюда. Я у тебя в долгу.

Зои в ответ растерянно пожала плечами. По её щекам протянулись блестящие ниточки слёз.

– Идём, – Максим позвал остальных и, теперь не останавливаясь, уверенно зашагал вперёд, высвечивал путь и настойчиво всматривался в расступавшийся мрак тоннеля.

Поначалу шли молча. Привыкали к густому влажному воздуху, к пугавшей затаённости подземелья. Максим опасался, что вопреки обещаниям Зои путь будет не таким простым, искал возможные ответвления и ловушки. Почему бы ей не устроить западню? Запереть их тут, оставить погибать от голода и страха. Никто бы не услышал их крики. Такой вариант нельзя исключать. Зои могла оказаться такой же безумной, как и Сальников. Что, если за её слезами и показной доброжелательностью скрывалось многолетнее желание отомстить за родителей?

Тоннель больше напоминал заброшенную штольню, чем верхний горизонт старинного храма. Укреплённый естественными складками красного жилистого камня, он на всём протяжении оставался неравномерным: сужался до полутора метров, затем расходился ребристыми углублениями, открывал просторные ниши с обрубками уже неразличимых статуй. Изредка обрывался трещинами, должно быть, протёсанными водой и теперь превратившимися в тесные, не больше метра, расщелины – Максим останавливался возле них, чтобы помочь остальным перебраться на противоположную сторону.

Сводчатый потолок почти везде облез, местами осыпался, но в редких пролётах сохранил узнаваемые барельефы. Высвечивая их фонариком, Максим с интересом подмечал фигуры зверей, людей и тесное переплетение растений, которые, быть может, некогда обтягивали весь тоннель – превращали его в подобие лесной тропинки, проложенной через густые заросли индийских джунглей.

Дважды на пути встретились алтареподобные камни с различимой свастикой из жёлобов, должно быть, служивших чем-то вроде протоков для горящего масла. Максим осторожно проводил по ним пальцами – выдавливал чёрную пожухлую слизь, чувствовал шероховатую поверхность камня. Гадал об их истинном назначении.

И чем дальше они уходили по тоннелю, тем спокойнее становилось Максиму. Он пропустил Аню вперёд, а сам ощупывал стены жёлтым лучом фонарика, старался выхватить что-то необычное и, обнаружив очередной различимый узор, невольно замедлялся. Тянулся к нему. Будто надеялся уловить тихое журчание его древности. Отдавшись воображению, старался взглядом рассеять туман времени, проникнуть через его вековые наслоения – и увидеть это место от первых дней строительства до печальных дней обветшания, когда вдоль ещё живых барельефов бежал последний из жрецов. Весь закутанный в шафрановые одежды, он уносил пожитки или храмовый ларец, полный реликвий и до сих пор не разгаданных тайн. Какие воспоминания хранила его память, о чём он думал? По какой нелепой прихоти божества или блаженного святого был вынужден прятаться под землёй, какие мантры читал и почему в итоге оставил святилище?

Максим забыл подозрения и страхи. Забыл Сальникова и прочих людей Скоробогатова. Теперь шёл так неспешно, задумчиво, будто оказался в доме своего детства и хотел сполна насладиться его увяданием – потешить себя грустью неотвратимого взросления. Ане приходилось подгонять Максима. Его видимая рассеянность взволновала её не меньше, чем влажный мрак тоннеля. А потом они увидели лестницу – одну из тех, что вели вниз, в чертоги подземного и сейчас затопленного храма.

Максим замер.

Не мог пошевелиться.

Его мысли затягивало туда, в узорчатый растрескавшийся портал, по чёрным от грибка ступеням, сквозь тёмные воды, вглубь забытой древности. Максим понимал, что храм давно обследован, что Шустов и Сальников вынесли всё ценное и не упустили ни единого прохода, куда только был способен пробраться человек, однако не мог сопротивляться наваждению – с необоримым трепетом думал о подводных анфиладах, о заросших водорослями божествах и пусть вскрытых, пусть разграбленных, но всё же чарующих в своей таинственности алтарях. Окончательно потерялся в сумбуре непривычных чувств и фантазий. Так бы и стоял тут, позабыв о возможных опасностях.

– Макс! – Голос Ани отрезвил. Она навела на него фонарик айфона. – Ты чего там?

Пришлось тряхнуть головой, чтобы прийти в себя. И тогда Максим отшатнулся от лестницы. Страхи и подозрения вернулись с прежней силой.

– Идём! – Максим нагнал и обогнал Шмелёвых.

Шёл быстро, лишь мельком смотрел под ноги. Легко, не замедляясь, перепрыгивал узкие трещины в полу. С пренебрежением отворачивался от других спусков в затопленный храм. Не обращал внимания на барельефы и резные углубления в стене. С каждой минутой шёл всё быстрее. Уже готов был бежать, когда за спиной, не меньше чем в тридцати метрах от себя, опять услышал Анин голос.

Остался собой недоволен. Зажмурившись, сжав кулаки, отругал себя за метания по тоннелю. Дождался Шмелёвых и теперь старался идти с прежней осмотрительностью, не отставая от друзей и не порываясь их опередить.

– Как там Кристина? – на ходу промолвила Аня. – Думаешь, она в порядке?

– Её зовут Лиза, – отозвался Максим.

– Никак не привыкну… Лиза. Странно, ей оба имени подходят.

– Если она захочет, ей подойдёт любое имя.

– О чём ты?

– Из неё получилась бы хорошая актриса, вот о чём.

– Понимаю. И всё же она помогла нам. – Аня шла рядом с Максимом и время от времени поворачивалась, чтобы взглянуть на брата и подсветить ему дорогу.

Дима неловко опирался на бамбуковую палку, неудобную и совершенно не годящуюся для таких прогулок, однако шёл молча, ни на что не жаловался.

– Ну да, отпустила на свободу, – кивнул Максим. – Как белых голубей с базарной площади в Пудучерри.

– Что?

– Да так… В общем, главное не забывать, что у Лизы были свои причины сделать это. Она сама сказала, что это в её интересах. Какими бы её интересы ни были.

Судя по неловкому молчанию, Аня хотела спросить о чём-то ещё, и Максим догадывался, о чём именно. Но, к счастью, она не стала продолжать. Максим поторопился сменить тему:

– Чувствуешь?

– Что?

– Вонь. Раньше пахло сыростью и плесенью. А теперь пахнет канализацией.

– Это плохо?

– Это чудесно.

– Я серьёзно! – Аня ткнула Максима в плечо.

Они стали шутя пререкаться, тихо смеялись, а потом Аня вспомнила, куда именно выводит тоннель, и приободрилась. Их цель была близка.

«Что бы ни происходило, не доверяй своим друзьям». Максим неожиданно вспомнил слова Лизы. «Не доверяй, если хочешь жить». Зачем она это сказала? Очередной спектакль? В Москве ей удалось раззадорить Максима, он тогда начал подозревать всех подряд. Неужели Лиза думала, что ей удастся сделать это опять? Она не могла быть настолько наивной.

Максим едва отмахнулся от этих размышлений, когда его настигла ещё более пугающая мысль: Скоробогатов, спрашивая о загадке глобуса, упомянул девять подсвеченных светодиодами названий. Алеутские острова, Убераба, море Росса и другие, из которых в итоге сложился «Ауровиль». Девять… А ведь Максим в клушинском лесу сказал Лизе, что их получилось шесть. Не хотел рисковать. Подстраховался. Теперь не мог понять, как Скоробогатов узнал правду. О тайне глобуса было известно только Шмелёвым. Максим никому, даже маме, о ней не написал. Конечно, Скоробогатов мог оговориться… Нет, такой человек так просто не ошибается. Да и совпадение получилось слишком уж удачным.

«Не доверяй своим друзьям…»

– Может, наконец объяснишь, куда мы отправимся из Пудучерри? – неожиданно спросил Дима. Его первые слова с тех пор, как они зашли в тоннель.

Максим заметил настороженный взгляд Ани. У них с Димой были все основания задать этот вопрос, и всё же Максим промолчал. Не потому, что поверил предостережениям Лизы. Просто решил повременить. Для начала нужно было добраться до аэропорта. Там он расскажет Шмелёвым, как именно решил очередную загадку отца.

Постепенно тишина развеяла Димин вопрос. Будто его никогда и не произносили вслух.

– Уже близко, – прошептал Максим.

Тяжёлый запах канализации усилился. Аня прикрыла лицо рукавом. Спуски к подземному храму, размытые барельефы и битые статуи остались позади. Тоннель сузился, а потом и вовсе оборвался проломом в стене. Здесь когда-то был тупик. Как и предупреждала Зои.

Дальше открылся проход, некогда проделанный отцом и Сальниковым, уводящий к поверхности земли. Не больше двух метров в высоту и полутора метров в ширину, укреплённый деревянными балками, он шёл изгибами, то и дело обходя массивные глыбы серого камня. По бугристым стенам тянулись чёрные жилы проводов. С потолка свисали забранные в решётку фонари зеленоватого силикатного стекла – давно потухшие и к тому же поросшие грибком.

Вонь стала нестерпимой. Казалось, ещё десяток метров, и они вылезут в котлован общественного туалета, однако проход никак не заканчивался, более того, стал закладывать ещё более причудливые изгибы, а под конец вовсе устремился вглубь: нырнул замысловатой дугой, провёл через просторную каменистую лакуну и вновь задрал направление почти отвесно вверх. Пришлось подниматься по осыпáвшимся земляным ступеням – скреплявшие их доски изгнили, превратились в тёмно-зелёные наслоения, мгновенно поддававшиеся под ногами Максима.

Лестница была короткой, ступеней на двадцать, и всё же они провозились на подъёме чересчур долго. Аня шла первой. Максим старался идти за ней след в след. Сложнее всего пришлось Диме, который дважды ронял самодельную трость и был вынужден цепляться за покатые стены. Максим помог ему преодолеть последние ступени и с облегчением обнаружил, что дальше проход стал горизонтальным, вывел к стальной двери, запертой изнутри на проржавевший засов.

Дверь, огласившая их появление хриплым стоном, вывела на узкий бортик крытого железобетонного канала, в котором неспешно текла канализационная речка – её испарения, тошнотворные, удушающие, казались осязаемыми. Аня попыталась что-то сказать, но захлебнулась в вони и даже пошатнулась от нахлынувшей дурноты.

Направо канал уводил в неразбавленную темноту, и Максим, спрятав фонарик в рюкзак, без сомнений повёл всех по бортику налево – туда, где проглядывало дневное солнце. Аня и Дима, зажав нос ладонями, без вопросов последовали за ним.

Вскоре бетонные плиты потолка закончились. Внутрь хлынула духота раскалённого воздуха, и канализационные испарения стали не просто удушающими – от их ядовитых разливов начали слезиться глаза.

Потребовалось пройти ещё сотню метров вдоль речки по заваленной гниющими отходами бетонной дорожке, прежде чем Максим обнаружил стальную настенную лестницу. Дима, одурманенный миазмами, взлетел по ней с непривычной для него проворностью. Максим принялся помогать Ане. Ей даже не пришлось одолевать брезгливость – подгоняемая приступами тошноты, она без сомнений прижималась к грязным прутьям лестницы. Вынужденная цепляться единственной здоровой рукой, поднималась натужно, отчаянными рывками.

Выбравшись вслед за Шмелёвыми, Максим сквозь морок раскалённого воздуха увидел, что они оказались на пустыре, больше напоминавшем свалку. Кое-где возвышались самодельные шалаши из досок и жестяных щитов – убогие островки посреди моря взрытой земли, разбросанных тряпок и пластика. В стороне играли едва одетые, чёрные от обжигающего солнца дети. Заметив появление незнакомцев, они разразились радостными криками, но подбегать ближе пока не решались.

Не осталось никаких сомнений: Зои сказала правду. Тоннель вывел за границы Зелёного пояса.

– Идём. – Максим без промедления направился к видневшимся неподалёку домам.

Открытое пространство пугало. Если Салли догадался разместить тут хотя бы одного наблюдателя, ему не составит труда заметить троих иностранцев. Они неуверенно пробирались через свалку. Словно сейнер, ведущий чаек над сытным кильватером, увлекали за собой ораву кричащей детворы. До ближайшего дома оставалось не меньше двадцати метров, а им уже сигналил наиболее расторопный из околачивавшихся тут моторикш. Впрочем, это было весьма кстати.

Максим сказал довольному индийцу отвезти их в Пудучерри – туда, где можно сразу пересесть в такси. Рикша начал было настаивать, что и сам без всяких такси выполнит всю необходимую работу, но Максим его оборвал:

– Езжай!

Втроём с Аней и Димой они кое-как уместились на единственной пассажирской лавке, и водитель направил вперёд по пыльной улице свой подвижный трёхколёсный автомобильчик, укрытый жёлтой полиэтиленовой крышей и почти полностью лишённый боковых стенок. В лицо задул сухой горячий ветер, но запах канализации до сих пор сопровождал их. Взглянув на Аню, Максим сообразил, что теперь они сами источали это зловоние. Аня с унынием осматривала свои льняные брюки, частично порванные и полностью перемазанные в грязи, паутине, слизи и канализационной ржавчине. Глядя, как она пытается привести себя в порядок, с каким ужасом стряхивает с рукава налипшую мокротную жижу, а потом тайком вытирает её о лавку, Максим не сдержал улыбки.

Через пятнадцать минут они добрались до Пудучерри, и рикша указал им на базарную площадь. Городская суета успокаивала, здесь было легко укрыться за мельтешением пёстрых одежд.

– Мы ещё не выбрались, – напомнил всем Максим. Соблазн поверить в собственную безопасность был слишком велик.

Они только подъезжали к стоянке, где одно к другому жались десятки пронумерованных такси, когда Максим вдруг уловил там, в толпе, знакомое лицо. Мимолётное узнавание, не более того. Максим мог ошибиться, увидеть отражение собственных страхов. И всё же не хотел рисковать. Подавшись вперёд, вцепился в плечо рикши. Перепугал его своим поведением и заставил немедленно остановиться.

– Ты чего? – обеспокоенно спросила Аня.

– Выходим! – скомандовал Максим, выскочил на улицу и потянул за собой Диму. – Быстро!

Среди таксистов ему привиделся Сатунтар, привязывавший Максима к колонне, а затем оставленный сторожить снаружи и в допросе не участвовавший. Это был сикх лет тридцати пяти, с традиционным синим тюрбаном, при этом с коротко стриженной бородой и одетый во вполне современные чёрные брюки и фиолетовую рубашку. Максим толком не запомнил его лицо, однако сикхов, даже таких осовремененных, в Пудучерри было немного, и одного синего тюрбана хватило, чтобы вернуть Максима к уже позабытой пульсации глубинного страха.

– Сейчас… – Максим задержался, чтобы расплатиться с рикшей.

Непослушные пальцы никак не хотели подцепить в рюкзаке кошелёк, а потом Максим вновь посмотрел на таксистов и теперь уже точно знал: это Сатунтар. Тот самый. И Сатунтар смотрел на него. И торжество в его глазах парализовало Максима.

Всплеск отчаяния и гнева.

Максим возненавидел себя. Сам был виноват в этом промахе. Расслабился и позволил рикше приехать в центр города – туда, где их могли поджидать. А Сатунтар уже шёл через толпу напрямик к Максиму. И за ним следовали два незнакомых индийца. Все трое смотрели на Максима.

– Назад! – закричал он.

Шмелёвы испуганно переглянулись. Ещё не поняли, что происходит. Затем Аня вскрикнула – Максим в спешке дёрнул её за больную руку. Сейчас было не до извинений.

– Они тут! Быстрее!

Затолкал всех обратно на пассажирскую лавку. Запрыгнул сам.

– Давай! – приказал рикше ехать вперёд.

Наконец нащупал кошелёк. Выхватил из него стопку новеньких купюр, каждая по сто рупий. Не меньше двух тысяч рупий сразу. Махнул ими перед лицом обомлевшего рикши и с остервенением снова крикнул у него над ухом:

– Давай!

Глава тринадцатая. Погоня

Больше подгонять рикшу не потребовалось. Увидев деньги, он рванул с места и тут же влился в пёстрый дорожный поток.

Сатунтар и двое других индийцев поспешили назад, к тому месту, где они стояли раньше. Максим с удивлением подумал, что сикх отказался от погони, а потом увидел, как тот распахнул дверцу старого вишнёвого «фольксвагена». От такой машины не уйти даже сáмому расторопному моторикше.

Максим повернулся к присмиревшим Шмелёвым. Аня побледнела. С жадным вниманием смотрела ему в глаза. Страх и отчаянная надежда, что Максим ошибся.

Нет, не ошибся.

– Туда! – Максим просунулся вперёд к рикше и теперь указывал ему, куда ехать. – Быстрее! Пять тысяч, если быстро! – Выбирал самые простые слова, чтобы индиец его наверняка понял. – Пять тысяч!

Можно было не повторять. Рикша рванул наперерез движению. Под гудки десятка машин и окрики пешеходов ворвался в указанную Максимом торговую улочку.

Нужно было затеряться в кварталах. Единственная надежда.

Улочка оказалась узкой, три метра в ширину, и запруженной, однако первое время рикша ехал легко, не сбавляя скорости.

Максим оглянулся. Вишнёвый «фольксваген» застрял на базарной площади, не смог проскочить так же ловко.

Перекрёстки через каждые сорок-пятьдесят метров. Жаркая тысячеголосая сеть. Так тесно, что у всех припаркованных мотоциклов загнуты зеркала заднего вида.

– Туда! – Максим дёрнул рикшу за плечо.

Свернули.

Потом ещё раз.

Петлять, прятаться. Только не останавливаться.

Уличный лабиринт. Мягкая гниль под колёсами. Домá в три-четыре этажа стояли плотно друг к другу и в такой тесноте казались высокими, нависали над дорóгой пёстрыми флагами вывешенного белья. Между домами – узкие проёмы, по колено заполненные помоями. Чёрные черви водосточных труб. Смрад, заглушаемый курением благовоний. В проёмах пошире на отходах паслись коровы и свиньи, мочились одетые в дхоти мужчины, в поисках свежих отбросов бродили нищие.

– Туда!

Максим всматривался в каждый поворот. Искал возможное укрытие. Старался выбрать наименее предсказуемый путь.

Движение замедлилось. Не протолкнуться.

По обе стороны очередной улочки тянулись выцветшие вывески магазинов. Мастерские, пекарни, табачные, скобяные и галантерейные лавки. В таких не спрятаться.

В сером углу открытого помещения на корточках сидел старик. Притулившись под вентилятором, штопал тканое полотно. Над ним, в той же комнатушке, на притолочном навесе в ещё большей тесноте сидел индиец помоложе – что-то записывал в толстую тетрадь с жёлтыми страницами, перебрасывал косточки деревянных счётов. Дальше по улице – торговцы чаем, стряпухи, мастера по чинке велосипедов.

– Туда!

На углу торговец соками раскручивал ржавые колёса давильной машины. Подпихивал под них стебли сахарного тростника, и пенистая белая жидкость стекала в одноразовый стаканчик. Тут же пропаривали рис, чистили фрукты, давили лимонад из крохотных зелёных лимонов и кипятили чай в широких чёрных котлах.

Каждый дом выходил на улицу конторкой, где можно было поесть, починиться, постричься, подновить посуду, одежду. На тротуарах вырезáли из покрышек черные шлёпки, сшивали лубочные книжки, жгли толстые сигары дешёвых благовоний.

Многоцветное мельтешение. Непрекращающийся гул, сотканный из криков, гудков, лязга и музыки, которая выплёскивалась из дребезжавших колонок.

И ни одного намёка на укрытие. Каждая из конторок казалась Максиму слишком очевидным выбором – Сатунтар, конечно же, заподозрит её в первую очередь.

– Туда! Давай! Быстрее!

Они окончательно увязли. Множество пешеходов. Ещё больше мопедов, мотоциклов, мотороллеров и велосипедов. Здесь же плелись коровы и козы. И почти ни одной машины.

Максим высунулся, посмотрел назад. «Фольксваген» давно пропал. И всё же он мог быть поблизости. Нельзя останавливаться.

С грязных балконов свешивались голые ноги – серая кожура стоптанных пяток. В окнах стояли женщины – до глаз закутанные в домашний платок, в сари, в полупрозрачной накидке… Смеялись, переговаривались с соседками на других балконах. Обычная городская жизнь.

Ехали слишком медленно. После очередного поворота угодили в затор.

– Всё! – Максим хлопнул рикшу по спине.

Торопливо выставил на улицу Аню и Диму. Судорожно отсчитал условленные пять тысяч и приказал рикше, особо не рассчитывая на его послушание, ехать до конца улицы.

Затем повёл всех назад, к тёмному проходу в одном из домов.

Проход вывел в замкнутое и задымлённое помещение. В нём пахло гарью и хлебом. Растрескавшиеся стены тонули во мраке. Ни ламп, ни свечей.

Максим шагал насторожённо, оборачивался к Ане и Диме, просил их не отставать. Вскоре увидел красные горнила. В карминовом сумраке появились рабочие. Одни сидели возле печей, другие возились с громоздкими сковородами, на которых кипело масло. По углам тоже сидели индийцы, однако их занятия не удавалось разглядеть. Приходу чужаков никто не воспротивился. Каждый занимался своим делом, лишь изредка бросая на Максима и Шмелёвых усталые, безучастные взгляды.

Несмотря на тяжёлый едкий жар, Максим решил, что лучшего укрытия им не подыскать. Сбросил Димину сумку возле заполненных хлебными лепёшками корзин и сказал, что нужно затаиться.

Обливаясь потом, уселись на липкий пол и приготовились ждать.

Максим представил, как Сатунтар отыщет рикшу и за каких-то сто или двести рупий узнает, где именно тот высадил странных пассажиров. Наведается сюда в сопровождении десятка индийцев. Устроит обыск. Найдёт беглецов – напуганных, взмокших и задыхающихся в печном угаре. Впрочем, Сатунтар мог обойтись без рикши: расспросить местных жителей, узнать о трёх белокожих иностранцах, столь поспешно углубившихся в хлебопекарню. Их появление не могло пройти незамеченным. И чем глубже Максим вдыхал шершавые испарения, тем крепче становились страхи.

Прошло не меньше получаса безмолвного ожидания, когда Аня вдруг прошептала ему на ухо:

– Кажется, Диме дурно. – Помолчав, добавила: – Я тоже тут долго не смогу.

Максим помедлил. Не знал, какое решение принять. Затем встал:

– Уходим.

Оказавшись на улице, они обнаружили, что небо начало пропитываться вечерней серостью. Следовало дождаться полной темноты, прежде чем в открытую расхаживать по городу, однако Максим решил больше не прятаться. Спросил у торговца тростниковым соком, где тут найти такси. Из его ломаного ответа понял, что нужно идти прямиком до большой улицы – минут десять-пятнадцать. Максим бросил торговцу десять рупий и зашагал в указанном им направлении.

На ходу, не торгуясь, купил три лёгких шарфа: два оранжевых с мантрами, стилизованным изображением Шивы и один синий с такими же мантрами и Ганешей. Набросили шарфы на плечи. Надеялись так отчасти смешаться с толпой.

Максиму всюду мерещились вишнёвый «фольксваген» и синий тюрбан сикха. В каждом крике угадывались угроза и призыв схватить беглецов. И только в подступившей ночной темноте страхи наконец ослабли.

Несмотря на заверения торговца, они не меньше получаса брели по однообразно суетливой улочке, прежде чем вышли из тесных кварталов на простор открытого проспекта. И там Максим обнаружил, что движение перекрыто.

Весь проспект, от тротуара до тротуара, был залит оранжевым шествием шиваитов. Местные жители отмечали возвращение паломников, готовились с размахом возвестить окончание долгого праздника. Оставалось ненадолго затеряться в общем веселье, а потом сесть в первое попавшееся такси из тех, что стояли на стекавшихся к проспекту улицах.

Максим уверенно повёл Шмелёвых вперёд.

Погружаться в самую гущу шествия не решились. Старались держаться ближе к тротуару.

Женщин в процессии не было. Только босоногие мужчины и юноши. На ходу, оскалившись в ликующей улыбке, они приветствовали друг друга. На тротуаре местами возвышались чёрные стены динамиков, поставленных один на другой, общей высотой в два или даже три метра. Перед ними неизменно корчились паломники – в конвульсивной, надрывной пляске. Нет лиц. Только красные выпученные глаза. Истерика полоумного счастья. В грохоте не удалось бы расслышать собственный крик. Проходя шагах в пяти от таких стен, Максим чувствовал, как вибрация рвущейся наружу музыки буквально толкает его в бок, словно порывы ураганного ветра. Сердце дрожало в такт неразборчивым песнопениям и басовым ударам. Максиму становилось дурно, а индийцы безостановочно плясали под самыми динамиками, даже руками задевали защитную сетку пульсировавших диффузоров.

Небольшими островками встречались деревянные времянки, с которых всем бесплатно разливали манговый сок и раздавали рис с овощами в одноразовых тарелках из прессованных банановых листьев.

Максима хватали за одежду, звали присоединиться к трапезе, предлагали купить кубик гашиша или пакетик марихуаны. Максим раздражённо отмахивался. Взяв Аню за руку, старался защитить её от назойливого внимания индийцев, крикнул Диме, чтобы он тоже оградил сестру. Однако вскоре осознал, что им всё равно не удастся противостоять всеобщей неистовой любвеобильности. Скользкие пальцы, перепачканные соком и чем-то ещё не менее липким, в равной степени успевали пройтись по телу как самого Максима, так и Шмелёвых. Босоногие юноши настойчиво тянулись к ним, звали не сопротивляться, пригубить их пластиковые бутылки и раствориться в иступлённом веселье. Ярко-оранжевый поток неукротимо продвигался через город в поисках освящённых статуй Шивы, перед взором которого паломники надеялись до конца истощить себя в непрекращающейся агонии счастья.

Максим заметил жёлтую машину такси. Старенький индийский «амбассадор». Заторопился к нему. Не глядя на водителя, запустил Диму на переднее сидение, к панели с пёстрой мозаикой из многоруких божеств и бородатых наставников. Потом захлопнул дверь за Аней и сел возле неё с другой стороны. Праздничное громыхание отдалилось.

– Как рука?

– Терпимо. – Аня, обессилев, положила голову Максиму на плечо.

Таксист предупредил, что придётся объезжать процессию, из-за чего любая дорога будет в два, а то и в три раза дольше обычной. Максим понимающе кивнул. Затем, поразмыслив, сказал:

– Вези в аэропорт Ченнаи.

– Ченнаи? – удивился водитель, однако спорить не стал и явно обрадовался неожиданной возможности подзаработать: им предстояло проехать не меньше ста пятидесяти километров.

– Мы едем в другой город? – тихо спросил Дима.

– В Пудучерри нас ждут. Салли теперь наверняка распорядился ловить нас по всем вокзалам и аэропортам.

– Понятно.

– Езжай! – крикнул Максим замешкавшемуся водителю, и тот, радостно закивав, повёл машину прочь от громогласного веселья.

– Может, наконец скажешь, куда мы полетим? – всё так же тихо спросил Дима.

– Теперь скажу.

Максим чувствовал, что больше нет смысла утаивать то, как ему удалось решить очередную задачку отца. Он сделал это вчера утром, когда ждал открытия банка, – сидел в уличном кафе и рассматривал иссушённые тела запряжённых в телеги рикш. Над ними возвышался рекламный плакат. «Тропический отдых на гребне волны». Максим всматривался в изображённый на плакате остров Шри-Ланка, так похожий своим контуром на каплю воды. Всматривался долго, настойчиво. Угадывал что-то знакомое, однако никак не мог понять, что именно. А когда понял, всё в одно мгновение встало на свои места – щёлкнули шестерёнки прежде застопоренного механизма, который избавился от мешавшего ему заусенца и пришёл в движение.

Подставка под глобус, как и обещал Шустов-старший, оказалась ключом. Причём двойным. Она не только открыла тайник в заброшенном доме отца. Она стала дополнительным указателем. И ведь Дима был близок к решению, часто говорил, что подставка вырезана в необычной форме: «Сергей Владимирович мог сделать её квадратной, или круглой, или треугольной. А он вырезал этакую грушу со всеми выступами и неровностями».

– Нет, Дим, – вслух сказал Максим. Поймал его взгляд в зеркале заднего вида. – Это не груша. И не капля. Это остров.

Подставка в точности воспроизводила береговую линию Шри-Ланки, прежде называвшейся Цейлоном. И, глядя на рекламный плакат с фотографиями счастливых туристов, шезлонгов и синих труб аквапарка, Максим только удивлялся, как не подметил этого раньше.

– Помнишь Тапробану из «Города Солнца» Кампанеллы? – продолжал Максим. – Там ведь в комментариях о ней написано: таинственный остров в Индийском океане. На Тапробане Мореход нашёл своё идеальное государство. И добавил, что оно лежит на экваторе.

– Шри-Ланка выше экватора, – заметил Дима.

– Да. Но на старинных картах его линия проходила как раз через Цейлон. Ошибочно, конечно, но проходила. А Кампанелла видел только эти карты, ориентировался по ним. Так что его Город Солнца стоял именно на Шри-Ланке. А теперь вспомни надпись на подставке из-под глобуса.

– Civitas Solis.

– Да. Отец подстраховался. На случай, если мы решим, что Тапробана – это, например, Суматра. Оставил конкретное указание – силуэт острова. Чтобы уж точно не ошибиться.

Такси выехало за город, и теперь у обочины проплывали сумрачные поселения бедняков. Тут ничто не напоминало о празднике шиваитов. Дима долго всматривался в опустевшие и сейчас беспокойно дремавшие улицы, обдумывал услышанное, а потом спросил:

– Значит, Сергей Владимирович оставил книгу только из-за этого? Из-за одного слова? И странно…

– Что?

– Судя по маске и глобусу, твой папа обычно давал более точные указания. Мы вообще могли не обратить внимания на эту Тапробану.

– Во-первых, что касается книги, я не уверен, что она окончательно сыграла свою роль. Она может быть таким же двойным ключом, как и подставка. Вот только мы этого не узнаем. Потому что книги у нас нет.

Максим подумал о своей трусости. Ему ничто не мешало рискнуть: задержаться в Ауровиле, вновь проникнуть в офис к Салли, воспользоваться помощью Зои и обыскать его комнату – что угодно, только бы найти украденный «Город Солнца». Да, Кампанеллу, скорее всего, забрал Егоров, но ведь сохранялся шанс, что книга временно досталась именно Сальникову, а в ней действительно могла быть скрыта ещё одна не менее важная деталь.

Водитель первое время с любопытством слушал необычную для него русскую речь, а теперь заскучал. Включил музыку. По-индийски сумбурную, но, в общем-то, не идущую ни в какое сравнение с какофонией на праздничном проспекте.

– А во-вторых? – напомнил Дима.

– Во-вторых, отец и с Кампанеллой оставил довольно точное указание. Мы не должны были упустить Тапробану.

– О чём ты?

– «Оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну». Помнишь?

– Разумеется.

– А первую фразу из «Города Солнца» помнишь?

– Ну так… В общих чертах.

– «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания», – на память процитировал Максим. – Это слова Гостинника. Следом Мореход рассказывает о путешествии по землям Тапробаны. Понимаешь? Отец, наверное, думал, я сразу пойму его подсказку. А я не понял. Хотя это очевидно. Совпадение в словах явное. Получается, отец просил рассказать ему о поездке на Шри-Ланку, то есть, по сути, просил туда отправиться. Обещал, что там я узнаю его тайну. Как видишь, всё действительно указывает на остров.

– Да уж… – Дима выглядел растерянным. – А что там, на Цейлоне?

– Не знаю. Судя по всему, нужно найти место с фотографии отца.

– А дальше?

– Воспользоваться подсказкой. «Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога». Может, отец своими ногами на плитке намекнул, что он сам будет там. А может, так иносказательно назвал себя богом.

– Серьёзно?

– Не знаю… На месте разберёмся.

Максим устало следил за ночной дорогой, слушал переливчатую мелодию из магнитолы, смотрел, как под зеркалом заднего вида покачиваются длинные сандаловые чётки. Чувствовал, что ему передаётся сонливость Ани, но запрещал себе спать. Знал, что должен быть настороже.

Чуть позже Дима с неожиданным напором выдохнул:

– И ты молчал?

– Что?

– Они… мучили нас. Связали, размахивали ножом и… А ты молчал?

– А что я должен был говорить?

– Всё! – Дима так дёрнулся на сидении, что напугал водителя. – Про эту вонючую Тапребану, про…

– Тапробану, – спокойно поправил его Максим.

– Как скажешь! – огрызнулся Дима.

Прежде он никогда так себя не вёл. Конечно, иногда злился, однако его злость всякий раз оказывалась безвредной. Дима часами проповедовал что-нибудь гневное, но легко поддавался иронии, уступал спокойствию Максима. А сейчас злоба в его голосе была искренней и неукротимой.

– Ты думаешь, они бы нас сразу отпустили? – спросил Максим. – Сказали бы спасибо, устроили бы нам прощальный ужин при свечах, так?

Дима не ответил. Скрестив руки, уставился на дорогу. Даже в зеркало заднего вида не заглядывал.

– И вообще, вам пора домой. На Шри-Ланку я полечу один. Повеселились, и хватит. Тебе ещё летнюю практику проходить.

Дима и тут промолчал.

– Мы летим с тобой, – сквозь дрёму сказала Аня. – Ты знаешь, почему мы здесь.

«Теперь я уже не уверен».

– К тому же мы не оставим тебя. Ты без нас не справишься.

– Справлюсь, – буркнул Максим. Не совладав с собой, добавил: – Лучше, когда всё зависит от тебя. Никто не тормозит, не подставляется. Никто не хнычет.

– Нет, – протяжно зевнула Аня. – Ты неправ. И знаешь это. А если не знаешь, просто поверь мне. Не справишься. Мы теперь в одной связке.

Максим усмехнулся. Аня говорила так тепло, спокойно, что холод раздражения постепенно отступил.

– От меня пахнет? – уже совсем тихо, засыпая, спросила Аня.

– Что? Да. Пахнет. Подземельем и канализацией.

– Жуть. И шляпку оставила… А Цейлон – хорошо. Давно хотела там побывать. Разбуди, когда приедем.

Глава четырнадцатая. По следам паломников

Когда царь Рама, седьмое воплощение бога Вишну, задумал перебраться на остров Ланка, ему и его армии обезьян пришлось спуститься к южному берегу Индостана. Там он медитировал три дня, после чего приказал воде затвердеть. Бог моря не ответил царю. Тогда Рама, разъярившись, вонзил в воду свои копья, и всё живое в ней погибло. Ужаснувшись, бог моря предстал перед Рамой и объяснил ему, что не властен над законами природы: «Единственное, что я могу сделать, это помочь твоим солдатам построить дамбу». Рама приказал обезьянам собрать на берегу самые крупные камни и брёвна. Бог моря возвёл из них дамбу, по которой войско Рамы перебралось на Ланку – и принесло его жителям смерть и страдания.

Максим прочитал эту историю в бортовом глянцевом журнале. Им с Аней и Димой, к счастью, не пришлось медитировать, бросаться копьями и выстраивать монументальные дамбы. Достаточно было купить билет на самолёт и без тревог за полтора часа добраться до крохотного городка Негомбо. Заплатив в аэропорту две тысячи ланкийских рупий за такси, они провели в дороге ещё полтора часа и наконец оказались в Коломбо, ланкийской столице.

Аня, несмотря на боль в руке, взяла на себя дорожные заботы. Ещё в Ченнаи уговорила всех выбросить пропахшие канализацией вещи, помыться в туалетной комнате, а затем переодеться в новую одежду, которую сама же выбрала в одном из магазинов аэропорта. Максима возможное появление Сатунтара и других людей Скоробогатова беспокоило значительно больше неприятного запаха, однако он признал, что чистые джинсы и футболки помогут им не привлекать внимания.

В Коломбо Аня сама подыскала гостевой дом в посольском квартале. Сторговалась с хозяйкой на пять тысяч ланкийских рупий за одну комнату с тремя кроватями и уговорила её не вносить в гостевую книгу их настоящие имена – подумала, что такая предосторожность не помешает. И прежде чем Максим с Димой успели осмотреться в доме, Аня расспросила хозяйку о наиболее интересных местах в городе, после чего показала ей на телефоне фотографию из тайника в Ауровиле. Ничего не добилась, однако своим деятельным настроем взбодрила остальных.

Позавтракав, отправились в поликлинику. Рентген выявил у Ани поперечные переломы со смещением. Были повреждены сухожилия и кровеносные сосуды мизинца. Безымянному пальцу досталось чуть меньше. Кроме того, хирург посетовал на неудачную шину из прямой деревянной планки: был риск укоротить сухожилие, а значит, лишить мизинец прежней подвижности.

Из поликлиники Аня вышла с гипсом на левой руке, на две трети скрывавшим её предплечье, и обещанием полного восстановления пальцев через пять-шесть недель. Кажется, это обещание больше успокоило Диму с Максимом, чем саму Аню, которая и без того ничем не выдавала беспокойства.

Убедившись, что Аня обходится без обезболивающих, увидев, как она покрывает гипс чернильными узорами – такими же витиеватыми, как и те, что украшали дом Зои, – Дима наконец ожил. Перед сном даже вспомнил любимого Конрада Лоренца:

– У сильно вооружённых видов эволюция выработала инстинктивный запрет применять всю свою силу во внутривидовых стычках. Понимаешь?

– Понимаю. – Максиму было не до Лоренца, однако он чувствовал, что должен помочь Диме, поддержав разговор.

– Иначе они бы просто перебили друг друга. Можешь назвать это моралью. Чем сильнее животное, тем крепче у него мораль. Особенно когда побеждённый сородич сдаётся, показывает покорность и не отвечает агрессией.

– Ты это к чему?

– К тому, что у слабых видов такой врождённой морали никогда не было. Зачем? Если у тебя нет мощных когтей, клыков и… вообще ты больше жуёшь траву на лугах, то тебе и сдерживаться ни к чему. Так вот люди-то всегда были слабыми. Мы никогда не относились к сильно вооружённым видам. А потом произошёл скачок. За какую-то тысячу лет мы рванули от мечей и луков к ядерным и водородным бомбам.

– Какую-то тысячу лет?

– Ну, для эволюции это немного. В итоге мы стали самым вооружённым видом на Земле. А мораль осталась на прежнем уровне. Инстинктивный запрет убивать себе подобных у нас просто не успел выработаться. Весело, правда?

Максим не нашёл, что сказать в ответ. Только с сожалением посмотрел на Аню. Понимал, почему Дима вдруг взялся объяснить или даже оправдать человеческую жестокость.

Ночью Дима ворочался, стонал, несколько раз будил Максима сдавленным криком. Его мучали кошмары. Должно быть, он вновь и вновь возвращался в подвал с обезумевшим Сальниковым и распростёртой на столе Аней. И всё же, когда за завтраком Максим спросил: «Что тебе снилось, Митрофанушка?», Дима с вялой усмешкой ответил: «Гадость всякая. То вы, маменька, то вы, папенька», – и это было верным признаком скорого выздоровления. Дима теперь все силы отдавал загадке, оставленной Шустовым-старшим.

«Города Солнца» они лишились. Надеялись, что книга в самом деле исчерпала своё значение, и сосредоточились на фотографии, которую Аня, к счастью, успела переснять на телефон. Кроме того, не забывали о третьей части из зашифрованного письма – вслед за словами об оковах мира и путешествии за тайной отец написал: «А вместо крови прольётся вода». Пока что в этих словах Максим угадывал не больше смысла, чем в надписи на фотографии: «Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога».

Аня тем временем решила отпраздновать Димин день рождения. С утра успела обойти аптеки посольского квартала – купила ему новенькую платановую трость, затем повела всех в ресторан на побережье. Максиму ресторан и праздничный торт показались излишними, однако он не спорил – видел, что Дима всё равно ни на мгновение не забывал о фотографии.

Они не знали, с какой стороны взяться за решение загадки, поэтому принялись наугад читать всё о Шри-Ланке: о местах, которыми интересовались паломники, об островных богах, чьи ноги могли каким-то образом прославиться отдельно от прочих, чуть менее божественных конечностей. Искали фотографии храмов, святых мест, статуй и просто исторически значимых городов – в надежде подметить площадь или дорогу с такими же каменными плитами, как и те, на которых стояла беспалая стопа Шустова.

– «Народ – идолопоклонники и никому дани не платит. – Дима вслух цитировал Марко Поло, пока Аня изучала меню в ресторане. – Ходят нагишом и прикрывают одни срамные части… Едят молоко, мясо и рис… Люди тут немужественны, слабы и трусливы. Случится надобность, они нанимают воинов в других странах и у сарацин».

– Ничего про стопы? – Максим загрузил себе в букридер несколько подобных текстов и сейчас просматривал их с не меньшим вниманием.

– Ничего… – Дима ковырял мизинцем трещинки на губах, нервно подёргивал себя за волосы. Его тёмные кудри за последние месяцы так отросли, что теперь падали на лоб и лезли в глаза. Выглядел он как никогда взъерошенным.

– «Страшно носиться думой по этим вечно зелёным, мрачным лабиринтам, где бродят бесчисленные стада слонов, где свирепые тигры рыскают по влажным джунглям и где змеи скользят в ананасовых кустарниках», – теперь Дима цитировал князя Салтыкова, побывавшего на Цейлоне в середине девятнадцатого века.

– Дим, читай про себя, – Максим нехотя отвлёкся от ридера.

– «Безмолвие прерывается стукотнёй тамтама, раздающейся в чаще лесов, потому что нередко в самой неприступной густоте их сокрыты таинственные храмы, где отправляется первобытный буддизм во всей своей странности», – Дима с упрямством в голосе процитировал ещё один отрывок.

Изучение подобных текстов, равно как и туристических сайтов, ничего не принесло, и остаток дня прошёл в напряжённом недовольстве.

В гостевой дом возвращались пешком. Дима зачитывал Ане цитаты, рассказывал ей о заинтересовавших его святых местах, а Максим, устав от тщетных попыток найти хоть какую-то зацепку в истории Цейлона, наблюдал за жизнью города. В конце концов, отгадка могла прийти спонтанно, как это случилось в Пудучерри.

Шри-Ланка во многом отличалась от Индии. Улицы в Коломбо не пахли гниющими отходами и туалетом. Дороги не были усыпаны мусором, дорожное движение казалось упорядоченным. Ни одного пешего рикши, запряжённого в двуколку, только такси и автомобильчики моторикш, которые здесь называли тук-туками, – куда более опрятные, с удобными скамейками и полиэтиленовыми боковыми стенками.

Аня уговорила Максима спуститься к городскому пляжу, и теперь они шли вдоль узкой песчаной отмели, поглядывая на тесный рой воздушных змеев, на купавшихся в океане ланкийцев. Среди сотен отдыхавших тут людей не было ни одного, кто бы решился снять рубашку или штаны. В воду все заходили целомудренно – исключительно в одежде, и никто не отплывал от берега, только барахтался в прибое и радостно визжал под напором сумбурных волн.

Местные жители были похожи на индийцев и всё же во многом от них отличались. В Коломбо Максим почти не видел женщин в сари, мужчин в дхоти, не заметил ни одного нищего в саронге. Ланкийцы не ограничивали себя традиционной одеждой, да и сама жизнь тут всё-таки была чуть более раскрепощённой. В Индии девушки всегда усаживались на мотоцикл боком, не прикасаясь к спине водителя и при любом повороте рискуя соскользнуть на дорогу. Здесь же, в Шри-Ланке, Максим таких причуд не заметил. Сесть на мотоцикл расставив ноги и прижавшись к водителю было обычным, не постыдным делом для местных женщин.

На фонарных столбах возвышались пеликаны: поочерёдно подставляли ветру светло-серые крылья, довольные, поводили массивным клювом и беззаботно гадили тёмными струями. Раньше такая картина непременно развеселила бы Диму. Однако сейчас он даже не обратил на неё внимания.

Посмотрев на Диму, Максим невольно вспомнил, как тот странно повёл себя в плену. Связанный, охотно передавал Шахбану всё, что с ними приключилось в доме Шустова. Тогда они ещё ждали в номере, не знали, что их поведут в подвал другого здания, и Дима легко, почти с радостью объяснял устройство скрытого замка, герконовой ловушки, значение «оков мира». С улыбкой рассказывал, как они изучали «Город Солнца» и какие там описаны брачные порядки. Его поведение удивляло и одновременно с тем успокаивало. Происходящее тогда казалось Максиму недоразумением, банальным розыгрышем. А потом они увидели глаза прибежавшего Сальникова, и всё изменилось. Дима по-прежнему оставался разговорчив, но теперь в его беззаботном тоне отчётливо звучал страх. Он растерянно косился на Шахбана, будто не верил, что тот при всей его медвежьей грозности способен на действительную жёсткость.

Когда в подвале раздались первые гудки скайпа, Максим сразу заподозрил, что его ждёт разговор со Скоробогатовым. Представлял себе, как Аркадий Иванович, словно Марлон Брандо из «Апокалипсиса сегодня», будет прятаться в тенях – безумный и по-животному властный, а на деле увидел сухопарого мужчину в пиджаке и краповом галстуке с зажимом, с полысевшей головой и тоненькими, едва приметными усами. И такая во всём его образе была усталость, такое видимое безразличие и даже уныние, что Максим поначалу заподозрил обман. Не верилось, что этот человек и есть Скоробогатов – тот самый, кто распорядился напасть на отчима, пытать Шульгу, похитить, а затем убить Погосяна.

Позже Максим понял, что ленивая безмятежность Скоробогатова объяснялась его непоколебимой уверенностью в собственной силе. Ему не было нужды, подобно Сальникову, надрывно выкрикивать угрозы и так утверждать свою власть. Аркадий Иванович спокойно говорил, что сделает, а потом делал это. И если к Салли с Баникантхой Максим испытывал лишь ненависть и отвращение, то сам Скоробогатов действительно внушал ему страх. Страх настолько глубокий, что Максим не мог его отрицать. Никто прежде не заставлял его чувствовать себя настолько беспомощным.

Максим тряхнул головой. Не хотел возвращаться ко всему, что испытал в подвале того заброшенного дома. Только позволил себе вспомнить странные слова Лизы о дневнике Затрапезного: «Не пытайся его прочесть. Даже не открывай. Так будет лучше для тебя и твоих близких». Судя по всему, Скоробогатов нанял отца, как раз чтобы разобраться с этим дневником. В нём могли быть зашифрованные или просто путаные указания на какой-нибудь артефакт. Шустов справился с поставленной задачей, но в последний момент сбежал. Заодно прихватил дневник: «Скоробогатов последний дурак и всё испортит».

Но что там можно испортить? Или отец не захотел делиться сокровищами? Решил всё присвоить себе? Тогда о каком великом знании он говорил маме? И почему с тех пор так и не объявился? А главное, почему Лиза сказала, что дневник погубит Максима, как однажды погубил Шустова-старшего? Неужели она в самом деле решила, что богатства, какими бы фантастическими те ни были, смогут настолько увлечь Максима, что он, подобно отцу, пожертвует близкими, друзьями, даже самим собой? Да будь там, в дневнике Затрапезного, хоть трижды указан подлинный путь в Эльдорадо или ко всем награбленным богатствам конкистадоров, Максим не задумываясь отдал бы его Скоробогатову и предпочёл бы скорее забыть всю эту историю.

А если нет никакого дневника? Очередная уловка, ещё один странный ход в запутанной партии, которую разыгрывали Лиза с её отцом? Зачем она вообще отпустила их? И зачем дала телефон, которым Максим так и не захотел воспользоваться? «Считай, это в моих интересах» – не самое понятное объяснение.

Максим в задумчивости остановился. Заметил, что Аня фотографирует купавшихся в прибое школьниц – они позволили себе разуться и теперь с криками убегали от волн, ничуть не беспокоясь из-за того, что их белые школьные юбки и рубашки с широкими отложными воротниками давно промокли. Рядом с ними, по пояс в воде, стоял учитель – полностью одетый, даже не снявший очки. Смотрелось это нелепо, но школьницы, кажется, были довольны таким купанием.

– Дим, ты ведь что-то раскопал про Затрапезного. – Максим встал у лотка с мороженым, подзывавшего покупателей тремя зацикленными мультяшными нотами. – Не расскажешь?

Прежде Дима устроил бы целый спектакль, заставил бы выслушать бесконечные отступления, ремарки, принялся бы терзать Максима наводящими вопросами и шутками. Теперь же молча передал ему телефон с вордовскими конспектами из Исторической библиотеки. Ноутбук остался в Ауровиле, и Дима вынужденно обходился без него.

– Собираешь материал? Всё думаешь написать статью?

– Может быть. – Дима пожал плечами.

Конспекты пришлось читать на ходу – когда Аня вела всех по берегу и потом, когда в итоге взяла такси до гостевого дома. Из Диминых записей складывалась любопытная история.

Затрапезные были богатыми купцами, уже в семнадцатом веке владели множеством лавок по всему Ярославлю – торговали крашениной, коробейными и красильными товарами. Наиболее прославленного из Затрапезных, Ивана Максимовича, лично отметил Пётр I. По его рекомендации Иван Максимович ещё в молодости отправился на учёбу в Голландию, где семь лет изучал полотняное дело, а вернувшись домой, стал руководителем Ярославской полотняной мануфактуры.

Затрапезный сполна оправдал надежды императора, впрочем, не обошёлся без государственной помощи: бумага и коломянка, то есть прочная льняная ткань, изготовленные на его заводах, частично освобождались от пошлин, а в царствование Анны Иоанновны по именному указу императрицы все рабочие Ивана Максимовича были навечно закреплены за принадлежавшими ему фабриками.

– Навечно…

– Да. Навечно. – Дима сразу догадался, что именно вызвало у Максима такой ужас. – А это тысячи людей. Только что были свободными, а тут раз – и крепостные.

– Вы о чём? – поинтересовалась Аня.

Максим пересказал ей уже прочитанные сведения и зачитал выписанную Димой цитату из истории Ярославской мануфактуры:

«И кого среди них не было: и шведы, и поляки, и чухонцы, и саксонцы, и „черкасской породы“, и поповы души, и „ректорские дети“, и дети „церковников“ всевозможных наименований, были даже один или двое „дворянских сыновей“, видимо, поступивших на мануфактуру ради куска хлеба».

– Самое интересное, – добавил Дима, – что потомки этих крепостных продолжали работать на мануфактуре вплоть до революции, то есть почти два века.

– Жуть какая-то, – Аня поёжилась. – Что там дальше?

Максим теперь изредка зачитывал вслух наиболее важные фрагменты.

Далее из Диминых конспектов следовало, что на тридцатые годы восемнадцатого века пришёлся расцвет Затрапезных. Мануфактура Ивана Максимовича насчитывала более двухсот станов, почти шесть тысяч рабочих и мастеров. Кроме производства полотен, от грубых до самых тонких и дорогих, Затрапезные занимались выпуском шёлковых и шерстяных тканей, скатертей, салфеток. У них были своя красильня, бумажная фабрика, маслодельня, были свои лесопильный и кирпичный заводы. Иван Максимович занял бóльшую часть внутреннего полотняного рынка в России, даже начал поставлять свою продукцию за рубеж, что для отечественного «манифактора» было делом исключительным.

В тридцать втором году у Ивана Максимовича после четырёх дочерей наконец родился сын – Алексей.

– Это уже наш Затрапезный? – спросила Аня.

– Да. – Максим ненадолго отвлёкся от телефона. – Тебе эта история ничего не напоминает?

– О чём ты?

– Ну, все эти мануфактуры, девиз Затрапезных «Слава трудом рожденна», то, как Иван Максимович стремительно поднялся…

– Ты про Скоробогатова? Напоминает, – призналась Аня.

– Это ещё что! – усмехнулся Дима. – Читай дальше. Там самое весёлое в конце.

Максим вернулся к телефону. Прочитал, что Иван Максимович умер в сорок первом году, когда его сыну едва исполнилось девять лет. Алексей Иванович оказался единственным наследником всего состояния Затрапезных. Из-за его малолетства производственные дела временно перешли к матери, а затем – к мужу одной из старших сестёр, некоему майору Лакостову.

Лакостов добился опекунства над Алексеем Ивановичем, а в дальнейшем сделал всё, чтобы избавиться от него, единолично завладеть мануфактурой и прочим имуществом Затрапезных. К борьбе за власть подключились мужья трёх других сестёр Алексея Ивановича. Далее следовала путаная история, из которой Дима выписал главное: Лакостову и другим зятьям удалось отослать юного наследника сперва в Нарву, а затем в Ригу и попутно споить его маму до полнейшего безумства.

– «Вдова Затрапезного мечется как бешеная, потому что всегда пьяна: кусает, дерёт, кидается ножами, вилками и всем, что попадётся под руку, и таким образом мешает проходить на фабрику, – прочитал вслух Максим. – Мастера, заискивая ея милости, пьют постоянно с нею вместе».

– Чудесно, – без улыбки отозвалась Аня.

Однако Лакостов и остальные просчитались, потому что за границей Алексей Иванович умудрился не только получить хорошее образование, но и свести неплохие знакомства с мануфактурщиками других стран. Под конец он так окреп, что по собственной воле вернулся в Россию и сумел как-то враз избавиться от всех сторонних претендентов на богатство Затрапезных.

Дальше последовал резкий и вполне традиционный для этой семьи подъём. Алексей Иванович отладил работу мануфактуры, вернул ей былую прибыльность, а в шестьдесят втором году переехал из Ярославля в Москву, где и выкупил у Шаховских особняк на Пречистенке – тот самый, что тридцать лет спустя изобразил Александр Берг на своём загадочном полотне. В особняке Затрапезный отпраздновал назначение в статские советники. Тогда же Пётр III назначил Алексея Ивановича одним из директоров московского отделения Государственного банка.

– Пока всё хорошо, правда? – с задором спросил Дима и этим напомнил себя прежнего, каким он был ещё месяц назад.

– Я бы сказал, идеально, – согласился Максим.

– Читай дальше.

В шестьдесят третьем году Алексей Иванович принял в своём ярославском доме новоиспечённую императрицу Екатерину II, лично показал ей владения своей мануфактуры, рассказал о промышленных процессах и полностью заручился её поддержкой. Всё в самом деле шло идеально. А потом наступил шестьдесят четвёртый год, и жизнь Затрапезного изменилась.

Алексей Иванович провёл несколько месяцев в заграничных разъездах. Тут Диме не удалось отыскать ничего конкретного. Известно только, что, вернувшись в Москву, Алексей Иванович резко отошёл от дел, а на следующий год и вовсе принялся распродавать имущество. В первую очередь избавился от Ярославской мануфактуры – гордости всего рода. Причём уступил её за шестьдесят тысяч рублей, то есть почти в четыре раза ниже реальной стоимости.

На этом Затрапезный не остановился. К началу семидесятых он продал все мало-мальски ценные владения, в том числе ярославский дом, где ещё не так давно гостила императрица. Наконец почти за бесценок отпустил особняк на Пречистенке – тот перешёл к московскому магистрату, а затем на аукционе был выкуплен Архаровым, о котором Максим уже слышал от мамы.

Для чего вдруг Затрапезному потребовалось столько денег, Дима не выяснил. Только узнал, что в семьдесят втором году Алексей Иванович окончательно уехал из Москвы и больше в Россию не возвращался, а последние распоряжения по его имуществу приходили письменные: поначалу из Испании, затем из Перу. Более того, на следующий год Затрапезного признали погибшим. Своих детей у него не было, так что тут постарались непрямые наследники – в надежде сберечь последние крупицы некогда внушительного состояния. Алексей Иванович ещё шесть лет, оставаясь в Перу, пытался оспорить это решение. Наследники, судя по всему, сумели всё обставить так, что ещё живого Затрапезного приняли за самозванца и никаких прав ему не вернули. Ну а после семьдесят девятого года намёков на дальнейшую историю Алексея Ивановича не сохранилось.

Последнее упоминание о нём зафиксировано в «Окладной недоимочной книге подушного сбора Ярославского казначейства»: «Оного Затрапезного и написанных за ним людей никого в Ярославле не сыскано, и где находятся – неизвестно». Там же указано, что за Алексеем Ивановичем числилась недоимка в сорок два рубля.

– Не сыскано, и где находятся – неизвестно… – Максим в задумчивости передал телефон Диме.

Они уже вернулись в гостевой дом и теперь ждали, когда хозяйка приготовит им ужин. Сидели за деревянным столом во внутреннем дворике и слушали неловкие попытки хозяйской дочери осилить «Лунную сонату».

– Теперь это точно напоминает Скоробогатова, – вздохнул Максим. – И все ниточки уводят в Перу. Безумие. И Затрапезный, и Скоробогатов вдруг ни с того ни с сего распродают свои заводы, под корень срезают многолетнюю карьеру и несутся к берегам Южной Америки. Добавь сюда ленивцев и всяких филодендронов Берга…

– Ну, Скоробогатов-то ещё никуда не уехал, – возразила Аня.

– Однако купил в Лиме несколько компаний, – напомнил Дима.

– Причём любопытно получается. – Максим записывал в блокнот основные даты и события из Диминого конспекта. – Затрапезный перевернул свою жизнь после того, как пожил в Европе. Возможно, как раз в Испании. Значит, узнал там нечто такое, что, по сути, свело его с ума. И это ладно. Может, он просто в мать пошёл и спустил состояние на пьянки.

– Хорошие пьянки на такие-то деньги.

– Но Скоробогатов! – Максим в растерянности отложил ручку. – Он-то куда? Получается, прочитал дневник Затрапезного и тоже тронулся? Прошло два с половиной века, а он вдруг побежал по его следам туда, в Перу? Чего ради?

– Сокровища? Какое-нибудь перуанское Эльдорадо? – предположила Аня.

– Глупо, – не согласился Максим. – У них с Затрапезным уже были свои Эльдорадо. И не призрачные, а вполне реальные, без всяких конкистадоров. Денег им хватало.

– Ну, чего хочет тот, у кого много денег и власти? Ещё больше денег и ещё больше власти. – Дима разминал левое бедро после долгой прогулки по берегу.

– Сделай это эпиграфом к своей статье. – Максим умолк, увидев, что хозяйка несёт из кухни столовые приборы. Потом тихо добавил: – Вот так. Начал богатейшим мануфактурщиком, а закончил банальным должником. Ещё и смирился с тем, что похоронили при жизни.

«Получается, и мой отец лишился рассудка как раз из-за тайны Затрапезного? – Этих мыслей Максим не озвучил. – А главное, Лиза уверена, что и я с лёгкостью поддамся их безумию. Не пытайся его прочесть. Даже не открывай. Да что там такого?!» Неудивительно, что Лиза – тогда ещё Кристина – с заметным оживлением отреагировала на имя Затрапезного, когда Максим впервые вычитал его в письмах краеведа.

Перед сном Максим впервые за долгое время заглянул в электронную почту. Обнаружил несколько писем от Димы с настойчивым призывом сообщить, куда он делся и что планирует предпринять. В последнем письме, отправленном за два дня до того, как сами Шмелёвы оказались в Индии, Дима умолял хотя бы намекнуть ему, как решается загадка глобуса: «Ведь ты её решил, правда? Иначе не исчез бы вот так». Максиму это не понравилось. Вспомнился недавний разговор про глобус и горький осадок подозрений. «Что бы ни происходило, не доверяй своим друзьям».

Ещё больше писем было от мамы. Она убеждала Максима остановиться, не усложнять и без того сложную ситуацию, однако играла по правилам – не написала, где они с Корноуховым сейчас живут, и ни словом не обмолвилась о событиях последних месяцев. Максим коротко написал ей, что у него всё хорошо. «Есть шанс, что скоро вернусь».

Максим действительно верил, что история, в которую их затянула картина Берга, близка к завершению. Верил, что фотография беспалой ноги Шустова выведет их на дневник Затрапезного или на самогó отца. Оба варианта были хорошими. Вот только следующий день вновь оказался бесплодным.

– Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога, – отчаянно повторял Максим. Значение надписи по-прежнему оставалось непонятным. Он вновь и вновь читал о паломнических местах в Шри-Ланке, о расположенных здесь статуях, рассматривал в интернете снимки их ног, однако ни одна стопа – мраморная, базальтовая или деревянная – так и не привлекла его внимания. Дима тем временем окончательно углубился в исторические тексты. А потом Аня без причитаний и напряжения за один-единственный вечер самостоятельно решила загадку фотографии Шустова-старшего.

Аня давно предложила пройтись с фотографией по туристическим агентствам. Максим опасался, что Скоробогатов воспользуется оригиналом снимка и каким-то образом выследит беглецов, однако под конец уступил – Аня пообещала ему, что будет осторожна, даже сочинила историю о погибших родителях, которые перед её зачатием побывали в паломничестве по святым местам Шри-Ланки.

– Погибли в автокатастрофе, – с непритворной грустью репетировала Аня. – И в память о родителях я хочу повторить их паломнический путь. Вот только в семейном архиве указаны не все названия. Зато сохранились фотографии.

– М-да, – поморщился Дима. – История так себе. Не сработает.

Но история сработала.

Аня уговорила Максима отпустить её одну. К вечеру вернулась с новеньким горчичным рюкзаком «Дженспорт», который купила себе взамен сумки, оставшейся в Ауровиле, и с билетами до посёлка Далхуси. Обошла четыре туристические конторы и в последней встретила турагента, который сразу признал каменные, плотно пригнанные друг к другу плиты с фотографии Шустова.

– Он сам был там несколько раз, – довольная, отчитывалась Аня. – Оказывается, это чуть ли не главная буддийская святыня на острове.

– Какая? – с сомнением в голосе спросил Дима.

– Пик Адама.

– Что… Там нет никаких статуй! Мы сто раз смотрели. Крохотный монастырь на горе. И какая-то глупая легенда про души солдат, которые превращаются в бабочек и потом летят туда.

– Да, – кивнула Аня. – Поэтому пик Адама также называют Саманалакандой. То есть «горой бабочек». А ещё называют Шрипадой, что означает «священный след».

– След… – прошептал Максим.

– Монастырь там построили на сáмой верхушке вокруг святилища, а в центре святилища – углубление в граните, которое буддисты считают отпечатком стопы Будды.

– Отпечаток стопы…

– Индусы утверждают, что след оставил Шива, а христиане и мусульмане считают, что отпечаток оставил Адам перед изгнанием из Эдема. Поэтому пик и назвали пиком Адама. Так что мы искали не те стопы. Речь шла не о статуях!

– Если так… Это объясняет, почему к стопе бога нужно подняться, а не опуститься, – Максим возбуждённо расхаживал по комнате, изредка останавливаясь, чтобы выглянуть в окно, будто опасался увидеть там людей Скоробогатова. – А этот турагент, он точно сказал, что плиты…

– Да, Макс, они с пика Адама. Я же говорю, он там был несколько раз. Туда вообще каждый год идут тысячи паломников. Только сейчас у них там не сезон, с автобусами туго, поэтому добираться будем на машине, – Аня ещё раз показала билеты из агентства. – Так быстрее и надёжнее.

– И куда мы в итоге едем?

– Далхуси. Это в глубине острова. Оттуда начинается тропа на вершину.

– Когда отправляемся?

– В десять утра.

Глава пятнадцатая. Пик Адама

В десять утра выехали от гостевого дома на потрёпанном «форде-транзите» с раздвижной дверью. Первое время увязали в дорожных пробках – они не прекратились даже за границей Коломбо. Вдоль кюветов монотонно тянулись кварталы, из-за плотности которых один город казался неотделимым продолжением другого. Когда же они миновали Ависсавеллу, пейзажи за окном изменились. Теперь селения встречались реже и в них не было прежнего единообразия: особняки с богатой отделкой перемежались неказистыми тростниковыми хижинами, сараями, а порой и вовсе землянками с куцыми садиками на крыше. Купные пальмовые рощи сменялись ячейками рисовых полей, одни из которых ещё были затянуты зеленью, а другие превратились в опустошённые пруды.

Дорога вела в глубь Шри-Ланки, и джунгли за обочиной с каждым километром становились всё более дикими, густыми. Аня с восторгом показывала Максиму и Диме на одинокие статуи Будды, которого ланкийцы изображали каким-то уж чересчур женственным и пухлым, а потом «форд» свернул к Далхуси – дорога окончательно сузилась, повела на подъём петлями серпантина.

Следующие двадцать километров Аня разглядывала заросшие вершины гор, серебристые перья водопадов. По склонам ближайших холмов простирались чайные поля, расчерченные серыми полосами каменных лестниц. В полях под надзором нескольких мужчин работали женщины с полипропиленовыми мешками, закреплёнными ободком на макушке и покрывавшими почти всю спину – в них сборщицы однообразными движениями закидывали чайные листья.

Здесь, в горах, чаще встречались женщины в сари и мужчины в дхоти. Иногда попадались ланкийцы, одетые в шерстяные шапки и накидки, при этом разгуливавшие по асфальту босиком.

Всю дорогу ехали молча, и только на подъезде к Далхуси Дима зачитал отрывок из Афанасия Никитина, ещё в пятнадцатом веке написавшего: «А Цейлон же есть немалая пристань Индийского моря, а в нём на высокой горе отец Адам. Да около него родятся драгоценные камни, рубины, кристаллы, агаты. Родятся также слоны, а продают их на локоть, да страусы – продают их на вес».

– На высокой горе Адам, – задумчиво отозвался Максим. – Отец, конечно, не мог выбрать местечко попроще.

– Тут действительно важная святыня. – Дима не отрывался от телефона. – К твоей стопе бога люди идут уже много веков. Вот у Марко Поло за два века до Никитина: «Есть тут очень высокая, крутая и скалистая гора. Взобраться на неё можно только вот как: привешены к горе железные цепи, и пристроены они так, что по ним люди могут взбираться на гору. Говорят, на той горе – памятник Адама, нашего прародителя; сарацины же рассказывают, что тут могила Адама, а язычники – памятник Сергамона боркама».

– Сергамона чего? – не поняла Аня.

– Будды Шакьямуни, – пояснил Дима и больше не добавил ни слова.

Далхуси оказался тихим и в летний сезон отчасти заброшенным посёлком. Отелей в нём стояло едва ли не больше жилых домов, всюду виднелись многоязычные вывески, однако сейчас тут стыла монастырская отрешённость. Первые паломники начинали съезжаться к пику Адама лишь в ноябре.

За каких-то пять часов пути прибрежная жара сменилась горной влажностью и прохладой. Воздух здесь был прозрачным, напоённым зелёным привкусом цветения, однако ни слонов, ни страусов, обещанных Афанасием Никитиным, не нашлось, как, собственно, и другой живности – разве что тощие собаки с опаской перебегали через улицу.

Аня взяла на себя выбор гостиницы. Заселила всех в довольно дорогой номер – трёхместный, обеспеченный чистыми простынями, горячей водой и пологами противомоскитных сеток. К счастью, Максим, забрав из тайника отцовские деньги, теперь не переживал из-за высоких цен.

К семи часам стемнело. Гóры вокруг посёлка за несколько минут погрузились в глухой мрак, а небо ещё долго оставалось светлым, будто подсвеченным искусственно.

Максим не дал никому отдохнуть. Заявил, что этой же ночью они отправятся на вершину.

– Так безопаснее всего. Пойдём с фонариками.

– Ночью? – ужаснулся Дима.

– Во-первых, до пика проложена лестница. Не заблудимся.

– Ну да, я читал. Пять с половиной тысяч ступеней через джунгли!

– А во-вторых, ты останешься здесь.

Максим был, конечно, прав – подъём для Димы стал бы непреодолимым испытанием, и всё же следовало сказать об этом чуть более мягко, ненавязчиво. Диму такой запрет лишь раззадорил. В итоге они с Максом поругались.

– Если хочешь помочь, ложись в кровать и отдыхай. Сейчас это лучшее, что ты можешь для нас сделать. – Максим вышел из номера; даже не объяснил, куда направился.

Оставшись наедине с братом, Аня постаралась смягчить его недовольство, но в итоге сделала только хуже. В последние дни она, пожалуй, была навязчиво заботливой: чувствовала, что в заботе о других надёжно прячется от мыслей о Шахбане и Салли. Вот и сейчас Аня первым делом напомнила Диме о противомалярийной таблетке, затем подготовила ему подставку для ноги. Конечно, шаткий табурет с подушкой не мог заменить ортопедическую конструкцию, с которой брат спал в Москве, однако должен был отчасти смягчить отёк.

Видя, как сестра, вынужденная делать всё преимущественно одной рукой, устраивает табурет на его кровати, Дима разозлился ещё больше. Аня готовилась выслушать очередную отповедь, однако брат просто замкнулся, не сказал ни слова. Отбросив трость, встал возле окна – назло себе и остальным отказывался отдохнуть после долгого пути. Уж лучше бы он разразился привычной тирадой.

К десяти часам вернулся Максим. Принёс бесформенные жутковато-серые свитера, налобный фонарик, новые батарейки для фонарика, оставшегося от Зои, дождевики, баночки репеллента и сразу шесть литровых бутылок воды.

Ужинать спустились на первый этаж и ели в полном молчании, даже не обсуждали предстоявшую вылазку. Только слушали, как из дома через дорогу доносится заунывное пение мантр, судя по всему, записанное на плёнку и теперь зацикленное в бесконечном повторении.

Из гостиницы Аня и Максим вышли в полночь. Дима стоял возле окна, уткнувшись в телефон, и не ответил, когда сестра с ним попрощалась. Аня даже подумала остаться с братом, опасаясь, что он сделает что-нибудь глупое, например, попробует тайком увязаться за ними, но потом увидела, как Максим закрывает дверь на ключ, и отчасти успокоилась.

Фонарики поначалу не включали. Они помогли бы миновать камни и выбоины, но одновременно с тем лишили бы общего обзора, а Максим боялся заплутать на поселковых улочках. Темнота, едва разбавленная лунным светом, пугала непроглядностью, однако глаза постепенно привыкли к ней и научились различать общие контуры дороги. Аня шла осторожно, строго следуя за Максимом, в точности повторяя его витиеватую траекторию.

Ночь обманывала и потому таила опасность. Мох на камнях казался мягким песком, скрипучая галька – грязью, листья превращались в лоскуты влажных тряпок. В такой путанице можно было не рассчитать следующий шаг, угодить в глубокую лужу – промочить кроссовки или вовсе подвернуть ногу.

Максим заранее расспросил хозяина гостиницы о горной тропе, поэтому шёл, в общем-то, уверенно, лишь иногда останавливаясь на перекрёстках. Подсвечивал фонариком указатели, поставленные тут для паломников, и без сомнений следовал нарисованным на них стрелкам.

Далхуси уже остался позади, но поблизости ещё долгое время попадались разукрашенные беседки, деревянные павильоны и настилы с тряпичными навесами. В паломнический сезон они круглые сутки жили торговой жизнью, предлагали отдохнуть и перекусить, а сейчас стояли в кромешном запустении – заколоченные или частично обвалившиеся.

При луне удавалось рассмотреть лишь основание ближайших гор. Пик Адама, как и прочие вершины, уходил в глубь чёрного бугристого неба, и Аня не могла даже представить, насколько долгим будет восхождение. Знала, что их ждёт утомительная череда пяти с половиной тысяч ступеней, но вскоре убедилась в относительном значении этого, казалось бы, точного числа: и сами ступени попадались гигантские, до полуметра в высоту, и промежутки между ними порой растягивались на десятки, а то и сотни шагов.

Аня с Максимом полностью оделись ещё в гостинице и теперь поплатились за это – быстро взмокли на подъёме и должны были раздеться. Спрятали свитера и дождевики в однолямочный рюкзак Максима – свой рюкзак Аня оставила в номере, – однако тут же угодили в мягкое облако дождевого буса, то переходившего в едва различимую влажную пыль, то крепнувшего до настоящей мороси. Пришлось вновь натягивать дождевики, а следом поддевать и свитера из-за усилившегося ветра. Левый рукав Аня поначалу держала пустым, а теперь, сняв поддерживающую косынку, продела в него загипсованную руку.

– Уверена? – спросил Максим.

– Да. Так удобнее.

То и дело встречались аляповатые и в ночной темени зловещие статуи Будды. Некоторые были подсвечены прожекторами, отчего, как ни странно, становились ещё более пугающими. Аня предпочитала держаться от них подальше, равно как и от громоздких изваяний Ганеши. Самый большой Будда – глянцевый, с розовыми губами и надменно-полузакрытыми глазами – лежал на боку перед парадными вратами. Именно здесь, на высоте сотни пройденных ступеней, было торжественно обозначено подлинное начало горной лестницы.

Чем выше они поднимались, тем более запущенной оказывалась тропа. Ступени оставались такими же массивными, способными в ширину вместить не меньше семи человек, однако среди них всё чаще попадались проломленные, вздыбленные, а порой и вовсе расщеплённые в мелкую дресву.

Аня, поворачивая голову, выхватывала из мрака раззявленные пасти брошенных павильонов, деревянные остроги туалетных кабинок и рекламные растяжки, давно отсыревшие и теперь висевшие нелепой ветошью. Одинокими надолбами возвышались алтари с керамическими божками и подставками для благовоний.

К концу второго часа подъём ненадолго прекратился, вывел к угловатому плато с буддийским монастырём, подсвеченным слабыми лампами и спрятанным в круге из сотен цветочных горшков. Даже в полумраке листья и бутоны привлекали внимание необычной пестротой окраса. Из колонок, закреплённых под крышей одного из монастырских зданий, доносился заунывный рокот горлового пения и уже привычное бормотание мантр.

– Нам не сюда? – без особой надежды спросила Аня.

– Нам на самый верх, – усмехнулся Максим. – Если устала, можешь подождать здесь.

– Ну да, конечно! – Аня ускорила шаг и включила налобный фонарик, будто боялась, что Максим незаметно ускользнёт от неё в темноте.

После монастыря подъём стал заметно круче. Ступени теперь лепились одна к другой, а нависшая над ними мрачная растительность окончательно накрыла лестницу ночными джунглями, в которых кто-то щёлкал, свистел, стрекотал, принимался надрывно трещать, а затем вдруг затихал, словно в предвкушении скорой расправы. Ане это совершенно не нравилось. Она стала замечать в густой листве тесно посаженные глазки – не то жёлтые, не то оранжевые. Боялась представить, какие там могут прятаться хищники, и старалась не отставать от Максима.

С каждым шагом их затягивало в серый туман, но потом Аня поняла, что это и не туман вовсе, а настоящее облако. Здесь не было дождя, и всё же воздух до того напитался влагой, что затруднял дыхание, пропитывал холодом одежду. Свитера больше не спасали от леденящих порывов ветра. Особенно студило спину.

Вымокли так, будто успели целиком окунуться в одну из шумевших неподалёку горных речушек. От дешёвых тоненьких дождевиков никакого толка. Аня пожалела, что не догадалась замотать гипс целлофаном. Надеялась, что он выдержит это испытание.

Управляясь по большей части правой рукой, Аня с трудом на ходу стянула волосы в хвост, перехватила их резинкой, заодно отжала. В итоге чуть не уткнулась в спину остановившегося Максима.

– Ты чего?

Максим молча снял рюкзак. К удивлению Ани, перевесил его ей на спину. Затянул потуже лямку и объяснил:

– Прикроет поясницу.

Рюкзак был довольно тяжёлый. Без него поднималось легче. Однако Максим оказался прав: теперь поясницу холодило не так глубоко.

Уже не верилось, что они куда-то придут. Так и будут брести. А потом, обессилев и околев, замертво упадут, и следившие за ними глазки жадно вспыхнут в предчувствии долгожданного сытного ужина.

– Не отставай, – позвал Максим.

Они продолжили подъём. Теперь оба шли со включёнными фонариками. Толку от них было немного. Свет легко рассеивался, едва покрывал две-три ступени. По сторонам из мрака показывались абрисы ближних деревьев. Чёрные, с уродливыми ветками, густо поросшие мхом и лишайниками, в маревном облаке они напоминали гигантские водоросли.

Обернувшись, Аня увидела позади не больше, чем впереди, и это испугало.

Лестница стала ещё круче.

Вместо ступеней – выбитые в граните уступы. Слишком высокие, слишком скользкие.

Когда Аня обернулась в следующий раз, деревьев поблизости не осталось. Джунгли пропали. Только леденящая ночная мгла и бугры бесплодного камня. Ничего не видно отвесно вверх и отвесно вниз.

– Где мы? – прошептала Аня, однако сама с трудом услышала свой слабый голос.

Ступени сузились. Теперь здесь было бы непросто разминуться даже двум путникам. А вскоре по обе стороны лестницы начались высокие металлические перила. Аня с жадностью вцепилась в них и почувствовала, как через ладонь потянуло совсем уж нестерпимым холодом. Вспомнила про цепи, описанные Марко Поло. Интересно, восемь веков назад они были такими же ледяными, как эти перила?

Максим теперь чаще оборачивался. Видел, что Аня утомилась, и дважды предлагал ей остановиться, перевести дыхание. Оба раза Аня, одолев соблазн, отказывалась.

– Идём, – на выдохе бросала она и устремлялась вслед за Максимом.

Вернулась растительность. Она была редкой, не такой высокой и уже меньше напоминала джунгли. Аня жадно всматривалась вверх, надеялась, что подъём наконец прекратится. С разочарованием заметила, как во мгле тёмным пятном проступил силуэт очередного дерева.

Ветер теперь не успокаивался ни на мгновение.

В половине пятого где-то бесконечно далеко начало вызревать солнце. Оно обмакнуло в мокрое небо свои утренние лучи, и по ночной серости, как по воде, разошлись желтоватые перья рассвета.

Рукав свитера приходилось постоянно отжимать, он втягивал в себя влагу с перил. Ладонь саднило от постоянного холода, боль ледяными иглами поднималась до плеча, но Аня теперь не могла идти иначе – одолевая очередную ступень, наваливалась на перила всем весом. Со страхом подумала, что в конце концов не выдержит постоянного движения и попросит Максима о помощи. Через мгновение различила над собой стены. Лестница заканчивалась.

Обрадовавшись, Аня поначалу замерла, а потом ускорилась – решила в последнем рывке обогнать Максима. Едва проскочив несколько высоких ступеней, задохнулась от слабости и остановилась. Максим, проходя рядом, ободряюще подмигнул ей.

– Подожди, – с улыбкой выдавила Аня. – Подожди! Я должна тебя обогнать!

– Ну-ну. Обгоняй.

– Ах ты…

Вскоре они уже стояли на подступах к горному монастырю, венчавшему Шрипаду и охранявшему отпечаток стопы – просветлённого Будды, бога Шивы или прародителя всех людей Адама. А монастырь оказался на удивление убогим, невзрачным. Будто жилой квартал, вырванный из бетонных трущоб и наскоро, почти небрежно брошенный на вершину одной из самых высоких гор Шри-Ланки.

Ни храмов, ни изваяний. Только задраенные и сейчас пустовавшие коробки одноэтажных зданий, налепленных одно к другому и освещённых красно-жёлтыми огнями фонарей.

Хватило пятнадцати минут, чтобы обойти все разноуровневые коротенькие улочки, подняться и спуститься по всем лесенкам и убедиться, что ничего примечательного тут нет. Монастырь выглядел брошенным, оставленным в запустении до паломнического сезона. Однако Максим подозревал, что в некоторых домах до сих пор живут монахи, и просил Аню вести себя как можно осторожнее.

Холод и влажность на вершине оказались ещё более губительными, чем на подъёме. Оглушительный вой ветра утомлял. Аня уже не сдерживала дрожь. И, зачарованная, следила, как над головой проносится взвесь облаков – различимая до крупинок и ржавая в свете фонарей. Не могла представить, что делать дальше. Мысли в таком холоде путались.

С каждым мгновением усиливался страх – Аня подумала, что ланкиец из туристической конторы в Коломбо ошибся, отправил их по ложному пути. Ужаснулась, представив, что все усилия были напрасными. Потом Максим повёл её к святилищу, расположенному в центре монастыря, и Аня с облегчением увидела гранитные плиты – те самые, на которых Шустов-старший некогда сфотографировал свои стопы.

– Здесь! – воскликнула Аня.

Максим не ответил.

Святилище было таким же неказистым, как и другие здания на пике Адама, разве что превосходило их в размерах. Приглядевшись, Аня поняла, что оно железобетонным коробом почти полностью укрывало скальную глыбу, на которой и было построено, – из серого цоколя местами торчали чёрные бока камня. Именно здесь, на верхушке этой глыбы, Будда перед уходом в нирвану оставил отпечаток своей ноги.

Вокруг святилища лежала ровная площадка из гранитных плит. Её окружала метровая бетонная изгородь. Калитка сейчас была заперта. Максима это, конечно, не смутило.

– Смотри по сторонам, – сказал он и перелез через забор.

Аня судорожно огляделась. Сумрачные дома показались ещё более зловещими.

Максим, помедлив, достал из рюкзака распечатанный снимок. Теперь высвечивал его фонариком и неспешно шёл вперёд. Осматривал плиты под ногами. Затем перебрался на гранитную лестницу святилища. Поднялся к запертым дверям. Убедился в надёжности замков. Спустился и принялся вновь осматривать плиты. Так ничего и не добился.

Аня прикрыла глаза. Больше не могла стоять на месте. В ужасе представила, что им придётся рыскать тут ещё несколько часов, быть может, весь день. Максим так просто не сдастся. Дождётся ясной погоды, изучит святилище при солнечном свете. А ведь они без сна почти сутки. И этот холод…

Аня, позабыв о гипсе, обхватила себя руками. Прижала одну ногу к другой. Позволила мелкой дрожи захватить тело. Почувствовала, как из глаз текут слёзы. Она была на пределе. Не могла бросить тут Максима. Должна была ему помочь. И боялась спускаться в Далхуси одна. К тому же знала, что ни за что не признается Максиму в своей слабости – лучше упадёт без чувств. Так будет проще всего. Ведь она сама во всём виновата. Могла остаться внизу, с братом. Обида и отчаяние душили её. Пришлось открыть рот и через силу вдыхать опостылевший влажный воздух.

В отчаянии с тихим стоном она стала бить ногой по бетонному полу. Из-под кроссовок полетели брызги. А потом её кто-то обнял. Аня дёрнулась, но чужие руки держали крепко, настойчиво. Это был Максим. В гуле ветра не услышала, как он вернулся.

Максим встал перед Аней, вновь прижал её к себе, при этом старался не давить на её скрещённые руки. Аня расслабилась и теперь сама подалась вперёд, прячась в тёплых объятиях. Так было спокойнее. Да и ветер тревожил чуть меньше.

– Нашёл? – прошептала она, не уверенная, что Максим услышит.

– Нет.

– Подождём солнца? – с неожиданной твёрдостью спросила Аня. Потом уверенно добавила: – Днём будет проще.

Продолжала плакать. Не могла остановиться. И только радовалась, что слёзы не заметны на и без того влажном лице.

– Кажется, мы что-то упустили, – сказал Максим ей на ухо.

Его голос, такой спокойный, глубокий и в то же время такой грустный, сам по себе сейчас успокаивал лучше любых утешений. Аня постаралась сдержать дрожь. На тело опустилась серая глухота.

– Что упустили? – прошептала Аня.

– Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога. Думаю, тут есть какая-то дополнительная подсказка. Только я не могу понять какая. Почему отец выбрал именно такую формулировку?

– Думаешь, надо было забраться сюда зимой, в паломнический сезон?

– Не знаю. Но вряд ли именно сезон делает человека паломником.

– Тогда что?

Максим вздохнул.

Вернулась дрожь. Теперь они дрожали вместе. Небо вокруг постепенно высветлялось, однако оставалось всё таким же бездонным. Мглистый колпак, спрятавший их от остального мира. Можно было представить, что они оказались на острове, затерянном во времени и пространстве, среди ледяных вод океана.

– Надеюсь, Дима не пошёл за нами, – прошептала Аня.

Максим не ответил. Стоял молча, а потом сказал, что нужно забраться в какой-нибудь из пустовавших домов и там укрыться от непогоды.

– Придётся выломать окно или дверь. – Максим стал растирать Ане спину. – Может, тут где-нибудь есть печка.

– Сейчас бы пригодились Димины отмычки.

– У меня нож Сальникова. Этого достаточно.

– А если здесь живёт твой папа? – Аню одновременно напугала и обрадовала такая мысль. – Ты же говорил, что фотография…

– Я отсюда не уйду, пока не разберусь, в чём тут дело, – оборвал её Максим. Значит, и сам об этом задумывался. Шустов-старший действительно мог быть совсем рядом.

– Истинный паломник должен побывать в святилище, – Аня озвучила неожиданное предположение.

– Что?

– Может, это означает, что Сергей Владимирович живёт там?

Аня усмехнулась. Вслух её слова прозвучали совсем глупо.

Максим отпрянул.

Аня, потеряв равновесие, развела руки. Подумала, что Максим в отчаянии ухватился за её в общем-то абсурдное предположение и собирается взломать дверь в святилище – сейчас же, немедленно, не дожидаясь, пока дневное солнце разгонит облака. Хотела остановить его и тут увидела, что Максим насторожённо смотрит в глубь монастыря.

Обернулась. На мгновение позабыла о слабости и холоде.

Дверь в один из домов была приоткрыта. В образовавшуюся щель наружу проливался маслянистый жёлтый свет. И там, за дверью, кто-то стоял. Неподвижный, отсюда неразличимый. Следил за ними.

Глава шестнадцатая. Древний обряд

Это был монах. С наголо стриженной головой, с гладкими и округлыми, как морские окатыши, щеками, с непомерно большим носом и щёлками задорных глаз. При этом субтильный; его худобу не могли укрыть даже просторные монашеские одежды.

Когда Максим приблизился к дому, дверь окончательно открылась, и тёплый свет выплеснулся на бетонную дорожку.

– Доброе утро, – неуверенно поздоровался Максим.

Монах, весь дружелюбный, с улыбкой, обнажавшей крупные, чуть желтоватые зубы, перешагнул через порог. Максим сомневался, что тут, на пике Адама, могла поджидать опасность, и всё же ни на мгновение не забывал про спрятанный в рюкзаке нож. Готовился при необходимости выхватить его. «И что дальше? Ударишь?» – «Если понадобится, ударю». – «Значит, Скоробогатов добился своего. У меня паранойя». Максим с горечью подумал, что следовало ещё в Коломбо избавиться от этого кровавого ножа, а потом усмехнулся тому, как серьёзно и сосредоточенно говорит с самим собой.

За открытой дверью проглядывала небольшая комната. Слишком контрастные, насыщенные цвета. Тёплый закуток реальности в облачной мгле, съедавшей все оттенки, кроме серого, и лишь разбавленной жёлтыми пятнами уличных фонарей.

– Мы хотели встретить восход. Слышали, это красиво, – неожиданно сказала Аня. Она старалась говорить медленно, чётко выговаривая английские слова. – Не думали, что здесь так облачно.

Хорошее оправдание их ночному приходу.

Монах понимающе кивнул. Он был закутан в шафрановую ткань традиционной кашаи, оставлявшей обнажёнными голову, шею, всю правую руку от плеча и предплечье левой руки. Порывы ветра его не смущали. К тому же он стоял босиком, ничуть не пугаясь ледяного бетона.

– Меня зовут Джерри, – сказал монах и тут же раскрыл тканый мешочек, висевший у него на запястье. Достал из него квадратный блокнот и огрызок карандаша. Что-то записал на двух белых листках, после чего вырвал их и по отдельности сложил в несколько раз.

Максим с недоумением следил за действиями монаха.

– Джерри? – одолевая дрожь, улыбнулась Аня. – Как мышонка?

Монах не ответил. Со счастливым, почти блаженным лицом протянул Ане первый листок и замер в предвкушении. Максим понимал, что нужно воспользоваться дружелюбием монаха, поэтому не мешал его игре. Готовился предложить ему тысячу ланкийских рупий за приют и горячий чай, а потом увидел, как Аня, растерянная, прочитала записку.

– Что там?

Аня отдала ему листок. Максим без интереса заглянул в него. Несколько раз перечитал написанное и почувствовал, как невольно напряглись руки. Мысли, слишком противоречивые и путанные, загомонили разом, на время оглушили. Максим так и стоял с запиской, не зная, что делать дальше.

Три простых слова. «Да, как мышонка». Печатными буквами. Ничего особенного. Обыкновенная игра. Забава скучающего монаха, судя по всему, вынужденного жить здесь в затяжном одиночестве. Вот только надпись была сделана по-русски.

– Как… – начала Аня, но монах, запротестовав, резко приблизился к ней.

Максим не успел загородить Аню, а потом увидел, что Джерри, если это действительно было его настоящее имя, вложил второй листок в открытую Анину ладонь, сжал её в кулак своими ладонями, затем ободряюще кивнул, призывая закончить начатые слова.

– Как вы узнали, что мы из России? – слабо произнесла Аня.

Монах, чуть ли не подпрыгнув на месте, издал громкое «хах», после чего, не переводя дыхание, рассмеялся тихим смехом. Отпустил Анину руку и стал ждать.

Ещё четыре слова. «Понял по вашим лицам». Джерри, довольный, отошёл назад, к двери, и жестом пригласил следовать за ним.

– Чай вскипел. Вам с молоком? – спросил он по-русски. Кажется, без акцента.

Максиму не нравилось происходившее. Едва ли по их лицам можно было понять так уж много. Джерри, скорее всего, подслушал разговор. Впрочем, они с Аней говорили так тихо, что едва слышали друг друга, к тому же ветер рассеивал их слова. Значит, Джерри уловил какие-то обрывки. Оставалось надеяться, что он ничего не заподозрил.

– С молоком, – уверенно сказала Аня.

Она была права. Для начала следовало отогреться. В конце концов, Джерри никто не мешал скрыть свои познания в русском языке, как это сделал Салли. Так что, несмотря на глупую игру с листками, монах пока не дал повода усомниться в искренности своего гостеприимства.

Комната была обставлена просто, почти бедно. Неоштукатуренные стены выкрашены в бежевый цвет. Бетонный пол местами покрыт кусками старого, имитировавшего плитку линолеума. По трём углам стояли двухуровневые нары с щуплыми матрасами. Из шести постелей застелена и заправлена была лишь одна.

– Тепло, – довольная, сказала Аня и по приглашению монаха села на пустовавший матрас, поближе к масляному радиатору. Максим присоединился к ней. Чувствовал, как оживает тело, как успокаивается дрожь в ногах, однако не позволял себе расслабиться. Пока Джерри возился с чайником, настойчиво осматривал его жилище.

Окно было завешено синим махровым полотенцем. Под окном стоял низкий холодильник, служивший одновременно обеденным столом, а в единственном свободном углу, возле входной двери, получился кухонный закуток с конфорочной плитой и громоздким металлическим чайником. От нар, на которых сидели Аня с Максимом, кухоньку отделял лист фанеры. На самих нарах вперемешку лежали разноцветные свёртки одежды. Ничего подозрительного Максим не подметил и с благодарностью принял чашку горячего чая.

Они будто оказались в герметичном отсеке подводной лодки. Утонули в глубоком облаке на высоте двух тысяч двухсот сорока трёх метров над уровнем моря. Готовились умереть. Но оказались спасены странным монахом, который теперь сидел на первом ярусе противоположных нар и с неизменной улыбкой под мясистым носом следил за тем, как они пьют чай. Аня поддерживала горячую кружку гипсом и, кажется, жалела, что не может обхватить её двумя ладонями.

Вместе с теплом пришла сонливость. Максим не отказался бы сейчас вздремнуть, однако заставлял себя вновь и вновь обдумывать своё положение. Аня тем временем развлекала монаха разговорами. Тот с радостью отвечал на её вопросы и даже попутно сделал несколько новых записей в блокноте – опять вырвал из него соответствующие листки, сложил их, однако не торопился отдавать, ждал подходящего мгновения. Непонятная глупая игра.

Оказалось, что Джерри родился в небольшом бурятском посёлке в тридцати километрах от Иволгинского дацана, долгое время учился в Индии, а теперь десятый год служил здесь одним из смотрителей.

«Девять лет, – отметил про себя Максим. – Значит, стал смотрителем в две тысячи девятом году. Когда я в последний раз видел отца. Когда он подарил мне глобус, а маме – картину Берга. И что это значит?» В раздражении сдавил пустую чашку. «Это значит, что ты сходишь с ума». Пустые подозрения отвлекали, не позволяли сосредоточиться на главной задаче.

– Ещё чаю? – Джерри услужливо забрал чашки.

– Простите, – улыбнулась Аня, – это ваше настоящее имя? Если вы родились…

Монах не дал ей договорить. Протянул листок из блокнота. На сей раз без задора, а так, будто подобные записки были естественным, чуть ли не самым распространённым способом общаться.

«Меня зовут Доржо. Но друзья называют Джерри». Аня толкнула Максима в бок и показала ему эти строки. Максим раздражённо дёрнул плечами. Сейчас ему было не до игр.

Они поднялись к стопе бога. Что дальше? Найти конкретную плиту невозможно. Они там все одинаковые. Формой и размерами отличались лишь те, что лежали по углам площадки и у подножия святилища. Фотография была недостаточно чёткой, чтобы выявить крохотные отличия. Да и что это дало бы?

– Поймёт истинный паломник, – настойчиво прошептал Максим, тщась разгадать последнюю подсказку Шустова-старшего.

После второй чашки чая тяжесть в глазах стала невыносимой. Они пропитались горячим паром. Приходилось насилу удерживать их открытыми. От тепла комнаты Максима окончательно разморило. Аню тоже клонило в сон – вопросы она задавала без прежнего задора, сквозь давящую зевоту. И только монах оставался бодрым, улыбчивым. Неудивительно. Он-то этой ночью нигде не бродил. Спал себе спокойно. И даже не подозревал, что на рассвете у него появятся гости. Или подозревал?

– Тут столько домов, – задумчиво протянула Аня. – А вы…

Джерри вновь опередил её. Игриво бросил ей сложенный листок.

«Сейчас я один. Да, бывает одиноко».

– Но здесь не всегда так спокойно, – продолжил он собственные слова в записке. – Иногда собирается много людей. Много! – Джерри со смешком хлопнул себя по колену.

– В паломнический сезон?

– Не только. Иногда здесь живут монахи. Иногда живут миряне.

– Миряне?

– Да. – Джерри вновь полез в привязанный к запястью мешочек. На сей раз вынул из него короткие зелёные чётки. Перекинул их через безымянный палец правой руки и стал неспешно перебирать большим пальцем. – Когда у вас появляется машина, вы счастливы, а потом она начинает барахлить, приходится платить за бензин, менять подвеску, стоять в пробках и платить штрафы, так?

Аня с вялой растерянностью посмотрела на Максима и с трудом произнесла:

– Так.

– Когда вы женитесь или выходите замуж, вы счастливы, а потом начинаются болезни, усталость от однообразного быта и недопонимание, так?

– Не знаю… Наверное.

Джерри хохотнул и задорно продолжил:

– Счастье не конечно. За ним часто следуют омрачения. Главное, не стоять на месте. Постоянно думать, говорить и развлекать себя новостями, переживаниями. Люди не готовы к спокойной радости. И стремятся к маленьким проблемам, к организованному и подконтрольному дефициту счастья. Он позволяет им выживать. Мало просто быть счастливыми. Когда люди сытые и здоровые, когда ещё остаётся много времени, они не знают, чем себя занять. И начинают играть в маленькие игры: искусство, карьера, любовь. А если не получается играть, впадают в депрессию. Потому что омрачения остались, а получить новую радость не удаётся. И тогда люди приходят сюда. Помогают следить за святыней. Находят удовлетворение в простом труде и в непритязательности.

– И это тоже игра? – спросила Аня.

– Да! – Джерри опять хохотнул. – Так что здесь бывает людно. Но сейчас я один.

– И вы живёте всегда здесь?

– Нет. Я живу в Канди. А здесь бываю четыре месяца в году. Так что вам повезло.

– Повезло? – не понял Максим.

– Есть кому напоить вас чаем.

– А другие монахи нас не напоили бы?

– Ну почему же? Тогда вам повезло бы встретить кого-то из них. А сейчас повезло встретить меня.

Едва договорив последние слова, монах вновь грохнул своё громкое «хах» и сопроводил его долгим смехом.

Максим встал с матраса. Почувствовал, что иначе не выдержит. Невыносимая усталость сковала движения. Тело стало податливой, разгорячённой резиной.

– А как монах из Бурятии… – Аня облокотилась на узенькую лестницу нар, говорила медленно, с трудом одолевая зыбкую сонливость, – оказался тут, на пике Адама, на Шри-Ланке, ведь…

Джерри вновь ответил запиской. Максим не стал в неё заглядывать. С такой силой сжал кулаки, что хрустнули костяшки сразу нескольких пальцев. Упрямо возвращал себя к мыслям об отцовской фотографии. Запрещал себе садиться, не хотел слушать пустой разговор Ани и Джерри.

– А вы помните свои предыдущие рождения? – Аня теперь наугад озвучивала самые нелепые из вопросов. Старалась поддержать разговор. Не дождавшись ответа, тут же добавила: – Кажется, немножко устала…

– Ложись, – заботливо предложил монах. – Вздремни, сразу полегчает.

– Спасибо. – Аня тут же опустилась на матрас. Подтянула себе под голову один из свёртков одежды. – Я спать не буду, только полежу немножко.

Две чашки крепкого чая должны были взбодрить, а подействовали как успокоительное. Возможно, Джерри добавил каких-то трав. У чая в самом деле был странный привкус. Не надо было его пить. Максим цеплялся за собственное раздражение. Оно придавало ему силы. Не сдержавшись, напрямую спросил:

– Вы действительно во всё это верите? – Вопрос прозвучал как вызов. – В переселение душ и в карму, которая определяет, переродишься ты прорабом или баобабом?

– Буддизм не говорит о переселении душ, – мягко ответил монах. Помедлил, будто оценивая, стоит ли пускаться в серьёзные объяснения, и в конце концов сказал: – Реинкарнация – это идея о непрерывности сознания, которое со временем лишь меняет физическую оболочку. Никаких душ, перелетающих из одного тела в другое. Что же до кармы… Карма означает, что наши действия неизбежно приводят к ощутимому результату, если не в этой, то в одной из последующих жизней. Будда говорил: «Как ни мала искра, она может дотла сжечь стог сена размером с гору. Даже мельчайшие капли воды в конце концов наполняют огромный сосуд». Так и наши действия, даже самые малые, в конечном счёте способны привести к великим, благим или негативным, последствиям и в том числе предопределить наше следующее перерождение.

– Ну хорошо, и вы действительно верите, что после смерти ваше сознание… обретёт другую физическую оболочку?

Джерри продолжал улыбаться и неспешно перебирать чётки. Чуть погодя ответил:

– Был такой француз. Писатель Стендаль. Слышал?

Максим кивнул.

– Его дедушка как-то спросил одного аббата, почему тот обучает ребёнка, то есть Стендаля, небесной системе Птолемея, если и сам понимает, что она ошибочна. Знаешь, что ему ответил аббат?

– Нет.

– «Да, его система ошибочна. Однако она всё объясняет и к тому же одобрена церковью».

– И… что это значит? – удивился Максим. Не ожидал услышать подобный ответ.

Джерри ответил не сразу. Его улыбка впервые ослабла, стала более осмысленной. Он теперь быстрее перебирал бусины чёток.

Взглянув на Аню, Максим увидел, что она спит, чуть подрагивает во сне, а в остальном выглядит безмятежно. Хотел разбудить её, но сдержался.

– В Америке, в маленьком провинциальном городке, как-то жил один профессор, – вновь заговорил Джерри. – Он был честным, трудолюбивым человеком. А каждое воскресенье отправлялся в казино. И там проигрывался. Понемножку. Его, в общем-то, никто не попрекал, даже жена. Потому что в том городке многие ходили играть. И многие проигрывались. И тоже понемножку. Однажды к нему приехал погостить кузен. Они давно не виделись, но были в хороших отношениях, и когда кузен узнал о воскресном увлечении профессора, очень удивился. Сказал ему: «Послушай. Ты образованный человек. У тебя замечательная семья. Зачем ты ходишь в казино? Зачем отдаёшь этим мошенникам свои честно заработанные деньги?» И профессор ему ответил: «Это единственная игра в городе».

Джерри ненадолго замолчал, должно быть, ожидая какой-то реакции от Максима. Но Максим не знал, как тут реагировать. В конце концов спросил:

– Так всё это для вас игра? За ней сюда приходят и паломники, и те люди, о которых вы говорили, которым не хватает в жизни какого-то разнообразия?

– Нет. Это не просто игра. Это единственная игра в городе.

– Не вижу разницы.

– Напрасно. – Монах широко улыбнулся.

– Хорошо. Но… ведь со временем могут появиться и другие игры. И помимо казино в вашем городке откроют… что-то ещё, – Максим из-за усталости не сумел на ходу подобрать пример. – И что тогда?

– Тогда моя жизнь изменится.

– Получается, вы сомневаетесь в своей религии?

– Конечно! – воскликнул Джерри, чем окончательно запутал Максима. – А разве можно иначе? Буддизм учит сомневаться во всём, а в своём учении – в первую очередь. Ничто не принимай на слово. Подвергни свою веру самым суровым испытаниям, иначе она не будет подлинной.

– И вы её подвергли?

– Конечно! И увидел, что закон кармы – закон причины и следствия – прекрасен в своей логичности и законченности. Поэтому я здесь.

– Почему?

– Потому что в этом есть смысл. Разве не так?

Максим дёрнул головой. Понял, что больше не выдержит ни минуты. Сонливость, ненадолго ослабленная удивлением, вернулась ещё более тяжёлой.

– А в какую игру играешь ты?

– Мне нужно выйти, – только и успел прошептать Максим, прежде чем рвануть к двери. Распахнул её, выскочил на бетонную дорожку и с жадностью вдохнул прохладу горного облака. Только сейчас, оказавшись за порогом, осознал, до чего жарко и душно в комнате монаха. Неудивительно, что их с Аней разморило.

Мысли постепенно приходили в порядок. Максим прикрыл глаза. Прислушался к оживавшему телу. Дышал глубоко, размеренно. Ещё час назад не мог бы представить, что так обрадуется возвращению в горные холод и сырость.

– Восемь часов. – Джерри вышел вслед за Максимом. – Пора идти.

– Что?

– Не хочешь мне помочь?

– Я…

Не дожидаясь ответа, монах протянул Максиму записку – последнюю из тех, что он написал в начале их разговора.

«Истинный паломник должен побывать в святилище».

Максим судорожно сжал листок в кулаке. Джерри в точности воспроизвёл Анины слова. И отчасти процитировал подсказку Шустова-старшего. Разом нахлынули прежние подозрения. Неужели монах умудрился подслушать их разговор? Или это было простое совпадение? В конце концов, монах не написал ничего исключительного.

– Я не паломник.

– Охотно верю. – Джерри, улыбнувшись, хотел положить руку ему на плечо, но Максим отстранился. Пожалуй, слишком резко. – И всё же ты совершил паломничество к нашей святыне. – Монах не отреагировал на его поведение. – Я только предлагаю закончить начатое.

Максим помедлил. Рассудил, что в таком предложении нет ничего пугающего. Всего лишь древний утренний обряд. К тому же монах предлагал войти в святилище, а Максим и сам хотел туда попасть. Надеялся подметить там хоть какое-то указание на то, что делать дальше. Возможно, именно этого добивался отец в своей подсказке.

– Хорошо, – сказал Максим и постарался изобразить улыбку.

– Жди здесь.

Джерри зашёл с улицы в соседнюю комнату. Закрыл дверь не до конца, и Максим разглядел внутри развешенные по стенам картины-тханки́, небольшой алтарь в углу – с божествами, фотографиями учителей и зажжёнными благовониями. Думал, что монах переоденется, однако тот вскоре вышел в неизменных шафрановых одеждах и только прихватил пиалу с ярко-жёлтыми бутонами орхидеи. К святилищу Джерри отправился босиком. Казалось невероятным, что он может разгуливать по ледяному бетону без обуви.

Облака, захватившие пик Адама, теперь клубились совсем светлые, молочно-наливные, однако оставались непроницаемыми. За ними не было видно ни соседних вершин, ни джунглей у подножия гор, ни ближайших к монастырю деревьев. Не удавалось даже приблизительно определить положение солнца.

Максим уверенно шёл вслед за Джерри, и чем дольше смотрел на его выглядывавшие из-под саронга голые пятки, тем сильнее начинал зябнуть сам. Ветер выхлестнул из него последнее тепло. Мокрый свитер был слабой защитой. Вернулась утомительная дрожь, а потом монах остановился у калитки, которую Максим успел тайком миновать на рассвете, и сказал, что перед святилищем нужно разуться.

– Истинный паломник заходит без обуви.

– Истинный паломник… – устало прошептал Максим.

Понял, что должен уступить. Если уж играть в эти игры, то следовать всем правилам. Наскоро сбросил кроссовки. Снял носки. И почувствовал, как врастает голыми стопами в щербатый гранит.

Максим сейчас должен был проходить летнюю практику в зеленоградской газете: отчитываться в душной каморке редактора, обзванивать очередных экспертов и вымаливать у них заурядный комментарий к ещё более заурядной новости. Вместо этого он брёл босиком по гранитным плитам после ночного восхождения в горы, после суток, проведённых без сна, после погони по индийским кварталам и пыток в подвале заброшенного дома… Всё это было до того нелепо и смешно, что Максим на время позабыл о холоде. Просто шаг в шаг продвигался за монахом. Следил за его движениями. С усмешкой представлял, как будет вместе с ним возносить молитвы; отчего-то решил, что сделает это искренне, без издёвок и… Максима ошпарило. Всего лишь краткое мгновение – и он всё понял.

Отрешённо следил, как Джерри ведёт его наверх по мокрым ступеням, как возится с замком на двери в святилище. С едва различимым разочарованием увидел, что святилище представляет собой железобетонную сквозную комнату с нелепыми жёлтыми и зелёными лампочками на стене. Вдоль стен высились гранитные тумбы. За одной из них прятался священный след – Шрипада. Вот только Максим его не увидел. Отпечаток от стопы бога Шивы или просветлённого Будды давным-давно укрыли толстым стальным щитом. Выяснилось, что и сам Джерри видел отпечаток лишь один раз, а теперь довольствовался слепой близостью к нему. Однако всё это уже не имело значения. Максим разгадал подсказку отца.

Его слова «поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога» сейчас казались предельно конкретными. Оставалось подождать, когда закончится церемония, чтобы убедиться в этом. А церемония меж тем затягивалась, становилась утомительной. Джерри положил руки на гранитную тумбу – от ладоней до локтей – и припал лбом к ледяному камню. Бормотал мантры. Изредка отвлекался, и по его знаку Максим выкладывал орхидеи к стальному щиту. Затем монах возвращался к мантрам, которые становились то напевными, то рваными.

Ноги немели. Через обнажённые, заледеневшие стопы Максим впитывал вековое омертвение горы. Пятками подмял штанины джинсов, но облегчения это не принесло. А Джерри, прогнувшись с почтением и вознося молитвы, стоял так непринуждённо, будто под ногами у него лежал тёплый песок.

Завершив подношения последним бутоном, Максим спустился вслед за Джерри на гранитные плиты перед святилищем. С изматывающей покорностью проследовал за ним до калитки, попутно подтвердив своё открытие. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, и тайна Шустова-старшего окажется в его руках.

Натянул влажные носки и кроссовки. Заторопился назад, в тепло монашеской каморки. Опередил Джерри. Догадывался, что тот первым делом занесёт пиалу в соседнюю комнату, и хотел этим воспользоваться.

Разбудить Аню оказалось непросто. Не было времени церемониться. Пришлось тряхнуть её за плечо.

– Нужна помощь.

Максим помог Ане привстать, а затем сесть на матрасе. По её глазам было видно, что она насилу продирается сквозь сон.

– Отвлеки Джерри. Сделай так, чтобы он сидел тут и никуда не выходил. Понятно?

– Я… – Аня потянулась ладонями к лицу. Забыв про гипс, задела им щёку. Усмехнувшись, отчасти пришла в себя. Максиму этого было мало. Он подхватил Аню за здоровую руку и вывел наружу. Заставил вдохнуть влажный воздух. Знал, что ветер и промозглость бодрят лучше любых слов. В самое ухо повторил свою просьбу.

Когда Джерри вернулся в комнату, Аня уже возилась на кухоньке – пыталась разобраться, как включить плиту. Сказала, что хочет подогреть воду для чая. Монах добродушно стал ей помогать. Максим всё это слышал из-за закрытой двери. Понимал, что в его распоряжении минут десять-пятнадцать. Более длительное отсутствие вызовет подозрения. Убедился, что у Ани с Джерри завязался разговор, и припустил вперёд – к святилищу, из которого недавно вернулся.

Вошёл в калитку. Вновь разулся. Спрятал носки и кроссовки в рюкзак. Уже не испугался тяжёлого холода в ногах. Отправился прямым коротким путём к лестнице святилища. Именно так его вёл Джерри. Именно так здесь шли тысячи других верующих. На это и рассчитывал отец. И если пройти в обуви, ничего не заметишь. Нужно ступать на плиты босыми ногами и почувствовать, что одна из них приподнята над остальными. Приподнята на крохотные миллиметры. Разницу, которую заметит лишь обнажённая стопа истинного паломника.

Максим замер. Вот она!

В третий раз почувствовал выступавшие края одной из плит. Наклонился, чтобы пальцами ощупать швы. Затем достал фотографию. Дважды сменил положение своих стоп, прежде чем в точности воспроизвёл изображённое на снимке. Именно так, именно здесь стоял отец. Теперь отпечатки их ног полностью совпали. И эта мысль парализовала. Максима бил озноб, подгонял страх. И всё же он не мог пошевелиться. Вновь и вновь переводил взгляд с беспалой стопы Шустова-старшего на свою. А потом пришла грусть, в причинах которой уже не было сил разбираться.

Максим торопливо натянул носки и кроссовки. Игра была закончена. Оставалось сделать последний шаг.

Достал из рюкзака нож Сальникова. Провёл им по швам. Убедился, что в них вместо цементной затирки – обычная грязь. Вычистил её. Затем попытался подцепить плиту. Она чуть подалась, однако Максим боялся сломать кончик лезвия и не торопился. Вновь достал фотографию. Ещё раз сверился с ней и вставил нож ровно в то место на шве, где отец сфотографировал свою беспалую ногу. Теперь лезвие прошло глубже.

Максим осторожно навалился на ручку. Плита нехотя приподнялась. Ещё немножко – и он подцепил её онемевшими от холода пальцами. В надрывном, отчаянном усилии потянул плиту вверх и сумел поставить её стоймя, едва не опрокинув.

Увидел волнистое полотно сухого бетона и квадратный тайник по центру – сантиметров двадцать в глубину и сорок в ширину. Значит, Максим не ошибся. Разгадал значение «Города Солнца» с его Тапробаной, значение фотографии со странной надписью на обороте. Добился своего. Проделал бесконечно долгий путь от ярославских берегов Волги до горной вершины на Шри-Ланке. И всё – ради этого тайника. Вот только он пустовал. В нём ничего не было. А на дне тайника красовался выведенный по бетону узор. Уже знакомый символ. Человекоподобная фигура с распростёртыми руками и полукружием взошедшего солнца над головой. Символ из таинственного города, изображённого Александром Бергом на внутреннем слое «Особняка».

Максим, ошеломлённый, стоял на месте. Не было мыслей. Только гул ветра в ушах. И тайник, выпотрошенный, наверное, много лет назад. Какие-нибудь паломники могли невольно нащупать неровность плиты. Или монахи. Или монах. Джерри.

Максим в отчаянии ударил кулаком по вздыбленной плите. Не почувствовал боли. А потом поднял взгляд и увидел, что Джерри стоит возле калитки. Наблюдает за ним. Всё такой же блаженный, едва закутанный в шафрановую кашаю, босой.

Максим выпустил плиту, и она, покачнувшись, завалилась навзничь.

Громкий каменный хлопок отрезвил.

– Аня, – прошептал Максим.

Она бы так просто не отпустила монаха. Сделала бы всё, чтобы задержать его в комнате: задавала бы вопросы, льстила, шутила, смеялась, наконец, упала бы в обморок, а увидев, что Джерри выходит наружу, выскочила бы вместе с ним и сумела бы как-то предупредить Максима об опасности. И всё же Джерри стоял один. Ани поблизости не было.

Глава семнадцатая. Синяя записка

– Где Аня?

Ветер холодил обнажённую голову, задирал подол обёрнутого вокруг бёдер саронга. Джерри не обращал на это внимания, с сожалением смотрел, как гнев и решительность исказили лицо Максима. Он в самом деле был похож на отца. Даже больше, чем могло показаться на первый взгляд. Медленно вышел из калитки, осмотрелся, будто поблизости могли прятаться другие люди, и теперь угрожающе поднял руку с ножом. Кажется, пустой тайник его обеспокоил.

– Где Аня?!

Джерри примирительно улыбнулся. Знал, что лучше не совершать резких движений, поэтому сделал несколько плавных шагов вперёд и протянул Максиму заранее подготовленную записку на плотной синей бумаге. Максим никак не отреагировал. Замер в полнейшей неподвижности. Пристально смотрел Джерри в глаза, будто не замечал записку, а потом вдруг махнул рукой – выбил её и тут же процедил:

– Хватит игр. Где Аня?

– С ней всё в порядке. Она пьёт чай. Я добавил пару листиков саган-дайли́ для бодрости.

– Что вы здесь делаете?

– Я? – Джерри мягко рассмеялся. – Я здесь живу.

Кажется, Максим был растерян. Слишком устал, окончательно запутался. Загнал себя в ловушку. Не знал, что делать, и только крепче сжимал рукоять ножа.

– Ударишь меня?

– Если потребуется.

– И поступишь опрометчиво. Ведь ты хочешь получить то, что раньше лежало там? – Джерри указал на вскрытый тайник за спиной Максима. – Послушай, почему бы нам не выпить чаю, а потом ты решишь, стоит меня убивать или нет. Только для начала…

– Что?

– Вернём плиту.

Прошло не меньше минуты насупленного ожидания, прежде чем Максим опустил нож. Согласился вернуться к опрокинутой плите и держался исключительно за спиной Джерри. Боялся, что его обманут. Взглядом и движениями напоминал детёныша диких лесов. Слишком порывистый, слишком прямолинейный. Как и его отец.

Сдвинули плиту на место. Убедились, что она лежит ровно, и только после этого отправились назад, в тепло покинутой комнаты. Максим по-прежнему шёл сзади. Не выпускал ножа из рук. Джерри был уверен, что он им никогда не воспользуется. И не потому, что испугается, нет. Просто не сможет.

Бетонная дорожка приятно холодила стопы. Джерри любил гулять здесь по утрам в редкие дни без туристов и паломников. Пройдёт пара часов, и первые из них непременно появятся на вершине. К обеду, когда развеется туман, с пика откроется горная долина, и можно будет в тихом прекраснодушии любоваться озёрами, реками и крохотными селениями, разбросанными по округе.

Приблизившись к двери, Джерри предложил Максиму войти первым. Думал, ему лучше наедине переговорить с Аней, чтобы окончательно успокоиться. Максим качнул головой и вновь приподнял нож. Джерри улыбнулся в ответ. Покорно открыл дверь и сразу направился к своей заправленной постели, уселся на неё.

– Почему не предупредила? – шёпотом, едва различимо спросил Максим.

– Он знает твою маму, – растерянно ответила Аня. Саган-дайля пришлась кстати, Аня немножко взбодрилась. Жаль, что ей не удалось поспать подольше.

– Вы знаете маму?! – Удивление в голосе Максима смешалось с усилившейся подозрительностью.

– Я многое о ней слышал. – Джерри понимал, что им предстоит долгий разговор, поэтому достал нефритовые чётки и теперь, отвечая, перебирал их – старательно прокручивал каждую из двадцати пяти бусин. – Сергей рассказывал о Кате. Даже оставил её фотографию.

– Что… Зачем? Откуда вы знаете моего отца… Как вы узнали про тайник?

Слишком много вопросов. Слишком страстное нетерпение. А ведь главный ответ Максим уже получил, только не заметил его – он улетел на бумажке, выбитой из рук Джерри. Так случается. Ослеплённый жаждой что-то узнать, сметаешь всё на своём пути, в том числе само знание. Джерри рассмеялся. Ему нравились такие нелепости в человеческой судьбе. В них было что-то очаровательное.

– «Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога». Сергей говорил мне об этой надписи. И это я сфотографировал его ноги. Хорошо получилось, правда? – Джерри опять рассмеялся. Затем, посерьёзнев, сказал: – Только Сергей ждал, что сюда приедет твоя мама.

– Что было в тайнике?

– Сумка. Она теперь у меня в Канди. Это в сотне километров от Далхуси. Сейчас не сезон, и придётся ехать с пересадкой в Хэттоне. Я…

– Что в сумке?

– Этого я не знаю.

– Где сейчас отец?

– Этого я тоже не знаю, прости.

Максим был раздосадован такими ответами. Беспокойно расхаживал возле кровати, на которой сидела Аня. Пить чай отказался. Нож не убирал. Выглядел истощённым. Ему следовало отдохнуть и не принимать поспешных решений. В любом случае мальчик, кажется, ожидал, что встретит здесь, на пике Адама, своего отца. Не мог смириться с горечью разочарования.

– Откуда вы знаете отца?

– Я был его преподавателем.

– Что?

Максим явно не поверил. А Джерри сказал чистую правду. Так уж получилось, что он с пятнадцати лет изучал тибетский язык при Иволгинском дацане в Бурятии, а в девяносто четвёртом, когда ему исполнилось семнадцать, отправился с мамой на посвящение Калачáкры, которое давал Его Святейшество Далай-лама, и тогда же поступил в Центральный институт высших тибетских знаний в городе Варанаси. Джерри не признался даже собственным родителям, что сделал это исключительно из страха попасть в армию, а сейчас тот страх и те сомнения казались до неуклюжего смешными.

Первые годы в институте прошли счастливо. Джерри надеялся стать магистром буддийской философии, с увлечением изучал историю, поэзию, языки, однако в итоге не закончил даже бакалавриат. Его увлекло течение жизни. Порой шелест, с которым вращается колесо сансары, слышится на удивление приятной песней, соблазняет даже самых искушённых учеников.

Джерри бросил институт. Родителям об этом не сообщил, даже не приехал их навестить. Это было трудное время. Он совершал поступки, которые потом преследовали его много лет, до сих пор изредка возвращались тёмными лицами и запахами в часы сновидений. Джерри отчасти пошёл тропой Сиддхартхи, описанного Германом Гессе. «Его плоть, подавленная в годы пламенного аскетизма, проснулась; он изведал богатство, изведал сладострастье». Разве что не было богатства, которое могло бы окончательно завлечь Джерри в глубину мирских радостей. Так что ему приходилось работать, и он давал частные уроки тибетского, санскрита – пожалуй, самого логичного и прекрасного из всех языков – и хинди. Именно так в девяносто девятом познакомился с Шустовым-старшим.

– Твой отец был способным учеником. Очень способным. Я прежде не видел, чтобы кто-то учился с такой одержимостью и с таким талантом.

Максим стал успокаиваться. Сел на кровать возле Ани и даже согласился принять от неё чашку свежего чая.

– Не скажу, что мы были друзьями. Я даже не уверен, что когда-то по-настоящему понимал Сергея. Но мы с ним о многом говорили.

– О чём?

– О многом, – уклончиво повторил Джерри. – И твой папа был хорошим спорщиком, уж поверь. А главное, он помог мне вернуться к нормальной жизни. Можно сказать, я стал монахом как раз благодаря Сергею.

Заметив удивление в глазах Максима, Джерри разразился громким хохотом. Это в самом деле было смешно. И это было правдой.

– С тех пор как я перебрался в Шри-Ланку, твой папа иногда приезжал ко мне в гости. Поднимался сюда, на вершину. Отдыхал здесь. Сумерничал и приводил свои мысли в порядок.

– Сумерничал?

– Да. Он сам так говорил. А иногда говорил, что наблюдает сандхью.

– Что это?

– Слово на санскрите, значение которого не исчерпывается простым переводом на русский – «сумерки». Сандхья, как писал Нарайан, – это «зыбкий час между заходом солнца и сумерками, между концом ночи и рассветом, время приглушённых голосов, неясных мыслей, тающих или возникающих силуэтов». Это время, когда вы с Аней пришли сюда. И мне кажется, вы не могли выбрать более удачного момента.

Джерри заметил, как пристально Аня изучает его монашеское одеяние, и отвлёкся, чтобы сделать две записки. Сложил листки в несколько раз и с игривой улыбкой перебросил первый из них через комнату. Аня с готовностью поймала записку, а прочитав, посмотрела на Джерри с таким восторгом, что теперь он не сомневался в верности своей догадки. Вторую записку пока приберёг. В ней был совет, для которого ещё не пришло время.

– Значит, отец спрятал здесь что-то, и вы даже не знаете, что именно. – Максима их игра с записками не заинтересовала.

– Всё верно.

– И почему вы не оставили это в тайнике?

– Решил, что так будет надёжнее. Видишь ли, когда Сергей приезжал ко мне в последний раз…

– Когда это было?

– Семь лет назад. И я тогда почти круглый год жил у святилища, а теперь бóльшую часть времени провожу в Канди – занимаюсь переводами…

– То есть я мог вас не застать?

– Другие монахи знают, что за тайником должны прийти. Я был вынужден сказать им. И они видели фотографию твоей мамы. А сумку Сергея я забрал к себе, чтобы не рисковать. Он дорожил тем, что в ней лежит.

Кажется, такое объяснение удовлетворило Максима. Он задал ещё несколько вопросов, потом замолчал, погрузившись в размышления. Если Максим и утратил подозрительность, то лишь от глубочайшей усталости. Договорились вместе отправиться в Канди. Джерри сказал, что передаст ему сумку Шустова-старшего, но для начала завершит свои дела здесь, в горах:

– Завтра вечером я спущусь в Далхуси, а послезавтра утром мы уедем на автобусе.

– А как же Шрипада? Как же святилище? – обеспокоенно спросила Аня. Милая девочка. В её голосе была искренняя забота.

– Всё в порядке. Меня подменит другой монах. А вам лучше переодеться в сухое. У меня есть кое-что из вещей.

– Нет, – твёрдо ответил Максим и встал с кровати.

Аня растерянно посмотрела на Джерри, и он бросил ей последний заготовленный листок. На этот раз Аня заставила Максима прочитать записку. «Твой друг напрасно отказывается. Вам будет зябко». Джерри был доволен произведённым эффектом. Его любимая игра. Сергея она тоже забавляла.

Максим раздражённо передёрнул плечами и отправился к выходу. Аня помедлила, но в итоге тоже отказалась переодеваться. Извиняясь, сказала, что им нужно торопиться к её брату.

Джерри вышел их проводить, а под конец успел шепнуть Максиму, что среди прочего тут есть вещи его отца:

– Они будут тебе впору.

Максим замер. Долгую секунду не шевелился, а потом, не оборачиваясь, пошёл вниз по лестнице. Бедный мальчик, ему в самом деле было тяжело. Какую бы игру ни затеял Шустов, не стоило вовлекать сына.

Джерри ещё долго стоял на бетонной дорожке. Смотрел, как Аня и Максим спускаются в туман, как постепенно размываются их тёмные силуэты. Жалел, что не мог сказать им всего. Знал, что так будет лучше для них самих.

– Ом амидэва хрих, – нараспев бормотал Джерри. Когда-то обучил этой мантре Сергея. И просил читать её в предчувствии смерти – в надежде, что Будда Амитáбха поможет ему переродиться в Чистых Землях, ведь Земли этого Будды Безграничного Света единственные из всех Чистых Земель доступны даже тем, кто не упорствовал в практике и совершал негативные деяния.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Джерри вернулся в комнату. Ему предстояло обойти монастырские дома и подготовить отъезд. Это займёт немало времени. Уезжать раньше срока всегда сложно. К тому же нужно было надеяться, что кто-то из других смотрителей быстро откликнется на его призыв.

Несмотря на все трудности, в четверг утром Джерри, как и обещал, привёл Максима и его друзей к девятичасовому автобусу, идущему в Хэттон. Познакомился с угрюмым и таким бледным, болезненным Димой. С сожалением увидел, как тот глубоко припадает на левую ногу. Максим и Аня, напротив, выглядели посвежевшими. Аня даже успела разукрасить гипс новыми узорами – взамен тех, что расплылись от горной влаги, – только жаловалась, что после пика Адама гипс держался на руке не так основательно.

Выехали по графику. Проржавевший полупустой автобус лихо выкручивал по горному серпантину. Притормаживая в селениях, визжал и скрипел – никогда не останавливался полностью, позволял пассажирам выскакивать и заскакивать на ходу. Дверь его всю дорогу была открыта, и Максиму, кажется, нравилось стоять на нижней ступеньке, глядя, как под ним на резких поворотах расстилаются чайные склоны гор.

В Хэттоне сделали пересадку, а к половине четвёртого добрались до Канди и ненадолго распрощались. Джерри жил на Коломбо-стрит, в нескольких кварталах от озера Канди, в двухкомнатной квартире с двумя другими монахами, один из которых сейчас отправился в паломничество в Сарнатх, а второй утром отправился подменить Джерри на пике Адама. В квартире всем хватило бы места, однако выяснилось, что Аня ещё в Далхуси по интернету забронировала номер в отеле. Джерри не спорил. Пообещал Максиму, что при первой возможности занесёт ему сумку Шустова. Максим явно терзался подозрениями, однако в последний момент смирился с собственным доверием.

Джерри посадил ребят в такси и отправился домой пешком. Он всегда так делал. Любил после гор прогуляться по набережной озера, вырытого более двух веков назад у стен храма, в котором ланкийцы до сих пор хранили зуб Будды: чёрный, полусгнивший, крючковатый и всё же благостный.

Озеро, около километра в длину и чуть больше двухсот метров в наиболее широкой части, жило собственной дикой жизнью. На стволе опрокинутого в воду агатиса почивал толстый, вечно линявший варан, а подле него по облысевшим веткам суетились черепахи, ворóны. На других деревьях, да и по всему берегу, стояли чёрные взъерошенные бакланы. Здесь же разгуливали белые цапли с очаровательным жёлтым хохолком и не менее очаровательные в своей грузности пеликаны. Молодожёны любили фотографироваться на их фоне и на фоне обезьян, безмятежно сидевших на камнях. Не меньше живности плавало и ныряло в самих водах, а по центру озера крохотный сад-островок круглый год привлекал невообразимое соцветие разнообразных птиц и крохотных, едва обживающихся в новом для них мире варанчиков. И всю эту богатую озёрную безмятежность окружала тесная петля грохочущей дороги.

Узкая полоска берега, едва защищённого вековыми деревьями, была безнадёжно отравлена выхлопными газами, покрыта несмываемой чёрной пылью. И Джерри по-своему нравился этот контраст. Он казался ему символичным. Так колесо сансары подступает к границам истинной дхармы, отравляет её шумом ржавых подвесок, клаксонов и надрывной музыки из дребезжащих колонок.

Дома Джерри, как и обещал Максиму, первым делом достал сумку Шустова. Она все эти годы лежала в стенке за алтарём. Гунгарбаá – навесной застеклённый алтарь, божница с выдвижными полочками для благовоний – была единственным украшением в комнате, заваленной книгами и стопками священных текстов, которые читал или переводил Джерри. Божницу по заказу Сергея сделал какой-то московский столяр. Подарок в благодарность за наставления в санскрите. Джерри долгое время не решался наделять её Телом, Речью и Духом Будды, потому что гунгарбаа таила в себе стенку с двойным дном – непозволительная мирская вольность. Казалось невероятным, что наравне с освящёнными тханками и сутрами Джерри станет хранить в алтаре какие бы то ни было секреты. А потом это противоречие показалось ему по-своему очаровательным. Первым и единственным секретом стала именно сумка Сергея.

Смешно сказать: если бы Шустов не замолвил за него пару слов, если бы не подкрепил свои слова щедрым взносом, местные буддисты, пожалуй, не стали бы мириться с вольностями Джерри. Он любил санскрит, всё индийское и бурятское, не стеснялся об этом говорить и без должного почтения носил новое, принятое вместе с обетами ланкийское имя, а здесь такое поведение не приветствовалось. В другой ситуации его бы не спасло даже безупречное знание пали и смиренное отношение к самым закостенелым традициям.

Размышляя об этом, Джерри вышел на улицу. Отнёс сумку Максиму. Приложил к ней свой адрес и позвал всех, включая Диму, зайти к нему на чашку чая, однако ещё два дня никого из них не видел. Не переживал из-за этого. Вернулся к переводу текстов, работу над которыми начал на пике Адама. И только обеспокоенно вспоминал Диму – мальчик после переезда в Канди выглядел совсем измученным, кажется, у него начался жар.

Наконец Джерри решил, что Максим удовлетворился найденным и вовсе уехал из Канди. Сергей тоже любил неожиданно исчезать. Потом, объявившись через несколько лет, мог с порога непринуждённо, без приветствий, возобновить однажды прерванный разговор. Джерри забавляло его поведение, и он с удовольствием принимал эту игру – порой встречал Шустова заранее подготовленными записками.

Как бы там ни было, в воскресенье Максим постучал к нему в дверь. И по тому, как он смотрел, как говорил, Джерри сразу понял, что тайна отца не принесла ему ни радости, ни облегчения. Зайти на чай Максим отказался. Попросил Джерри прогуляться с ним по набережной.

Поглядывая на суетливых черепашек и проплывавших рядом уток с причудливыми красными наростами на голове, Максим с грустью поведал, что Дима второй день лежит в лихорадке. Аня даже вызвала врача, однако тот лишь продал им антибиотики, пить которые Дима пока не решался. Аня теперь круглые сутки не отходила от брата. Их номер в отеле превратился в больничную палату.

Джерри был уверен, что Максим зашёл к нему отнюдь не за советом по медицине, и всё же порекомендовал по утрам отпаивать Диму настоем кориандра, а днём давать ему куминовую воду с кусочками имбиря. Признался, что сам лечится так от всех простуд уже многие годы.

После этих слов они какое-то время молчали. Прошли мимо гудевших повозок с мороженым и расставленных по земле тарелочек с горевшими очистками кокоса. Наконец добрались до куда более тихого и тенистого восточного берега; с этой стороны движение было не таким шумным.

Максим не знал, как начать разговор, ради которого пришёл на самом деле. Джерри решил ему помочь. Достал из запястного мешочка блокнот, сделал в нём запись, вырвал и спрятал в кулаке записку, а затем с улыбкой рассказал, как на окраине Канди ещё двести лет назад можно было встретить вольных слонов – они разгуливали по округе, ничем не стеснённые, а к нынешним дням исчезли все до единого. Теперь желающие увидеть этих прекрасных гигантов должны были отправляться в питомник за сорок километров отсюда.

– Неудивительно. Слонов считали вредителями. Их отстреливали, и с большим удовольствием. – Джерри взглянул на поскучневшего Максима. Знал, что взаимное молчание лишь усугубит его замкнутость, поэтому продолжал говорить: – Они опустошали поля, мешали людям расселяться. Один английский чиновник провёл тут три года, убил почти семь сотен слонов. И только…

– Расскажите об отце, – прервал его Максим. – Каким он был? – Произнёс это грузно, преодолевая сомнения и недоверие к собственным чувствам.

Джерри с жалостью протянул ему записку: «Сергея никогда не устраивала единственная игра в городе». Максим не сразу открыл её, а прочитав, смял и с затаённой злостью сказал:

– Вы не ответили.

– Я уже говорил тебе, что знал о Сергее не так много.

– Вы знали о нём явно больше, чем я. Этого достаточно. Так что ответьте. – Максим повторил: – Каким он был?

– Попробую объяснить. – Джерри почувствовал, что Максим готов в любой момент развернуться и уйти. Долго не знал, с чего начать. Наконец сказал: – Сергей часто размышлял о поведенческом диапазоне человека.

– Что? – поморщился Максим.

– Да. Твой отец говорил, что у каждого из нас – свой диапазон поступков и переживаний, о полной ширине которого никогда не знают другие, а порой не знаем и мы сами. И конкретный участок этого диапазона, как бы это сказать… активируется – да, хорошее слово! – так вот, он активируется в зависимости от ситуации, в которой ты оказался. У кого-то в поведенческий диапазон включены злость, предательство, коварство, однако они могут всю жизнь оставаться в тени, если для их пробуждения не подобралось соответствующей ситуации. И человек живёт всеми уважаемый, вдохновляющий на благие поступки. Точно так же в диапазоне могут оказаться безграничная доброта, геройство, самопожертвование, а человек в итоге живёт мелким крючкотвором или воришкой – так никогда и не узнаёт о вершинах, на которые мог бы подняться. Просто не подобралась правильная ситуация. Понимаешь, о чём я?

– О Магеллане, который попал в эпоху туристических лайнеров. О леди Годиве на обложке таблоида. И об Александре Македонском, родившемся в семье якутских эвенов.

– Хах! – грохнул Джерри и разразился долгим давящимся смехом. – А ты не так уж плохо знал своего отца. Сергей действительно называл эти имена. Правда, пример с леди Годивой не самый удачный. Лучше уж Жанна д’Арк. Ещё он называл капитана Блада.

– Блада? – Кажется, Максим не слышал об этом персонаже.

– Да, любимая книга его детства. Почитай, тебе понравится.

– Сомневаюсь.

– Напрасно! Я тоже читал. Занимательная. По разным причинам. История благородного пирата, грабившего и убивавшего только испанских негодяев, всегда державшего своё слово и даже в жутких пиратских условиях остававшегося галантным и добросердечным. Сколько жизней он спас, сколько бедолаг уберёг от падения!

– Очень интересно, – поморщился Максим.

– Так вот Сергей говорил, что для героизма нужны соответствующие условия. И капитан Блад провёл бы унылую, малоинтересную жизнь в захудалом Бриджуотере, если бы не восстание Монмута и если бы не ошибочный арест самогó Блада, который угодил в рабство на Барбадос только из-за того, что честно выполнял свой гражданский долг. Вот! – Джерри радостно хлопнул в ладоши. – Если бы не соответствующая ситуация, он бы никогда не показал всю полноту своего благородства.

Максим остановился в небольшой рощице на берегу, возле которой расхаживали пеликаны. Сюда же часто съезжались молодожёны, но сейчас, к счастью, рощица пустовала, и никто не мешал им говорить.

– И ведь как часто бывает, – продолжал Джерри, – человек чувствует к себе отвращение, пытается изменить себя, не понимая, что изменить нужно саму ситуацию, вывести себя на другие фрагменты своего поведенческого диапазона.

– И вы в это верите?

– Я нахожу это логичным. И по-своему красивым. А главное, объясняющим очень многое.

– «Его система ошибочна. Однако она всё объясняет и к тому же одобрена церковью», так? – с лёгким прищуром спросил Максим.

Мальчик постепенно оживал, вышелушивался из тяжкой задумчивости и всё больше нравился Джерри.

– В точку! Эта игра не единственная в городе, однако она мне по вкусу. А главное, сколько людей могли бы жить счастливо, если бы принимали её правила! Иногда ведь полюбишь человека за один из участков его диапазона, сближаешься с ним и вдруг разочаровываешься – думаешь, какой же он негодяй, обманул тебя посулами и лицедейством. А на самом деле он просто угодил в новую ситуацию, где… активировались другие участки. Каждой рыбине – свой водоём. Разве будешь ругать речного дельфина за то, что он задыхается в солёной морской воде? И сколько сил, времени тратят на перевоспитание, на переломку себя, когда нужно всего лишь изменить саму ситуацию. Оставить прошлое, выплыть в свою реку и жить там полной жизнью.

– С вами было так же? Эти тёмные лица и запахи, о которых вы говорили…

– Да. Твой отец был прав. Мы и сами порой не знаем, на что способны. И я угодил в ситуацию, которая обнажила во мне не самые светлые участки диапазона.

– А потом?

– Потом твой отец помог мне это осознать.

– И вы стали монахом.

– Именно! – Джерри опять рассмеялся. – Такая ситуация оказалась для меня самой подходящей. И мне вполне хватило стать гецýлом – тридцати шести обетов предостаточно. И ведь сколько среди нас прекрасных поэтов, фермеров, путешественников, математиков и воспитателей, а мы киснем, проживаем горькую жизнь, просто потому что заглянули не в ту дверь, а потом не нашли в себе смелости выйти из неё и поискать другую – ту, что нам предназначена.

– И хорошо, если повезёт: Монмут поднимет восстание и нас отправят в цепях на Барбадос?

– Да! – Джерри хлопнул в ладоши. – И вот ворчливый брокер, тиранящий семью и подчинённых, превращается в талантливого импрессиониста, а неудачливый искатель приключений – в замечательного бухгалтера.

– Замечательного бухгалтера, – с усмешкой прошептал Максим. – Зачем вы всё это говорите? Пытаетесь доказать, что отец был не таким уж плохим? Просто ситуация подобралась неудачная? – С каждым новым словом его улыбка слабела, на лице появлялось больше недовольства, юношеского упрямства. – Может, это мы с мамой виноваты, что не обеспечили его диапазон соответствующим уходом?

– Нет, Максим. Я просто рассказываю о Сергее, как ты и просил. И сам подумай, чем бы ты пожертвовал для своей мечты, какой бы они ни была.

– Мечта… Об этом легко говорить, пока сам не стал тем, кем жертвуют.

– Странно.

– Что?

– Ты ещё слишком юн для таких слов. Печальна мудрость, которая пришла до времени. Да и мудрость, обретённая от обиды, всегда оказывается горькой.

– Что, это тоже говорил отец? – Максим смял подошвой пустую алюминиевую банку из-под кока-колы. Не удовлетворившись этим, пнул её. Банка отлетела к воде.

Джерри прошёлся вдоль гранитных скамеек. Осмотрел вековой ствол запыленной, утомлённой городом арджуны – по её толстой коре рваными шрамами тянулись вырезанные слова о любви и вечной верности, – после чего постарался как можно мягче сказать:

– Твой отец был сложным и ранимым человеком.

– Ранимым?

– Он сам страдал. Заставлял себя верить в свои убеждения и делал всё, чтобы последовать за мечтой.

– За расчудесной mysterium tremendum? Точнее, за мнимым Эльдорадо, ведь так? За очередными сокровищами, которые могли бы рассказать ему свою историю?

– И знаешь, думаю, он оставил вас с мамой не только для вашей безопасности.

– Он и вам наплёл эту ерунду? Молодец.

– Сергей оставил вас, чтобы лишиться соблазна. Иначе его бы соблазнила любовь к вам. К тебе, к твоей маме.

– Какая трагичная и вдохновляющая забота о простых конюхах. Спасибо, хоть отсыпал нам крошек своего величия. Столько отсыпал, что до сих пор не можем разгрести.

– Ты ведь, конечно, не задумывался, что Сергей прежде всего пожертвовал самим собой? – Джерри старался не обращать внимания на реплики Максима. Не понимал их, да и был уверен, что это лишь напускная злость, за которой Максим пытался укрыть свою боль. – Возможно, его поступки были поводом для твоих страданий. Поводом, но не причиной. Причина – злонамеренность других людей, их жестокость. Сергей открыл свой ящик Пандоры, но разве он заложил туда несчастья?

– Речь не о том, что отец оставил нас с мамой. Оставил, и слава богу. Как вы там говорите? Каждой рыбине – свой водоём? Ну так пусть плывёт, кто его остановит. Проблема в том, что из-за отца гибнут люди. Это вы понимаете? Пропадают и гибнут. Правда, некоторые потом восстают из мёртвых…

– Я же говорю, причина – злонамеренность других людей. Разве я не прав?

– Легко так говорить, когда сидишь на бетонной верхушке своей дурацкой горы. Прячешься в облаках от себя, а главное, от этих самых несчастий из открытого ящика Пандоры. – Максим сухо усмехнулся своим мыслям и замолчал.

Джерри сделал всё, что мог. Даже больше, чем просил Шустов. А ведь Сергей не догадывался, что по его следам придёт именно сын. Недооценил Максима. Напрасно. В этом мальчике была отцовская сила. И его отчаяние. И чем громче он провозглашал презрение к отцу, тем сильнее выдавал желание полюбить его. Ну что ж, возможно, именно такое противоречие поможет Максиму дойти до конца, каким бы ни был путь, подготовленный для него Сергеем.

Джерри достал из мешочка пережатые клипсой синие листки. На таких он писал самое важное. Пришло время сообщить Максиму, что ждёт его в дальнейшем. Если бы на то была воля Джерри, он сохранил бы это в тайне, не стал бы испытывать мальчика, однако уважал волю Сергея. Был слишком многим ему обязан.

Неспешно записал всё карандашом. Сложил листок в несколько раз. Максим поначалу не заметил протянутой к нему руки. Затем посмотрел на неё с таким озлоблением, будто она вершила все его несчастья.

Взял записку, но даже не попытался в неё заглянуть. Просто бросил на землю. Пеликаны оживились. Подумали, что их будут кормить.

Максим отвернулся от Джерри. Ни сказав ни слова, зашагал вперёд, вдоль берега. Шёл быстро, в надрывном молчании.

Джерри понял, что их разговор окончен. Едва ли им доведётся вновь увидеть друг друга.

«Ом амидэва хрих».

С грустью посмотрел на выброшенную записку.

«Ну что ж, пусть будет так».

Глава восемнадцатая. След

– Не жалеешь, что приехала сюда?

– В Канди? – Аня с удивлением посмотрела на Максима. – Тут хорошо, спокойно.

– Нет, что вообще полетела в Индию. Могла ведь с родителями отправиться в Грецию.

– Могла, это точно, – Аня с подозрением осмотрела выставленные перед ней блюда.

Они обедали в небольшом ресторане возле парка Торрингтон. Дима шёл на поправку, и впервые за три дня его оставили в гостинице одного. Заказали рис с овощами, масала-яйца, кисловато-острый соус, хлебную лепёшку и варёный картофель с перцем. Максиму нравился такой набор. Он привык к ланкийской пище, которая, в общем-то, не сильно отличалась от индийской, только была чуть менее пряной.

– Нет, не жалею, – наконец ответила Аня. – Ты и сам знаешь, почему мы здесь. Но если бы не Дима, я бы сейчас точно загорала в Греции. Он, считай, уговорил меня лететь в Индию. Прибежал как полоумный, стал кричать, что ты без нас не справишься.

– И сразу сказал про Ауровиль?

– Да.

– И никак не объяснил, почему именно Ауровиль?

– Нет… – Аня растерянно застыла с занесённой вилкой. – Да я, кажется, и не спрашивала.

Максим против воли вспомнил разговор с Лизой в подвале заброшенного дома. Вспомнил и телефон, который она ему передала. Кнопочный «Моторола Рейзер». «Я позвоню. Но если что, звони сам. В контактах только один номер». Едва оказавшись в Коломбо, Максим отключил его. Даже снял аккумулятор. Не понимал, чего добивается Лиза, и не хотел рисковать. В конце концов, по звонку на «Моторолу» их могли отследить. Максим никому не рассказал о телефоне. Понимал, что разговор с Лизой и без того выглядел подозрительным.

– Надо что-нибудь захватить Диме. – Аня, едва притронувшись к обеду, вновь взялась за меню. – Может, просто басмати без специй? Жаль, тут нет куриного бульона.

Димина болезнь отступала довольно быстро. Всё началось в Далхуси, в ночь перед отъездом в Канди. Диму мучали кошмары – до того жестокие, что он, весь взмокший, бледный, принимался бормотать во сне, срывался на крик и просыпался с гримасой болезненного безумия. Аня поначалу заподозрила у брата отравление и принялась пичкать его адсорбентами из местной аптеки. Решила, что всему виной печенье с манговым кремом, которым Дима развлекал себя в их отсутствие. В Канди, когда температура у него поднялась до тридцати девяти, Аня уже говорила о вирусном заболевании, поэтому и запретила брату пить прописанные врачом антибиотики.

С каждым днём болезнь усугублялась. Диму лихорадило. Он не мог спокойно спать. Ночью натягивал купленные в Далхуси свитера. Лежал в шерстяной шапке, укрытый двумя одеялами. Изойдя пóтом, начинал в отчаянии раздеваться и в итоге оставался голый под простынёй. Аня по три раза в день перестилала ему постель, выставляла на солнце мокрые подушки. Влажным прохладным полотенцем обтирала брату шею, грудь, лицо, пробовала расчесать его слипшиеся кудри.

Дима жаловался на нестерпимую ломоту в суставах и прежде всего – в левой ноге. Порывался о чём-то заговорить с Максимом, в бреду путано говорил о тайнах Шустова-старшего, со слезами вспоминал их встречу с людьми Скоробогатова. Начинал ругать себя, вслух называть слабаком. В истеричных припадках выкручивался на кровати и казался одержимым.

В редкие минуты, когда болезнь затихала, Аня заставляла брата пить говяжий бульон без специй. В итоге Диму рвало. Пришлось пообещать хозяйке двойную плату, потому что беспорядок в их номере начинал её пугать. Под конец Аня думала звонить в посольство, а потом вдруг поняла, в чём дело. Достаточно было прочитать инструкцию к противомалярийным таблеткам, которые они с Димой пили уже больше трёх недель.

– Жуть какая-то. – Аня показала Максиму длинный перечень побочных эффектов.

– Тошнота, рвота, головокружение, диарея, боль в животе, недомогание, утомляемость, озноб, лихорадка, – читал вслух Максим. – Наиболее часто – нарушение сна, кошмарные сновидения, реже – тревога, депрессия, панические атаки, спутанность сознания, галлюцинации, агрессивность, параноидальные реакции. Ты это серьёзно?! – Максим с недоумением посмотрел на Аню.

– Читай дальше! – Аню разбирал нервный смех.

Происходящее в самом деле было до абсурдности смешным.

– Сонливость, потеря равновесия, – Максим скользил взглядом по списку, казавшемуся перечнем всех подготовленных в аду наказаний для самых беспутных грешников. Наконец воскликнул: – Описаны случаи суицидальных мыслей! Хорошее лекарство…

К счастью, организм Ани оказался крепче. Накопительный эффект в её случае не сработал. А Дима, пропустив очередной приём противомалярийных таблеток, пошёл на поправку. Утром следующего дня даже выпил два стакана чёрного чая с сахаром и согласился съесть плошку детской рисовой каши «Нестле» – единственное, что удалось подобрать в местных магазинах. Возможно, Диму приободрил сам факт того, что удалось выяснить причину недуга. Он ещё чувствовал слабость и всё же с пугающей одержимостью взялся за бумаги из сумки Шустова-старшего, которую им передал Джерри. Максим к этому времени отчаялся в них разобраться.

Кожаная экспедиционная сумка, с широким потёртым ремнём, множеством оттопыренных кармашков и медными пряжками, пропахла дымным ароматом благовоний, как и её содержимое. В ней лежали три пронумерованные тетради и один отдельный листок, закутанные в синий шёлковый шарф-хадáк. Максим тогда обшарил кармашки, убедился, что в них нет ничего, кроме свалявшейся пыли, и только после этого стал бережно расправлять ткань, будто взялся за древний папирус, готовый рассы́паться от неловкого прикосновения. Первым делом увидел листок. С ним особых затруднений не возникло. Это было стихотворение. Знакомый почерк. Синяя гелевая паста.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что всё видимое нами –

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий –

Только отклик искажённый

Торжествующих созвучий?

Милый друг, иль ты не чуешь,

Что одно на целом свете –

Только то, что сердце к сердцу

Говорит в немом привете?

Эти строки чем-то напомнили стихотворение, которое Максим обнаружил в коробке с архивом по Скоробогатову.

– Владимир Соловьёв. – Аня нашла автора в интернете.

Если это и была подсказка, то Максим, как и в случае с «покровом карающей богини», не уловил её значения. Отец продолжал играть в запутанную, ему одному понятную игру. Отправившись на поиски мифических сокровищ или не менее мифических артефактов, зачем-то на каждом шагу неизменно заявлял о своей mysterium tremendum.

– Всё видимое нами – только отблеск, только тени от незримого очами, – прошептал Максим.

– Думаешь, твой папа поэтому исчез? Решил, что дневник Затрапезного каким-то образом поможет ему увидеть больше? Увидеть то, что скрыто от других? – Аня с интересом осматривала сумку Шустова. – Познать истину в блаженном созерцанье?

– Не знаю.

– А стихи? Ведь он, получается, оставлял их твоей маме… Зачем?

– Может, хотел ей что-то объяснить. Думал, она поймёт.

Отложив листок, Максим взялся за тетради. Зелёная обложка, листы в клетку. Самый обыкновенный офсетный «Хатбер» с таблицей умножения. На двенадцать листов. Под обложкой первой тетради отец от руки нарисовал символ с картины Берга. Под символом написал: «La Ciudad del Sol».

– Это испанский, – сразу определила Аня. – «Город Солнца».

– Интересно… Почему вдруг испанский?

Тетради были целиком исписаны. Очередной набор бессмысленных букв. И никаких подсказок, вроде глаз смерти. Буквы изредка перемежались цифрами. Судя по всему, это были даты: 1774, 1791, 1793, 1815 и другие. Кроме того, на страницах первых двух тетрадей встречались рисунки. Из них только один показался знакомым.

– Товарный ярлык Большой ярославской мануфактуры! – вспомнила Аня.

– Похоже, – согласился Максим.

– Думаешь, это и есть дневник Затрапезного?!

– Вряд ли.

– Но ведь записи зашифрованы, так? – настаивала Аня. – Может, Сергей Владимирович просто переписал дневник? Переписал и зашифровал, чтобы никто, кроме него и твоей мамы, не добрался до содержимого.

Максим в задумчивости отошёл к панорамному окну. Они жили в просторном трёхместном номере, фасадная стена которого была полностью стеклянной. Из неё открывался вид на озеро. Можно было рассмотреть, как на опрокинутом дереве лежит огромный варан, которого Аня поначалу приняла за крокодила.

– А если это в самом деле дневник Затрапезного? – не успокаивалась Аня.

Кажется, она готова была поверить, что их путешествие подходит к концу. Соблазн действительно большой: отдать тетради Скоробогатову, вернуться домой и постараться забыть обо всём, что с ними происходило в последние месяцы.

– Нет, – твёрдо сказал Максим, больше отвечая на собственный вопрос.

– Что?

– Нужно убедиться. Расшифровать записи. Отец тут мог написать всё что угодно. Хоть целую поэму. А мы должны быть уверены в том, что делаем. Иначе история никогда не закончится и… Слушай, мы уже столько раз об этом говорили…

– Понимаю, – тихо ответила Аня. – Ты прав. Думаешь, здесь какой-то сложный шифр?

– Вряд ли. – Максим посмотрел на лежавшего в кровати Диму. – Текст большой. Три тетради. Семьдесят две страницы. Исписаны целиком. В последней тетради ещё и довольно убористо. Значит, отец использовал что-то одновременно простое и надёжное. Тут не до возни со скиталой.

– «Изида»?

Максим не ответил. Не верил, что всё будет так просто. Отец явно хотел насладиться собственной игрой и, конечно, придумал забаву поинтереснее уже использованного ключа. Впрочем, начал Максим именно с «Изиды». Сделал это нехотя, предчувствуя неудачу и не желая слишком быстро расставаться с единственной надеждой.

Взял широкоформатный блокнот с эмблемой гостиницы. Не спеша выписал первую строку из первой тетради отца. Расставил буквы ключевого слова. Прошёлся по шифралфавитам. Ничего не добился. «Ужкадчлху» – не самый вразумительный результат. Максим даже не расстроился. Чувствовал, что они бесконечно далеки от разгадки, и всё же не хотел впопыхах упустить какое-то элементарное решение, поэтому, не останавливаясь, продолжил эксперимент.

Для начала подвигал ключевое слово по тексту – подставил его на разных участках, надеясь, что отец воспользовался банальной ловушкой, разместив перед настоящей шифровкой действительно бессмысленный набор букв. Потом заменил Изиду другими словами. Попробовал «Шрипаду», «Джерри», «Цейлон», «Далхуси», «Коломбо», «Канди». Перебрал ещё с десяток слов, которые подставлял то к первой строке шифровки, то к произвольным отрывкам из других тетрадей. Наконец использовал в качестве ключа последнюю из подсказок Шустова: «А вместо крови прольётся вода» – и очередное выписанное им стихотворение: «Милый друг, иль ты не видишь». Ничего не добился.

– Гадать можно о-очень долго. – Максим раздражённо отбросил блокнот и вновь отошёл к панорамному окну. – Если тут вообще использован именно шифровальный ключ.

– А ты пробовал маму?

– Что?

– Может, ключ – её имя. Раз уж Сергей Владимирович…

– Какое именно?! – вспылил Максим. – Катя? Катюша, Катенька? Катерина, Екатерина? Екатерина Васильевна? Или вместе с фамилией? И с какой из трёх? Змановская по родителям, Шустова по отцу или Корноухова по отчиму? Понимаешь? Тут тысячи вариантов. Их так много, что ты можешь почти угадать правильный и даже не почувствовать это.

– Понимаю… – Аня разочарованно подняла с пола отброшенный Максимом блокнот.

Помедлив, принялась по очереди подставлять все озвученные имена. Аня была права. Не следовало останавливаться. Однако Максим не торопился ей помогать. Обдумывал другой, куда более сложный способ вскрыть шифровку.

– Частотный анализ… – прошептал он.

Когда Дима окончательно пришёл в себя, ещё ослабленный, первым делом потребовал показать ему все наработки по расшифровке. Изучив их, спросил:

– А твой монах, этот Джерри, он заглядывал в сумку?

– Нет, – Максим неуверенно качнул головой.

– Это он так сказал? Ну да, конечно… А если заглядывал, увидел шифровку и просто не справился с ней, раз уж она такая сложная. Вот и решил подождать, когда появится тот, кто с ней совладает. Ты уже проходил такое с Кристиной, то есть, простите, с Лизой, разве нет?

– Ты чего это вдруг? – удивился Максим, до того неуместными ему показались подобные подозрения. – Или у тебя до сих пор «спутанность сознания, галлюцинации, агрессивность и параноидальные реакции»?

– Как знаешь… – Дима говорил серьёзно, без улыбки. И дело тут было не только в слабости. Он, кажется, вообще ни разу не улыбнулся с тех пор, как Максим и Аня спустились с пика Адама.

Не то чтобы Максим полностью доверял Джерри, однако подозревать его считал полнейшей глупостью. В конце концов, они могли давно сбежать из Канди вместе с тетрадями, и монах не сумел бы их остановить. Если бы не Димина болезнь, они бы так и поступили. Максим считал, что им лучше не задерживаться на одном месте. Впрочем, сюда, в глубь Шри-Ланки, не вело никаких ниточек. Скоробогатов сейчас едва ли мог с точностью определить даже часть света, где они укрылись.

– Что там с частотным анализом? – спросил Дима, поглядывая на стены и неторопливо доедая белоснежный рис басмати.

За последние два дня Аня с Максимом обклеили записями весь номер. Поначалу спускались к хозяйке гостиницы за новыми блокнотами, затем добрались до канцелярского магазина – купили несколько пачек цветных листов, карандашей и скотча. Сверяясь с интернетом, разбирались в тонкостях частотного анализа, заодно экспериментировали с зашифрованным текстом. Сейчас их номер напоминал тайное убежище Джона Нэша из «Игр разума». Дима так и сказал. Он любил этот фильм.

– Всё просто. – Максим нехотя начал объяснение. Сомневался, что Дима ему поможет. – У каждой буквы алфавита – своя, всегда примерно одинаковая частота появления. Ну, по крайней мере, если говорить о действительно больших текстах.

– Ты поэтому не пробовал частотный анализ раньше, с письмом Сергея Владимировича, так?

– Да, письмо совсем короткое. А здесь двадцать три тысячи символов. Этого достаточно. И мы понимаем, что тут, скорее всего, обычный текст, а не… ну, скажем, какой-нибудь научный труд с обилием физических терминов. Хотя бог его знает… Так вот, все буквы повторяются примерно с одинаковой частотой. Самые распространённые в русском языке – О, Е, А, И, Н, С и так далее. Например, буква «А» от общего объёма букв занимает сразу восемь процентов. Точнее…

Максим заглянул в блокнот и выписал для Димы её показатель: «А – 7,9 %». Следом записал ещё несколько показателей: «Е – 8,4 %, И – 7,3 %, О – 10,9 %, Р – 4,7 %, Т – 6,3 %».

– Вон у нас отдельно висит общая частотность, – Максим указал на заполненную от руки таблицу, которую ещё позавчера приклеил прямиком на зеркало.

– То есть нужно посчитать частотность букв из шифровки и потом сопоставить её с частотностью нормального алфавита? – Дима поставил пустую тарелку на прикроватную тумбу и теперь никак не мог устроиться сразу на трёх подушках.

– Нет. Это было бы слишком легко, и мы бы тут не ломали голову. Просто сопоставить частотность букв и понять, что какая-нибудь «Г» из шифра – это, скорее всего, обыкновенная «О», потому что её частотность превышает десять процентов…

– …можно было бы в случае с Цезарем, то есть с одноалфавитным шифрованием, – догадался Дима.

– Верно. У нас же шифрование многоалфавитное. И ключ, длину которого мы не знаем. Тут начинаются танцы с бубном, – Максим неопределённо повёл рукой, показывая на десятки исписанных страниц. – Вначале предполагаем, что длина ключа – две буквы.

– Делим зашифрованный текст пополам и для каждой половины проводим отдельный частотный анализ! – Дима настойчиво всматривался в развешенные по стенам листки. Наконец не удержался и, несмотря на возражения сестры, встал с кровати. Подхватил трость и, прихрамывая, отправился изучать таблицы.

– Не просто пополам.

– В каком смысле?

– Смотри. Предположим, текст зашифрован «Изидой». Значит, по алфавиту буквы «З» зашифрована вторая буква открытого текста, затем седьмая, потом двенадцатая, семнадцатая и так далее. То есть, разбивая текст на фрагменты, нужно не просто разрéзать его на равные куски, нужно вычленить из него буквы в строгой последовательности. Если при «Изиде» мы вычленим каждую пятую букву, то получим бессмысленный текст, но он будет целиком принадлежать одному алфавиту, а значит…

– …будет подчиняться общему закону частотности, и самый повторяемый символ, скорее всего, окажется буквой «О».

– Всё верно.

– Что-то получилось?

– Ничего. Мы дошли до ключа в тридцать букв. То есть разбили общую шифровку на тридцать частей и проанализировали каждую из них по отдельности.

– Постой, а как вы делили текст?

– Я его перепечатал. В «Ворде» делить несложно. Муторно, конечно, но…

– Тут есть компьютер?

– Да, Дима, в гостинице есть общий компьютер, и нет, русская клавиатура к нему не прилагается, но я как-то справился. Ты действительно хочешь это обсудить?

Дима передёрнул плечами. Наконец отыскал на стене соответствующие листы и остановился возле них.

– Вообще, нужно учитывать ещё два момента, – уже спокойнее продолжил Максим. – Во-первых, помимо частотности букв есть частотность биграмм, то есть буквенных последовательностей. В русском чаще всего встречаются сочетания, – Максим заглянул в блокнот, – СТ, ЕН, НО, НИ, РА, ВО и так далее. На это тоже нужно обращать внимание.

– А во-вторых? – спросил Дима.

– Что? Да… Во-вторых, нужно учитывать, что у каждой буквы своя наиболее вероятная связь с другой буквой.

– Это как?

– Это уже дремучий лес, мы туда даже не совались.

– Там точно голову сломаешь, – подтвердила Аня.

– Если коротко, – Максим открыл соответствующую страницу в блокноте, – то в расшифровке помогает предпочтительная связь букв. Смотри, например буква «Н». Слева от неё чаще всего встречаются Д, Ь, Н, О, а справа – О, А, Е, Н. Причём в восьмидесяти двух процентах справа стоит именно гласная. Если взять букву «Э», то справа встречаются исключительно согласные, стопроцентная гарантия. Справа от А в девяноста процентах пишут согласную, слева – в девяносто семи. И так далее.

– Да уж… – Дима вернулся в кровать. – И что дальше?

– Дальше – биться головой об стенку, вот что.

– Вы с Аней остановились на ключе из тридцати букв? Давай теперь я попробую на тридцать одну.

– Ну-ну. Удачи. Хороший материал для твоей статьи. Теоретически ключ может быть хоть из сотни букв.

– А если письмо твоего папы и есть ключ? – с неожиданным воодушевлением спросил Дима. – Ведь Сергей Владимирович частенько использовал свои подсказки по два раза! Может, его «когда мир лишится оков» и так далее – целиком, а не отдельно про кровь и воду, – это как раз ключ для тетрадей?

– Всё может быть, – вздохнул Максим. – Тут на всю жизнь хватит вариантов.

– Я попробую!

Дима в самом деле попробовал. И у него ничего не вышло. Ещё одна пустая попытка. Максим был в отчаянии. У них не осталось зацепок. Тут впору обращаться к настоящим криптоаналитикам, хотя Максим подозревал, что даже они не справились бы с этим шифром. Отец наверняка позаботился о том, чтобы его тетради смогла прочесть только мама. Но как?!

Посоветоваться с мамой Максим не мог. Боялся, что электронное письмо перехватят люди Скоробогатова. Так и не придумав ничего путного, решил сходить к Джерри. Надеялся в разговоре с ним уловить какую-нибудь подсказку. Отец мог оставить монаху ключ, причём такой, что сам монах об этом не догадывался.

Встреча с Джерри оказалась напрасной. Более того, в гостиницу Максим вернулся до того обозлённым, что остаток дня молчал. Никто и не пытался с ним заговорить. Только перед сном Дима спросил:

– Ну что, тупик?

– Похоже на то.

На следующий день Аня предложила съездить в заповедник Удаваттакеле. Сказала, что им всем нужно проветриться:

– Вечером на свежую голову решим, что делать дальше.

Дима почти восстановился – болезнь отступила так же быстро, как и началась, – поэтому поддержал сестру. Максим, в свою очередь, не противился. Уже не мог без отвращения смотреть на расклеенные по стенам листки с нелепыми попытками применить частотный анализ.

До заповедника, расположенного на окраине Канди, добрались на такси. День стоял светлый, мягкий. Вообще неудивительно, что древние правители Шри-Ланки выбрали столицей именно этот город. Они так и не прижились на побережье. Однажды попробовали из торговых соображений переселиться к океану, но вскоре вернулись – сбежали от беспощадного солнца к горной прохладе и тенистой затаённости джунглей.

По заповеднику шли неспешно, приноравливаясь к Диминому шагу. Смотрели, как на деревянных лавочках сидят ланкийские парочки, как, приобнявшись, они ласкают друг друга взглядами и с одной общей газетки пальцами подъедают рис с овощами.

– Романтика, – улыбнулась Аня, настраивая лямки своего горчичного «Дженспорта». Теперь по примеру Максима носила в рюкзаке всё самое ценное.

Чем глубже они заходили в лес, тем меньше встречали людей, хотя настоящими джунглями заповедник так и не стал: здесь почти не было животных, да и пригород чувствовался неотступно – издалека доносился пыльный шум дороги. Аня довольствовалась тем, что увидела перебегавшего по холму оленя и несколько раз вздрагивала, когда над сáмой головой, где-то в кронах, начинала надрывно кричать невидимая птица – её голос напоминал сирену игрушечной пожарной машины.

В заповеднике пахло одновременно прелой осенью и цветением. Откосы холмов по обе стороны грунтовой дороги были плотно усыпаны сухими листьями, и Максима тянуло уйти в непролазную гущу местных растений. Аня оказалась права. Прогулка пошла им на пользу. Беспокоили здесь только москиты, но и те отступили, когда Максим достал из рюкзака купленные ещё в Далхуси репелленты.

– Что будешь делать, когда всё закончится? – Аня поравнялась с Максимом. Дима остался чуть позади.

– О чём ты?

– Ну, когда Скоробогатов получит свой дневник.

– Не знаю… – Максим об этом не задумывался. Пока что не было повода. – Из универа меня, скорее всего, отчислили. Да в любом случае лучше уехать из Москвы. Переждать где-нибудь. Может, в Иркутске, у маминых родителей.

– А как же учёба?

– Ань, – Максим поморщился, – вот честно, это меня сейчас волнует меньше всего. – Потом добавил: – Попробую перевестись. В Иркутске должен быть какой-нибудь журфак.

– Должен быть, – согласилась Аня.

– Главное, чтобы мама сейчас не полезла оформлять мне академическую справку. Ей лучше не появляться в Москве.

– Это точно.

Какое-то время Аня шла рядом, а потом замедлилась – позволила брату нагнать её. Попыталась заговорить с ним. Дима отвечал односложно, без задора.

Опередив Шмелёвых на пятнадцать-двадцать шагов, Максим достал телефон, который ему в Ауровиле передала Лиза. Не мог сейчас с определённостью сказать, зачем включает его. Понимал, что это бессмысленно и к тому же опасно, но, отчаявшись разобраться с отцовскими тетрадями, готов был рискнуть – с жадностью хватался за любую возможную помощь.

«Моторола» почти разрядилась. Максим ни разу её не заряжал. Когда заиграла мелодия загрузки, едва успел пальцем придавить динамик. Шмелёвы не должны были узнать, что здесь происходит. Первым делом посмотрел в контакты. Один-единственный номер. Как и предупреждала Лиза. Никаких эсэмэсок, пустой список вызовов. Нет фотографий, нет заметок в календаре. Ничего. Если телефоном и пользовались раньше, то давно обнулили его до заводских настроек.

Максим уже хотел зажать кнопку выключения, когда телефон завибрировал. Пришла эсэмэска. Оператор по-английски сообщил о шестнадцати попытках дозвониться до Максима. Последний вызов – этим утром. Все звонки – с одного номера. С того самого, что Лиза оставила в контактах.

Максим и не подумал перезванивать. Вновь вытащил из телефона аккумулятор. Спрятал и то и другое в рюкзак.

– Макс!

Он и не заметил, что от возбуждения ускорился.

– Ты куда побежал?

О случившемся Максим никому не сказал. Рассеянно отвечал на Анины вопросы, толком не смотрел, куда они идут. Поглядывал на Диму, будто тот мог объяснить настойчивость Лизы – шестнадцать звонков! – а под конец решил, что нужно убираться из Канди. Ещё вчера смотрел расписание поездов до Коломбо. Последний отправлялся через четыре часа. Времени предостаточно.

Они свернули с основной дороги на тропинку и так вышли к обрыву на северной оконечности заповедника. Здесь стоял богатый дом, на подступах защищённый колючей проволокой и окружённый цветущей верандой. С веранды открывался далёкий вид на соседние горы, лесную низину и разбросанные по ней селения. Аня с восторгом осматривала роскошные владения, говорила, что сама не отказалась бы пожить в таком особняке, хотя колючая проволока выглядела несколько жутковато. Максим её оборвал:

– Возвращаемся.

Шмелёвы в недоумении переглянулись. Дима, несмотря на усталость, готов был продолжить прогулку, но Максим молча развернулся. С ним никто не спорил.

Назад шли быстро. Максиму приходилось то и дело останавливаться и недовольным взглядом подгонять Диму.

– Что-нибудь случилось? – спросила Аня.

– Пора уезжать.

– Уезжать?

– В Коломбо. Поезд в три часа.

– Мы же…

– Так надо.

Больше Максим не добавил ни слова. С каждой минутой его волнение, пусть толком и не обоснованное, усиливалось. А когда они добрались до озера, Максим попросил таксиста остановиться чуть в отдалении от гостиницы.

– Да что происходит-то? – теперь и Дима выглядел взволнованным.

– Ждите здесь!

Максим пожалел, что у него нет ни кепки, ни капюшона, под которыми можно было бы спрятать лицо. Шёл насторожённо. Обогнул квартал, в котором они жили, и, прежде чем приблизиться к гостинице, долго наблюдал за её входом со стороны.

Дважды позвонила Аня. Оба раза Максим сбросил вызов.

Всё самое ценное у них было с собой. Деньги, документы, телефоны – на руках. Тетради отца, листок со стихотворением и экспедиционную сумку, ужатую ремнём, Максим носил в рюкзаке. В номере по большей части оставались вещи Шмелёвых. Ничто не мешало сразу отправиться на вокзал, однако они не успели оплатить проживание, и сейчас Максим терзался – вернуться в гостиницу или не рисковать и скорее уехать.

– Паранойя, – процедил Максим.

В конце концов рванул ко входу. Надеялся быстро решить все вопросы с хозяйкой, забрать вещи и бежать к такси. Чувствовал, как надрывно колотится сердце – оглушает, заставляет дышать открытым ртом. А потом замер. Увидел бордовую лужицу на асфальте у самых дверей.

Это могло быть простым совпадением. Как и настойчивые звонки Лизы. Однако Максим отпрянул. Затравленно огляделся. Вновь посмотрел на знакомую жижу, растёкшуюся и подсохшую. Сразу узнал её. Такие оставлял Баникантха.

Здесь, в гостиничном квартале, да и во всём Канди Максим почти не замечал любителей бетелевой жвачки.

И, кто бы ни оставил этот след, он сплюнул не раз и не два. Значит, стоял долго, чего-то ждал.

Глава девятнадцатая. Шафрановые одежды

– Представь, что перед тобой, в озере, тонет человек. – Монах по-прежнему улыбался, но теперь в его улыбке была грусть. Такая тёплая, понимающая, что Максим не мог на него смотреть. Эта грусть его раздражала, как и всё, о чём говорил Джерри. – Ты бы его спас?

– Спас.

– А если бы он был убийцей? Жестоким и беспощадным.

– Я бы не знал этого.

– Хорошо. А если бы знал? Вот так, что точно, без сомнений. Ты спасёшь его, а он, оставшись живым, продолжит убивать? Тогда ты бы спас его?

– Зачем… к чему эти вопросы?

Монах, вздохнув, посмотрел на бродивших неподалёку пеликанов – таких ленивых, закормленных до неповоротливости.

– Ты никогда не знаешь, какими будут последствия твоих поступков, – продолжал Джерри. – Слишком много причин и предпосылок, ускользающих, незаметных. Поставленный перед выбором, пожертвуешь одним человеком и спасёшь дюжину, а потом выяснишь, что этот один – врач, который мог излечить сотни других людей, а из дюжины – двое убийц, трое взяточников и четверо наркоманов, которые и сами умрут через несколько лет. И что тогда? Вернёшься в прошлое и поменяешь своё решение? А что, если один из этих убийц среди прочего убьёт человека, который стал бы отцом тирана, способного погубить десятки тысяч людей? Видишь, как всё сложно и неопределённо? Бессмысленно оглядываться на свою мораль, когда оцениваешь возможные последствия. Ты никогда не увидишь всей картины, не просчитаешь все варианты. На мораль можно оглядываться лишь перед тем, как совершить отдельно взятый поступок.

Тебе скажут, что твой ребёнок с большой вероятностью вырастет великим учёным, если ты будешь жёстко воспитывать его в детстве, а если будешь с ним ласков, то развратишь и сделаешь слабым, обречёшь на заурядность. И как ты поступишь? Разве возможные последствия, пусть гарантированные почти на девяносто девять процентов, хоть отчасти оправдают каждое из нанесённых ему оскорблений, физических и словесных? Разве ты согласишься варварски пытать преступника, зная, что он укажет тебе расположение бомбы? Захочешь использовать его дикарские методы для достижения общего блага? Разве спасённые жизни людей будут стоить твоего пренебрежения к их ценностям в эту конкретную минуту?

– И что же тогда?

– Никогда не пытайся для умозрительного и отдалённого блага пожертвовать своими убеждениями здесь и сейчас. Твой отец считал именно так. И действовал сообразно этому. Оценивай в отдельности каждый конкретный поступок, а в остальном не забывай, что только благие помыслы приведут тебя к освобождению.

Тогда Максим был уверен, что Джерри хочет оправдать Шустова-старшего, показать, что отец следовал за мечтой и не мог предположить, какие беды принесёт другим людям. Теперь же, торопливо возвращаясь от гостиницы к такси, Максим слышал в этих словах предостережение, адресованное ему лично.

– Езжайте на вокзал. Купите три билета до Коломбо и ждите меня. Только не светитесь. Спрячьтесь в каком-нибудь кафе. – Максим говорил в открытую дверь машины. – Вот мой паспорт, если билеты там по документам.

– А как же наши вещи? – Аня, взяв паспорт, хотела выйти, но Максим её остановил.

– Они здесь.

– Вещи?

– Люди Скоробогатова!

– Как…

– Не знаю, Ань. Сейчас это неважно.

– Ты уверен…

– Нет. Но рисковать мы не будем. Сядь. – Максим увидел, что Дима открывает переднюю дверь.

Таксист с интересом следил за их разговором. Даже сделал музыку потише. И Максиму это не понравилось. Сейчас всё вызывало у него подозрения. Хотя едва ли стоило придираться к водителю, которого они наугад поймали у заповедника.

– Сядь! – Максим стукнул ладонью по крыше.

Дима, насупившись, послушался.

– А ты? – спросила Аня.

– Я пойду к Джерри.

– Что… Постой! А если это он нас выдал?!

– Может быть.

– Тогда…

– Мы этого не знаем. Думаю, он тут ни при чём. И если я прав, ему тоже грозит опасность. Я должен его предупредить.

Максим захлопнул дверь. Аня сказала ему что-то ещё, однако он не разобрал слов. Зашагал прочь. Перейдя дорогу, остановился. Убедился, что такси отъезжает, и лишь тогда припустил в глубь квартала.

Перебегая очередную дорогу, с ужасом подумал, что люди Скоробогатова выследили их по Лизиной «Мотороле», которую Максим включил в заповеднике. «Нет… чушь. Они бы не смогли так быстро до нас добраться». – «Логично». – «Но больше включать её не буду». – «Лучше выброси». – «Нет. Оставлю на всякий случай». – «На какой всякий случай?» – «Не знаю!»

Не было времени размышлять. Нужно было принять решение на ходу. И Максим, едва разглядев впереди дом Джерри, уже знал, что полезет к нему через окно. Боялся ловушки. Должен был для начала убедиться, что монах вообще на месте.

С глухой усмешкой вспомнил, как в Ауровиле чуть не сорвался с балкона. Нелепый страх заставлял совершать безумные поступки. Впрочем, лучше потом посмеяться вместе с Джерри над своей мнительностью, чем угодить в западню.

Максим вчера долго бродил под окнами Джерри и полностью осмотрел дом. Трёхэтажный, судя по всему, кирпичный и выбеленный. Первый этаж отдан под магазины, каждый из которых украшен рекламной вывеской (из них две – неоновые, остальные – баннерные) и козырьком. Именно козырьками, сочленёнными в единую полосу, Максим рассчитывал воспользоваться, чтобы пробраться к окнам второго этажа.

Нужно было торопиться. Трёхчасовой поезд – последний. Следующий отправится в Коломбо в шесть десять утра. Провести ещё одну ночь в Канди, к тому же разлучиться с друзьями… Нет, Аня с Димой, не дождавшись Максима, и сами останутся в городе, чем только усугубят их положение. Найти сразу трёх беглецов проще, к тому же… Максим тряхнул головой. Заставил мысли умолкнуть. Сейчас они мешали. Сосредоточился на сиюминутной задаче.

Дважды обошёл дом. Понял, что начинает привлекать внимание. Подошёл к фонарному столбу, стоявшему в метре от стены и обклеенному пёстрой мозаикой объявлений. Примерился. Понял, что идея глупая. Слишком широкий, такой толком не обхватишь – подняться поднимешься, но потом не сможешь с него никуда перебраться.

В третий раз обошёл дом. Наконец приблизился к магазину на углу. Достал до пластикового бортика козырька. Несколько раз дёрнул его, проверяя на прочность, затем подтянулся. Пластик выдержал.

Теперь нужно было действовать решительно. Не оглядываться по сторонам, не прислушиваться. Будто забыл ключи от двери, или решил устроить сюрприз другу, или полез проверить дождевые стоки – что угодно, главное, вести себя так, будто в этой прогулке по козырькам нет ничего примечательного.

Максим уверенно пошёл вдоль окон. Не мог высчитать, какое из них выводит в комнату Джерри. Точно не угловое. Старался заглядывать внутрь. Два окна были задраены реечными белыми ставнями. В остальных красовалась внутренняя решётка, а за ней – занавески или шторы. Ни одного полностью открытого окна. И ведь Максим видел это ещё снизу и всё равно полез наверх… Надо было немедленно уходить. Плюнуть на глупую затею, передать монаху записку через какого-нибудь продавца с первого этажа и этим удовольствоваться. Но Максим уже не мог остановиться. Должен был дойти до конца, сделать всё возможное.

Цеплялся за металлические держатели рекламных вывесок, старался наступать как можно ближе к стене. Пластиковые козырьки чуть прогибались под его шагами. Снизу кто-то крикнул. Следом послышались голоса. Они быстро утонули в городском шуме. Обычная торговая жизнь.

Прошёл шесть окон. Осталось два. Ничего существенного не заметил.

Добрался до угла. Заметил, что с противоположной улицы на него поглядывает рикша. Хотел тут же отвернуться, но задержал взгляд на крытой коляске тук-тука. «Почему бы и нет». Раззадорившись, Максим усмехнулся. «Верно, нужно улыбаться. Пусть все думают, что это простая забава». Жестами попросил рикшу оставаться на месте, ждать его возвращения. Показал, что хорошо заплатит. Рикша, довольный, кивнул. Да, теперь всё походило на развлечение. Пьяное или просто молодое. С таким лицом не лезут воровать на виду у всех.

Развернулся. Пошёл назад. Теперь останавливался у каждого окна. Прислушивался и старался рукой отвести занавесь. Ставни и решётки по большей части были не заперты и легко расходились по сторонам двумя одинаковыми створками.

Задраенное окно. Никаких звуков.

Дальше.

Женские голоса. Не то.

Дальше.

Выраженно пахнет благовониями. Телевизор, стойки с дивиди-дисками, два дивана и плакаты с индийскими светлокожими актрисами в сари. Не то.

Дальше.

Пустая детская кроватка в углу и коробка с мягкими игрушками. Не то.

Дальше.

Тихая комната. В отдалении, за закрытой дверью, кто-то неразборчиво говорил. Кажется, по телефону. Максим толкнул решётку. Когда синие шторы разошлись, первым делом увидел разбросанные по всему полу книги. Настоящий погром. Опрокинутая кушетка, размётанная одежда. И поверх всего – продолговатые листки буддийских текстов.

Снизу, с улицы, послышались голоса. Максим не оборачивался и всё же чувствовал, что там обсуждали его. Кажется, говорили о нём сидевшему в магазине продавцу – тому, над крыльцом которого он сейчас стоял.

Максим перелез на подоконник.

Старался не шуметь. Внимательно следил за тем, куда наступает. Видел корешки книг и обломки разбитой мебели. Проскользнул в комнату. Закрыл за собой решётку. Оправил шторы. Хотел спрятаться от улицы. Но тут же одёрнул себя. Представил, что придётся убегать. При затворенной решётке так просто назад, на козырёк, не нырнуть. Замер в нерешительности. Стоял слишком долго. Теперь отчётливо слышал голос в соседней комнате. Наконец заставил себя оторваться от подоконника, обернулся.

В приступе страха подумал, что окончательно теряет рассудок. Если здесь жил Джерри, значит, люди Скоробогатова добрались до него. «И зачем ты сюда полез?!» Монах или давно сбежал, или ещё не вернулся домой. В любом случае… Максим вздрогнул. Попятился и сразу упёрся в подоконник. Пальцами через штору сдавил его кромку. Не мог пошевелиться. Все звуки разом стихли. Только гулкое дыхание в голове.

Красные обложки. Комки красной одежды, расколотый красный алтарь – резной, некогда прикрытый красной тканью. И посреди завала – красное тело.

Максим насилу глотал тягучую липкую слюну.

На вдохе дрожало горло.

Это был монах. Изуродованный красными и тёмно-фиолетовыми пятнами. С неестественно изогнутыми руками. У него не было лица. Кровавая маска, в которой затерялись и его округлые щёки, и его большой нос. В раззявленном рту – кляп. Оскаленная рана на плече. И множество других ран, выплакивавших его жизнь, вытягивавших наружу перевитые жгуты боли. И кислый запах агонии. Почему Максим сразу не уловил его? Это зловоние должно было давно выплеснуться наружу, окатить торгашей на первом этаже с их пластиковым товаром и болтливыми покупателями – и весь этот гнилой город с его гнилой невозмутимостью. Почему никто до сих пор ничего не заметил?

Максим шагнул вперёд. Слышал, как мнутся книги под ногами. Узнал голос из соседней комнаты. Это был Сальников. Не удивился, не испугался. Просто шёл вперёд, даже толком не понимая, что делает. А может, и не шёл никуда – стоял на месте, а тело монаха само подплывало к нему по окровавленным страницам, настигало, готовилось навалиться своей омерзительной тяжестью. Оно уже было совсем близко. Максим опустился перед ним на колени. Давился отвращением и жалостью.

Среди буддийских текстов невольно выхватил взглядом перепачканную в крови фотографию. Молодая мама с букетом оранжевых лилий. Максим слышал об этом снимке. По нему монах должен был на пике Адама, возле тайника, узнать маму.

Перевёл взгляд на Джерри. В ужасе понял, что тот ещё жив.

С этим осознанием пришла парализующая дрожь. Максим не мог пошевелиться. Только смотрел на глубокие рубцы и тёмные пузыри ожогов.

Что делать? Что?! Бежать к окну, крикнуть, кричать? Звать на помощь? Но его не поймут. А через мгновение здесь окажется Сальников. И Шахбан. И Баникантха. И всё закончится. К тому же Максим не знал, сможет ли позвать кого-то, – слишком тесным, неудобным было горло.

«Джерри. Джерри», – шепталось ему в одно ухо. А в другом резью отдавался голос Салли из соседней комнаты.

– Джерри… – это шептал сам Максим тяжёлыми распухшими губами.

Монах простонал. Едва различимо. Чуть повёл головой. Услышал.

Вынуть кляп! Максим не знал, как ухватиться за него, чтобы не испачкать руки в крови. С презрением к собственной брезгливости взялся за скрученный на скулах жгут и сразу ощутил, с какой силой тот впивается в кожу. Потянул его на себя и отпрянул, когда голова Джерри безвольно последовала за кляпом.

Задыхаясь, вдыхая воздух краткими глотками, одной рукой приподнял голову монаха, а другой попробовал нащупать узел.

Узел был в густой тёплой жиже. Такой не развязать.

Потянул кляп вниз, но не сдвинул его ни на сантиметр. Слишком глубоко посажен в щёки, затянут безжалостно, на пределе человеческой силы.

В отчаянии опять отстранился. Увидел, что стоит в крови. Перепачкал джинсы. Судорожно провёл руками по коленям, будто мог их очистить. Руки тоже были в крови. Липкой, чужой. И руки дрожали мелкой утомляющей дрожью.

Максим посмотрел на зашторенное окно.

Он был в западне.

Не мог оставить монаха. Вот так – на грани смерти, в мучениях. Ведь Сальников вернётся. И закончит начатое.

На одно краткое, такое мимолётное и всё же ошеломляющее мгновение пожалел, что Джерри ещё жив. Если бы он умер, Максиму было бы проще. Он бы не сомневался. Бежал бы прочь отсюда. Не оглядываясь, не задумываясь. Но монах был жив. А Максим возненавидел себя за эту мысль. Знал, что, если убежит сейчас, будет убегать всю жизнь и в то же время навсегда останется здесь, в этой комнате, у обезображенного тела, среди залитых кровью книг, и всегда будет слышать этот кислый запах боли. Нужно было что-то делать. Максим просто не мог оставаться на месте.

Вскочил.

Дёрнулся в одну сторону, в другую.

Увидел бронзовую ритуальную чашу. Схватил её.

Тяжёлая, холодная.

На подрагивавших ногах двинулся к закрытой двери. Ни мыслей, ни чувств. Только раскалённая от ненависти кровь в руках и ногах. А потом Максим понял, что голос в соседней комнате стих, и его ошпарило страхом. Ещё не успев ничего обдумать, прижался к стене в шаге от дверного косяка. Рюкзак неудобно упёрся в поясницу.

Занёс руку с чашей. И затаился, чувствуя, как тело вздёргивается от тяжёлых ударов сердца.

Глаза большие, обсыпанные углём. Кажется, Максим даже не моргал. Чувствовал, как боль напряжения расходится по векам, опускается на щёки. Стоял.

Увидел, что у сáмой двери лежит подушка. Уставился на неё, не понимая, почему она привлекла его внимание. Смотрел долго и настойчиво. Возле подушки – две книги и раздавленная картонная коробка. Они лежали тут в беспорядке. И наволочка чуть желтоватая, с выцветшими узорами. Когда Максим понял, в чём дело, было поздно. Дверь отворилась. И вместо того, чтобы прикрыть его своей створкой, распахнулась наружу.

Максим с придыханием напряг горло. Запретил себе дышать. Не мог больше ждать. Хотел сразу, не глядя, ударить входившего Сальникова, но прилип, прирос к стене. Даже не пошевелился.

Потом увидел плечо. Увидел шрамы под ухом. Увидел спину.

Отчаянный колючий вал мыслей. Он оглушал. И Максим готов был заплакать от собственного бессилия.

– Ну, как мы тут поживаем? – Салли не заметил его и обратился к умиравшему монаху.

И Максима отбросило от стены. Под ногами что-то скрипнуло, зашелестело. Это уже не имело значения. Бронзовая чаша тяжело опустилась на макушку Салли. Глухой костный удар. В следующее мгновение Салли, не издав ни звука и толком не успев оглянуться, повалился ничком на разбросанные книги, а Максим вдруг увидел, что чаша исчезла. Не заметил, как выронил её. Растерянно огляделся и не смог её найти. А потом уже надавил коленями на спину Салли и стал кулаками бить его по затылку.

Запыхавшись, остановился.

Салли не сопротивлялся. Не двигался, ничего не говорил. И Максим, перекрутив рюкзак, взялся за молнию. Не сразу совладал с ней, а совладав, выхватил нож. Сдёрнул с него тканый самодельный чехол. И застыл. Не знал, что делать дальше.

Только смотрел на человека, который готовился пытать Аню. На человека, изувечившего Джерри. На человека, который убил бы его, Максима, при первом удобном случае. Смотрел долго, подгоняя себя собственной злостью, но так и не занёс нож.

На макушке Сальникова – мягкое кровавое пятно спутанных волос.

Ожидание затягивалось.

Максим вспомнил Зои. Её болтливость, её задор. И то, как она им помогла. И как осторожно говорила о собственном отце, называя его папой. Папа… Максим резко оглянулся на открытую дверь, будто мог увидеть там Зои или кого-то из людей Скоробогатова. В коридоре никого не было.

«А что насчёт следующего дня, когда солнце опять восходит?»

Протянул руку к шее Сальникова. Нащупал пульс.

Встал. Внутри всё обложило холодом. Страх, гнев и все мысли ушли. Только дрожала правая рука. Максим зажал её левой. Тогда дрожь перешла в ноги.

Приблизился к монаху. Встал перед ним на колени. Одной рукой подхватил его голову. Стал бережно срезать кляп ножом. Тугая ткань не поддавалась. Максим видел, что задевает кончиком лезвия и без того израненную кожу, однако не останавливался. Смотрел слепыми стеклянными глазами.

– Джерри, – позвал он и удивился, до чего спокойно прозвучал его голос. – Джерри, ты меня слышишь?

Монах ожил. Попытался открыть глаза. Они слиплись в натёках крови.

Максим срéзал кляп и увидел, как дрогнула нижняя челюсть монаха. Джерри не смог закрыть рот. Едва дышал и теперь стонал более отчётливо.

Максим положил ему под голову монашеский саронг. Затем вытащил из-под книг смятые шафрановые одежды. Укрыл ими израненное тело монаха.

Склонившись над Джерри, твёрдо сказал:

– Подожди. Я вызову скорую.

Кажется, Джерри понял и теперь простонал чуть громче. Приподнял правую руку. И Максим почувствовал, что Джерри его удерживает, не хочет отпускать. Он умирал. Пытался что-то сказать через хриплое разорванное дыхание.

На лицо монаха упали слёзы. Это плакал Максим. Даже не чувствовал этого. А слёзы не прекращались. Падали на раны и смешивались с кровью. Максим услышал, как Джерри слабо, едва различимо давит из себя звуки. Старался разобрать их.

Джерри что-то повторял вновь и вновь, и под конец Максиму показалось, что он говорит: «Дал дважды». В этом не было смысла. Но монах не успокаивался. Вкладывал в эти слова последние силы и смолк лишь после того, как Максим покорно повторил:

– «Дал дважды». Я понял, Джерри. «Дал дважды». Я всё понял.

Максим прижался к его изуродованной щеке. Слушал, как затихает его дыхание. Ловил каждое последнее движение измученного тела. Если бы знал хоть одну молитву, хоть одну мантру, то сейчас прочитал бы их, отпустил бы Джерри, помог бы ему уйти.

Когда всё было кончено, Максим встал. Не оглядываясь, пошёл к окну. Остановился у решётки. Понял, что весь перепачкан в крови. Ходить так по улице было небезопасно. Долго не мог сообразить, что делать дальше.

Прошёлся по комнате в поисках подходящей одежды. Чувствовал, что возится слишком долго. Наконец выбрал плотные зелёные штаны и полосатую оранжевую рубашку. Удивился, что у Джерри вообще были такие вещи. Возможно, они принадлежали кому-то из его друзей. Переоделся. Штанины и рукава оказались коротковаты. Свои джинсы и футболку впихнул в рюкзак.

В последний раз взглянул на лежавшего без чувств Сальникова и безжизненное тело монаха. «Дал дважды». Что он хотел сказать на самом деле?

Непослушными руками отворил решётку и полез наружу, на козырёк.

Светлый день обжёг своей будничной суетой.

Максим испугался, что в таком состоянии соскользнёт на асфальт, а в следующее мгновение уже стоял внизу. Шёл к поджидавшему его рикше. Так и не понял, с какой стороны и как спустился.

Переходя дорогу, осознал, что до сих пор плачет. Слёзы выходили легко, без напряжения.

Рикша, поначалу приветливый, насупился. Руки Максима до сих пор покрывала кровь. Вид у него, конечно, оставался устрашающий. Не было времени об этом думать. Максим уверенно сел на пассажирскую лавку и сказал везти его на железнодорожный вокзал. Рикша, испуганно озираясь, послушался.

Дал дважды… Максим не сомневался, что всё разобрал правильно. Последние слова Джерри. Может, тот под конец, в агонии, уже не понимал, что происходит, и бредил?

«Дал дважды». Максим вновь и вновь повторял эти слова, поначалу стараясь разобрать в их звучании какое-то иное значение. Это вполне могло быть «Дай. Жажда». Или «Дай вáджру». Ваджра – один из символов буддизма, и в этом был определённый смысл, но Максим всё равно…

– Стой! – крикнул он рикше до того резко, что тот в испуге дёрнулся и едва не съехал на обочину.

Максим понял. На мгновение поверил, что Джерри произнёс последние слова осмысленно – лишь слабость не позволила ему высказаться более точно, – и сразу догадался, о чём речь. Монах в самом деле кое-что дал ему дважды. И оба раза Максим его оттолкнул.

– Езжай назад, к озеру!

Не смог объяснить, куда именно свернуть. Пришлось показывать на ходу. А когда они остановились у рощицы на самом берегу, Максим выскочил наружу и заторопился к дереву, под которым они с монахом вчера говорили о Шустове-старшем. По словам Джерри, тут любили фотографироваться молодожёны. Особенно им нравилось, когда в кадр попадали здешние попрошайки – пеликаны.

Максим почти сразу нашёл записку. Сложенная в несколько раз синяя бумажка. Точно такую монах пытался передать ему на пике Адама. «Дал дважды». Записка лежала под деревом. Втоптанная в землю, но уцелевшая. Среди прочего мусора она никого не заинтересовала.

Опустившись перед ней на колени, Максим замер. Медлил. По-прежнему плакал. Или это только ветер холодил следы от уже высохших слёз?

А ведь в квартире вполне могли оказаться и Шахбан, и Баникантха. Тогда ему бы не удалось уйти. Он мог столкнуться с ними на улице. Спускаясь с крыльца, угодить прямиком к ним в руки. Как он вообще спустился и почему совершенно не помнил этого мгновения? Разве так бывает?

Следовало вызвать полицию. Хотя это наверняка уже сделали другие. Видели, как белокожий парень лезет в окно в одной одежде, а возвращается в другой, к тому же окровавленный. Быть может, кто-то даже пытался его остановить? Вряд ли. Такое Максим точно запомнил бы.

Так и не подняв записку, огляделся. Рикша уехал. Даже не спросил плату. Был слишком напуган. Нехорошо. Внешний вид Максима по-прежнему привлекал внимание.

Заставил себя встать. Распугав пеликанов – они неуклюжей походкой заторопились в сторону, – спустился к воде. Достал из рюкзака футболку и, смочив её, старательно обтёр лицо и руки. Только сейчас заметил, что средний палец кровоточит. Ноготь на нём был сорван до половины. Так и не понял, где и как успел его ободрать.

Приведя себя в порядок, вернулся к синей бумажке. Теперь решительно поднял её. Отряхнул земляную крошку. Раскрыл. Долго стоял, всматриваясь в неровный и уже знакомый почерк монаха. Подумал, что, прочти он это раньше, ещё в горах, всё могло сложиться иначе.

Полтретьего. До поезда – полчаса. Нужно было поймать такси. По меньшей мере, теперь, получив записку, Максим точно знал, что делать.

Глава двадцатая. Предательство

До Коломбо ехали на «десятке», вторым классом. Первого класса в этом поезде не было. Вагон бросало из стороны в сторону. Иногда деревянное сидение трясло так, будто они ехали в автобусе по гравийной дороге. Дима и не знал, что в поезде может укачивать.

Когда ему стало дурно, он решил пройтись до тамбура. Сделать это было непросто. Пришлось твёрже ставить трость, а свободной рукой цепляться за спинки сейчас полупустых лавок. В тамбуре никого не оказалось. Неудивительно. Грохот тут стоял оглушительный. Всё вокруг дребезжало. Били колёса. Переходная площадка между вагонами ходила ходуном, скреблась стальными пластинами.

В вагон Дима так и не вернулся. Остался у открытых наружных дверей. Потом спустился на подножку, вцепился в поручень и сидел, глядя, как перед ним скользят пёстрые пряные пейзажи. Оцепенев, следил за дальними отрогами, за зелёными вершинами покатых и заострённых гор. Джунгли на острове лежали густые, насыщенные – их бы хватило, чтобы покрыть зеленью сразу несколько пустынных стран. Шри-Ланка казалась манговым нектаром. Дима представлял, как её, разбавив водой, разливают по раскалённым африканским пескам, по ледяным долинам Арктики. В этой фантазии было что-то чарующе жертвенное, по-своему вдохновляющее.

Мимо проскальзывали многоцветные пышные поля, вспаханные и дикие, белые ступы, деревушки из соломенных хижин и отдельные коттеджи со стеклянными стенами, с высокими, под два метра, статуями Будды. Будда здесь вообще встречался часто. Сидячий, стоячий, всё такой же яркий, броский. В окружении цветущих деревьев он смотрелся на удивление гармонично.

Диму знобило. Озноб не проходил с той минуты, как на вокзале в Канди появился Максим. Весь бледный, с запавшими глазами, одетый во что-то несуразное, с тёмным от крови пластырем на пальце. Макс даже не посмотрел на Диму. Говорил только с Аней. И Дима догадывался почему. Не знал, как поступить. Слишком ослаб после болезни. Слишком устал от круговерти собственных мыслей и сомнений.

«Твоя преданность – всего-навсего трусость. Ты бы ни одной секунды здесь не остался, если бы тебе было куда пойти».

В грохоте поезда Дима не услышал шагов и всё же почти с точностью определил тот момент, когда к нему в тамбур пришёл Максим. Первое время судорожно готовился к их разговору, а теперь в отчаянии отмахнулся от самого себя. Не было ни времени, ни сил что-то придумывать.

– Они убили Джерри.

Максим встал рядом. Сказал это негромко, но Дима его понял. И тогда озноб, сливаясь с дрожью вагона, ударил с новой силой. Дима крепче вцепился в поручень. Испугался, что вывалится наружу. Теперь при всём желании не смог бы встать. Не доверял своему телу.

Максим сказал что-то ещё. Дима качнул головой, показывая, что не слышит. Тогда Максим сел рядом. Их плечи соприкоснулись.

– Они его пытали.

Ещё один удар.

– Они сломали ему руку. Сожгли колени и пальцы на ногах.

«Хватит! Хватит! Прекрати!»

– Они разрéзали ему лицо. Ты бы его не узнал. И Джерри был до последнего жив.

Лучше бы Максим злился. Лучше бы кричал. Лучше бы ударил Диму. Ударил сильно, наотмашь. Но Максим говорил глубоким холодным голосом, чётко разделяя слова, стальными прутьями арматуры вбивая их в дребезжащий гул поезда.

– Под конец Джерри даже стонать не мог. Я снял кляп, но его рот уже не закрывался.

После этих слов Максим замолчал.

Дима сквозь забвение смотрел на стоявших у железнодорожного полотна людей. На неказистые, будто собранные из природного сора города. На сёла, дома в которых напоминали тканевые заплатки на жёлто-зелёном полотне. Между сёлами и городами – клубы однообразной растительности и яркие пятна бутонов.

– Ничего не хочешь сказать? – отчётливо спросил Максим.

Он так ни разу и не посмотрел на Диму. Будто говорил с призраком или с самим собой.

– Нет, – выдавил Дима.

Едва ли Максим его услышал.

– Это последний шанс. Скажи, пока не поздно.

И столько холода, столько высокомерия было в его голосе, что Диму передёрнуло. Во рту, где-то под языком, появился металлический привкус злости. Дима выставил руку наружу. По ладони скользнула высокая трава. Следом несколько раз мягко ударили ветки деревьев. А ему хотелось, чтобы удары были сильные. До крови.

Грохоча, выехали на мост. Под ногами открылось ущелье. Оно тянуло к себе. Так просто. Отпустить поручень. Оттолкнуться. Но Дима знал, что не сделает ничего подобного. И сейчас не мог понять, проявляется в этом сила или же слабость.

– Может, тебе намекнуть? – спросил Максим.

– Намекни! – громко ответил Дима и постарался так заломить руку, которой держался за поручень, чтобы почувствовать в её мышцах тянущую, рвущуюся боль.

– Ты ведь не решил загадку глобуса. Не знал об Ауровиле, пока тебе не сказали.

– Чушь.

Дима упрямился до конца, хоть и понял, что это бессмысленно.

– Про светодиоды в глобусе знали только мы втроём. Больше никто.

– Ты всё разболтал своей Кристине!

– Да. И я сказал ей, что на глобусе подсветились шесть названий. Не девять. А шесть.

– И что?

– Когда Скоробогатов допрашивал меня в подвале, он упомянул именно девять названий.

– И что?!

– Думаешь, он просто удачно оговорился?

– Не знаю.

– Это не всё. Я назвал Лизе не те острова и города. Из них, как ни старайся, Ауровиль не сложить.

– И что?..

– Когда же я сказал Скоробогатову, как решить загадку глобуса, он не удивился. Значит, он…

– А что?! Что мне оставалось делать?!

Поезд заехал в очередной тоннель. Здесь грохот стал невыносимым. Запахло гарью. Дима не умолкал. Говорил, срываясь на крик, давясь словами. Знал, что Максим бóльшую часть не услышит, но ему было всё равно.

– Когда ты сбежал, бросил нас, никого не предупредил, они пришли ко мне! Они всё про меня знали! Знали про родителей, Аню! И они сказали, что ты заигрался. Сказали, что ты упрямый, как и твой отец. Не сможешь остановиться! И всех погубишь! И себя, и других. Я хотел помочь. Я только хотел помочь…

Дима стиснул зубы. У него был шанс во всём разобраться, сделать что-то хорошее. Не путаться под ногами, не мешать другим. Калека, которого все утешали. Калека, над которым смеялись. Калека, который всегда всё портил. Он показал бы, что может гораздо больше. Взять на себя ответственность, не испугаться. Один, без чужой помощи, спасти и сестру, и Максима, и всех остальных. Увидеть, как они смотрят на него – с удивлением, с восторгом. И Екатерина Васильевна обняла бы его со слезами, сказала бы, как благодарна ему, что он уберёг её сына… А потом – Ауровиль. Шахбан и Аня… Нужно было признаться во всём Максиму, но Дима не мог. Знал, что его возненавидят. От него отрекутся. И решил играть до конца. До победы. А теперь Джерри…

Этих мыслей Дима вслух не произнёс. Едва поезд выкатился из тоннеля, прокричал:

– Что?! Что я должен был делать?

– Сказать мне правду.

– Правду?! – Дима взвился на месте и теперь так заломил себе руку, что от боли онемело плечо. – А ты?! Ты сказал правду? Про глобус, про то, что собираешься делать? Нет! Ты же самый умный. Ты как твой отец!

– Они сломали Ане два пальца. Они пытали её. У тебя на глазах.

– Да! Да! Это было наказание.

– Наказание?

– Они говорили, что ищут книгу. Я не знал какую. А в тайнике лежал «Город Солнца», и я подумал, что всё кончено. Когда ты сказал, что мы в тупике, я им написал. И я ошибся. Они наказали меня за это. А теперь ты нашёл тетради и вчера сказал, что опять тупик, а я устал от этих тупиков…

– Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Про ожоги Покачалова забыл? Не подумал, что у Ани могут появиться такие же?

Максим по-прежнему безучастно смотрел в сторону. Не имел права так поступать с Димой! Дима ещё позавчера лежал с температурой, вымотался, эти чёртовы таблетки… Почему всё так сложно? Хотелось лупить себя по груди, в которой, несмотря ни на что, растекалась жалость к себе, к собственной слабости. Никто из них не имел ни малейшего представления, через что Дима прошёл!

– Тебе не понять, – он теперь говорил тише. Больше не заламывал себе руку. – Твои родители в безопасности. Спрятались. И тебе всё равно никто не дорог. Ты ведь никого не любишь. Ты сам по себе. Захочешь – уедешь. А как мне быть?

– Ты сказал им про Джерри?

– Я ведь даже не знал, что они вот так сразу за нами приедут. Просто передал им про тетради, про то, как ты отчаялся их расшифровать. Ты же сам говорил…

– Про Джерри ты им сказал?

– Я… ну, я упомянул его имя, думал…

– Ты убил Джерри, – с неизменным холодом произнёс Максим. – Знай это.

– Нет, нет… – бормотал Дима. – Если бы ты сразу отдал им и маску, и глобус, и письмо, ничего бы не произошло…

Максим промолчал в ответ. Им больше не о чем было говорить. Дима выдохся. Озноб окончательно изъел его тело.

– Что теперь будет? – спросил он, когда поезд стал замедляться для очередной остановки.

Перед соломенными хижинами в русле высохшей реки одни женщины колотили кирками по жёлтым валунам, а другие уносили корзины, наполненные каменными осколками.

– Ты всё расскажешь Ане. Сам.

– А дальше?

– Дальше ничего. Для тебя всё кончилось. Вы с Аней полетите домой.

– А ты?..

– Это уже не твоё дело.

В Гампахе их поезд поджидало слишком много людей. С баулами, с сумками и мешками, они оттеснили Диму и Максима назад, в вагон. Дима едва успел сесть возле сестры. Максим остался на ногах. Сразу стало душно. Запахло людьми – их потом, благовониями и пряностями.

«Ты всё расскажешь Ане». Это было унизительно. Но Дима хотел унизиться. Стать маленьким, сполна ощутить свою никчёмность. Лечь на пол, чтобы все обтирали об него грязь, чтобы наступали ему на руки, на живот, на лицо. Чтобы плевали на него и бросали объедки, смеясь над тем, как он покорно, почти с наслаждением терпит их издевательства.

«Ты всё расскажешь Ане». И Дима рассказал. Сразу, едва они вышли на вокзале в Коломбо. Остановил сестру и, не обращая внимания на поток людей, стал говорить, говорить. Открыл Ане всё: от того дня, когда к нему заявился доцент Егоров, до последнего сообщения, отправленного на его номер, – того самого сообщения, из-за которого в итоге погиб Джерри.

Аня слушала брата поначалу с непониманием. Потом с ужасом. Наконец с жалостью – омерзительной, невыносимой. Дима не успел закончить, когда Аня попыталась его обнять. В последней вспышке затихающей злобы Дима отмахнулся от сестры. Слишком порывисто. Попал по руке. Угодил прямиком в гипс. Вздрогнул, хотел извиниться, но не стал. Аня сама была виновата. Ей не следовало возвращаться из Испании. Она только всё испортила.

Отвернувшись, зашагал прочь. Сталкиваясь с другими людьми, цепляясь за стоявшие на полу тюки и чемоданы. Хотел затеряться, исчезнуть, перестать существовать – по одному щелчку, раз и навсегда.

Уткнулся в чью-то спину. Замер. Давился слезами. Не сразу понял, что оказался в очереди к вокзальным кассам. Нервно, с болью в груди усмехнулся. Надеялся, что сестра придёт его утешить. Теперь он не стал бы её отталкивать. Принял бы её объятия. Но Аня так и не подошла. И Дима ещё долго стоял в очереди, будто в самом деле хотел купить билет и куда-то уехать. А потом увидел Максима.

– Идём. Аня уже в такси.

Всё происходило слишком стремительно. Только что гуляли по заповеднику, и Дима норовил дёрнуть за лиану, хотел проверить её на прочность. Не верилось, что на лианах можно раскачиваться, как это делал какой-нибудь Тарзан. Они видели дом, защищённый колючей проволокой, а потом Максим вдруг сорвался с места, и всё закрутилось. Суета на вокзале. Почти трёхчасовой путь на поезде. И вот они должны улетать в Москву. Завтра утром Дима проснётся в своей кровати. Увидит старенький зáмок «Лего» с его лучниками и пехотинцами, сядет за письменный стол. Пойдёт на практику и… Что дальше? Что его ждёт? Только одиночество и старые страхи.

А Максим что-то скрывал. Ведь догадался, что им грозит опасность. Они все друг от друга что-то скрывали. Дима никому не доверял. Даже сестре. Такая милая, доброжелательная. Если б только Максим знал, сколько всего она рассказывала Диме в старших классах! Аня считала брата забавной игрушкой, с которой можно безбоязненно делиться секретами. Вернувшись из Испании, уже не была такой откровенной. А Дима и не хотел знать, что происходило в её жизни. Ему и своей грязи хватало.

– Идём! – опять позвал Максим.

И Дима принял решение. Легко, без лишних мыслей. Даже толком не обдумывал его. Максим часто говорил: если не можешь изменить игру, играй по правилам. Ну что ж, Дима так и поступит.

– Мне нужно в туалет.

Максим не обрадовался новой задержке, однако возражать не стал.

– Хорошо. Мы ждём на улице.

Дима покорно кивнул и наугад поплёлся в дальний угол вокзала, словно успел заранее присмотреть там указатель «WC». Отойдя на несколько шагов, убедился, что Максим уходит не оглядываясь. Ничего не заподозрил.

Дима подождал, когда к выходу направится большая группа людей. Тут было много туристов. Затеряться среди них не составило труда. На всякий случай сгорбился. Смотрел себе под ноги. Не поднимал взгляда.

Вышел на улицу. Тут же свернул направо. Чувствовал, как с каждым шагом рвётся связь, объединявшая его с Аней и Максимом. Ещё чуть-чуть, и обратной дороги не будет. С усмешкой почувствовал приглушённую, но такую отчаянную надежду, что его заметят, остановят, силой увлекут за собой в аэропорт.

Никто Диму не остановил. Аня сейчас наверняка донимала Максима разговорами. Просила его отнестись к брату со снисхождением. Им было не до него. Значит, сами виноваты.

Дима распахнул дверь свободного такси, сел на заднее сидение. Затравленно посмотрел в окно. Затем сказал водителю ехать к городскому пляжу.

Максим с Аней слишком поздно сообразили, что происходит. Жаль, Дима не видел их реакции. Не видел, как Максим поначалу с раздражением, а потом с тревогой ходит по вокзалу, обыскивает туалетные кабинки, спрашивает охранников о колченогом пареньке: «Такой пришибленный, с кудрявыми волосами, вы его видели?» Как потом Аня с недоумением слушает об исчезнувшем брате, как судорожно хватается за телефон и пытается ему позвонить. Напрасно. Дима отключил телефон. Ещё не время. Пусть развлекаются.

Постепенно злорадство и задор угасли. Грудь обложило пеплом. Не осталось чувств. Даже уверенность в собственных поступках пропала. Вместо мыслей – невыразимый томительный гул.

Прошло ещё двадцать минут, прежде чем Дима включил телефон. Сам позвонил сестре. Не дал ей ничего сказать.

– Дай Максима.

Аня послушалась.

– Ты где?

Голос Максима был предсказуемо спокойным, однако в нём теперь не звучало прежнего холода. Неужели исчезновение Димы его взволновало?

– Просто выслушай меня и не перебивай, хорошо?

– Слушаю.

– Тебе так просто не улететь. Думаешь, Скоробогатов не подстраховался? Наверняка оставил кого-нибудь в Коломбо. А когда узнает, что мы сбежали из Канди, первым делом отправит своих людей в аэропорт. И тут два варианта. Они тебя поймают. Или проследят, куда ты полетишь дальше.

Дима ненадолго замолчал. Ему было трудно говорить. Волнение передавило горло. Дима боялся своих следующих слов. Максим ждал, не пытался его перебить. Дал ему возможность собраться с силами и сказать:

– Я подстрахую. Позвоню Егорову из ресторана. Скажу, что мы там втроём. Скажу, что ты расшифровал тетради отца. Он отправит туда всех людей. Вряд ли их тут много. Бóльшая часть наверняка в Канди. Они так быстро сюда не доберутся. Значит, аэропорт будет свободен. И ты сможешь улететь. Бери первый попавшийся рейс. Лети куда угодно, а потом уже делай, что задумал. Ведь у тебя есть план, да? Ну конечно. У тебя всегда есть план.

Жестом велел таксисту остановиться. Они ещё не доехали до пляжа, но Дима узнал места и больше не мог сидеть в машине. Ему нужно было выйти. Он хотел идти – долго и быстро. Хотел почувствовать боль в ноге.

Наугад бросил на сидение несколько крупных купюр. Вышел.

– Только я тебя очень прошу. – Дима опять плакал. Слёзы мешали говорить. – Позаботься об Ане. Смотри, чтобы… такое больше не повторилось. Я…

И тут ему стало так тошно и такая подступила слабость, что Дима прижался плечом к фонарному столбу. Молился, чтобы Максим его остановил. В надрывном молчании ждал, что тот станет отговаривать его от задуманного. Но Максим молчал. Словно понял, что Диме на самом деле нужна эта жертва. Быть может, напрасная, нелепая, и всё-таки жертва. Нет, она не оправдает того, что случилось с Аней и Джерри, но иначе Дима сойдёт с ума. Не сможет жить, даже если вся эта история вдруг закончится. Более того, он не хотел, чтобы она заканчивалась. Только не сейчас и не так.

– Береги Аню…

– Ты можешь поехать с нами, – наконец ответил Максим, – позвонишь Егорову из аэропорта.

– Нет. Он не поверит. Я должен позвонить ему с городского номера, из ресторана. Тогда он отправит людей. Скажу, что у меня разрядился телефон.

Максим долго молчал, а потом спросил:

– Когда ты доберёшься до ресторана?

И Дима понял, что всё кончено.

– Позвоню Егорову через час. Вы уже будете подъезжать к аэропорту. Скажу, где мы якобы сидим. Скажу, что ты расшифровал тетради. Чтобы уж наверняка… А когда они приедут за мной, скажу, что вы с Аней сбежали. Ты заподозрил неладное. Подслушал мой разговор и… бросил меня.

– Ты можешь позвонить из ресторана и сразу уйти.

– Нет, Макс, не могу. Они всё равно меня поймают. Я не успею добраться до аэропорта. А если я сбегу, Егоров поймёт, что я его подставил.

Дима замолчал. Мог бы отключить телефон, но терпеливо ждал – Максим хотел сказать что-то ещё. Не было ни шума в трубке, ни дыхания. Дима просто чувствовал это и не ошибся.

– С Аней всё будет хорошо. Обещаю.

И Максим прервал разговор.

Дима несколько минут стоял возле фонарного столба. Не обращал внимания на то, как сверху, на светильниках, суетятся пеликаны. Вспомнив об их склонности невозмутимо гадить, с усмешкой подумал о собственной беспечности.

Усмешка придала ему сил. Нужно было идти. Отсюда уже виднелась вывеска ресторана – того самого, где они отмечали Димин день рождения. Он даже подумал, что сейчас опять закажет тот самый торт. Вкусный. Безе с фруктовым ассорти. Манго, бананы, мангустины и орехи, а главное – питайя, которую Дима предпочитал называть фруктом дракона; с первого дня в Шри-Ланке полюбил его белоснежную мякоть с мягкими косточками. Да, нужно будет заказать именно этот торт. А потом предложить кусочек людям Скоробогатова, когда они придут. Такой эпизод вполне можно включить в будущую книгу.

Глава двадцать первая. По берегу до конца

Максим не смог бы объяснить, почему они приехали именно в северный индийский штат Уттáр-Прадéш, в город Варанаси. Это была лишь промежуточная остановка. Просмотрев списки ближайших рейсов из Ченнаи, он выбрал город отчасти наугад. Возможно, сказалось, что в Варанаси учился Джерри. Здесь монах познакомился с Шустовым-старшим. Впрочем, Аня ни о чём не спрашивала, и Максиму не пришлось по-настоящему задумываться о причинах своего выбора. Они вообще в последние дни говорили редко. Но отчуждения между ними не было. Наоборот, они сблизились ещё больше, пусть и не выражали это словами. Аня и Максим жили в одной связке. Как сказал бы Дима, их объединила ситуация.

Сейчас, сидя на крыше гостевого дома, под тканым пологом, Максим неспешно допивал масала-чай и крутил в руках синий листок – сложенную в несколько раз записку Джерри. Успел выучить содержимое записки, однако выбрасывать не хотел. Даже порой ложился спать, сжимая её в кулаке.

В первую ночь, когда они только добрались до Варанаси, Максим проснулся в испарине. Его преследовали кошмары – неразборчивые видения, сотканные из шафрановых одежд. Он пытался пройти сквозь них, разводил их широкие и вездесущие полотна. Испачкав руки, вдруг понимал, что вместо монашеских одеяний всюду висят вымоченные в крови простыни. Напуганный, Максим падал в шелестевшую воронку из книжных страниц, таких же окровавленных и назойливых. Страницы с кратким шорком резали его тело, оставляли на коже путаный, похожий на письмена узор, а на дне воронки его ждали чёрные гигантские столбы. Задыхаясь, Максим всматривался в их матовую поверхность, и в ответ на него смотрели печальные глаза отца. Пойманный в глубь монолитов, отец казался истощённым и постаревшим. Максим сопротивлялся, но чувствовал, что его затягивает в эти твёрдые и одновременно с тем зыбучие каменные столбы, а потом услышал Анин голос. Она разбудила Максима. Перешла со своей кровати, легла рядом с ним и обняла его со спины.

– Что тебе снилось, Митрофанушка? – спросила Аня.

Максим не ответил. Лишь потом, уняв дрожь, прошептал:

– У дедушки под конец были редкие минуты ясности. Боль ненадолго отступала, и он становился почти таким, как прежде. Даже улыбался. Только улыбался грустно. Понимал, что ему осталось недолго. И как-то сказал мне, что перед смертью человек отпускает свою тень. Если рядом никого нет, тень уходит в никуда. Растворяется, как туман под солнцем. А если рядом есть кто-то любящий, то скорбь открывает его сердце, и тогда тень умершего переходит к нему.

Аня крепче обняла Максима, приникла лбом к его шее.

– Странно… Дедушка обычно ничего подобного не говорил. Ни во что такое не верил. А тут сказал. И я видел, как он умирает, был тогда в его комнате. Там и мама была, и Корноухов, и сиделка. Но думаю, если это правда – про тени, – то его тень отошла ко мне. А теперь я видел, как умирает Джерри. И мы с ним не были близки, но всё равно я почувствовал это. Почувствовал, как он отдаёт мне свою тень.

Аня слушала молча, и Максим был ей благодарен. Они так и уснули – вдвоём, а с утра Максим вернулся к тетрадям отца. Что бы там ни происходило, не оставлял надежду разобраться с зашифрованным текстом. И сейчас, сидя на крыше гостевого дома, вновь просматривал записи, сделанные ещё в Канди.

Аня следила за тем, как молодая служанка хной выводит ей на правой руке цветочный узор-мехенди. По крышам соседних домов бегали обезьяны, качались на штырях арматуры. Оскалив жёлтые клыки, переругивались, прыгали по балконам и выступам в стене.

Внизу, чуть в стороне от гостевого дома, была открытая веранда. То и дело откладывая тетради, Максим брался за уже остывший масала-чай и лениво поглядывал на отдыхавшую там на высокой кровати индианку в бордовом сари. Она, задумавшись, держала в руках яблоко, и к нему с пола настойчиво тянулась рыжая коза. Когда чуть позже женщина ушла в дом, коза резко вскочила на кровать, потопталась на разложенных по матрасу одеждах, затем с безучастным видом пустила струю. Максим усмехнулся. Диме понравилась бы такая сценка, как и то, что последовало за ней. Индианка, вернувшись, не стала наказывать козу, даже не накричала на неё, просто встряхнула облитую ткань и преспокойно вывесила её сушиться на бельевую верёвку. Чуть позже к ним присоединилась девочка лет шести. Они втроём устроились на кровати: индианка вычёсывала девочке волосы, а коза, стоя за её спиной, зажёвывала с плеча женщины светло-коричневый шарф.

Максим возвратился к тетрадям и распечаткам. Успел разбить текст на фрагменты по возможным ключам от двух до пятидесяти букв. Прогнал эти фрагменты через частотный анализ. Ничего не добился. Так и не овладел им в достаточной степени – не хватало концентрации для выявления биграмм и триграмм. Пока сосредоточился на поиске закономерностей, знал, что с них начинается вскрытие любой шифровки. Однако до сих не уловил ни единого хоть сколько-нибудь очевидного совпадения и злился.

Ключ, судя по всему, был большой, уж точно не меньше двадцати или тридцати знаков. Но текст был ещё больше, что оставляло возможность повторений: те же буквы ключевого слова могли оказаться над теми же буквами открытого текста, как итог – одинаковая последовательность в шифровке. Это неизбежно, потому что в любом тексте хватает повторяющихся слов: местоимений и предлогов. Чем чаще встречаются подобные совпадения, тем легче подобраться к разгадке. Это может стать первым шагом к определению длины ключевого слова – достаточно посчитать промежутки между повторами.

Найти повторы в тексте из двадцати трёх тысяч букв трудно, и всё же Максиму удалось выхватить сочетание «ШЪОЛ», встречавшееся три раза. Сомнительный улов, но Максим за него уцепился. Высчитал, что между первым и вторым «ШЪОЛ» – семьдесят четыре знака, между вторым и третьим – двести девяносто шесть. Хорошее и подозрительное совпадение, потому что эти промежутки были кратны тридцати семи, а значит, ключевое слово могло состоять из тридцати семи или семидесяти четырёх букв. Всего два варианта, один из которых – первый – Максим давно проработал. Делить текст на семьдесят четыре фрагмента ему ещё не доводилось.

Максим взялся за это число поначалу с подозрением, а затем с возрастающим воодушевлением. Даже подозвал Аню, которая сушила оконченный узор – теперь у неё были разрисованы обе руки, по коже и гипсу, – и принялся объяснять ей свою теорию. Включил ноутбук. Чёрный пятнадцатидюймовый «Асус». Точно такая модель была у Димы, пока её не отобрали люди Скоробогатова. Максим купил ноутбук в Варанаси, чтобы не привязывать себя к общему компьютеру в гостевом доме.

Открыл набранный текст шифровки. Первым делом задал поиск и обнаружил, что «ШЪОЛ» действительно встречается три раза.

– Это и хорошо, и плохо.

– Почему хорошо? – спросила Аня, стараясь удобнее устроиться на пластиковом стуле.

– Потому что у нас есть конкретный, ни разу не нарушенный промежуток.

– А почему плохо?

– Потому что три повтора – мало.

Они разбили текст на семьдесят четыре фрагмента, вычленив отдельные буквы по каждому из семидесяти четырёх предполагаемых шифралфавитов. Максим наловчился делать это быстро. На всякий случай всё перепроверил. Убедился, что фрагменты сформированы правильно.

Взялся за первый фрагмент. Выстроив его буквы в алфавитном порядке, высчитал частоту их появления. Результаты получились обнадёживающими: буква «Д» – 7,1 %, «Ь» – 5,3 %, «Л» – 4,3 %, остальные – от 3 до 0,3 %. Такое распределение вполне походило на допустимое в русском языке.

Второй фрагмент оказался чуть менее удачным. Частота буквы «Ц» в нём достигла 14,6 %.

– Предположим, что бывает и так, – нахмурился Максим.

Третий и четвёртый фрагменты по распределению процентов напомнили первый фрагмент, а пятый и шестой напомнили второй, в одном из случаев показав сразу две буквы, частотность которых превысила пятнадцать процентов.

– Начнём с этих шести. – Максим всматривался в экран, боясь допустить малейшую ошибку.

Заглядывая в общую таблицу частотности, начал подставлять буквы. Пяти букв достаточно. По ним можно увидеть, получается что-то осознанное или очередная белиберда.

За ноутбуком Аня с Максимом провели почти три часа.

Ничего не добились.

Какие бы комбинации ни применял Максим, всякий раз в итоге видел очередные «лозжд» или «ъзарх». Ничего лучше «генол» ему собрать не удалось – единственное вменяемое сочетание, от которого он так и не продвинулся дальше.

Максим не сдавался.

Начал заново проверять последовательность действий.

Аня терпеливо сидела рядом.

Добравшись до третьего фрагмента из семидесяти четырёх, Максим в отчаянии понял, до чего безнадёжны его попытки. Ему недоставало опыта, знаний, да и памяти, чтобы удержать все возможные варианты в голове, не говоря уже о том, чтобы умело их тасовать и перестраивать. В приступе бессилия Максим смахнул со стола пустую чашку, та ударилась о бетонный пол и разбилась. Звон стекла привлёк внимание обезьян с соседних крыш и рыжей козы снизу. Едва не опрокинул ноутбук, вцепился в одну из тетрадей так, что смял и надорвал её обложку. Затем стиснул ладонями виски и притих.

– Макс… – Аня положила ему на предплечье свою ладонь. Сказала, что они выйдут на улицу, и Максим её послушал. Потому что доверял ей. Сейчас ему было важно кому-то довериться, пусть даже в такой мелочи.

Постарался разгладить помятую обложку. Вновь увидел символ человека с солнцем над головой и надпись «La Ciudad del Sol». Проклятый Город Солнца.

– Как думаешь, где сейчас Дима? – спросила Аня, когда они спустились к набережной Ганги.

– Его не тронут. Он им нужен. Считай, Дима у них в заложниках. И когда я разберусь с записями отца… Всё будет хорошо.

«Что бы ни происходило, не доверяй своим друзьям». Максим до сих пор не понимал, почему Лиза предупредила его об опасности и почему сказала о ней так неопределённо. «Считай, это в моих интересах». Вряд ли она играла против собственного отца. Тогда почему? Их побег из подвала сполна объяснил Дима – люди Скоробогатова поторопились, решив, что Максим добрался до дневника Затрапезного. Осознав ошибку, не смогли придумать ничего лучше, чем подослать к нему Лизу и устроить нелепый побег. С другой стороны, Сатунтар преследовал их в Пудучерри с такой одержимостью, будто побег был вполне настоящим. А Зои? Она сообщила Сальникову об их задумке выбраться через храмовые тоннели? Это тоже было частью плана? Или же всё происходило по-настоящему, и Скоробогатов, устав от игры, собирался от них избавиться? В таком случае Лиза действительно спасла им жизнь… Да и зачем тратить столько усилий на то, чтобы подослать к нему Диму, а потом вот так запросто намекать на его предательство? Этого Максим не знал. Слишком много вопросов, и ни одного вразумительного ответа.

Они с Аней неторопливо шли по береговым ступеням из песчаника и сланца. Здесь пахло влагой и специями. Максим запретил себе думать о Лизе, о позволившем себя схватить Диме, о тетрадях, об утомляюще долгих и пока тщетных попытках разобраться в их содержании… Мысли упрямо штурмовали его спокойствие, и, чтобы окончательно отвлечься, он старался заинтересовать себя священной рекой и городскими постройками.

Домá здесь были такими же мрачными, как и воды Ганги. По их стенам бежали рваные письмена и неуклюжие изображения божеств вперемешку с ликами святых и древней свастикой. Каждый дом кривился на собственный лад, исполосованный трещинами, облепленный балкончиками и растущими на крыше деревьями. В городе царствовали оранжевый Хануман и синий Шива.

Сама Ганга была запружена прогулочными лодками. Её противоположный берег казался пустынным, не отмеченным ни единым деревом или строением, а берег, по которому шли Аня с Максимом, был целиком, насколько хватало глаз, покрыт массивными ступенями – подобные лестницы здесь называли гхатами. Нижние ступени опускались в Гангу, а верхние уводили к суете улиц. И повсюду царило нервное крикливое оживление.

Пройдя по гхатам к воде, индийцы стирали одежду: намылив её тяжёлыми брусками мыла и скрутив в широком замахе, лупили ею по серым, отдельно стоявшим валунам. Тут же другие индийцы, зайдя по пояс в реку, вкладывали себе в горло пальцы и принимались громко, надрывно харкать. Драили зубы пальцами и продолговатыми палочками. Стриглись, брились. Чуть поодаль горожане занимались починкой лодок: подбивали шпангоуты, конопатили, обвязывали верёвками. Здесь же расправляли и готовили к промыслу сети с обломками кирпичей вместо грузил.

По всем гхатам отдельными оазисами восседали паломники двунадесяти религий, съехавшиеся в Варанаси для омовения в Ганге. Они устраивали диспуты, пели молитвы. Тут же проповедовали провидцы в белых, расшитых перламутром одеждах или вовсе без одежд, едва прикрытые набедренной повязкой.

Вдоль домов переменчивым строем сразу несколько мужчин справляли нужду. Аня брезгливо отворачивалась от них и старательно переступала через сбегавшие к реке грязные потёки мочи. Затем с не меньшей брезгливостью замечала, как сидевшие на корточках нищие подъедают с газет неприглядную, больше похожую на рвоту рисовую жижу и как вокруг них с осторожной жадностью суетятся чахлые собаки.

Максима забавляла Анина брезгливость, и он посмеивался, представляя, с каким восторгом тут разгуливал бы Дима. Необычная будничность древнего города отвлекла от зашифрованных тетрадей, и Максим наслаждался кратким отдыхом. В довершение всего они с Аней добрались до открытого крематория с тремя кострами из толстых брёвен на берегу и с отдельным большим костром в бежевом здании без крыши. Чуть выше, окружённые дровяными свалами, возвышались облупленные коробки хосписов. Сюда, к священной реке, съезжались умирать со всей Индии. Служащие крематория выносили пепел в больших корзинах, с кратким благоговением опрокидывали его в Гангу и торопились назад, за следующей ношей.

У воды лежали носилки с очередным подготовленным к кремации телом, а на заборе у погребального костра пёстрыми лоскутами сушились выстиранные вещи работавших тут людей. Ниже по течению, зайдя по шею в Гангу и покачивая рогами, купались чёрные буйволы. И тут же, на гхатах, приютилась уличная чайная, для которой, как разглядел Максим, воду зачерпывали исключительно из реки.

– Пойдём по берегу до конца? – с сомнением спросила Аня, остановившись метрах в десяти от ближайшего костра. Подойти ближе она не решилась.

Кажется, Аня предпочла бы подняться к городским улицам или вовсе вернуться в гостевой дом. Варанаси ей не понравился.

– По берегу до конца, – прошептал Максим.

В задумчивости шагнул к маслянистой кромке реки. Рассеянно смотрел, как по её тёмным водам проплывают упаковки от жевательного табака, кувшинки, обрывки тканей и снулая рыба. Настойчиво повторял это незамысловатое «по берегу до конца». Чувствовал, что именно сейчас, во время прогулки ненадолго позабыв о головоломках отца, приблизился к их решению. И решение было совсем рядом, понятное и логичное, стоило лишь протянуть к нему руку, ухватить его, и тогда всё встанет на свои места. Максим прислушивался к охватившему его наитию. Увидев возле себя очередного торговца благовониями, не удержался, крикнул на него со всей злостью. Впрочем, напугал одну Аню. Индиец остался невозмутим и с глупой улыбкой повторил своё унылое: «Хватай – летай». И вот краткое мгновение Максиму казалось, что наитие ушло, и хотелось от обиды ударить злосчастного торгаша, но следом Максим уже радостно вскрикнул:

– До конца!

Пазл сложился. И Максим увидел его целиком ещё до того, как смог внятно сформулировать найденное решение. Всё оказалось до смешного простым и, как теперь казалось, очевидным.

– Господи, какой же я дурак…

Индиец не уходил. Невыразительно тянул заученные реплики, жестами предлагал отойти в сторонку, но Максим уже не обращал на него внимания.

– Ты о чём? – тихо спросила Аня.

– Идём! Нужно возвращаться. Я всё понял. По берегу до конца пройдёмся в другой раз.

Они устремились назад, к гостевому дому. Тетради и ноутбук были у Максима с собой, и они с Аней вполне могли уединиться где-нибудь в кафе, однако сейчас этого было мало. Им недоставало главной детали. Максим не отчаивался. Знал, что без проблем раздобудет её, хватит одного звонка.

– Помнишь, я говорил, что ключ к шифру может быть любого размера? – Максим на ходу объяснял тайну тетрадей.

– Помню. – Аня едва поспевала за ним.

– Так вот, чем больше ключ, тем он надёжнее, тем меньше в тексте закономерностей – тех самых, что я искал. Ключ из двадцати букв даст в десять раз меньше повторений, чем ключ из двух букв. Понимаешь?

– Понимаю.

– А теперь скажи, какой ключ лучше ключа из двадцати букв?

– Не знаю… Ключ из сорока букв.

– Верно. А ещё лучше?

– Из пятидесяти.

– А ещё? Ну? Какой ключ будет самый надёжный?

– Из тысячи? – неуверенно ответила Аня.

– Бери точнее!

– Это как?..

Максим, чувствуя тепло воодушевления, рассмеялся. Подумал, что ведёт себя глупо. Это Дима любил устраивать спектакли по малейшему поводу. Достаточно вспомнить, как он тянул со своими ужимками и вопросами, прежде чем рассказал про светодиоды в глобусе.

– Самый надёжный ключ, – наконец сказал Максим, – по длине полностью совпадает с самим текстом.

– А так бывает?

– А почему нет? Просто это неудобно. Его нужно передавать на бумаге. Но с таким ключом шифр взломать невозможно даже со всеми современными программами. Понимаешь? С ним не справится ни один компьютер. Потому что в таком шифре вообще нет закономерностей. Главное, чтобы сам ключ при этом был достаточно сложным, неоднородным.

– Думаешь, с тетрадями твоего папы…

– Да! Уверен! Я мог до старости искать в них закономерности! Тут частотный анализ ничего не даст, сколько ни бейся, потому что для каждой буквы – свой собственный алфавит! Для каждой! То есть текст надо разбить не на тридцать семь или семьдесят четыре фрагмента, а на двадцать три тысячи тридцать шесть.

– И в каждом фрагменте окажется одна буква?

– Ну да, – хохотнул Максим. – Вот и сиди, анализируй.

– А где ты возьмёшь ключ? Если он такой большой… Сергей Владимирович мог записать его в отдельных тетрадях. Это же ещё три тетради! Где их искать?

– Всё проще. Ему ничего не пришлось записывать. Он взял готовый текст.

– А так можно?

– Ну конечно! Это не лучший вариант, но допустимый. Чтобы уж совсем было хорошо, надо использовать случайный набор букв. Но в крайнем случае сгодится и какая-нибудь книга.

– Книга…

– Да! Я же говорю, это было очевидно, просто мы не замечали. Опять искали совсем не то. Усложняли задачу там, где лишь требовалось внимательно изучить оставленные подсказки.

– «La Ciudad del Sol».

– Именно! «Город Солнца». Дима был прав. Эта книга, как и подставка под глобус, оказалась двойным ключом. Мы её рано списали со счетов.

– Но ведь она осталась у Скоробогатова…

– Не страшно. Я выписал выходные данные. Теперь нужно кое-кому позвонить.

– Кому?

– Алине.

Сокурсница, из-за которой Дима в прошлом году угодил в больницу. Не самый очевидный выбор. Однако других вариантов Максим не придумал.

– Пусть сходит в Ленинку. Сделает полную копию. Перешлёт мне на почту, и…

– …мы вскроем шифр?

– Вскроем!

Максим на ходу выхватил из кармана телефон. Проговорив свою теорию вслух, он уже не сомневался в её точности.

Глава двадцать вторая. Тетради Шустова

Сколько городов, больших и маленьких, они увидели с тех пор, как прилетели в Индию? Аня перестала считать. В последнее время города сменялись слишком быстро. Непрестанная череда указателей, железнодорожных и автобусных билетов. Только что гуляли по набережной Варанаси, потом проскочили Джабалпур, Бхопал, задержались на полдня в Нашике и тут же выехали в Мумбаи, а теперь сидели в двухдневном поезде до Амритсара. Вновь продвигались на север Индии.

Аня не спрашивала Максима, куда они направлялись и почему сделали такой крюк на запад. Когда придёт время, он сам расскажет. Максим проявлял чрезмерную осторожность: отказывался летать самолётами, просил выбирать простые гостиницы и гостевые дома, не заходить в электронную почту, не пользоваться телефоном. И всё же Аня вчера позвонила брату. Не удержалась. Но ей никто не ответил. Длинные гудки под конец оборвались предложением оставить голосовое сообщение. И Аня оставила. Сказала, что переживает. Пообещала, что всё будет хорошо:

– Максим расшифровал записи. Нужно потерпеть. Совсем чуть-чуть. Береги себя, Дим.

Аня сказала правду. Максим подобрал ключ к тетрадям Шустова-старшего. Им оказался «Город Солнца», спрятанный Сергеем Владимировичем в тайнике ауровильского дома. Максим получил от Алины копию книги тысяча девятьсот сорок седьмого года и теперь всё время отдавал расшифровке. Не отвлекался от тетрадей даже в пути.

– Макс? А это правда, что ты расстался с девушкой… ну, потому что она далеко жила и тебе приходилось по четыре часа возвращаться от неё домой? – Аня отложила скетчбук, чудом уцелевший после всех переездов, и склонилась с верхней, третьей полки.

– Что? – Максим, лежавший на второй полке, высунулся в проём. Посмотрел на Аню с недоумением. Затем улыбнулся: – Это тебе Дима сказал?

– Ну да.

– Понятно. – Тихо рассмеявшись, Максим вернулся к тетрадям. Так и не ответил.

Аня сама выбрала именно третью полку. Подумала, что на ней будет спокойнее. Они ехали слипер-классом. Могли купить билеты первого класса, но Максим даже в подобных мелочах предпочитал соблюдать осторожность. Должно быть, думал, что безопаснее смешаться с простыми индийцами.

Ни белья, ни матрасов, ни подушек тут не выдавали, и влажные от пота руки липли к винилискоже. Добравшись до своего места, Аня первым делом протёрла полки и державшие их цепи, посетовала, что не догадалась купить в дорогу каких-нибудь простынок.

В вагоне было жарко и душно. Не спасали даже три громоздких потолочных вентилятора – они непрерывно жужжали, точнее, громыхали металлическими лопастями, но в итоге лишь перемешивали затхлый воздух. Единственное спасение – держать голову поближе к окну, незастеклённому и забранному решёткой. Тёплый сквозняк приятно тревожил волосы, скользил по шее и ключицам. Иногда в окно утыкались ветки деревьев, так что приходилось беречь глаза.

Как и в обычном плацкартном вагоне в России, дверей тут не было, а одно купе от другого отделяла тонкая переборка. Под потолком она вовсе переходила в жёлтую сетку-рабицу, через которую Аня подсматривала за соседями. Поначалу просто развлекала себя, наблюдая за их путевой жизнью, а теперь взялась делать зарисовки – слишком уж необычной и пёстрой оказалась царившая за сеткой суета.

Аня нарисовала тщедушного старика в набедренной повязке, с оранжевой бородой, красными полосками-тилаками на лбу и с крохотным ведёрком, в отверстия которого проглядывало живое свечение, будто он перевозил самые настоящие угли. Возле старика сидели паренёк с козой на коленях и старуха с высвободившимися из-под сари складками пожухлого живота. Аня старательно переносила черты индийцев на бескислотные листы скетчбука и была по-своему рада, что Максим выбрал именно такой вагон. В первом классе их ждало бы куда более чинное и потому скучное окружение.

По коридору непрерывной вереницей тянулись торговцы попкорном и жареной кукурузой, слепые проповедники и просто блаженные индийцы, возвещавшие своё появление звоном десятка колокольчиков. Торговцев сменяли высокомерные сикхи с бородами, скрученными в жгут и заткнутыми под синие тюрбаны. Они в праздности прогуливались по вагону, что-то напевали и своим видом неприятно напоминали Сатунтара. Их Аня зарисовывать не стала.

Мороженщики разносили в вёдрах алюминиевые колбы, из которых, нанизав на прутик, вытягивали цветастые сардельки талого фруктового льда. Следом торопились штатные железнодорожные торговцы в коричневых костюмах. Они предлагали готовые обеды – от омлета без яиц и гамбургера без говядины до простых овощных смесей, при этом моторным голосом тараторили призывное: «Чай-чай-чай-ча-а-ай!» Аня удивлялась тому, что в Индии слово «чай» звучит совсем как в России, а потом окончательно развеселилась, увидев в коридоре двух высоченных мужчин, одетых в сари. С броским макияжем на рябых лицах, с браслетами на руках и ногах, они принимали по десять рупий, после чего дарили благословение – по меньшей мере, это выглядело именно так. Мужчины прикладывали раскрашенные хной руки ко лбам пассажиров и принимались бормотать что-то напевно-молитвенное, при этом двигались на удивление женственно, легко, словно не замечая тяжести своих больших тел. Люди обращались к ним охотно, вне зависимости от возраста и религий – индусы всех мастей и даже мусульманки в парандже; правда, последние предпочитали выставлять под благословение своих детей.

Аня была в восторге. Не сводила глаз с прекрасной парочки в сари и при первой возможности поздоровалась с ними улыбкой. Один из переодетых индийцев зашёл к ним в купе и сразу потянулся к Максиму. Не стоило этого делать. Аня сдавленно рассмеялась, услышав, с каким негодованием Макс вспылил, едва его коснулась раскрашенная мужская рука с разноцветными браслетами. От благословений он, разумеется, отказался. Аня же, напротив, свесившись с полки, приняла их с радостью и даже заплатила условленные десять рупий. Потом, правда, старательно прошлась по лбу гигиенической салфеткой.

Максим никак не прокомментировал произошедшее. Молча вернулся к записям отца. Его можно было понять. Он торопился прочитать их целиком. Утром передал Ане первую тетрадь, в которой открытый текст записал прямиком под буквами шифра и заодно расставил необходимые знаки препинания. Ключ «Города Солнца» сработал без затруднений. Неразгаданным осталось лишь число на корешке книги. Впрочем, Максим решил, что это порядковый номер в какой-нибудь домашней библиотеке, не более того.

Содержание тетрадей оказалось несколько не тем, на которое они рассчитывали. Надежды, что шифр скрывает переписанный дневник Затрапезного, не оправдались. Это больше походило на дневник самогó Шустова, точнее, на его письмо Екатерине Васильевне. Письмо сухое, почти деловое. Никаких приветствий, тёплых слов и сожалений, будто Сергей Владимирович адресовал его не жене, а старому коллеге. Максим в тетрадях вообще не упоминался.

Катя, ты проделала большой и сложный путь. Прости, я должен был убедиться, что ты готова. С того дня, как мы расстались, многое изменилось, прежде всего ты сама.

Невероятно! Все эти загадки, указывавшие одна на другую, не просто защищали тайну Шустова-старшего, они к тому же стали чем-то вроде испытания. Возможно, Сергей Владимирович и не представлял, до чего опасной будет отмеченная им тропа, не верил, что на ней прольётся столько крови. И все его указатели, от маски Ямараджи до фотографии с пика Адама, – не крик о помощи, не просьба довести до конца начатое им и по каким-то причинам не завершённое дело, нет. Шустов просто давал Екатерине Васильевне возможность присоединиться к его поискам, исследованиям или чем он там занимался. Но Екатерина Васильевна предпочла остаться с сыном. Аня поёжилась, представив, какой была бы жизнь Максима, если бы безумная mysterium tremendum поглотила и его маму тоже.

Когда Андрей свёл меня со Скоробогатовым, я сразу понял, что назревает интересное дело, однако не догадывался, что оно заведёт меня так далеко. Всё началось отчасти буднично и предсказуемо.

В 2005 Скоробогатов основал в Мадриде благотворительный фонд «Форталеза». Как я понимаю, открытие фонда для помощи краеведческим музеям и провинциальным художественным галереям по всей Испании стало предсмертным желанием его жены. В 2006 «Форталеза» восстановила здание одной из галерей в Малаге, заодно обустроила хранилище для их архива документов. В благодарность директор галереи преподнёс Скоробогатову подарок – приходную книгу одного из испанских коллекционеров-торговцев начала девятнадцатого века. В книге упоминались живописцы из России, однако все указанные в ней имена были незначительными, и подарок считался символическим. Скоробогатову посоветовали передать его в какой-нибудь музей родного Екатеринбурга. Он бы так и поступил, однако через неделю к нему на приём явился Гаспар Дельгадо – исследователь, работавший в малагской галерее. Идея подарить Скоробогатову приходную книгу принадлежала ему. И он, разумеется, сделал такой выбор неспроста.

Гаспар хотел заручиться финансированием своего исследовательского проекта. Три года получал отказы, в итоге пошёл на хитрость. Увидел в Скоробогатове мецената, а на приёме сказал ему, что приходная книга не такая простая.

Вся информация в ней распределена по пяти колонкам. В первую записывалось наименование поступившего памятника (картины, ювелирного изделия, гобелена и т. п.), во вторую – имя его автора, в третью – год создания, в четвёртую – технические характеристики (техника исполнения, основа, материалы и т. п.), а в пятую – год, когда памятник поступил в распоряжение коллекционера (с 1793 по 1815). Кроме того, была дополнительная колонка, в которой коллекционер, не просто собиравший предметы искусства, но активно их перепродававший, отмечал заказы на создание дубликатов. Картина, помеченная значком дубликата, потом непременно появлялась в списке поступивших памятников искусства. Казалось бы, ничего особенного. Однако тут и крылось самое любопытное.

Начнём с того, что коллекционер получал работы одних и тех же мастеров. Двадцать семь имён. В основном испанцы, несколько голландцев, итальянцев, французов и три живописца из России. Все имена малоизвестные. Гаспар сумел разыскать архивные сведения лишь по шестнадцати из них, да и то весьма скудные. Все шестнадцать в своё время считались талантливыми и многообещающими, однако не успели раскрыться – погибли молодыми: утонули, сгорели или просто пропали без вести. Ничего не напоминает? Уверен, ты успела изучить картину Берга. Я надеялся на это, верил в твой профессиональный интерес.

Все шестнадцать мастеров погибли в промежуток с 1774 по 1791, то есть коллекционер, если ориентироваться на такую выборку, а она потом подтвердилась, покупал и перепродавал исключительно картины погибших мастеров. Живые мастера его не интересовали. Однако это не мешало ему заказывать дубликаты проданных памятников и затем отмечать их именами изначальных художников, скульпторов и ювелиров.

Наконец, главная странность заключалась в том, что в датировке почти всех поступлений во второй половине приходной книги был указан один и тот же год – последний год жизни соответствующих авторов. В некоторых случаях получалось так, что перед смертью молодой живописец умудрялся создать чуть ли не больше, чем за все годы до того.

Гаспар назвал коллекционера мошенником, предположил, что тот занимался обычными подделками. Только оставалось непонятно, почему он подделывал работы малоизвестных мастеров. Гаспар посчитал, что для коллекционера игра с заслуженными именами была бы слишком рискованной.

Подобные соображения он и передал Скоробогатову с надеждой, что тот финансово поддержит его исследования. Основной акцент Гаспар, разумеется, сделал на трёх живописцах из России – предложил устроить тематическую выставку в Екатеринбурге и в других российских городах, как только исследования сполна подтвердят гипотезу о мошенничестве, сделавшем коллекционера весьма обеспеченным человеком. Скоробогатов согласился и тут же приказал Егорову подыскать для Гаспара помощника, который смог бы сконцентрироваться на русских именах в этой истории. Егоров обратился к своим друзьям, они вывели его на Погосяна, а Погосян вывел на меня. Так всё и началось.

Живописцы из России мне были неизвестны, никогда прежде я не встречал их имена. Всего в приходной книге коллекционера значилось сорок три созданных ими полотна. Разумеется, своё исследование я начал с их поиска и довольно быстро выяснил, что часть полотен входила в собрание князя Голицына и в начале девятнадцатого века украшала его особняк на Девичьем поле. Это была неплохая зацепка, однако после всех поисков я отследил бытование лишь семи картин, и только две из них в итоге были найдены и по распоряжению Скоробогатова выкуплены. Первым приобретением стало полотно Александра Берга «Особняк на Пречистенке».

За четыре года мы с Гаспаром вычислили двадцать два памятника из всех указанных коллекционером. Четырнадцать из них нам удалось выкупить. Чем дальше мы продвигались и чем больше всплывало неожиданных деталей, тем увереннее нас поддерживал Скоробогатов. «Особняк» был исключительной находкой, одной из наиболее любопытных.

Мне удалось сполна проследить его историю: от 1795, когда «Особняк» был приобретён Голицыным, до 1973, когда он всплыл в запасниках Зарайского краеведческого музея. Там обнаружили больше сотни прежде неизвестных работ, в основном дворянские и купеческие портреты, однако до Москвы добрались лишь восемьдесят четыре из них, остальные разбежались по чёрному рынку, среди прочего – несколько работ кисти Тропинина, Рокотова, Молинари и, наконец, Берга.

Как ты догадываешься, Берг был мне интересен отнюдь не зарайским происхождением, а чудовищной путаницей в датах. Ведь ты уже сделала рентген? Конечно, сделала. Значит, понимаешь, о чём я. В сухом остатке у нас на одном холсте получилось два живописных слоя, из которых скрытый датировался на девятнадцать лет позже внешнего и к тому же, если верить датировке, был создан через шестнадцать лет после гибели художника.

Изучение других памятников подтвердило достоверность всех указанных коллекционером данных, а сразу два полотна испанских живописцев, дубликаты которых коллекционер заказал соответственно в 1801 и 1811, прошли проверку на подлинность – химико-биологическое и технико-технологическое обследование, скажем так, прижизненных работ полностью подтвердило авторство этих, уже посмертных. Тогда же стало понятно, почему бóльшая часть памятников в приходной книге датирована последним годом жизни их создателя: коллекционер вынужденно шёл на эту меру, так как по какой-то причине не мог предать огласке факт недостоверности довременной кончины мастера.

Гаспар продолжал настаивать на гипотезе о грандиозном мошенничестве. Теперь он утверждал, что мнимая смерть художников и ювелиров была организована с целью повысить стоимость работ, которые коллекционер в дальнейшем получил в достатке, ведь мастера оставались живы и свободно творили. Я с Гаспаром не спорил, однако уже тогда понял, что приоткрывшаяся перед нами история далеко не так однозначна.

На этом первая тетрадь закончилась. Сейчас Аня, отложив скетчбук с зарисовками, перечитывала расшифрованный текст по фотографиям с телефона. Ей не терпелось обсудить отдельные, показавшиеся наиболее интересными детали, но отвлекать Максима она не решалась.

Постепенно становилось более понятным многое из того, что они уже знали. И слова Покачалова в антикварном магазине «Изида», когда он сказал, что картина Берга была не единственной: «Их было много. Целый список. Я не знаю, зачем они понадобились Скоробогатову. Но догадываюсь, что дело было не в них. Это лишь звено. Крохотная деталь одного огромного пазла». И то, что Диме удалось разузнать об интересе Скоробогатова к аукционам, на которых тот среди прочего купил гобелен конца восемнадцатого века, выполненный братьями Лот из Марселя – они погибли в пожаре тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и это укладывалось в отмеченный Шустовым промежуток. Аня не удивилась бы, встретив и в других тетрадях фамилию братьев Лот. Но более всего её заинтересовала упомянутая Шустовым жена Скоробогатова. Сергей Владимирович писал, что открытие благотворительного фонда стало её предсмертным желанием, то есть она умерла лет тринадцать назад. Сколько тогда было Лизе? Как эта потеря на неё повлияла? Аня понимала, что едва ли сможет ответить на эти вопросы.

Тем временем на очередной остановке сменились пассажиры в соседнем купе. Туда набилось сразу одиннадцать человек, из которых прежде всего привлекала внимание мусульманская семья: в общем-то обычно одетых детей сопровождали полностью задрапированная мать и отец с очаровательно подведёнными глазами, наподобие того, как это делали мужчины в Египте или Месопотамии – по меньшей мере, у Ани возникли именно такие ассоциации.

Аня хотела зарисовать их, однако, утомлённая духотой, задремала. Грохот вентиляторов и стук колёс смешались в парализующий ритм. Лежать без подушки было неудобно, но вырваться из дрёмы Аня уже не могла. Лишь изредка открывала сонные глаза, смотрела, как по коридору проходят полицейские в коричневой форме и с длинной палкой-прутом, как следом плетутся попрошайки с гноящимися культяпками, как их сменяют торговцы, насилу проталкивавшие свои канистры и коробки через завалы пассажирских тюков. Затем Аню утягивало назад, к путаным видениям.

Жара не ослабевала. В вагоне неотступно пахло рисом, попкорном и человеческим потом. В окно задувало гнилостные испарения. Неудивительно. Все объедки пассажиры бросали за решётку окна, и вдоль железнодорожных путей бесконечным бруствером тянулись разноцветные полосы мусора, словно поезд нарочно проложил путь через вереницу свалок. Приглядевшись, там можно было различить крысиное мельтешение. На крыс Аня сполна насмотрелась ещё на вокзале в Мумбаи – они с Максимом пять часов томились в ожидании опоздавшего поезда, а серые взъерошенные тушки носились между шпал: дрались за каждую подачку, гурьбой бросались на всё, что только удавалось отыскать.

Теперь Ане снилось, что она стоит на краю перрона с охапкой дешёвых булочек – из тех, что продавали в поезде. По одной бросает их вниз, на рельсы, чтобы задобрить прожорливую свору. Боится, что крысы из-за голода полезут наружу и тогда доберутся до сидящих на перроне детей. Аня с отчаянием звала Максима, потому что её запасы истощались. Но Максима поблизости не было. Он исчез. И когда крысы расправились с последней булочкой, Аня стала кричать детям, просила их уйти. Они её не понимали, в ответ улыбались – думали, Аня просто хочет их развлечь. Не замечали устремившегося к ним серого, готового вкусить кровь потока. И тогда кто-то подхватил Аню – бросил на шпалы её саму. Упав, она не могла пошевелиться. Видела, как крысы, попискивая от восторга, несутся к ней. В ужасе закричала и проснулась. К счастью, наяву её крик прозвучал едва различимым стоном.

Рассвело. Аня и не заметила, как прошла ночь. Подложив под голову рюкзак, какое-то время вспоминала жуткий сон, гадала, кто же её в итоге сбросил с перрона. То и дело принималась карандашом расчёсывать кожу под гипсом; в жару, да и после всех нищих с их безобразными культяпками зуд усилился. Потом спустилась вниз – распугала суетившихся на полу тараканов. Разбудила Максима, попросила проводить её к туалету, заодно выяснила, что тут два туалета: «западный», то есть с унитазом, и «индийский», то есть с дыркой в полу. Очередь была только к индийскому.

Когда они с Максимом вернулись в купе, он передал ей вторую тетрадь Шустова-старшего, расшифровку которой закончил ещё в полночь. Аня забралась к себе на третью полку и, уже не отвлекаясь на суету в соседнем купе, принялась внимательно читать новые строки.

И в первую очередь меня беспокоил Виракоча. Его антропоморфную фигуру с короной в виде солнца ты уже наверняка видела на скрытой картине Берга. Вот только Виракочей, верховным божеством инков, я его называю весьма условно. В действительности этот символ уникален. Ничего подобного мне встречать не доводилось. Тут слишком много странностей и нестыковок, объяснения которым я тогда ещё не находил.

Лицо фигуры, похожее на маску, почти в точности повторяет изображение на Воротах Солнца в Тиауанако, то есть изображение боливианского божества, которого как раз таки считают одним из образов инкского Виракочи. При этом узоры на теле фигуры, напоминающие змеиный клубок, на самом деле – искажённый символ бегущих ягуаров и по всем характеристикам отсылает уже к древнейшей культуре чавин, а если смотреть ещё глубже – к культуре ольмеков, которые господствовали на территории современной Мексики задолго до появления там ацтеков. Наконец, само тело нашего Виракочи – я пока предпочитаю называть его Инти-Виракочей, то есть смесью бога-Солнца и бога-Творца из пантеона инков, – так вот, его тело отсылает к раннеколониальному периоду в истории Перу. Тогда под влиянием испанцев перуанцы частенько делали подобные статуэтки в виде человека с лучистым солнцем над головой. Собственно, увидев на рентгенограммах нашего Инти-Виракочу, я первым делом вспомнил подобную статуэтку из Музея археологии и этнологии Пибоди при Гарвардском университете.

Отдельного разговора достойно солнце над головой Инти-Виракочи, но ещё больше обращают на себя внимание его руки. Они пусты и простёрты, что совершенно нетипично для подобных изображений. В колониальный период его руки изобразили бы скрещёнными на груди на христианский манер, а в инкский период, да и во все предшествовавшие ему периоды у него в руках непременно оказалось бы что-то ценное: оружие или, например, эквадорские раковины. Изобразить бога с пустыми руками почти кощунство, и я до сих пор не могу с точностью трактовать их символику.

Можно подумать, что изображение Инти-Виракочи было фантазией Берга, который, в чём я уже не сомневаюсь, после своей фальсифицированной смерти в 1777 отправился прямиком в Перу. Ничто не мешало ему выдумать этот символ, как и весь изображённый им и совершенно не поддающийся идентификации город. Однако Инти-Виракоча именно в таком виде последовательно встречается почти на всех исследованных мною памятниках из приходной книги коллекционера. Как правило, антропоморфная фигура этого божества едва намечена и нарочно спрятана в деталях самогó произведения, её почти невозможно вычленить, если не знаешь, что именно искать. Сразу три бронзовые, четыре серебряные и девять золотых поделок отмечены именно таким клеймом – всякий раз одинаковым. На двух гобеленах, один из которых принадлежит авторству братьев Лот из Марселя, Инти-Виракоча в несколько искажённом виде появляется на заднике. Наконец, сразу на семи полотнах он во всей красе прописан под внешним живописным слоем, а в пяти случаях ещё и покрыт грунтом.

Всё это указывает на важность, а главное, на подлинность необычного символа. Сюда же добавились надписи на тыльной стороне холста некоторых картин. Надписи давно выцвели, однако хорошо читались в УФ-лучах, что, как ты понимаешь, заодно служило дополнительным доказательством подлинности самих полотен, потому что чернила восемнадцатого века в ультрафиолете как раз таки становятся чёрными и различимыми. Так вот, среди надписей встречалось: «Город Солнца» по-испански, «Обрети надежду» по-латински, «Столбы, подпирающие небосвод» на языке кечуа (перевод приблизительный, требующий трактования) и «Слава трудом рожденна» по-русски. И под каждым из этих слов неизменно красовался наш Инти-Виракоча – его образ с фанатичным постоянством воспроизводили почти все мастера из приходной книги, что позволило предположить не только их знакомство и общение друг с другом, но также и сближенное территориальное расположение. Как ты догадываешься, речь идёт о Перу или других испанских колониях, одним словом, о том, что раньше называли Западными Индиями.

Фактическое существование города, изображённого Бергом, также следует считать доказанным, так как его фрагменты встречаются и на других полотнах. Почти невероятно, чтобы о таком необычном и безусловно развитом городе испанской колонии не сохранилось ни официальных упоминаний в документах, ни частных упоминаний в письмах, мемуарах и т. п. Тогда нам с Гаспаром ещё не удалось найти ни единого вещественного свидетельства, из чего мы сделали вывод, что строительство, а затем и развитие города по какой-то причине тщательно скрывалось. Впрочем, Гаспар также настаивал на второй версии – на незначительности и преувеличенной на картинах развитости таинственного города, который я пока условно называю Городом Солнца. Допускаю, что сами солярии, то есть жители этого города, называли его именно так, на что указывают испанские надписи на тыльной стороне многих холстов.

Из всех выкупленных Скоробогатовым полотен русских живописцев только два оказались двойными: «Особняк на Пречистенке» и «Восход над Китай-городом». Оба под внешним слоем живописи содержали отсылки к жизни Города Солнца. И если «Особняку» повезло уцелеть в своём историческом виде, то «Восход» мы вскрыли: внешний красочный слой, содержавший слишком много свинца, был уничтожен, а внутренний изучен. «Особняк» ожидала та же участь, однако Гаспар ещё не понимал масштабов тайны, завесу которой нам удалось приоткрыть, и по-прежнему надеялся устроить итоговую тематическую выставку. Он даже на «Восходе» уговорил меня оставить фрагменты более поздней живописи в качестве наглядного примера.

Под довольно заурядным слоем со старомосковской зарисовкой обнаружилась куда более занимательная с исторической точки зрения картина. Николай Одинцов – один из трёх русских живописцев приходной книги – зарисовал храм. Типичная колониальная сценка. Этот же храм можно разглядеть на картине Берга, однако под его кистью он, конечно, не получил такой детальной проработки. Так вот храм, любовно выписанный Одинцовым, поразил меня по многим причинам, из которых здесь я укажу только наиболее явную.

Здание, богатое и весьма своеобразное, не просто было выполнено в мавританском стиле, а по всем признакам сочетало приметы христианства с приметами ислама. Да, оно одновременно было храмом и мечетью. Как ты понимаешь, ничего подобного после шестнадцатого века уже не встречалось. Крайним из возможных рубежей я бы указал 1609, когда король Филипп Третий изгнал из Испании пятьсот тысяч морисков – обращённых в христианство мусульман. Тогда угасли последние отголоски великой культуры Магриба. Однако в действительности смешения мечетей и храмов не происходило со времён первых крестовых походов и зарождения в Европе религиозного фанатизма. Более того, даже для времён ранней Реконкисты, когда между исламом и христианством ещё не было непримиримости, когда христиане свободно шли в военное услужение халифу, а мусульмане не гнушались отмечать Рождество, подобное смешение было явлением редким и скорее экономически вынужденным. Одним словом, такого гибрида – полухрама-полумечети – в Перу быть не могло даже теоретически; для подобного феномена испанским конкистадорам пришлось бы высадиться на берегах Южной Америки на пять веков пораньше.

Всё это, а также многое другое позволило Гаспару вернуться к его излюбленной теории о химеричности Города Солнца. У меня в то время не было ни единой фактологической возможности её оспорить. Тем крепче становилось моё желание продолжать исследования.

В сухом остатке: коллекционер перед нами так и не раскрылся. Мы сосредоточились на поиске купленных и проданных им памятников: надеялись, что в каком-нибудь из них обнаружится более вещественное указание на Город Солнца и, быть может, намёк на то, как в целом объяснить торговлю работами якобы погибших мастеров. Но и тут существенных продвижений долгое время не случалось. Находить памятники было всё сложнее. Многие из них за два с лишним века успели затеряться в пороховом дыме войн и революций. Одни картины пропадали бесследно, другие переделывались, например, в угоду шпалерной развеске. Золотые и серебряные статуэтки переплавлялись в слитки и другие украшения. Гобелены и шпалеры оставались в брошенных особняках на съедение моли. Ты и сама можешь продолжить этот перечень.

Когда Гаспар уже отчаялся и заявил, что мы упёрлись в тупик, мне удалось обнаружить сведения об ещё одном художнике из списка коллекционера. Итого мы составили примерные биографии двадцати одного мастера из двадцати семи, но этот последний, Оскар Руис Вердехо, оказался исключительным. Он был единственным мастером, который, скажем так, восстал из мёртвых. Первичное сообщение о его смерти в 1787 было опровергнуто им же самим в 1809. Вердехо объявился в родной Севилье, где прожил в нищете вплоть до 1834. Ещё более ценным его биографию сделало то, что после 1809 он не создал ни одного известного нам полотна. В приходной книге коллекционера он тоже больше не появлялся. Из первичных архивных данных выходило, что он, талантливый живописец, успевший заявить о себе не только в Испании, вдруг переквалифицировался в простого сапожника и уже не бросал эту ремесленную стезю.

Оскар Руис Вердехо стал нашей главной зацепкой.

На этом вторая тетрадь закончилась, и Аня под впечатлением от прочитанного ещё долго не выпускала её из рук. Слова Шустова-старшего одновременно завораживали и пугали, слишком уж таинственной оказалась история коллекционера. Ане не терпелось заполучить третью тетрадь. Она понимала, что наиболее важное и ценное Сергей Владимирович записал именно в ней, однако Максим пока даже не начинал её расшифровку – утомлённый долгой работой, проспал до полудня, а проснувшись, ещё долго лежал в переменчивой дремоте. Ане пришлось довольствоваться уже прочитанным.

Заново просмотрев обе тетради, она постаралась отдельно запомнить бога Инти-Виракочу, исследователя Гаспара Дельгадо и художника Оскара Вердехо. Решила, что эти имена и названия ещё могут пригодиться. Кроме того, со второго раза отметила, что «Слава трудом рожденна», о которой писал Шустов, – это девиз Затрапезных, который Аня видела на их товарном ярлыке. Странно, что сам Затрапезный при этом в тетрадях не упоминался. Наконец, уже не вызывало сомнений, что Сергей Владимирович неспроста одним из главных ключей для своих подсказок выбрал именно «Город Солнца». Возможно, книга для него значила действительно много. Хотя оставалось непонятным, связана ли работа итальянского философа с одноимённым городом на картине Берга.

Аня извелась от невозможности обсудить эти вопросы. Приставать к Максиму она боялась.

К трём часам добрались до Амритсара. Максим к этому времени едва успел приступить к последней тетради, поэтому ничего нового Аня так и не узнала. А когда они вышли из поезда, Максим неожиданно протянул ей синюю, сложенную в несколько раз записку.

– Что это?

– Прочитай.

Аня приметила синюю бумажку ещё в Варанаси, однако тогда не придала ей значения.

– «Пусть жизнь дарует тебе мужество никогда, ни при каких обстоятельствах не сворачивать с правильного пути», – прочитала она вслух, и её слова затерялись в вокзальном шуме.

Далее следовал какой-то адрес.

– Что это? – вновь спросила Аня.

– Это последняя записка Джерри.

Аня с грустью перечитала тёплые слова монаха и теперь с бóльшим вниманием посмотрела на адрес.

– Хундер, – прочитала она. – Это где?

– Самый север Индии. Там недалеко до границы с Китаем.

– И мы туда едем?

Аня могла не спрашивать. И сама знала, каким будет ответ.

– Да.

– А там… Ты знаешь, что там?

– Там отец.

Глава двадцать третья. На пороге

«Катя, ты проделала большой и сложный путь». Отец ждал только маму. И африканский нож в Ауровиле, конечно же, оставил для неё. Максим вообще не должен был распознать эту подсказку. Шустов-старший не верил, что сын пойдёт по его следам, и Максим нехотя признался себе, что чувствует облегчение. Так проще. Теперь у него появилось преимущество перед отцом. Не будет никаких сцен, криков и обвинений. Зачем тешить отца, показывая, какую власть он сохранил над своей семьёй? Максим не поздоровается. Не улыбнётся, не повысит голоса. Сделает вид, что встреча посреди Нубрской долины – дело привычное и не достойное даже скупых чувств. И сразу приступит к делу. Вот так с порога заговорит о деле и будет наслаждаться растерянностью в глазах отца.

В том, что в посёлке Хундер, заброшенном в пустыне горного штата Джамму и Кашмир, его ждёт именно Шустов-старший, Максим не сомневался. Это было логично. Отец боялся встречи с мамой. Одновременно звал её и отталкивал. Возможно, готовился принять маму только после того, как она пройдёт все испытания и так докажет, что действительно хочет разделить с ним его мечту. Для этого пустил её долгим, окольным путём, заодно подготовил – в общих словах рассказал о коллекционере и связанной с ним картине Берга. Монах Джерри стал последним указателем, который должен был вывести маму на дом бывшего мужа.

Максим рассчитывал до встречи с отцом расшифровать его записи целиком, знал, что в пути будет предостаточно времени. Однако после Амритсара так толком и не притронулся к третьей тетради – выписывать буквы на горной дороге оказалось занятием непростым, да и чем ближе они подбирались к Нубрской долине, тем сложнее было сконцентрироваться на чём-либо, кроме смутных мыслей об отце. Аня предлагала задержаться в одном из встречных городов, но Максим понимал, что изведётся в ожидании, – лишь непрестанное движение вперёд помогало ему сохранить спокойствие.

– Никаких остановок, – сказал он в Амритсаре.

Аня не спорила. Купив билет, они сразу сели на автобус. Их ожидало четыреста двадцать километров пути до Манали – перевалочного пункта, последнего рубежа, отделявшего привычно жаркую и шумную Индию от её северных районов с непоколебимым Малым Тибетом.

На смену в Амритсар спустился автобус обратного рейса, и, когда они разминулись на въезде в автовокзал, Максим невольно обратил внимание, что сразу под тремя окнами с одной из его сторон тянулись подсохшие струи рвоты. Судя по всему, на обед пассажиры получили обильные порции риса с горохом. Максим указал на это Ане, усмехнулся её брезгливой реакции, а несколько часов спустя они уже вместе смеялись, заказав в придорожном кафе именно такое блюдо – остальное меню казалось совсем уж неприглядным: от сжиженных бобов со специями за десять рупий до обжаренной на углях кукурузы за шесть.

К семи вечера дорога стала по-настоящему горной, извилистой. По отбойникам над обрывом перебегали обезьяны. Они с нахальной жадностью заглядывали в окна проезжавших машин и недвусмысленно требовали угощений. Когда начался дождь, обезьяны исчезли. Вокруг стемнело, автобус утонул в сумеречном тумане. Это не помешало водителю ехать с прежним задором и отчаянно выжимать из мотора надрывное гудение. Высвеченные фарами, в пугающей близости проступали машины, дома, деревья и скальные глыбы. Скользнув возле автобуса, они тут же растворялись в ночной мгле.

Кондуктор, то лежавший на сидениях, то разгуливавший по полупустому салону, изредка брался за свисток. Одним долгим свистом заставлял водителя притормозить – пассажиры на ходу выпрыгивали на движущееся полотно асфальта, а двумя краткими призывал вновь ускориться.

Трижды водитель сбивался с пути. Подавшись к лобовому стеклу, старался разобрать хоть одну знакомую примету, о чём-то спорил с кондуктором и наконец заставлял того выскочить под дождь. Кондуктор, пробежав вперёд, убедившись в ошибочности направления, возвращался и начинал надрывными свистками регулировать отступление – автобус откатывался назад, к развилке. При этом в открытую дверь задувало горной прохладой, и Максим жалел, что их свитера остались в Коломбо. Впрочем, Аня ещё в Варанаси купила плед из пашмины. Теперь они сидели тесно прижавшись друг к другу и накинув его на плечи.

Глубокой ночью их разбудили крики. К тому времени дорогу размыло дождём, и водитель никак не мог преодолеть очередной виток подъёма. Вынужденно заехал на каменистую обочину и теперь лавировал вдоль обрыва. Где-то далеко внизу, на дне долины, сквозь ослабевший туман просматривались жёлтые огни домов. У пассажиров не было возможности любоваться ими – они помогали кондуктору: открыв окна и высунувшись наружу, криком предупреждали об опасной близости колёс к сыпучей кромке.

Остаток ночи провели без сна, а на рассвете добрались до Манали.

Несмотря на усталость после трёх ночей в пути, Максим рассчитывал немедленно отправиться дальше – в Лех, горную столицу древнего Ладакха. Однако прислушался к Ане и согласился на несколько часов заселиться в гостиницу, чтобы принять душ, привести себя в порядок, а главное, закупить в дорогу тёплую одежду.

К полудню выяснилось, что горный перевал уже закрыт.

– Надо было сразу выезжать, – с раздражением заключил Максим. Не стал ни в чём обвинять Аню. Чувствовал, что становится одержимым в стремлении скорее добраться до селения, в котором жил отец.

Манали оказался опрятным городком с тесными рядами гостевых домов, с пёстрыми плакатами, предлагавшими вертолётные и рафтинговые туры. На соснах висели предостережения, указывавшие на пагубность алкоголя при перепадах давления и сопровождённые указателем на ближайший бар. Ступени к банкоматам здесь, словно паперть, захватили разношёрстные нищие в пухлых куртках. В их глазах угадывалось куда больше азиатской раскосости, чем у низинных индийцев, а лица были выдубленными до натужной красноты.

Максим с Аней прошлись по Манали, однако своё знакомство с городом ограничили поиском шерстяных вещей, которые тут, к счастью, продавались на каждом шагу. На улицах то и дело встречались причудливо одетые прохожие: одни шли в шлёпках, шортах и майке, а другие – в ботинках, штанах и свитере с высоким воротом. При этом не удавалось с уверенностью сказать, кто из них прав, потому что здесь было одновременно холодно из-за студёного ветра и тепло из-за не прикрытого облаками солнца.

Несмотря на усталость, Аня с увлечением рассматривала довольно крупных пушистых обезьян – те прыгали по елям и плоским каменистым кровлям. Максим обезьянами и прочей живностью не интересовался. Вернувшись в гостиницу, попробовал взяться за последнюю, нерасшифрованную тетрадь, однако дальше нескольких строк не продвинулся.

Спать легли засветло, а уже в пять утра сели в нанятую до Леха машину. Их ждал очередной переезд в пятьсот километров. Выехали молча, без лишних разговоров.

Рассвело только через час, и впереди Максим увидел уложенные по склону дорожные зигзаги и пущенные им наперерез тёмные полосы труб. В сухих руслах рек лежали опрокинутые искорёженные мосты, а по обочине лениво плелись большеголовые ослы и коровы с мохнатыми хвостами.

Чем выше взбиралась машина, тем отчётливее грудь холодило неприятной лёгкостью – сказывалась высота. Горло обложило перьями снега, не удавалось как следует надышаться, но в остальном Максим чувствовал себя хорошо. Поглядывал на шумевшие вдалеке водопады, на суету строителей, подновлявших дорожные опоры, а потом заметил, как им навстречу, подобно медленной лавине, стекает непроницаемый туман. Когда машина нырнула в его поток, рассвет погас, и водитель предусмотрительно сбросил скорость.

Ещё полчаса они продирались через полнейшую слепоту, в которой лишь время от времени проскальзывали выступы взбугренных скал, а потом наконец выехали в ясный солнечный день, поднялись над облаком и продолжали настойчиво ехать вверх.

Водитель, поначалу довольствовавшийся разговорами с Аней, включил музыку, и теперь его индийский внедорожник «тата сумо», отдалённо напоминавший уазик, заполнило пение мантр, перемешанное с треками «Куин», «Лед Зеппелин» и «Ред Хот Чили Пепперс». Блаженное монашеское «Ом мани падме хум» вдруг сменялось сдержанными гитарными риффами Брайана Мэя и крикливыми речитативами Энтони Кидиса.

Дорога на многие километры оставалась узкой, разбитой колёсами грузовиков и к тому же взрытой горными ручьями. По обочине её сопровождали грязные, будто закоптелые снежники и свалы строительного мусора. Машину трясло, и Максим ни на мгновение не выпускал потолочную ручку. Они с Аней сидели вдвоём на задних сидениях, и каждый успел по несколько раз стукнуться макушкой о потолок. Аню происходившее явно веселило.

– Ты же хотел в пути заняться расшифровкой, – смеялась она. – Что же ты? Давай!

Время от времени им попадались гладкие асфальтированные полосы, и тогда всё успокаивалось, общий грохот вдруг сменялся мягким шелестом. Участки асфальта всякий раз оказывались до обидного короткими, и не проходило даже минуты, как машина вновь выкатывала на бесконечно щербатую галечную дорогу.

К перевалу Рохтанг Ла, достигавшему почти четырёх тысяч метров над уровнем моря, Максим с Аней успели промёрзнуть и надели все купленные в Манали шерстяные вещи. Однако через час, спустившись от перевала к низинному селу Танди, поспешили раздеться до футболок – их встретил настоящий пустынный жар. По склонам гор виднелись скупые пашни, по ущелью текла мутная, цветом похожая на масала-чай река, кое-где брели разрозненные стада овец, но в остальном низина казалась безжизненной, и это чувство усугубляли клубы коричневой пыли, поднятой караваном грузовиков.

С каждым километром песчаная завеса становилось всё более густой. Максим даже не сразу заметил, как они въехали в Кейлонг – крохотный городишко, жители которого, подобно каким-нибудь берберам, ходили в запыленных хламидах и повязках, скрывавших лицо. Вокруг возвышались тощие хребты пустынных, обсыпанных песком гор. Облака над долиной казались упругими, осязаемыми, словно белóк, выбившийся из треснувшего при варке яйца.

От жары Максима с Аней окончательно разморило. Духота в прокалённой машине стала невыносимой, давящей. Максим с пониманием наблюдал за индийцами, поливавшими речной водой пороги своих придорожных юрт, среди которых, судя по блёклым вывескам, были кафе и даже крохотные гостиницы на две койки. Однако не прошло и часа, как жару вновь сменил зимний холод – машина въехала на ещё более высокий горный перевал Баралач Ла, где Максиму с Аней пришлось с неизменной поспешностью натягивать все шерстяные вещи: от носков до вязаных шапок с ушами.

Подобные перепады начинали утомлять. Аня показала Максиму, как подсохла, сморщилась её правая кисть. Ладонь при этом побелела, стала какой-то неестественно пластиковой. Кроме того, начала ныть левая рука, но отчего-то не в сломанных пальцах, а в области запястья.

– Это от высоты! – посмотрев в зеркало заднего вида, крикнул водитель.

На ночь остановились в палаточном лагере Сарчу, расположенном в тесной долине между однообразно жёлтых скал, на высоте четырёх тысяч двухсот тридцати метров. Там же остановилось ещё пятеро путешественников. На них высота подействовала куда более пагубно, и перед сном двоим из них стало плохо в общей полевой кухне: всё закончилось тяжёлыми обмороками.

Аня прежде на такой высоте не ночевала, но в целом чувствовала себя сносно, если не считать озноба, который не смягчили ни шерстяные вещи, ни сразу два пуховых одеяла. Максима же терзала головная боль: голова пульсировала тяжёлым красным шаром, и в такт сердцебиению ему под самую макушку вбивало ледяные гвозди. Боль неприятно отдавалась в пальце с обломанным до половины ногтем. Максим ничем себя не выдал, однако Аня, кажется, научилась неплохо читать его поведение и перед сном заставила выпить обезболивающее.

К шести утра они вновь были в пути и в этот день преодолели перевал Тагланг Ла. Пять тысяч триста тридцать метров. На вершине Аня, несмотря на общую слабость, вышла позировать перед жёлто-синей каменной вехой, больше похожей на святилище или монумент. Максим нехотя согласился сфотографировать её, однако от совместного снимка отказался.

– Поехали, – позвал он, заметив, что Аня не торопится возвращаться в машину. – Путь ещё долгий.

После Тагланг Ла дорога по большей части вела вниз. Они приближались к Леху, и Максим уже не знал, захватывает у него дух от постоянных перепадов высоты или от возраставшего волнения. Ведь он понимал, что от встречи с отцом его отделяла одна короткая ночь.

Горы в низине стояли бордово-коричневые с зелёными витиеватыми прожилками, будто гигантские настольные рамки с перетекающим в глицерине песком. Вдоль мутных речек возвышались светло-жёлтые песчаные останцы, в основании которых суетились звери – отсюда неразличимые, но во многом похожие на поджарых сурков.

Встречные поселения были исключительно палаточными или барачными, по десять-двадцать бараков на степном пустыре. Их жители растягивались цепочкой на несколько километров вдоль дороги: ударяли киркой по камням в кюветах, плавили в канистрах битум и, смешав его с галькой, небрежно латали самые безобразные из найденных выбоин. Несколько раз Максим замечал и военные лагеря с зелёными казармами, размеченными вертолётными площадками, однако те, несмотря на общую ухоженность, казались вымершими.

Вообще не верилось, что в этих совершенно бесплодных условиях может теплиться хоть какая-то человеческая жизнь, и встречные сёла одновременно говорили о непоколебимости и отчаянной бедности их жителей.

За пятьдесят километров до Леха началась полностью асфальтированная дорога, местами обозначились разделительные полосы. Машин стало больше, появились мотоциклы и гружённые поклажей велосипеды. Поселения у обочины теперь встречались расчищенные от камней и песка, с зелёными рощицами и ухоженными святилищами, а военные базы стояли куда более оснащённые.

К вечеру наконец добрались до безбрежного, затерянного среди гор оазиса – миновав белоснежные ступы и разбросанные по холмам монастыри, въехали в древнюю торговую столицу Ладакха, в город Лех.

Самогó города толком не увидели. Переночевали в гостинице, утром оформили разрешение на въезд в Нубрскую долину, а в одиннадцать уже сидели в стареньком «шевроле», водитель которого обещал к вечеру доставить их в Хундер по адресу, указанному в синей записке. Дорога сразу повела на кручи северо-восточных отрогов, и Максим понял, что им предстоит очередной день горных перевалов.

С высоты Лех, окружённый заснеженными пятитысячниками, казался почти сказочным: до того неестественно, вычурно смотрелись его зелёные сады посреди песчаных долин и предгорий. Под солнцем блестела сеть оросительных каналов, а в её мелких ячейках просматривались огороженные участки парников, рощ, садов и пашен. Весь город был окружён стеной плотной растительности, за которой резко начиналась мёртвая каменистая пустыня, и в её глубине можно было различить немало заброшенных, разрушенных фермерских хозяйств.

– Смотри! – Аня указала Максиму куда-то вдаль.

Присмотревшись, он понял, что на город надвигалась песчаная буря. Она была далеко. Отсюда могло показаться, что это безжизненные холмы, и только при длительном наблюдении буря выдавала себя величественно перекатывавшимися клубами тёмно-коричневой взвеси.

Пригород Леха ещё несколько километров тянулся вдоль дороги глубоким фьордом, постепенно мельчал, сужался, а под конец оборвался тонкой косой из высохших кустов. Дальнейший путь лежал через курумы и обтянутый ледовыми корками перевал Кардунг Ла. С высоты пяти тысяч шестисот метров открывался вид на далёкие горы Пакистана и среди прочего – на ужасающий в своей неприступности пик восьмитысячника К-2.

Ехали молча. Даже Аня утратила обычную словоохотливость и почти не тревожила водителя расспросами. Дорога оказалась не такой разбитой, как та, что вела к Леху, и Максим погружался в дымку путаных сновидений. Очнувшись от дрёмы, смотрел на горные кряжи, красные и жёлтые песчаные откосы; убаюканный их монотонностью, вновь засыпал. Окончательно проснулся лишь на спуске в Нубрскую долину.

Максим запретил себе думать об отце. Надоело представлять их встречу, подбирать первые слова. Ехал опустошённый, выжженный до глухоты. Нубрская долина, высвеченная солнцем, простиралась на десятки километров, вся палево-бледная из-за покрывавших её белых песков и светло-молочных разливов реки Шайок, которая поначалу вовсе казалась частью пустыни. Однако на северо-запад от её слияния с рекой Нуброй начинались первые зелёные поросли, и дальше долина оживала, а по её кромке, у самых гор, небольшими вкраплениями виднелись застроенные домами оазисы.

– Хундер, – водитель указал на один из них.

Чем ближе подъезжали к поселениям, тем чаще встречались чёрные яки и осёдланные верблюды. Вдоль дороги теперь ровными рядами стояли белоствольные тополя, изредка попадались вязы и дубы, начались первые оросительные каналы.

Водитель не сразу нашёл нужный дом, дважды, не выходя из машины, обращался за помощью к пастухам, а когда свернул к одному из спрятанных за изгородью дворов, Максим попросил его остановиться.

– Пройдёмся пешком, – сказал он Ане и поторопился выйти из машины.

Хундер, несмотря на общую заурядность строений, во всём показывал ощутимую по местным меркам состоятельность его жителей. Тут были и спутниковые антенны, и вывески гостевых домов, и предложения снять отдельную комнату с телевизором, а главное – в каждом дворике, обнесённом каменной оградой и защищённом от скота колючками высоких кустарников, красовалось многоцветие ухоженных садов.

Посёлок лежал в плотном окружении деревьев, и пустынная долина отсюда не просматривалась. Сейчас вообще не верилось в её губительную близость – такой свежей была вода в каналах и такими полнокровными казались растущие здесь подсолнухи, пшеница и фруктовые деревья.

Максим остановился у деревянной калитки. Отчего-то решил, что отец ни в коем случае не должен увидеть его первым. Подумал даже обойти двор стороной, продраться через колючки, перелезть через изгородь и…

– Всё будет хорошо. – Аня взяла его за руку.

– Да, – по возможности уверенно ответил Максим и всё же никак не решался сделать последний шаг. Аня терпеливо ждала, не поторапливала, а потом обняла, будто захотела спрятать Максима от его собственных страхов.

Ему в самом деле стало легче.

Он прикрыл глаза. Обнял Аню в ответ. Хотел бы стоять так бесконечно долго. Замереть на пороге. И чувствовать Анино тепло.

– Милый друг, иль ты не чуешь, что одно на целом свете – только то, что сердце к сердцу говорит в немом привете… – прошептал Максим и тут же добавил: – Идём.

Глава двадцать четвёртая. Рашмани

Калитка беззвучно отворилась. Земляная дорожка провела через сад, между грядками. По двору расходились узкие протоки от общего канала – словно извитые капилляры от уличных вен, позволявших жить и процветать всему посёлку. Аня с удивлением поглядывала на растущие тут помидоры, огурцы, капусту и всевозможную зелень. Не верилось, что Шустов-старший после всех экспедиций обрёл именно такой пейзанский уют.

Максим уверенно поднялся на просторную веранду одноэтажного дома. Как и большинство зданий в Хундере, тот стоял сложенный из саманных кирпичей и выбеленный. Окна, забранные жёлтой деревянной решёткой, занимали почти две трети стен и были украшены наличниками с уже привычными узорами из свастики и ланей, внимающих учению Будды.

Максим дёрнул за язычок дверного колокольчика. Выждав несколько мгновений, потянул за ручку – убедился, что дверь открыта, но самовольно зайти не решился. Позвонил ещё раз и, скрестив руки на груди, остался ждать. Был так сосредоточен и насуплен, что не заметил в гамаке девочку лет семи с глазами, щедро подведёнными сурьмой. Она с любопытством поглядывала на гостей, а с каменного пола к ней тянулся котёнок. Кажется, они только что играли. Аня подмигнула девочке. Та в ответ беззвучно рассмеялась и постаралась поглубже спрятаться в гамаке.

Максим хотел уже позвонить в третий раз, когда дверь наконец распахнулась. Аня наблюдала за происходящим. Ждала, что встретит Шустова-старшего, и во многом прониклась волнением Максима. Однако увидела на пороге индианку лет тридцати, одетую в свободные брюки и рубашку, а поверх рубашки облачённую в некое подобие фартука с глубокими карманами на талии.

– Добрый день! – произнесла женщина с таким радушием, будто давно ждала их приезда.

Максим растерялся. Так и стоял со скрещенными руками, молчал. Аня пришла ему на выручку:

– Здравствуйте.

– Вам нужна комната? – с неизменной улыбкой спросила индианка.

– Вы… вы сдаёте комнаты?

Аня заподозрила, что они ошиблись домом. Назвала адрес из записки Джерри.

– Всё верно, – подтвердила индианка. – А кто вас привёз? Я не видела машины.

– Мы…

Аня не успела договорить, её перебил Максим:

– Мне нужен Шустов. Он здесь?

Индианка с сомнением огляделась, будто Сергей Владимирович мог стоять поблизости, а потом неуверенно сказала:

– Одна комната занята, там живут. Вы ищете друга?

– Вот. – Аня открыла на телефоне фотографию – ту самую, где под баньяном в Ауровиле стояли молодые Шустовы и Сальников. – Мы ищем этого человека.

– Суреш! – воскликнула индианка. – Вы знаете Суреша?

– Я его сын, – холодно ответил Максим.

– Сын?

Индианка какое-то время рассматривала фотографию, потом вдруг подалась вперёд и до того порывисто обняла Максима, что, кажется, напугала его.

– Проходите, проходите! – взволнованно запричитала она. – Меня зовут Рашмани.

Аня представилась сама и назвала Максима, после чего подтолкнула его вперёд. Пока не понимала, что происходит, однако чувствовала, что они близки к цели.

Дверь с веранды вывела их прямиком в светлую и во многом аскетичную гостиную. Вдоль выкрашенных в жёлтое стен стояла деревянная угловатая мебель, с бугристого потолка свисало сразу три простеньких абажура, а все окна были зашторены лёгкими, пропускавшими свет шторами однообразно бежевого цвета. Посреди комнаты на каменном, ничем не покрытом полу возвышался обеденный стол, сервированный на два куверта – надо полагать, по числу живших тут постояльцев. Сейчас гостиная пустовала.

Рашмани направилась к одной из четырёх дверей. На ходу говорила, что сдаёт две комнаты, а сама с дочкой живёт в единственной из оставшихся спален. То и дело оглядывалась на Максима. Судя по всему, только сейчас поняла, до чего он похож на собственного отца.

Дверь была заперта. Индианка достала из кармана связку ключей, быстро управилась с замком и жестом предложила войти в небольшое помещение, показавшееся тёмным из-за более плотных штор и синей краски на стенах.

– Это кабинет твоего отца, – кивнула Рашмани.

– Где он? – сухо спросил Максим.

– Суреш в отъезде.

– Когда он вернётся?

– Не знаю. Суреш не сказал.

Максим, нахмурившись, прошёлся по кабинету. Невидящим взглядом оглядел его обстановку. Был растерян и пока не знал, как поступить.

– А мы можем подождать? – с надеждой спросила Аня.

– Конечно! – Рашмани вскинула руки. – Ведь это его дом, а значит, и ваш!

Кажется, она не так поняла их близость с Максимом. Аня улыбнулась, однако не стала её переубеждать.

– Я подготовлю комнату! Вы, наверное, проголодались? Так кто же вас привёз? Обычно я слышу, как подъезжает машина. А вы давно в долине? – Рашмани явно не терпелось расспросить Максима.

Максим не ответил ни на один из вопросов. Застыл возле зашторенного окна и полностью отдался тягучим размышлениям. Разговор пришлось поддерживать Ане, и следующий час она провела с Рашмани – помогла ей застелить кровать в свободной комнате, принести чистые полотенца и ванные принадлежности, посмотрела, как включать бойлер в душевой, как настраивать слив, а попутно старалась побольше разузнать о Хундере и о том, чем здесь занимается Шустов-старший. Из слов Рашмани поняла, что Сергей Владимирович своими силами перестроил этот дом и восстановил прежде запущенный сад, кроме того, помогал многим соседям и даже участвовал в реставрации какого-то из здешних монастырей.

Кухня и хозяйственная комната располагались в отдельном строении у дальнего конца ограды. Когда индианка ушла туда готовить ужин, Аня оказалась предоставлена сама себе. Понимала, что Максиму нужно побыть одному, поэтому занялась изучением дома. Обойдя его со всех сторон, сообразила, что гостиная некогда задумывалась самостоятельным зданием, возможно, разделённым на несколько помещений, а все новые комнаты, в сущности, достраивались отдельно. Швы в местах соединения никто и не пытался спрятать, более того – их выделили оранжевыми полосами. В такой же цвет были выкрашены и внешние углы дома, что смягчало несуразность его конструкции.

Максим всё это время провёл на веранде. Неспешно расхаживал вдоль балюстрады, изредка останавливался, принимался выстукивать пальцами по деревянным перилам. Поглядывал в сторону калитки, будто ждал, что она с минуты на минуту распахнётся и во двор войдёт Сергей Владимирович.

Девочка, прежде прятавшаяся в гамаке, пропала, а котёнок теперь развалился на лавке, среди подушек, и во сне подёргивал крохотными лапками.

– Ты как? – Аня осторожно приблизилась к Максиму.

– Скоро всё закончится.

Голос выдавал его напряжение. Максиму здесь было неуютно. Настолько, что он не мог стоять на месте. Аня хорошо знала это чувство. Пожалуй, слишком хорошо. Поэтому вновь оставила Максима одного. Ему нужно было смириться с мыслью, что в ожидании, скорее всего, придётся провести ещё несколько дней.

Не зная, чем заняться, Аня вернулась в кабинет Шустова-старшего и там застала дочку Рашмани. Она, скрестив ноги, сидела на письменном столе и рассматривала стоявшие на нём фотографии в бамбуковых рамках. Девочка была босая, в коротеньком платьице и с расцарапанными коленками. Увидев Аню, в притворном испуге втянула голову в плечи. Судя по всему, Рашмани не разрешала ей сюда заходить.

– Привет, – улыбнулась Аня.

– Не говори маме.

Чуть распевные, по-индийски мягкие, но всё же разборчивые английские слова.

– Не скажу. И дяде не скажу.

– Какому дяде?

– Сурешу.

– А он не узнает. Он никогда не успевает за Киран.

Девочка скользнула со стола на пол и заторопилась к двери.

– А кто такая Киран? – заговорщицким шёпотом спросила Аня и наклонилась, чтобы погладить девочку.

– Какая ты странная… – Девочка замерла, будто боялась, что Аня не выпустит её из комнаты. Потом вдруг приосанилась и по-детски важно заявила: – Разве не видно? Киран – это я!

Аня рассмеялась от такого знакомства, а Киран, воспользовавшись её замешательством, юркнула в дверной проём. Добежала до обеденного стола, запрыгнула на ближайший стул и теперь выглядывала из-за его спинки. Аня опять подмигнула девочке и на прощание приложила к губам указательный палец, словно и сама хотела сохранить в тайне свой приход в кабинет Шустова. Киран понимающе кивнула.

В кабинете приятно пахло сандаловым деревом и благовониями. Аня провела пальцем по тумбе, осмотрела стоявшую на ней деревянную статуэтку Будды и убедилась, что пыли нет. Решила, что Максим самую малость разминулся с Сергеем Владимировичем. По меньшей мере, здесь всё выглядело ухоженным: глаженые шторы, чистая столешница, пустая корзина для бумаги, разложенные в порядке письменные принадлежности. Даже от пледа на ротанговом кресле-качалке пахло стиральным порошком.

Две стены в кабинете были почти полностью отданы под окна, сейчас зашторенные. Межоконные промежутки заполняли незамысловатые керамические узоры – такие же, как и те, что украшали наличники дома. А в стену напротив двери, бугристую и выкрашенную в синий цвет, был врезан открытый книжный шкаф на семь полок – от пола до потолка.

Аня первым делом подошла к фотографиям, которые с таким интересом рассматривала Киран. Письменный стол Шустова, расположенный лицом в глубь комнаты, по своему убранству явно уступал столу из дома в Ауровиле. Здесь не было ни многоуровневого навершия, ни большого числа выдвижных ящичков. А вот фотографии…

Аня, затаив дыхание, взяла первую из них. Затем вторую, третью. Пересмотрела все фотографии. Испуганно обернулась к открытой двери, словно боялась, что Киран или Рашмани обнаружат её здесь. Ещё несколько минут стояла возле стола, не зная, как поступить. Первым порывом было спрятать фотографии. Сделать так, чтобы Максим их никогда не увидел. Но потом Аня поняла, что это глупо.

Максим по-прежнему ходил на веранде. Почти не смотрел на калитку. Постепенно успокоился. Даже спросил Аню, удалось ли ей найти что-то интересное. Аня в ответ молча протянула ему одну из фотографий. Не знала, что сказать. Решила, что Максим и сам всё поймёт.

И он действительно понял.

Судя по снимкам, Сергей Владимирович и Рашмани были близки. Настолько близки, что казались семьёй. И довольно счастливой. А Киран…

– Его дочь, – безучастно заключил Максим.

– И твоя сестра, – прошептала Аня. – Ей лет семь.

– Как раз семь лет назад Джерри в последний раз видел отца. Тот оставил ему тетради и свой адрес в Кашмире. Потом приехал сюда. Всё сходится.

Аня боялась, что Максим, узнав о второй семье Шустова, вспылит, захочет немедленно уехать отсюда или, что было бы ещё хуже, нагрубит Рашмани, потребует от неё каких-то объяснений, однако он теперь выглядел скорее подавленным. За ужином не произнёс ни слова. Ни на кого не смотрел. Не отреагировал даже на появление двух других постояльцев и только под конец, прежде чем уйти к себе в комнату, вновь спросил Рашмани:

– Когда вернётся отец?

– Не знаю… – Индианка виновато пожала плечами.

– А когда он уехал? Сколько дней прошло?

– Дней? Даже не знаю. Это было в тринадцатом году, – сказала Рашмани с такой непосредственностью и лёгкостью, будто в её словах не было ничего необычного. – Пять лет назад. Не знаю, сколько это дней.

– Пять лет, – ошеломлённо повторил Максим. – И больше он сюда не приезжал?

– Нет.

– Но вы сказали, должен вернуться.

– Нет, что ты. Я сказала, ты можешь подождать его вместе с нами.

Двое других постояльцев – пара велосипедистов из Германии, приехавших сюда на тандеме и планировавших к середине сентября добраться до Пакистана, – теперь с интересом прислушивались к разговору, при этом вопросительно переглядывались.

– Пять лет… – вновь повторил Максим и, пошатываясь, встал из-за стола.

Глава двадцать пятая. Под стопой бога

Рашмани подготовила им единственную в комнате кровать. Максим заявил, что собирается спать на полу, однако Аня его отговорила. Потом с грустью наблюдала за тем, как он беспокойно ходит возле окна, как с досадой поглядывает на неё, будто именно она была виновата в том, что Сергей Владимирович уехал из Хундера. Аня угадывала его терзания, знала, что бессильна смягчить их, поэтому молча собрала вещи для стирки и ушла в общую ванную принять душ. Вернувшись, по одному только взгляду Максима сразу поняла, что с этого мгновения он действительно открыт перед ней – в своих мыслях и переживаниях. Максим, укрывшись ото всех под внешней невозмутимостью, больше не прятался от Ани и теперь не подвергал сомнению их взаимное доверие.

Как ни странно, это единение отозвалось лишь горечью. Аня прикусила нижнюю губу. Готова была расплакаться и, чтобы скрыть свои чувства, поторопилась лечь в кровать. Дима прав, ей не следовало возвращаться из Испании. Вот только выбора у Ани не было. А теперь ей предстояло всегда жить с этим неизменным привкусом горечи, потому что в истинных причинах возвращения она не могла признаться ни брату, ни Максиму. Знала, что, признавшись, потеряет их обоих.

Весь следующий день Максим провёл в кабинете отца. Почти не выходил из него. В задумчивости покачивался в плетёном кресле, просматривал записи в своём блокноте, пролистывал уже расшифрованные тетради, а за третью пока не брался. Даже не откликнулся, когда Рашмани позвала его завтракать. В итоге Аня принесла ему сыр, овощи и хлебные лепёшки прямо в кабинет. К еде Максим так и не притронулся.

До обеда Аня не отходила от Рашмани. Навязалась ей в помощницы на кухне и в хозяйственной комнате. Правда, индианка бóльшую часть работы делала сама, Ане поручала самую малость, и то скорее из желания развлечь её, чем утрудить. Попутно рассказывала о быте местных жителей, показывала растущие в огороде овощи, а главное, без утайки отвечала на вопросы о Шустове-старшем.

Они с Сергеем Владимировичем познакомились в две тысячи втором году, когда самой Рашмани едва исполнилось восемнадцать. Её родители ходили по горным сёлам, собирали для Шустова всевозможные поделки, которые он затем перепродавал в России. Местные артефакты девятнадцатого века особенно ценились с учётом того, что за последние полвека ремёсла Кашмира пришли в упадок, и даже простейшие украшения и утварь здешние монастыри вынужденно заказывали в других штатах Индии, в Непале и в Тибете. Родители Рашмани, теперь жившие в Лехе, неплохо заработали на этом сотрудничестве, смогли открыть небольшой ресторан у базарного квартала.

Сам Шустов сюда приезжал редко, а под конец заказы от него вовсе прекратились. Рашмани не видела его много лет. Жила с родителями, потом переехала из Леха сюда, в Хундер, помогать бабушке. Когда бабушка умерла, Рашмани задумалась о возвращении в Лех, только по просьбе родителей хотела сперва продать дом, к тому времени прохудившийся и терявшийся в окружении других, более ухоженных домов. Она бы так и поступила, если бы однажды утром не увидела у себя на веранде Сергея Владимировича. Он приехал к ней с письмом от родителей и просьбой дать ему приют.

– Так всё и началось, – улыбнулась Рашмани. – Чуть больше семи лет назад.

Она была красивой женщиной. В ней гармонично сочетались физическая сила здорового крестьянского тела и какое-то ненавязчивое изящество, благодаря которому Рашмани порой двигалась будто в замедленном танце. Чёрные волосы, которые она сегодня собрала в две туго закрученные косы с вкраплением бирюзовых нитей, тонкая и одновременно с тем крепкая шея, на удивление мягкая и в то же время выраженная линия подбородка – всё это притягивало взгляд и восхищало. Однако был в её красоте изъян, который Аня никак не могла ухватить. Потом поняла, что всё дело в её взгляде – он был отвлечённо-блаженным, будто подёрнутым слепотой. Рашмани никогда не смотрела в глаза собеседнику. Оставалась улыбчивой, сердечной в словах и поступках, но при этом витала в тумане. При первом знакомстве такой взгляд по-своему завораживал, а при долгом общении начинал пугать: в нём угадывалось что-то отталкивающее, болезненное.

Из дальнейшего разговора с Рашмани Аня с удивлением узнала, что та с самого начала понимала: Суреш однажды уедет.

– Это было неизбежно, – сказала она с улыбкой. – Такие души должны летать. Они не обретут покоя, разве что в главном знании.

– Главном знании? – перепросила Аня, невольно вспомнив о mysterium tremendum.

Кажется, Шустов-старший и второй жене успел рассказать о своих безумных поисках.

– Знание, которое сделает неважными все вопросы, – пояснила Рашмани.

Аня не поняла её слов, но уточнять их не стала. Ей казалось почти невероятным, что Рашмани с такой лёгкостью приняла исчезновение Сергея Владимировича. Однажды утром она проснулась, а на его подушке лежал бутон оранжевой лилии.

– Он так уехал, потому что не любил прощаться.

Рашмани была благодарна Шустову за те два года, что они провели вместе, за их дочку и за то, как он перестроил её дом. Более того, она не думала возвращаться в Лех. Сказала, что будет ждать Суреша, а все силы отдаст Киран, которая, хоть толком и не знала отца и была больше похожа на неё саму, всё же напоминала об исчезнувшем муже.

Поражённая таким смирением, Аня вышла прогуляться по каменистым улочкам Хундера. Обдумывала услышанное. Даже не заметила, как выбралась к окраине посёлка, где выбеленными на солнце огрызками возвышались башни старых оборонительных укреплений. Никак не могла определить своё отношение к истории Рашмани и Шустова. Подумала, что теперь ещё больше хочет познакомиться с Сергеем Владимировичем. Вот только никто не знал, где его искать.

Вернувшись в дом, Аня первым делом заглянула в кабинет. Обнаружила, что Максим спит в кресле. Судя по влажным волосам, он сходил в душ. К тому же успел побриться. В углу, возле книжного шкафа, спала Киран – свернулась на подушках, перенесённых сюда с веранды. На столе, у тарелки с едой, дремал котёнок; едва ли он забрался туда самостоятельно и перед сном явно успел хорошенько перекусить.

Встав возле Максима и посмотрев на его непривычно безмятежное лицо, Аня вспомнила, как он утром обидел Рашмани. Нарочито сказал ей, что полностью оплатит их проживание. Не надо было этого делать. Рашмани приняла его слова покорно, только кивнула и даже не пыталась их оспорить, однако во всём её облике проскользнула такая глубокая боль, что Ане невольно захотелось обнять и утешить Рашмани.

– О чём думаешь? – неожиданно спросил Максим.

Аня не заметила, как он проснулся.

– О Рашмани, – уклончиво ответила Аня.

Хотела пересказать услышанную историю, но сдержалась. Решила повременить до тех пор, когда Максим сам проявит к ней интерес.

– Ты как? – Аня, наклонившись, провела ладонью по гладкому подбородку Максима. Заметила свежий порез на правой щеке.

– Схожу с ума.

– А мне нравится.

– Я побрился бритвой отца.

– Что?

– Эта женщина…

– Рашмани.

– Да. Она отдала мне его вещи. Так, всякое барахло. Бритва, помазок, наручные часы, платки какие-то. Не понимаю, зачем она… И знаешь, что я сделал? Я всё перерыл в поисках подсказки. Думал, там, в этих вещах, что-то скрыто. Какая-нибудь головоломка, очередной шифр. Я даже заднюю крышку часов снял! Господи, да я все его платки просмотрел на свет…

– А потом побрился?

– Ну да, – Максим, усмехнувшись, встал.

Теперь на его место села Аня. В кресле, на мягком пледе, было уютно.

– Я запутался, Ань. – Максим вышагивал перед письменным столом. Без улыбки поглядывал то на котёнка, то на Киран. – Вся эта поездка сама по себе была такой странной. Только что сидели у меня в Клушино, решали какие-то загадки, а тут… Кашмир, пустыня, горы и эта женщина.

– Рашмани, – прошептала Аня.

– Смешно. Я ведь даже злился, что сижу в окопах, а все снаряды падают где-то в стороне: задевают Корноухова, Погосяна, Шульгу – кого угодно, только не меня. Хотелось лицом к лицу столкнуться с опасностью, чтобы своими силами положить всему конец. Понимаешь, о чём я?

– Понимаю. Хорошо хоть Абрамцев жив.

– Хорошо?! Ну да, наверное. Они и без него справились бы. В общем, я так рвался в драку, а в итоге даже не понимаю, с кем дерусь. Со Скоробогатовым? С отцом? С самим собой? Как-то всё запутано. В итоге я просвечиваю носовые платки и… копаюсь в книгах.

– В книгах?

– Да. – Максим неопределённо указал на библиотеку Шустова-старшего. – Тут может быть какая-нибудь подсказка, ну или что-то вроде того. Я пересмотрел все русскоязычные издания.

– Нашёл что-нибудь?

– Только это.

Максим достал из плотного ряда на нижней полке одну из книг в мягкой розовой обложке. Передал её Ане.

– «Боги, демоны и другие». Разипурам Кришнасвами Нарайан, – запинаясь прочитала Аня. – Что это?

– Так, ничего особенного. Индийские мифы. Посмотри на форзац.

– Ого, – Аня с удивлением прочитала подпись: – «Другу на память. Костя Сальников». Ничего себе. Это от Салли твоему отцу?

– Да.

– Тут в тексте какие-то пометки! Думаешь…

– Нет, – Максим с сожалением отмахнулся. – В книге ничего не было. Как и во всех остальных. Это я там отметил пару абзацев. А библиотека – просто библиотека. Вижу, понимаю. Но всё равно ищу подвох. Я даже прощупал полки. Они показались мне какими-то странными.

– Странными?

– Ну да. Шкаф врезан в стену, но по бокам тут зазоры, можно палец просунуть и… – Максим шагнул было к книгам, но, передумав, остановился. – Я же говорю. Схожу с ума.

Аня пролистала сборник мифов. Поддерживая книгу загипсованной рукой, стала читать выделенные Максимом фрагменты.

«Я изведал все удовольствия и понял, что человеку не дано чувство насыщения, потому что на смену одним желаниям приходят другие, и нет им конца. Золото, скот, женщины, пища – ты стремишься получить то одно, то другое, но, когда получаешь, недолго радуешься успеху из-за того, что потом тебе нужно ещё больше золота и ещё больше скота. После тысячи лет наслаждений я жажду новых наслаждений. Я хочу покончить с этим существованием и обратиться к богу. Я хочу жить, не думая постоянно, что победа влечёт за собой поражение, приобретение – потери, жара – холод, а удовольствие – разочарование. Я заставлю свой разум забыть об этом, расстанусь со всем, что у меня есть, и буду жить в лесах, на лоне природы, не зная страха и желаний».

На полях возле этих строк Максим заострённым карандашом написал:

«Одними личными удовольствиями не вычерпаешь жизни, как мóря – кубками весёлого пира. В. Брюсов».

– Зои понравилось бы, – Аня посмотрела на плетёный браслет у себя на правом запястье. – Она как-то рассказывала про индийского мудреца, который сто лет простоял на большом пальце ноги.

– Судя по надписи Сальникова, Зои и так могла читать этот сборник.

– А зачем ты добавил тут про Брюсова?

– Не знаю… – Максим вновь расхаживал перед столом, от стены с книгами до стены с дверью. – У человека – душа. У вещи – история. Теперь у этой книжки есть история.

– О чём ты?

– Может, я решил, что отец вернётся, когда нас здесь уже не будет, прочитает это и поймёт… Да бог знает, чего он там поймёт. Я же говорю, схожу тут с ума. А главное, никак не могу понять, зачем он заманил нас сюда. Ну, то есть зачем он хотел заманить сюда маму?

Киран проснулась. Лежала всё так же безмятежно, но теперь неотрывно следила за Максимом. Конечно, ничего не понимала, однако слушала так, словно по одним интонациям могла разобрать значения произносимых слов.

– Хотел поиздеваться над ней? Показать новую жену, новую семью? – не успокаивался Максим. – Ведь получается, он сидел тут, в Кашмире, почти два года. Надеялся, что мама пойдёт по его стопам, справится со всеми преградами и согласится, как в молодости, следовать за ним в поиске великих тайн, сокровищ и… этого дурацкого Города Солнца. Ведь он сам написал, что верит в его существование. Но если так, зачем завёл ещё одну семью? От скуки?

– Думаешь, Город Солнца – это что-то вроде Эльдорадо?

– Не знаю, Ань. И не хочу знать. – Помолчав, Максим с усмешкой добавил: – Джерри говорил, что отец оставил нас, чтобы лишиться соблазна. «Иначе его бы соблазнила любовь к вам», то есть ко мне и к маме. Как тебе такая милая история?

– Может, Джерри прав.

– О чём ты?

– Что, если Сергей Владимирович боялся сгореть в своей мечте?

– Взглянул – и мёртвый пал к подножию святыни.

– Что, если он в самом деле цеплялся за жизнь? Понимал, что Екатерина Васильевна не приедет. Потому что у неё был ты. И в отчаянии попробовал начать всё сначала. Новая жизнь. Новое имя.

– Суреш… Ты пытаешься его оправдать? – Максим резко повернулся к Ане.

– Нет. Только пытаюсь объяснить его поступки.

– Пора взяться за третью тетрадь. Может, там будет хоть что-то определённое.

Максим зашагал с удвоенным возбуждением, а потом замер возле Киран. Она не сводила с него глаз. Аня испугалась, что Макс выгонит девочку. Представила, как он грубо хватает её за руку, выводит из комнаты, следом отправляет котёнка. Даже привстала с кресла, чтобы вмешаться. Но Максим ничего подобного не сделал. Более того, его взгляд смягчился.

– А когда ты расшифруешь последнюю тетрадь, что будет после этого? – спросила Аня. – У тебя есть…

– Всё готово.

– Что? – насторожилась Аня.

Максим показал ей телефон. Старенькая «Моторола»-раскладушка с чёрным корпусом и серым ободком вокруг внешнего экрана.

– Прочитай сообщения.

– Какие?

– Их там немного, не ошибёшься.

По словам Максима, телефон ему ещё в Ауровиле передала Лиза. Максим не знал, чего она добивалась, и ни разу им не воспользовался – до сегодняшнего утра.

«Как там Сальников?» – первая эсэмэска от Максима.

Ответ пришёл через сорок три минуты. Следующие ответы приходили почти мгновенно.

«Так это ты его?» «Не думала, что сможешь. Молодец. Почему не убил?» «Он бы убил». «Ты бы многих спас, уж поверь. Так почему? Не хватило духу?»

«Бессмысленно оглядываться на свою мораль, когда оцениваешь возможные последствия. На мораль можно оглядываться лишь перед тем, как совершить отдельно взятый поступок».

«Ты это серьёзно?» «Интересно. Ты мне написал только для этого?»

«Предлагаю обмен».

«Поподробнее».

«Я расшифровал тетради отца». «Отдам всё, что есть. Ты знаешь, мне нечего скрывать. А вы привезёте Диму».

Перед следующим ответом была пауза в несколько минут.

«Куда и когда?»

«Лех. Послезавтра. Семь вечера».

«Где конкретно?»

«Напишу за час до встречи».

На этом переписка прервалась.

Аня вернула телефон Максиму. Почувствовала облегчение от одной только мысли, что послезавтра всё закончится, однако запретила себе расслабляться. Слишком часто за последний месяц ей казалось, что история со Скоробогатовым вот-вот завершится.

Максим сел за письменный стол. Наконец взялся за уже заветренный и к тому же надкусанный котёнком завтрак. Сам котёнок проснулся и теперь, пошатываясь на тонких лапках, тёрся о руку Максима. Попытался укусить за локоть, в итоге обхватил его в борцовском захвате и повалился на стол.

Аня тем временем рассеянно смотрела на обложку Нарайана. Разглядывала изображённого на ней кентавра с серьгами и слона с китовым хвостом. Повернула книгу и заметила, что на её бежевом облупленном корешке снизу видна сделанная от руки надпись: 209.

– Что это? – спросила Аня. – Тут какое-то число.

Максим, отложив недоеденную лепёшку, сказал, что такие числа проставлены на всех книгах.

– На «Городе Солнца» тоже что-то было, – вспомнила Аня.

– Да. Сто семьдесят.

– И что это значит?

– Значит, что «Город Солнца» когда-то стоял здесь, в этой библиотеке. Думаю, отец просто отмечал последовательность книг.

– Зачем?

– Хотел точно знать, сколько их. Боялся потерять. Не знаю.

Аня приблизилась к врезанному в стену книжному шкафу. Киран, всё ещё лежавшая на подушках, внимательно следила за ней.

– Странно, – промолвила Аня. – Тут все книги не по порядку. Триста девяносто, восемьсот сорок три, сто тридцать два… Но при этом вроде бы порядок есть.

Осмотрев полки, Аня убедилась, что книги распределены тематически. Антропология, археология, сборники исторических документов – на английском. Множество книг на незнакомых языках. Санскрит или хинди. И что-то похожее на арабский. Отдельно, в самом низу, стояли книги на русском языке. Блаватская, Гумилёв, Мережковский, Рерих. Там же раньше стоял Нарайан, сейчас его место пустовало – в плотном ряду книг зияла узкая брешь. Мéста для «Города Солнца» тут не нашлось бы.

– Книги расставлены по алфавиту, – не унималась Аня. – Ну, те, что я вижу. А числа все перепутаны. Семьсот три, триста сорок шесть, тысяча двадцать один… И чем толще книга, тем больше число. Хотя нет, не всегда. Вот два почти одинаковых тома, на одном – восемьсот двадцать, а на другом – четыреста четырнадцать.

– Может, раньше они стояли не по алфавиту, – осторожно предположил Максим.

Подхватив на руки котёнка, вышел из-за стола и приблизился к Ане. Киран, лежавшая сбоку от них, тоже встала. Принялась с наивной серьёзностью осматривать корешки.

– Раньше библиотека была больше, и там был другой порядок. А сюда отец перевёз только самое ценное и поставил всё иначе, – продолжал рассуждать Максим.

– Твой папа никогда ничего не делал просто так, – прошептала Аня, вспомнив слова брата, и тут же вскрикнула: – Вот! Две разные книги стоят под одним номером. Четыреста сорок семь! Значит, это точно не порядковые номера.

Максим передал котёнка Киран, а сам принялся вновь осматривать проёмы, отделявшие торцы встроенного шкафа от каменной кромки стены. Такие проёмы были по бокам и сверху. Внизу шкаф плотно врастал в каменную перемычку, отделявшую его от деревянного плинтуса. Ничего интересного Максим не заметил. Стал поочерёдно дёргать полки. Затем принялся снимать книги, бережно складывал их на пол в неизменном порядке и осматривал заднюю стенку.

– Думаешь, тут что-то спрятано? – Аня распахнула шторы, впустила дневной свет.

– Дима искал бы скрытый рычаг или что-то вроде того.

Максим, взяв стул из-за письменного стола, теперь снизу доверху осмотрел книжный шкаф. Простучал стенки. Ничего не нашёл. Ни рычагов, ни углублений под ключ, как это было в Ауровиле.

– А эта женщина, она ведь могла переставить книги, – с отчаянием проговорил Максим.

– Нет, – Аня качнула головой. – Рашмани сказала, что убирает тут, но ничего не трогает. Она даже блокноты Сергея Владимировича и фотографии оставила на месте.

– Может, ты? – Максим с улыбкой посмотрел на маленькую Киран.

Девочка, конечно, не поняла русских слов, однако на всякий случай покрепче обхватила вырывавшегося котёнка, будто Максим решил отчитать того за надкусанные лепёшки.

– Что будем делать? – спросила Аня, когда они расставили книги по полкам.

– Всё видимое нами – только отблеск, только тени от незримого очами. – Максим отошёл на середину комнаты. – Будем смотреть лучше, вот что.

Вернулся за стол. Доел последнюю лепёшку и замер, устремив невидящий взгляд куда-то совсем далеко – в места, Ане недоступные и непонятные.

– Может, это очередной шифр? – наконец промолвил Максим.

– Тут же одни цифры!

– Ну, что-нибудь вроде омофонического шифра замены…

– Это что?

– Так бывает, я читал. Все часто встречающиеся буквы заменяют не одной буквой, а поочерёдно разными числами. Например, если буква «О» встречается в одиннадцати процентах из ста, то ей на замену дают сразу одиннадцать чисел. Букве «Р», соответственно, – пять чисел. В итоге, если используешь частотный анализ, получишь ровно один процент на все использованные числа. Вот только… чисел тут маловато, да и с омофоническим шифром я точно не справлюсь.

– А может, мы опять всё усложняем, как и с тетрадями?

– Посмотрим.

Максим взял один из блокнотов Шустова-старшего. Подошёл к шкафу и принялся выписывать в него числа с корешков. Попросил Аню следить за его записями и сразу проверять их. Получилось семь фрагментов-полок, а в каждом из них – от двадцати одного числа до сорока трёх.

Максим в последний раз сверил свои записи с корешками, затем вернулся за письменный стол. Киран, не выпуская котёнка, последовала за ним, однако, даже вытянувшись на цыпочках, не могла разглядеть, что он делает. Девочка с мольбой посмотрела на Аню. Пришлось подхватить её под мышки и, предварительно сложив все рамки с фотографиями, водрузить на край стола. Максим не возражал. Он был слишком увлечён записями. Аня с сожалением отметила, что за последнюю неделю гипс окончательно расшатался, ослабил хватку. Пожалуй, следовало сходить в поликлинику и заменить его новым, вот только сделать это здесь, в Хундере, было едва ли возможно.

Вырвав несколько чистых листков, Максим начал выписывать все числа по порядку. Девять чисел повторялись: четыреста сорок семь, девятьсот три, триста тридцать девять и другие. Их Максим выделил отдельно. Затем принялся надписывать над числами буквы. Вычёркивал, заменял другими. Никак не объяснял своих действий.

Киран, свесив со стола ноги, внимательно следила за движениями карандаша. Утомившись от непонятных записей, отвлеклась и теперь изучала Анин гипс. Котёнок тем временем добрался до отставленной тарелки и стал жадно лакать натёкшую от овощей влагу.

– Может, просто сложить? – неуверенно спросила Аня.

– Что? – Максим так вздрогнул, будто успел забыть о её присутствии.

– Ну… просто сложить числа с одной полки и… Не знаю. Ты же сказал, тут слишком мало всего для настоящего шифра. Так, может, это и не буквы, а именно числа, без заморочек?

– Без заморочек?

– Ну да.

Максим помедлил. Задумчиво посмотрел на Киран, словно спрашивая её совета. Девочка настороженно втянула голову в плечи.

– Есть калькулятор?

Аня достала телефон. Помогла сложить числа с первой полки.

– Одиннадцать тысяч шестьсот. – Максим выписал результат и подчеркнул его несколько раз.

Взялся за числа второй полки. И чем ближе он подходил к последнему из них, тем сильнее волновалась Аня. Уже догадывалась, что у них получится.

– Одиннадцать шестьсот, – выдохнул Максим.

Сумма третьей полки оказалась в точности такой же. Следом они убедились, что и четвёртая, и пятая, и шестая полки в сумме дают именно это неизменное число. И только результат нижней полки – той самой, где стояли издания на русском языке, – отличался.

– Одиннадцать тысяч четыреста тридцать.

– Почему здесь меньше? – удивилась Аня.

Их волнение было настолько глубоким, ощутимым, что даже Киран подалась вперёд, её волосы нависли над записями Максима. Только котёнок не проявлял к ним интереса и теперь крутился на кромке стола, никак не решался спрыгнуть.

– На седьмой полке не хватает одной книги.

– Но там всё плотно. Я и мифы-то с трудом запихнула.

– Там не хватает «Города Солнца».

– Что…

– Сто семьдесят. На его корешке было написано «сто семьдесят». Ровно столько нужно добавить, чтобы получилось одиннадцать тысяч шестьсот, как на предыдущих шести полках.

Котёнок, отчаявшись, начал пискляво мяукать. Аня помогла ему спуститься. Удивилась, до чего лёгким тот оказался. Она уже давно не держала в руках таких пушистиков.

– Вес! – выпалил Максим. – Это не порядковое число! Это вес каждой книги в отдельности! Поэтому некоторые совпадали. И поэтому примерно одинаковые книги стояли с разными числами: вес зависит не от количества страниц, а от бумаги!

– И что теперь делать?

– Нужно вернуть нижней полке недостающие сто семьдесят граммов. – Максим вскочил со стула. Встал перед шкафом на колени и принялся бережно надавливать на книги. – Тут, наверное, что-то вроде весов. Они сработают, если мы установим на каждой полке ровно по одиннадцать килограммов и шестьсот граммов.

– А если просто надавить?

– Не получается, – с досадой процедил Максим. – Наверное, вес должен быть зафиксирован.

– «Город Солнца» остался у Скоробогатова.

– Не беда. Что-нибудь подберём.

– А что весит сто семьдесят граммов?

– Не знаю… – Максим вернулся к столу, стал наугад перебирать блокноты и ручки. – Если верить Окуджаве, одна пуля весит девять граммов. Девятнадцать пуль сейчас бы пригодились.

– Знаю!

Аня, взбудораженная не меньше Максима, выскочила из кабинета. Отправилась прямиком на кухню. Застала там Рашмани. Попросила скорее дать им весы. Индианка перешла в хозяйственную комнату и принесла оттуда старенький безмен.

– Нет… – Аня в отчаянии сжала кулак. – Весы… Для специй! У вас есть электронные весы для специй?

– Есть, – довольная, кивнула Рашмани. – Только я ими ни разу не пользовалась. Их подарил Суреш. Сейчас найду.

«Суреш…» Аня поняла, что они на верном пути.

Через несколько минут она вернулась в кабинет с круглыми кухонными весами, мешочком рисовых зёрен и пустым пластиковым блюдцем. Максим всё это время пытался потихоньку надавливать на нижнюю полку. Ничего не добился и теперь молча следил, как Аня отмеряет ровно сто семьдесят граммов крупы. К счастью, батарейки в весах за эти годы не успели разрядиться.

– Вот. – Аня бережно протянула ему блюдце с горкой риса. – А вообще ведь трудно так точно подобрать книги по весу…

– Значит, у него на это было достаточно времени.

Максим, затаив дыхание, поставил блюдце на книги. Теперь они втроём с Киран стояли на коленях перед полкой. Аня улыбнулась – подумала, как всё это выглядит в глазах девочки. Должно быть, она думала, что Максим делает подношение духам книжного шкафа. Ну что ж, оставалось надеяться, что боги им ответят.

Ждали долго. Ничего не произошло. Боги, если они действительно следили за их усердием, оставались немы.

Максим снял и вновь поставил блюдце.

– По алфавиту! – сообразила Аня.

Объяснять не потребовалось. Максим понял, что она имеет в виду, и тут же переставил блюдце вправо, на русскоязычные книги, определив мнимого Кампанеллу над Мережковским.

– Да что такое… – в отчаянии прошептал он.

Боги молчали.

Прошла ещё минута.

– А если…

Аня не успела договорить. Под книжным шкафом и по его бокам что-то ощутимо щёлкнуло. Они, конечно, ждали чего-то подобного и всё же от неожиданности отпрянули. Только Киран осталась на месте. Посмотрела на Максима и, прикрыв рот рукой, беззвучно рассмеялась. Кажется, её забавляло происходящее или…

– Ты знала! – Аня с восторгом посмотрела на девочку. – Но как? Тебе мама показала? Она тоже знала?

Киран, не прекращая смеяться, замотала головой, а потом тихонько выдавила:

– Киран сама знала.

– А что теперь нам делать?

– Кушайте рис.

На сей раз это прозвучало по-детски нелепо. Аня усомнилась в своих подозрениях. Возможно, девочка её просто разыгрывала. Максим не обращал на них внимания. Вскочив, осмотрел боковые проёмы, сунул в них пальцы, попытался что-нибудь нащупать. Наконец догадался потянуть за четвёртую, среднюю полку. В стене что-то скрипнуло – и шкаф выдвинулся наружу.

Максим осмотрел обнажившиеся торцы. Теперь в проёмах виднелся с десяток запылённых шариковых направляющих, вроде тех, что крепят к выдвижным ящикам на кухне. Такие же металлические полозья, только более массивные, Аня разглядела с исподней стороны шкафа.

– Пока ничего, – озадаченно произнёс Максим.

– Может, ещё подёргать за полку? – предложила Аня.

– Есть идея получше.

Максим придвинул стул. Забравшись на него, дотянулся до верхней, прежде скрытой крышки. Обнаружил в ней углубление – сантиметра на четыре, не больше, но при этом вырезанное почти на всю площадь доски.

– Тайник! – Максим не мог заглянуть в него и обшаривал дно наугад.

Аня уловила шуршание. Там что-то было.

Чуть позже Максим принёс из хозяйственной комнаты лестницу. Забрался на неё, просветил тайник фонарём и убедился в скудности своего улова. Одна-единственная брошюрка, точнее даже проспект. И больше ничего. Ни надписей, ни дополнительных рычажков, ни лазерных дисков, ни кассет, ни новых тетрадей. Только проспект.

Максим устало сел на пол. К нему подсели и Аня с Киран. Девочка, правда, тут же поднялась – перетащила из угла подушки, легла на них животом и, подперев подбородок кулаками, стала прислушиваться к непонятной ей русской речи. Котёнок к этому времени куда-то запропастился.

– Что там? – Аня придвинулась к Максиму.

– Реклама. Может, отец вообще случайно её оставил. Держал что-то важное, а перед отъездом забрал. Слишком большой тайник для такой бумажки.

– Я уже сомневаюсь, что Сергей Владимирович вообще мог что-то сделать случайно.

Обычный лист формата А4, распечатанный на цветном принтере и сложенный книжкой. На первой страничке красовалось изображение сидячего Будды, дальше шёл текст с небольшими вкраплениями совсем уж крохотных картинок.

– Ты знаешь, что это? – Аня посмотрела на Киран.

– Майтрéя.

– Всё верно, – кивнул Максим. – Тут написано, что это тридцатидвухметровая статуя Будды Майтреи. Бодхисаттва грядущих дней. Будда, который появится среди людей в конце времён. Он обретёт просветление в кратчайший срок, потому что будет готовиться к нему все предыдущие жизни.

– Постой, так это статуя Будды… из будущего?

– Получается, так. Предвестник благословенной эпохи, что бы это ни значило.

– Там был папа, – невпопад сказала Киран.

– Ты говоришь про Суреша? – удивилась Аня.

– У Киран один папа, – девочка посмотрела на неё с недоумением.

– Тебе мама так сказала?

– Киран сама знает.

– А что он там делал?

– Помогал.

Аня вспомнила слова Рашмани о том, что Шустов-старший участвовал в восстановлении какого-то из здешних монастырей. Рассказала об этом Максиму.

– Значит, мы на верном пути, – ободрившись, кивнул он. – Тут написано, что статуя стоит на холме под одним из старейших монастырей в Нубрской долине – Дискит. Так… Монастырь относится к школе Гелугпа. Основан в четырнадцатом веке. Противостояние с древним Ладакхом. Это понятно, фортификация… Ничего интересного. Смотрим дальше.

Максим перешёл на последнюю страничку. Судя по голосу, отчаялся найти хоть какую-то зацепку.

– Статуя Будды была возведена в две тысячи шестом году. В две тысячи десятом освящена Его Святейшеством Далай-ламой.

– Незадолго до приезда твоего папы, – заметила Аня.

– На строительство и дальнейшее обслуживание статуи использовались деньги и золото благотворителей. Будда смотрит в сторону Пакистана и призван… это понятно. Смотровая площадка, прекрасный вид…

Максим замолчал. Ане было неудобно следить за мелким текстом, и теперь, почувствовав волнение Максима, ей пришлось чуть ли не навалиться на него, чтобы разглядеть следующие строки.

– Будда восседает на трёхэтажном святилище, – прочитала она вслух, – в котором выставлены священные тексты, старинные изображения будд, церемониальные маски и фигурки. А непосредственно под его стопами расположены витрины с артефактами и семейными реликвиями, выставленными в память о благотворителях прошлых и настоящих.

– Под его стопами…

– Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога. – Аня, поражённая тем, что даже эта подсказка, в сущности, могла оказаться многоразовым ключом, посмотрела на Максима. – Ты уверен?

– Вообще странно. Буддизм призывает не искать прибежище в мирских божествах. Будда не бог. Он человек. Хотя индусы считают Будду одним из земных воплощений бога Вишну, а на пике Адама стопу Будды, по сути, приравняли к стопе бога Шивы. Да и тут, – Максим указал на брошюру, – его статуя вполне напоминает статуи Шивы или Ганеши.

– Значит, поблизости не оказалось ничего более подходящего.

– Скорее всего. Да и не зря же отец оставил в тайнике именно этот проспект. И ты сама сказала, что он был одним из благотворителей.

– Что теперь?

– Это далеко? – Максим обратился к Киран.

Девочка неопределённо пожала плечами.

– Мне кажется, мы проезжали статую, – заметила Аня. – Я не уверена, но если это тот самый Будда, то недалеко.

Максим готов был немедленно сорваться из Хундера. Его не останавливало даже приближение сумерек. Узнав, что монастырь Дискит расположен всего в десяти километрах от посёлка, хотел отправиться туда пешком. Аня с Рашмани едва уговорили его дождаться следующего дня.

– Там уже закрыто, – настаивала Аня. – А если будем ломиться ночью, можем всё испортить.

Максим уступил, но ещё долго не ложился спать. Для начала попросил Рашмани обеспечить их машиной. Пообещал хорошо заплатить. Опять обидел её. Рашмани прогулялась до соседей и вскоре сообщила, что утром Максима с Аней захватит отправлявшийся в том же направлении погонщик верблюдов, а обратно они смогут вернуться на попутке.

После этого Максим ещё несколько часов просидел в кабинете отца: повторно обследовал тайник, дважды задвигал и, поставив блюдце с рисом, вновь выдвигал книжный шкаф, сидел за письменным столом, просматривал старые записи и работал над третьей зашифрованной тетрадью. Наконец принял душ и вернулся к уже дремавшей Ане.

В кровати какое-то время провозился с шифровкой, а перед тем, как окончательно успокоиться и уснуть, промолвил:

– С «Городом Солнца» Дима ошибся. Это был тройной ключ: указатель на Цейлон, ключ к шифру и подсказка к шкафу.

– Да уж… – сонно прошептала Аня.

Утром, как и было условлено, они выехали из Хундера вместе с погонщиком, перегонявшим стадо в двадцать семь голов. Аня и прежде садилась на верблюда – в Египте, Турции и Марокко, где отдыхала вместе с родителями, – но никогда прежде не совершала в седле длительный переход по барханам. Не ожидала, что верблюды будут то и дело норовисто переходить на рысь.

Погонщик в синих хлопковых одеждах смеялся, довольный, показывал тёмные зубы большого рта и при необходимости помогал Ане усмирить строптивое животное. Пытался с ней заговорить – что-то спрашивал про Максима и про Суреша, которого, кажется, знал лично, однако говорил слишком неразборчиво, да и Аня постоянно отвлекалась на неудобные матерчатые поводья.

Путь занял чуть больше полутора часов. Солнце светило ярко, но пока не обжигало. Максим молча покачивался между двумя горбами, безучастно смотрел на сыпучие отроги ближайших гор. На спусках и перевалах между барханами двупалые ноги верблюда уходили глубоко в белоснежный песок, при этом Ане приходилось откидываться почти навзничь, чтобы не повалиться ничком. Её поведение веселило погонщика. Расставаясь с ней и Максимом, он не скрывал разочарования. Кажется, счёл таких попутчиков лучшим способом скоротать время.

Пришлось ещё двадцать минут идти пешком, прежде чем они выбрались к дороге, а оттуда смогли подняться на холм, где восседал тридцатидвухметровый неприступно-величественный и одновременно с тем по-индийски цветастый Будда. Глаза, подобные лепестку лотоса, руки, подобные хоботу слона, розовые ладони, уши с длинными мочками и огненный нарост-ушни́ша на макушке – всё это хорошо просматривалось уже от парадных ворот.

Войдя в чёрно-красную калитку, Максим с каждым мгновением шёл всё быстрее. Готов был сорваться на бег, но опасался привлечь внимание.

Максим провёл Аню через двор с красно-белыми кубами домов, в которых, судя по всему, могли останавливаться паломники или приезжие монахи. Взбежал по лестнице в зал для медитаций. Проскочил между вывешенными стягами-жалсáнами, символизировавшими победу учения над силами зла, между двумя рядами низеньких столов, сидеть за которыми полагалось на красных ковровых дорожках. Так быстро шёл по старому, вытертому тысячами ног паркетному полу, что его шаги разносились по пустовавшему залу громкими хлопками. Аня едва поспевала за ним. Миновав ступенчатый алтарь с большой фотографией Далай-ламы, они выбрались на серпантинную дорожку и вскоре оказались на вершине холма.

На смотровой площадке, у самой изгороди, стояли двое путешественников в панамках, обвешанные пухлыми рюкзаками и дополнительными сумками. Со штативов фотографировали открывавшийся отсюда вид на Нубрскую долину – выбеленную песками по правую руку и покрытую пятнами зелёных и коричневых оазисов по левую.

Максим даже не взглянул на них. Он бежал по красной плитке, не думая, что его странное поведение обеспокоит монахов, живших выше по горному склону, в монастыре Дискит. Их серые кельи терялись среди каменных осыпей, однако сейчас были хорошо различимы.

Вход в святилище – трёхэтажный дом, служивший пьедесталом для статуи, – располагался со спины Будды Майтреи. Двери, к счастью, оставались открыты. Максим ненадолго задержался на пороге; когда Аня нагнала его, зашёл внутрь. Они оказались в самом настоящем подъезде со своими лестничными пролётами и выводившими наружу окнами. Максим растерялся, не знал, куда идти дальше. Для начала взбежал по лестнице, обнаружил крохотную комнатку с застеклённым алтарём. Спустился обратно. Открыл единственную дверь первого этажа и смело шагнул вперёд.

Их встретил смотритель с остриженной головой, закутанный в привычные шафрановые одежды. Смотритель немного напоминал Джерри, только был чуть постарше, да и улыбался не так открыто. Он попросил ничего не фотографировать, а в остальном не мешал – занимался своими делами, кажется, читал книгу.

Как и было обещано в проспекте, здесь стояли церемониальные маски, не то медные, не то латунные, и висели устрашающие глиняные головы, а под стеклом лежали старинные буддийские тексты на продолговатых заскорузлых листах. Максим ими не заинтересовался. Его влекло вперёд, к узорчатой двери в дальнем конце помещения – судя по всему, именно она выводила под стопы исполина Будды.

«Ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну». Не верилось, что с каждым шагом они приближались к этой тайне – к тому, ради чего дважды пересекли Индию, забрались в глубь Шри-Ланки, увидели, как страдают и умирают люди, страдали сами, терпели нескончаемо пыльную утомительную дорогу в страну горных перевалов.

Максим первый спустился по ступеням в затемнённую, лишённую окон полуциркульную комнату, расположенную глубже самогó святилища и придавленную низким потолком. Аня не была уверена, что сюда разрешено заходить посторонним. Оглянулась в страхе, что смотритель бежит остановить их, однако увидела, что тот по-прежнему занят чтением.

При слабом свете электрических ламп они с Максимом переходили от одной витрины к другой, рассматривали подарки, переданные сюда благотворителями, и тщились понять, что из этого могло принадлежать Шустову-старшему. Книги, свёртки текстов, жестяные и деревянные фигурки, какие-то письма и подшивки рукописных листков, шёлковые и парчовые тханки, старинные безделушки, должно быть, собранные со всего Кашмира. Бесконечная россыпь малопримечательных вещей, которые…

– Макс.

Аня замерла над очередной витриной.

На грудь опустилось давящее тепло. Во рту стало сухо. Язык неудобно ворочался под шершавым нёбом.

Аня, не до конца уверенная в своей догадке, включила фонарик на телефоне, подсветила им увиденное.

– Это то, что я думаю? – с дрожью спросила она подошедшего Максима. – Это то самое, о чём говорил Покачалов, ведь так?

Ей уже не требовался ответ. Последние сомнения ушли.

Максим молча достал из рюкзака нож. Аня поняла, что он собирается вскрыть едва закреплённое стекло витрины. Не стала его отговаривать.

Глава двадцать шестая. Песчаная буря

После ячьего сыра ещё долго держится приятный молочно-травный, чуть островатый, но при этом совершенно чистый привкус. Да, сыр хорош. Илья Абрамович на обед съел сразу четыреста граммов, ещё два килограмма взял на вынос. А вот жареные момо с бараниной были лишними. Теперь хотелось пить, к тому же пришлось хорошенько поработать зубной нитью. Прошло два часа, а нёбо до сих пор казалось обмётанным липкой плёнкой дыма. Жажда только усилилась после прогулки. На город опустилась песчаная буря, из-за неё чуть не отменили все рейсы в Лех, и хватило пятнадцати минут на улице, чтобы потом ещё с полчаса ощущать во рту сухую пыль.

Илья Абрамович согласился выпить чаю, но только после того, как убедился, что его будут пить и Максим, и Анна. Когда официантка – индианка лет тридцати, с двумя тугими косами – принесла им фарфоровый чайничек, на всякий случай поменялся с Анной чашками. Внимательно наблюдал за тем, как из узкого зелёного носика льётся янтарная заварка и следом, уже из пластикового чайника, льётся кипяток.

Девчонка сидела напротив, взволнованная, чуть бледная, однако неизменно красивая. Путешествие пошло ей на пользу. Её городская ухоженность обтесалась, обветрилась. Щёчки, всё такие же гладкие и мягкие, подтянулись, отчего в лице наметилась приятная заострённость. Впечатление усиливали собранные в хвост волосы. В их прошлую встречу Анна выглядела иначе. Илья Абрамович с улыбкой посмотрел на её скрытые под шерстяным свитером плечи. Вспомнил надорванную кофточку, оголившую белую кожу ключиц.

– Ты, Максим, напрасно так поступил, – Илья Абрамович отпил из кружки.

Чай оказался довольно крепкий, с явной примесью трав. Кажется, добавили тмин, шалфей и что-то ещё, похожее на эвкалипт. Интересное сочетание.

– Как сказали бы англичане, не стоило изображать овцу, страдающую головокружением. – Илье Абрамовичу нравилось это выражение. Точное, свежее, по-своему оригинальное. – Салли до сих пор в больнице. Это было нечестно.

– Нечестно? – переспросил Максим. Он казался спокойным. Научился держать себя в руках. Молодец. Теперь более уверенно вёл игру.

– Мне жаль твоего друга-монаха, однако у него был выбор. У вас у всех был выбор. Доржо, кажется, так его звали? – Илья Абрамович повернулся к Дмитрию.

Мальчишка молча кивнул. Он сидел сбоку, будто застрял на границе двух миров: Анна с Максимом – по левую руку, Илья Абрамович с Баникантхой – по правую. Ни на кого не смотрел. Только изредка поглядывал на сестру. За эти дни не раз умолял Илью Абрамовича позаботиться об Анне. «Что бы ни случилось, обещайте, что с ней всё будет в порядке». Илья Абрамович обещал. А он так просто словами не бросался. Знал, что при случае действительно позаботится. Нельзя же допустить, чтобы Анна вновь угодила в руки Сальникова: Константин Евгеньевич совсем не умел обращаться с девушками.

– Так вот, Доржо жил бы на горе и не знал бы горя. Молился бы своим богам. Достаточно было сказать правду. Он предпочёл молчать. И я уважаю его выбор. Доржо знал, на что идёт. А вот ты, – Илья Абрамович пальцем указал на Максима, – ты, мой друг, напал исподтишка. Разве так можно?

Максим не ответил. Мог бы напомнить о нападении на его отчима. Ведь Шахбан тогда поступил так же – ударил беднягу со спины, не попытался сперва поговорить с ним. Илья Абрамович ждал именно такого ответа, ради него и затевал разговор. Хотел, чтобы Максим перестал тешить себя своим мнимым благородством, чтобы внутренне признал своё равенство с Шахбаном или Сальниковым. Однако мальчишка просто промолчал. Молодец. Общение с ним становилось приятным. Хотя до отца, Сергея Владимировича, ему, конечно, было далеко.

Илья Абрамович допил чай, отставил чашку и вернулся к расшифрованным тетрадям, которые ему передал Шустов-младший. Открыл третью, ещё не прочитанную, и тут же, не поднимая глаз, спросил:

– Почему ты выбрал именно это место?

– Потому что сами вы никогда бы его не выбрали, – ответил Максим. Уверенно и быстро. Пожалуй, чересчур уверенно и чересчур быстро. Впрочем, он наверняка догадывался, что такой вопрос прозвучит.

Ресторанчик был дешёвый. Слишком тёмный, слишком шумный. Нарочито оформленный в тибетском стиле с преобладанием красных и жёлтых цветов. Нелепые юбочные тканые абажуры, загородки из рисовой бумаги и гипсовые маски всевозможных божеств. По углам даже стояли гипсовые монахи – пёстрые и выполненные в человеческий рост. Максим был прав, Илья Абрамович никогда бы не стал ужинать в подобном месте. Достаточно было взглянуть на его крикливую неоновую вывеску и липкое ламинированное меню.

Собственно, и сам город Илье Абрамовичу не понравился. Он здесь никогда прежде не был. Ожидал чего-то более… впечатляющего. Древний город, столица горных караванов. А на деле – сплошное убожество с претензией на исключительность. Все эти путаные улочки с мрачными арками, через которые приходилось идти склонив голову, с тупиками завалов и мощёными тропками, которые иной раз вели прямо по крыше одноэтажных домов – в щель под ногами можно было разглядеть, как в утлой лачуге сразу несколько женщин заняты шитьём или готовкой. Вдоль водных каналов ошивались лохматые собаки и полунищие горожане в вязаных шапочках. Всюду пахло благовониями, влагой и побелкой.

Впрочем, Илья Абрамович признавал, что на впечатление от города повлияла песчаная буря, задолго до заката погрузившая долину в коричневые сумерки. Окружные насаждения из деревьев, кустов и прочей растительности смягчили пылевой порыв, однако тот добрался и до центральных кварталов. Илья Абрамович был недоволен Баникантхой, который, сам толком не зная улиц, повёл их якобы кратким путём к ресторану, указанному Максимом. Им следовало ехать на машине.

– Почему именно Лех? – спросил Илья Абрамович, глядя на первую страницу открытой тетради.

– Отец тут часто бывал. Закупал товары для перепродажи в России.

– С чего ты взял?

– Доржо рассказывал.

И опять он ответил быстро, без раздумий. Правда, на этот раз его ответ прозвучал не так убедительно.

– Шустов рыскал по всей Индии. Не только в Кашмире.

– Да, – согласился Максим, – но, когда Доржо видел его в последний раз, отец направлялся именно сюда. Говорил, что его ждут незаконченные дела.

– И что с того?

– Это была последняя зацепка. Я подумал, что найду здесь отца или хоть какое-то указание, где он теперь живёт.

– И как? – Илья Абрамович посмотрел на Максима. Ждал, что прямой взгляд его смутит. Мальчишка не дрогнул. Продолжал говорить спокойным глубоким голосом:

– Ничего не нашёл. Поэтому и предложил обмен. Понял, что окончательно упёрся в тупик.

– Окончательно упёрся в тупик, – задумчиво повторил Илья Абрамович.

Обвёл взглядом всех, кто сейчас сидел за их прямоугольным столом. Бумажная скатерть с логотипом другого, судя по всему, расположенного за многие километры отсюда ресторана. Дешёвые пластиковые салфетницы и подставки для зубочисток. Илья Абрамович никогда бы такими не воспользовался. А вот Баникантха, допив чай, беззаботно схватил сразу две зубочистки – прикусив, посасывал их. Не мог сидеть спокойно. Илья Абрамович запретил ему жевать в ресторане бетель. В итоге индиец обходился таким сомнительным заменителем.

– А что там с кровью, вместо которой прольётся вода, – из зашифрованного письма?

– Эту подсказку я не понял. Возможно, отец хотел предупредить, что меня ждёт опасное дело. Дело, которое закончится кровью.

– Ну да, почему бы и нет, – усмехнулся Илья Абрамович.

Почувствовал, как у него начинает стягивать живот. Не стоило налегать на ячий сыр и момо. Или это проявилась горная болезнь? В любом случае желудок был явно чем-то недоволен. Пришлось даже ослабить ремень.

Илья Абрамович пролистал тетрадь, заметил там свою фамилию и с театральной медлительностью прочитал выхваченный фрагмент:

– «В первом приближении, когда Егоров только посвятил меня в детали, дело показалось занимательным, но едва ли стоящим чрезмерного внимания; теперь же я окончательно убедился в его исключительности». – Подмигнул Максиму. – У твоего отца был хороший слог, не находишь?

Мальчишка допивал чай. Даже не посмотрел на Илью Абрамовича. Дальше он, вернувшись к первой странице, читал молча.

Про коллекционера мы с Гаспаром ничего существенного так и не узнали. Пожалуй, наиболее ценными и по-своему исключительными оказались данные о том, что все памятники он закупал не напрямую, а через посредника – некоего Карлоса дель Кампо, плантатора, жившего на два континента, в Перу и в Испании, и в общем-то к живописи не имевшего отношения. Что же до самогó коллекционера, то Гаспар доподлинно установил его участие в немалых грузовых поставках на перуанские берега, куда он среди прочего отправлял и художественные материалы – возможно, те самые, которые использовали мастера из его приходной книги.

В дальнейшем Гаспар посвятил себя поискам сведений о Карлосе дель Кампо, для чего отправился в Перу, сумел раскопать там немало интересного в архивах. Однако найденные им материалы проливали свет исключительно на неудачную, закончившуюся полным разорением плантаторскую историю дель Кампо, а его связь с коллекционером и всеми этими якобы погибшими молодыми художниками не высветили ни в коей мере.

Ребята из «Изиды», которых Скоробогатов разрешил подключить к нашему исследованию, занимались поиском новых памятников из приходной книги, а также установлением фактов бытования уже выкупленных или просто локализованных памятников. К сожалению, за месяцы кропотливой работы они едва продвинулись. Я же в свою очередь сосредоточился на единственном выжившем художнике – Оскаре Вердехо.

Он прожил долгие двадцать пять лет с того дня, как официально опроверг свою гибель, и был обязан оставить хоть какие-то намёки на то, что с ним происходило с 1787 по 1809. Мне удалось восстановить ключевые вехи его биографии до и после этого странного, скажем так, загробного периода. Наибольшее внимание я уделил последнему году до исчезновения и первому году после возвращения. Сполна изучив некоторые из найденных писем его друзей-художников, а также воспоминания, уже в старости написанные и опубликованные его двоюродной внучкой, – Оскару в них в общей сложности уделено чуть больше двух страниц, – я убедился в главном: двадцать два года пребывания в неизвестности полностью изменили этого человека.

На преждевременных похоронах о нём говорили как о мечтателе, бесконечно талантливом, отзывчивом, жадно стремившемся показать обывателям истинную красоту мира. Оскар был близок со своей семьёй, руководил им же открытым клубом молодых живописцев. Судя по единственному из сохранившихся портретов Оскара, он был красавцем. Затем, объявившись в родной Севилье двадцать два года спустя, наш художник показал себя другим человеком. Кажется, он вообще предпочёл бы сохранить инкогнито, если бы не потребность в семейных деньгах. Оскар замкнулся, подурнел после долгих, истощивших его тело болезней. Поговаривали, что он сошёл с ума, а друзей, согласившихся вновь принять его даже в таком виде, оттолкнул неусыпной паранойей – всюду подозревал слежку и пугал близких разговорами о неизбежной каре, которая должна постигнуть его за тяжкие грехи. Да, ко всему прочему добавилась набожность, доведённая до одержимости. И больше никаких разговоров о свободе творчества. Он, судя по всему, вообще ни разу не взялся за кисть после возвращения, хотя до того с неизменным постоянством отмечался в приходной книге коллекционера.

Отец Оскара ещё в конце восемнадцатого века погиб от оспы, а здоровье его матери, надо полагать, подорвали для начала радость при виде ожившего сына, а затем ужас перед его безумием – она скончалась через два года после возвращения Оскара и тем самым обеспечила ему безбедное существование. И как же поступил этот мечтатель и живописец? Продал всё, заделался простым сапожником и до конца дней жил в хибаре где-то на Гвадалквивире, заколотив окна, обнеся участок двухметровым частоколом и сделавшись посмешищем для всей округи.

Если Оскар и рассказывал кому-то об участи других художников из приходной книги, а главное, о том, почему они окончательно пропали после 1815, то упоминаний об этом я не нашёл и сосредоточился на последнем годе перед его инсценированной смертью. Здесь мне наконец удалось найти кое-что любопытное.

Архивов самогó Оскара по понятным причинам не сохранилось. Перед тем как продать родительский дом, он избавился от всего, что могло хоть отчасти рассказать о его прошлом. Однако в письмах одного из друзей Оскара – ещё времён его молодости – сохранилась любопытная брошюра. В общем-то, ничего особенного. Некое общество обещало помочь молодым художникам, предоставив им полную свободу творчества «за пределами самых смелых фантазий». О какой свободе и о каких фантазиях шла речь, в брошюре не уточнялось, однако всем желающим предлагалось пройти своеобразное собеседование в одном из особняков Севильи – там надлежало доказать свой талант в живописи, скульптуре, архитектуре и т. п., а доказав, получить дальнейшие указания. Оскар в 1786 переслал эту брошюру своему другу с предложением вместе пойти по указанному адресу. Друг отказался, что явствует из письма, в котором он насмешливо пересказал эту историю своей невесте.

О том, что произошло дальше, я не знаю. Поначалу даже не был уверен в существовании такого сомнительного общества, а главное, в том, что Оскар в него вступил. В брошюре не было имён, названий, если не считать точного адреса. Я не понимал, за что зацепиться, – подобных клубов, объединений и тайных обществ открывалось предостаточно. Какое из них искать?

Я не сдавался. Понапрасну провозившись со списками художественных сходок тех лет, переключился на сам особняк, где, предположительно, устраивались собеседования. Он сгорел в пожаре конца девятнадцатого века. Пришлось ограничиться научно-технической документацией, и вот тут меня ждал сюрприз. Владельцем особняка с 1771 по 1816, когда он был продан в уплату долгов, значился Алексей Иванович Затрапезный.

Я уже встречал это имя. Алексей Иванович владел особняком на Пречистенке – тем самым, что впоследствии нарисовал наш с тобой Берг. Думаю, ты и сама успела это выяснить, а сейчас, услышав о нём, удивилась не меньше меня.

Катя, пойми, в первом приближении, когда Егоров только посвятил меня в детали, дело показалось занимательным, но едва ли стоящим чрезмерного внимания; теперь же я окончательно убедился в его исключительности.

Итак, Затрапезный. Богатейший наследник ярославских мануфактурщиков, обезумевший под конец жизни и сгинувший где-то в лесах Южной Америки. Я не мог игнорировать очередное совпадение, и мои исследования планомерно перенесли меня из Севильи в Ярославль, где когда-то жила и процветала семья Затрапезных.

Работа там оказалась плодотворной. Я установил, что в 1766, за год до того, как Затрапезный продал мануфактуру, ему удалось вывезти из её поселений почти полсотни квалифицированных рабочих. И по документам Затрапезный вывез их без семей, для освоения, скажем так, новых технологий, которыми согласился поделиться его испано-перуанский коллега, Карлос дель Кампо, ранее известный нам как посредник, к чьим услугам прибегал коллекционер. Тут-то и сошлись концы с концами. Я наконец доказал связь между этими двумя персонажами, а заодно и важность безымянного клуба из Севильи, в котором перед исчезновением побывал наш злосчастный Оскар Вердехо.

Увезти в Перу полсотни ярославских рабочих – событие почти невероятное для тех лет, а Затрапезный устроил всё без лишнего шума. О том, что дель Кампо – испанский колонист, Алексей Иванович нигде не упомянул, хотя к тому времени испано-российские отношения были вполне гладкими, если можно назвать гладким их почти полное отсутствие, и скрывать этот проект не было видимых причин. А рабочие так и не вернулись в Россию. После того как сгинул сам Затрапезный, о них окончательно забыли.

Я отправил запрос Гаспару, продолжавшему работать в Перу и к тому времени не обнаружившему ни единого сведения ни об одном из мастеров из приходной книги, а потому успевшему разувериться, что они вообще когда-либо высаживались на берегах Южной Америки. Гаспар почти вышел из игры, которую сам же начал. Отчасти сказалась подхваченная им лихорадка, она хорошенько подпортила ему здоровье. Однако он успел установить, что никаких рабочих из России в документах не отмечено. Там, в испанской колонии, их и быть-то не могло. Они просто исчезли. Растворились вслед за Александром Бергом, Николаем Одинцовым, братьями Лот, Паскалем Дюраном и многими другими.

Между тем Покачалов обнаружил в хранилище Третьяковской галереи подборку из дюжины рисунков, выполненных итальянским карандашом. Среди авторов – несколько заштатных художников, получивших в 1808 заказ от Затрапезного. В отделе рукописей нашлось упоминание, что эти зарисовки так и не были отправлены по адресу заказчика в Испании, куда ранее каждый год отсылалось не меньше трёх десятков таких эскизов. Адрес, как ты догадываешься, указывал прямиком на особняк в Севилье. Ещё одна деталь, которая помогла отчасти устранить не только путаницу в датах Берга, но также и значительные погрешности в обустройстве изображённого им особняка. Берг писал картину не с натуры, а по чужим разрозненным зарисовкам. К тому же общий вид мог скорректировать сам Затрапезный, пожелавший увидеть принадлежавшее ему здание в чуть более привычном оформлении, да и не ведавший о проведённых в нём перестройках. Другое дело, что оставалось непонятным, зачем вообще понадобилось удалённо создавать подобные полотна.

Наконец, решающее открытие довелось сделать мне, когда я добрался до бумаг последнего из известных Затрапезных – дальнего родственника Алексея Ивановича по его родному дяде. Он состоял секретарём великого князя Константина Павловича, брата Александра Первого, а после его смерти перебрался в Париж по приглашению близкого друга. Именно в Париже я разыскал записи этого Затрапезного, в которые он со всей скрупулёзностью внёс основные события своей жизни и жизни наиболее памятных родственников. Немало строк было посвящено Алексею Ивановичу. Помимо всевозможных домыслов и слухов я впервые встретил упоминание дневника в кожаном переплёте, который Алексей Иванович вёл вплоть до того дня, когда окончательно покинул Россию. По словам последнего из Затрапезных, он держал дневник в собственных руках, однако прочитать его не смог, потому что тот был умело зашифрован. Дневник он ещё до переезда в Париж передал одному из родственников жены, любителю словесности. К счастью, его имя и должность были указаны сполна. Я знал, с чего начать. Вот только не предполагал, что поиски займут почти полтора года.

Теперь дневник найден, а главное, расшифрован. Сделать это, надо признать, было непросто, ведь Затрапезный писал его на смеси сразу трёх языков. И теперь я знаю, как поступить дальше; более того, понимаю неизбежность всех уже совершённых и ещё только задуманных поступков, равно понимаю и оправдываю поступки самого Алексея Затрапезного, которые со стороны кажутся безумными в своей расточительности. Разве может человек отказаться от возможности увидеть то, что скрыто от глаз других людей?

К сожалению, мне пришлось в полной мере передать расшифровку Скоробогатову, однако я понимал, что почти ничем не рискую. Аркадий Иванович не способен оценить значимость того, с чем мы столкнулись. Отчаяние после кончины жены сделало Скоробогатова чуть более восприимчивым, однако не лишило обычного прагматизма. До Затрапезного с его умом и желанием обрести подлинную свободу Аркадию Ивановичу далеко.

На этом третья тетрадь закончилась. Последние страницы Илья Абрамович листал не так внимательно. Собственно, он уже видел текст и мог бы за несколько минут убедиться в его полноте. Дмитрий постарался на славу. Справился с зашифрованным посланием Шустова не хуже Максима, а снимки самих тетрадей передал по интернету ещё в тот день, когда сам впервые их увидел. Илья Абрамович поначалу удивился, когда пять дней назад Дмитрий вдруг потребовал привезти ему «Город Солнца»; сам бы, пожалуй, не додумался до такой комбинации – поверил, что книга утратила значение с той минуты, как Максим обнаружил в ней указание на Цейлон.

Тем не менее Илья Абрамович сейчас потратил немало времени, чтобы заново прочитать все три тетради. Подготовил настоящий спектакль. Жалел только, что рядом нет Лизаветы, она бы оценила его подход. Сидевший за столом Баникантха, стоявший у входа в ресторан Шахбан, прятавшийся на крыше Сатунтар и ждавший в машине водитель – никто из них не воздаст должное его игре.

Илья Абрамович готовился изобразить недоумение от прочитанного. Затем планировал посетовать на кончину Гаспара Дельгадо, которого в самом деле доконала затяжная лихорадка. Илья Абрамович готов был пойти на что угодно, лишь бы вывести Максима из равновесия и так подтолкнуть к ошибке. Раззадоренный, мальчишка наверняка сболтнул бы лишнее, однако теперь ни о каком спектакле речи не было. Илье Абрамовичу стало плохо.

Никогда прежде он не чувствовал таких резей в животе. «Проклятый ячий сыр!» И как не вовремя… Его, конечно, предупреждали, что акклиматизация на высоте сопровождается слабостью и дурнотой, но ведь не настолько сильными! Кишки выворачивались под кожей, стягивались узлами и дёргались в такт сердцебиению. Илья Абрамович чувствовал, как по ним скользят холодные пузыри. Надеялся переждать приступ, не хотел показывать остальным свою слабость, поэтому пока не закрывал тетрадь, а потом увидел, как вырвало Баникантху, и догадался, что дело тут совсем не в сыре и уж точно не в акклиматизации.

Индиец даже не пытался прикрыть рот. Залил стол тёмно-оранжевой массой. Запахло не до конца переваренной пряной пищей. Брызги полетели во все стороны. Когда они упали на рукав Илье Абрамовичу, он и сам почувствовал поднявшуюся к горлу тошноту. Насилу проглотил горькую отрыжку и только сейчас заметил, что Максим и Шмелёвы встали со стульев.

Мальчишка обдурил его!

Не было ни времени, ни сил выяснять, как ему это удалось. Илья Абрамович правой рукой достал из кармана телефон, а левой продолжал сдавливать живот, словно тот, вскипев отравлением, мог лопнуть. Несколько пузырей скользнули вниз по кишкам. Илья Абрамович не сдержался. Испустил серный палёный запах. Увидел, как Максим, наклонившись через стол, взял забрызганные рвотой тетради Шустова. Одолевая слабость и усиливавшиеся рези, Илья Абрамович попытался ему помешать, в итоге выронил телефон и громко, с хрипом, выругался.

Мальчишка ничего не говорил. Просто наблюдал за происходящим, а потом, уперев руки в бортик стола, двинул его с таким напором, что Илья Абрамович и Баникантха вместе со стульями опрокинулись на пол. Следом заструились перепачканная скатерть и всё, что на ней стояло.

Боль от падения ненадолго отрезвила. Илья Абрамович давился злобой и тошнотой. Со лба катился пот. Горло жгло от ядовитых газов. Живот окончательно потяжелел, стал свинцовым, а кишки в нём не прекращали выкручиваться резиновым клубком.

Разорвав скатерть и запутавшись в её лоскутах, Илья Абрамович искал выроненный телефон. Весь перепачкался в рвотных массах Баникантхи, в судороге отвращения попытался отползти в сторону. Сам индиец поначалу лежал неподвижно, с приоткрытым ртом, из которого продолжала сочиться бордовая, под цвет бетеля, жидкость. Затем взвился на месте, откатился от стула и, обхватив живот руками, принялся испуганно бормотать что-то неразборчивое. После второго, чуть менее обильного приступа рвоты завыл собачим визгом. Слабак! Ничтожество! А если уж начал стонать, так лучше бы делал это громче, чтобы с улицы услышал Шахбан.

Приподнявшись, Илья Абрамович увидел, как Шмелёвы и Максим убегают. Дмитрий явно не ожидал такого поворота, растерялся. Они устремились на кухню. Значит, догадывались, что на входе их будут сторожить. Ничего, далеко не убегут. Нужно только добраться до телефона и предупредить остальных.

Из-за соседних столов вставали. Женщины прикрывали рот рукой. Несколько мужчин неуверенно пытались подойти к Баникантхе, но, кажется, брезговали к нему прикасаться и только глупо переглядывались, не зная, что делать.

В дверях кухни Максим сшиб выходившую официантку. Та, загремев подносом с тарелками, повалилась на пол. Побег был продуман не так уж хорошо. Илья Абрамович, отчаявшись найти телефон, попробовал встать, но по телу прокатилась такая боль, что он рухнул обратно на размётанную скатерть, дешёвые салфетки и зубочистки. Наконец закричал во всю силу, из-за чего посетители вокруг отшатнулись. От крика голова пошла кругом, а после очередной подавленной отрыжки по рту растёкся неприятный привкус ячьего сыра и желчи.

Увидев перед собой Шахбана, Илья Абрамович даже не смог указать ему, куда убежали Шустов-младший и Шмелёвы. Боялся отнимать руки от бугрившегося живота.

– Кухня! – выдавил он. – Давай!

Вслед за словами пришла рвота. Илья Абрамович больше не мог её сдерживать. Только постарался повернуть голову, чтобы не захлебнуться.

Через час он уже лежал в больнице. Тесная палата, отгороженная от других, сейчас пустовавших палат белыми ширмами. Кочковатый, закутанный в полиэтилен матрас. На стене – аляповатый плакат, посвящённый симптомам горной болезни. Доктор заглядывал сюда каждые двадцать минут. Ещё бы понимать, что он там говорил на своём кошачьем английском.

Промывание желудка, физраствор и лекарства смягчили боль. Медсестра даже предлагала подышать кислородом. Илья Абрамович отказался. Тяжесть в животе так и не прошла, его по-прежнему пучило, но рези утихли, да и кишки наконец успокоились. Не знал, что они вообще могут так стремительно и жестоко взбунтоваться.

Илья Абрамович злился на себя из-за собственной рассеянности. Позволил мальчишке обдурить его и до сих пор не мог понять, как тому удалось подсыпать в чай рвотное, слабительное или что он там подсыпал. Или это сделала Анна? Нет, девчонка сидела напротив, Илья Абрамович заметил бы.

Во всём был виноват Баникантха. Чёртов индиец ещё ответит за свою промашку. Илья Абрамович поручил ему не спускать с Максима глаз. Знал, что сам будет занят тетрадями Шустова и задуманным спектаклем. Даже Сальников при всей его тупости и обозлённости справился бы с этим поручением, однако он уже отличился, подставив свою башку под бронзовую чашу.

Позвонил Шахбан. Отчитался. Сказал, что отследить беглецов не удалось. Они плохо подготовились – наделали шуму на кухне, опрокинули раскалённую сковородку на одного из поваров (в итоге он отправился вслед за Ильёй Абрамовичем и Баникантхой в больницу), затем уткнулись в запертую дверь чёрного хода, в итоге выбили стекло и едва успели выбраться наружу. Там их ждала машина. В любой другой день Сатунтар смог бы проследовать за ними, однако беглецов укрыла песчаная буря – усиленная вечерней мглой, она ограничила обзор до нескольких метров, через её завесь не могли продраться никакие фонари.

Шахбан теперь караулил в аэропорту, а Сатунтар со своими людьми встал на выезде из города. Впрочем, Илья Абрамович не сомневался, что беглецы предпочтут затаиться в каком-нибудь из подвалов Леха. Едва ли найдётся хоть один водитель, достаточно отчаянный, чтобы выехать по такой погоде в ночь.

Успокоившись, Илья Абрамович ещё раз обдумал сложившуюся ситуацию. Усмехнулся и тут же простонал – усмешка отозвалась болью в животе. На самом деле всё складывалось не так плохо. Непредсказуемо, сумбурно, но по-своему удачно. Максим теперь почувствует силу. Решит, что во всём на шаг опережает Скоробогатова. Обманул, сбежал, заодно позаботился о друзьях. И пусть. Чувство превосходства – опасная штука, оно подтолкнёт Максима к неосмотрительности, приведёт к ошибкам.

Самое смешное, что мальчишка мог ещё в Москве, а потом в Ауровиле, в Коломбо и здесь, в Лехе, полностью открыться, действительно передать всё, что ему известно о Шустове, и не дёргаться без повода, не травить всех подряд и не сбегать в песчаную бурю. Тогда ситуация, от которой он бежал, выровнялась бы сама по себе. Возможно, он бы даже ушёл невредимый. Хотя у Лизы на его счёт были свои планы, а ей никто не посмел бы перечить, уж Илья Абрамович точно не стал бы с ней спорить.

После лекарств Илью Абрамовича потянуло в сон. В конце концов, сейчас от него уже ничто не зависело. Значит, можно и поспать. Он только жалел, что не увидит Максима в то мгновение, когда Дима передаст ему небольшой подарок от Скоробогатова. Подарок точно собьёт с него спесь. Илья Абрамович опять усмехнулся и, несмотря на мигом возникшую боль в животе, уже не мог сдержать смеха.

Глава двадцать седьмая. Подарок от Скоробогатова

Аня с Димой остались внизу, в келье. Им нужно было побыть наедине. Максим же поднялся на крышу. Отсюда хорошо просматривалась Нубрская долина с её песками, оазисами и неприступными границами гор. Внизу, на отдельном холме, возвышался пёстрый Будда Майтрея с упрятанным под его стопами святилищем. Смотровая площадка перед ним пустовала. Путешественников в эту пору приезжало сюда не так много.

Мы идём вперёд, вперёд…

Кто задержит наш поход?

Тот, кто сзади отстаёт,

Будет плакать, плакать…

И в туман, и в солнцепёк

Мы идём в пыли дорог,

Хоть в крови уж пальцы ног.

‹…›

За моря, за кручи гор,

Мы стремимся на простор.

Не боимся мы в пути быть одни…

А они

Лишь в мечты погружены…

Кладкой стен окружены,

Страха вечного полны,

Будут плакать, плакать…

Максиму запомнилось это стихотворение Тагора из библиотеки Шустова-старшего. Он даже сделал в нём несколько пометок. Теперь думал, доведётся ли отцу когда-нибудь их прочитать.

Достал из кармана сложенную фотографию отца. Взял её из дома Рашмани. Сам не знал зачем. Поначалу хотел выбросить его вещи – те, что ему передала индианка. В итоге бросил их в кабинете. Часы оставил себе. Ещё и фотографию в последний момент достал из рамки. Рамку спрятал в опустевший тайник. Но Киран всё равно заметила. На прощание спросила, поможет ли ему снимок. Максим не знал, что сказать, и только кивнул.

Поможет… Чем? Максим теперь частенько поглядывал на эту фотографию. Не узнавал запечатлённого человека. Так похож на него самого и всё же бесконечно чужой. Шустов-старший успел где-то получить шрам. Рубец мягким стежком лежал на его правой щеке. Остался на память от Шахбана? Или Сальникова? Кажется, отец породил вокруг себя предостаточно врагов, до сих пор желавших как следует отметиться на его лице. Странно, что шрам в итоге был один.

Убедившись, что Шустов покинул Кашмир, Максим одновременно испытал разочарование и облегчение. Давно смирился с тем, что у него нет отца, однако чувствовал, что сможет окончательно отпустить его только после личной встречи. Достаточно посмотреть ему в глаза. Даже говорить ничего не нужно.

– Чушь… – поморщился Максим. – Не сходи с ума.

Приготовился порвать фотографию и уже представил, как ветер рассеивает её обрывки, однако сдержался. Вновь сложил снимок, убрал в карман. Прошёлся по запылённой крыше, осмотрел серые дома Дискита. Построенные из саманных кирпичей и кое-как побеленные, с крохотными задраенными оконцами и неизменным свалом хвороста во дворах, они смотрелись бедно, почти сливались с выжженными сыпучими скалами, среди которых ютились вот уже седьмой век подряд. В монастырь Максима пустили по просьбе Рашмани. Максим решил, что здесь он со Шмелёвыми будет в безопасности. Возвращаться к индианке не хотел и вообще предпочёл бы держать Рашмани в стороне, однако со вчерашним спектаклем не справился бы без её помощи.

Их план сработал. Аня сама предложила использовать зелёный чайничек с двойной ёмкостью, который забрала из брошенного дома в Ауровиле и который надёжно хранила все эти недели. Оставалось договориться с родителями Рашмани. Узнав, что Максим – сын Шустова, они согласились превратить свой ресторан возле базарного квартала в некое подобие сцены. Каждый шаг был продуман.

Мама Рашмани, сохранившая только лучшие воспоминания о Шустове, о чём не преминула трижды сказать Максиму, приготовила настой, который, по её словам, должен был обездвижить людей Скоробогатова. О его составе лишь упомянула, что это горные травы – лёгкий отвар из них пьют при змеиных укусах. Максим поначалу опасался, что настой не окажет нужного влияния. Боялся, что с Егоровым придёт Шахбан, ведь его звериная сила могла перебороть любые травы. К тому же не было никаких оснований предполагать, что они вообще согласятся выпить предложенный напиток. Когда же вместо Шахбана появился Баникантха, а Егоров с показной подозрительностью заменил свою чашку, Максим понял, что план приходит в действие. В итоге, увидев, как рвёт индийца, как, побледневший и обессилевший, валится на пол Илья Абрамович, услышав их стоны и крики, Максим перепугался. Подумал, что настой оказался чересчур крепким. Калечить и убивать их он не собирался.

Дальше всё шло по сценарию. Единственной неожиданностью стало сопротивление Димы, который первое время отказывался убегать. Максим с Аней силком увлекли его на кухню, которую обследовали ещё утром. Попутно, как и было условлено, сбили Рашмани, переодевшуюся в официантку и вызвавшуюся им подыграть. Далее устроили мнимый погром, опрокинув шипящую сковородку, – один из поваров натёр себя перцем, чтобы при случае изобразить незначительные ожоги. Кроме того, разбили окно. Правда, вышли через чёрный ход, который за ними тут же закрыли на замок. Сделали всё, чтобы отвести подозрения от тех, кто им помогал в ресторане.

На заднем дворе ждала машина. Водитель, знакомый Рашмани, заранее оформил Диме разрешение на въезд в Нубрскую долину и взялся провезти всех сквозь песчаную бурю; она перекрыла северо-западный и юго-восточный выезды из Леха, однако северный заезд в горы в сторону Хундера оставался относительно свободным. Чем выше они поднимались, тем легче было продвигаться, пылевая завеса ослабевала, и уж конечно она не могла преодолеть горный перевал. Долина встретила их безмятежным сном.

Теперь Максим прислушивался к тому, как в ущелье на окраине монастыря шумит река. Отсюда не удавалось её разглядеть, но шум каменистого водопада не прекращался и был различим даже в келье. Дима с Аней по-прежнему сидели внизу, в келье. Это было простое помещение, обставленное старыми деревянными сундуками, деревянными кроватями с грубыми матрасами и не менее грубым бельём, простейшими, сколоченными из досок тумбочками. Шкаф в келье был только один – в нём монахи хранили ритуальную утварь. Саманные стены стояли голые, как и крыша, и потолок, отчего могли показаться стенами землянки.

Максим не чувствовал ни радости, ни удовлетворения. Он обставил людей Скоробогатова, вытащил Диму, а главное, прошёл по всем загадкам Шустова-старшего и теперь знал, что делать дальше. И был спокоен. Возможно, на него повлияла холодная отчуждённость монастыря. Разве можно тут, в горах, чувствовать себя иначе? Разве можно найти место более подходящее для сандхьи, о которой рассказывал Джерри?

Аня, напротив, весь день была взволнована. Её беспокоил брат. Дима вернулся странный. Он будто повзрослел. В нём что-то неуловимо изменилось. И дело не в том, что он объявился с новой тростью, украшенной серебряным кольцом и ручкой в виде головы дракона, не в том, что он сменил старую одежду на более опрятную – джинсы насыщенного синего цвета, фланелевую рубашку в клетку-тартан и тонкую кожаную жилетку, – и даже не в том, что за дни плена он постригся, сбрил нелепые пучки щетины, нет. Дима теперь вёл себя иначе: с Аней общался нарочито заботливо, чуть ли не покровительственно, а на Максима смотрел с невысказанным, но ощутимым вызовом.

Раньше Максим ничего подобного в нём не замечал. Исчезли его обычная говорливость, неловкий смех, рассеянность. Дима, кажется, и сам осознавал произошедшие в нём изменения; не таясь предлагал окружающим оценить их. Впрочем, это могла быть лишь защитная реакция. Диме нужно было время прийти в себя. Он так и не сказал, чем был занят все эти дни. Где его держали, о чём с ним говорили. Всякий раз уходил от прямого ответа, но при первой возможности с нескрываемым довольством рассказал, как уже на следующий день после их расставания в Коломбо справился с зашифрованными тетрадями Шустова. Узнав, что Максиму потребовалось на это значительно больше времени, снисходительно усмехнулся.

Дима остался недоволен организованным побегом. Все уловки, от рвотных трав до разбитого стекла, назвал глупыми, а путешествие через песчаную бурю – неоправданно опасным. Верил, что Егоров и так отпустил бы его в обмен на записи Шустова. Даже заявил, что Скоробогатов пока не давал повода усомниться в своём слове, был во всём последователен и всегда предоставлял выбор.

– Последователен? – переспросил Максим. – Предоставлял выбор?

– Разве нет? Кажется, Аркадий Иванович всегда делал ровно то, о чём говорил. А говорит он всегда прямо и без обиняков.

– Аркадий Иванович…

– Да, его так зовут. Что тебя удивляет? И ведь мы могли расстаться мирно, без обид. А теперь ты отравил его людей. Надеюсь, с ними всё в порядке и никто не захочет отомстить нам или нашим близким.

– Расстаться мирно, без обид…

Прежний Дима из-под этой новой оболочки выглянул лишь один раз, когда Максим утром упомянул о тайнике в книжном шкафу. Дима сдерживал любопытство, ждал, что Максим сам перескажет ему детали. Не дождавшись, принялся с жаром расспрашивать о них. Попросил показать ему и дом в Хундере, и кабинет Шустова, и этот шкаф со встроенным весовым механизмом. Получив отказ, стал уговаривать Максима, забрасывать его упрёками, а под конец обиделся и вернулся к роли повзрослевшего, охладевшего Димы.

Максим поначалу сомневался, нужно ли открывать Диме то, что удалось найти в святилище под стопами Будды. Тогда среди разномастных реликвий Аня первая обнаружила статуэтку Инти-Виракочи – точную копию символа, изображённого Бергом на внутренней картине «Особняка», только воплощённую в камне. О ней упомянул Покачалов, когда они с Аней приехали к нему в антикварный магазин: «Видел, у Шустова была такая статуэтка. Он пытался найти ещё такие. Дал нам фотографию и сказал искать по всем барахолкам и антикварным лавкам. Но что они означают, не говорил. Искал их по всей Европе». Чёрный базальт, конец восемнадцатого века. Тяжёлая, двадцать сантиметров в высоту. Сохранившаяся не в лучшем виде: с отбитыми руками, сколотым солнцем на голове, размытыми узорами на груди, шее, лице и сглаженными до неразличимости узорами на спине – их присутствие едва угадывалось по общему контуру.

Возможно, Покачалов говорил о другой статуэтке, тут Максим не мог утверждать наверняка. Однако не сомневался, что под витринное стекло в затемнённом святилище посреди Нубрской долины отец спрятал именно Инти-Виракочу, изображение которого встречалось почти на всех исследованных памятниках из приходной книги коллекционера. Смесь бога-Солнца и бога-Творца из пантеона инков. Отец придавал ему исключительное значение, считал чуть ли не главным символом Города Солнца, в существование которого верил так отчаянно и слепо.

В тетрадях отец не указывал ни происхождение, ни значение оставленной им статуэтки. Пока было непонятно, зачем вообще он задумал передать её маме, но, конечно же, сделал это неспроста. Максим, памятуя о подставке из-под глобуса, первым делом проверил Инти-Виракочу на возможные магниты, однако ничего не нашёл и сосредоточился на открытке, которая лежала в витрине под статуэткой.

На открытке с диковинным изображением какого-то барельефа красовалась эмблема перуанского Национального музея археологии, антропологии и истории. Единственная надпись на обратной стороне гласила: «Приезжай, мой друг, всё готово. Гаспар». На штампе отправления значился март две тысячи тринадцатого. Именно тогда Шустов бросил Рашмани и Киран – исчез, оставив на подушке бутон оранжевой лилии, о чём Аня вчера рассказала Максиму.

Всё это было довольно странно. В тетрадях отец утверждал, что Гаспар Дельгадо под конец вышел из игры, разуверился в своих изначальных теориях. Более того, по словам Димы, Гаспар вовсе умер ещё в девятом году от лихорадки! Так ему сказал Егоров, когда впервые ознакомился с расшифрованным текстом.

– Кажется, кто-то решил повторить судьбу мастеров из приходной книги. – Этим утром Максим, ещё не успевший толком проснуться, сидел на сундуке, задумчиво всматривался в открытку, которую успел и просветить, и намочить, и даже нагреть в надежде увидеть скрытое послание. – А главное, Гаспар умер именно в девятом году, когда отец подарил мне глобус.

– Думаешь, Гаспар инсценировал свою смерть, как и все те художники восемнадцатого века? – удивилась Аня. Просунув под гипс карандаш, она с наслаждением расчёсывала зудевшую кожу. Порывалась избавиться от гипса, но пока терпела.

– Не знаю. Может, это другой Гаспар. Ну, или кто-то писал от его имени. Но вообще, похоже, ещё одна мёртвая душа. Погиб в Перу, а после смерти начал писать письма. Всё повторяется.

– Да, – кивнула Аня. – Ещё и Скоробогатов уверенно идёт по пути Затрапезного и плантатора дель Кампо.

– Не хватает тайного общества. Интересно, чью роль в этой постановке сыграл отец.

– Оскара Вердехо? – серьёзно предположил Дима, лежавший на застеленной кровати и осматривавший статуэтку Инти-Виракочи.

– Если это значит, что он жив и заделался сапожником, почему бы и нет. Он нужен нам живым.

– Ты во всё это веришь? – Аня наконец отложила карандаш. – В Город Солнца, в подлинную свободу, о которой писал Сергей Владимирович, в его mysterium tremendum?

– Я верю, что из-за этой истории мы все здесь оказались. Верю, что Скоробогатов не остановится, пока не доберётся до проклятого дневника. И я не остановлюсь.

– Мы не остановимся, – поправила его Аня и с опаской посмотрела на Диму.

– Тут вообще странно получается. Ведь Скоробогатов в итоге получил расшифровку дневника. Если верить отцу, он передал её целиком.

– И всё же Скоробогатов продолжает за ним охотиться.

– Значит, содержанием там всё не ограничилось. Какую-то роль играет сам дневник, физически.

– Судя по всему, важную.

– Твой Аркадий Иванович ничего не говорил по этому поводу? – Максим посмотрел на Диму.

Тот проигнорировал вопрос.

– Дим?

– Ты меня спрашиваешь?

– Тебя.

– Нет. Со Скоробогатовым я ни разу не общался. А Егоров ни о чём таком не упоминал.

В итоге всё опять упёрлось в дневник Затрапезного, о содержании которого приходилось лишь гадать.

Максим уже знал, как поступит дальше. Все дороги вели в Перу, в страну, где вместо крови прольётся вода. И теперь у него появилась зацепка – музей археологии, обозначенный на открытке. Поиски следовало начать именно там. Вряд ли удастся так уж легко найти восставшего из мёртвых Гаспара Дельгадо, однако его имя было единственным в списке возможных контактов.

До учёбы осталось меньше двух недель. Сам Максим об университете не вспоминал, однако предложил Ане с Димой вернуться в Москву. Они его не послушали. В конце концов решили, что Аня напишет отцу, Василию Игнатовичу, подробное письмо. Перескажет в нём всё от того дня, когда Максим узнал про «Особняк» Берга, до недавнего побега от людей Скоробогатова. Приложит к письму необходимые снимки. Попросит родителей вести себя осторожно, а главное, в случае чего выложить эти данные в интернет. Больше скрывать от них правду Аня не могла. Динара Габитовна в последние дни отказывалась верить, что они с братом до сих пор в Испании, а Василий Игнатович уже несколько раз звонил с требованием объяснить, куда они пропали. Даже предположил, что Аня покрывает Диму, угодившего в очередную передрягу.

– Отец сойдёт с ума, – вздохнула Аня. – О том, что мы летим в Перу, я ему не скажу.

– Почему?

– Потому что он сам туда прилетит на следующий же день. И ничем хорошим это не закончится. Он ведь не может вот так с ходу понять, насколько всё опасно.

– Напиши ему про Джерри. Про свои пальцы.

– Он вряд ли поверит. Или поймёт как-нибудь не так.

– Как?

– Не знаю, Макс. Как обычно понимают родители.

– Если б ты не отравил Илью Абрамовича, всё было бы проще, – вставил Дима.

Прежде чем отправиться в Южную Америку, Максим рассчитывал поделить оставшиеся деньги из отцовского тайника: одну часть перевести маме, вторую оставить Рашмани с указанием сохранить их на образование Киран, а третью истратить на предстоящее путешествие. Кроме того, Максим надеялся переговорить с мамой перед отлётом. Она имела право знать, что происходит, и, возможно, как-то прокомментировать их последние находки – подсказать, где и что именно искать в Лиме.

Сейчас, стоя на крыше и наблюдая за тем, как неспешно плывут низкие вспененные облака, Максим вновь обдумывал детали своего плана. Сомневался, стоит ли вообще звонить маме – вполне хватило бы письма – а потом к нему из кельи поднялась Аня. И Максиму не понравился её взгляд.

– Что-нибудь случилось?

Аня молча протянула ему какие-то фотографии.

– Что это?

– Егоров передал через Диму. Сказал, что это подарок от Скоробогатова. Макс, это ужасно, прости…

На снимках была мама.

Она стоит у подъезда. Идёт по дороге. Говорит с отчимом. Звонит по телефону. Ждёт на трамвайной остановке. В знакомой зелёной кофточке. В новенькой бежевой куртке. С зонтиком. С сумочкой. Улыбается. Хмурится. О чём-то думает.

Девять фотографий. Судя по тому, что на одной из них запечатлён и отчим, все снимки свежие. Сделаны в Иркутске. А Корноухов в Иркутске никогда не был… Максим узнал район Лисихи. Однажды гостил там у бабушки с дедушкой. Вот где мама укрылась. Глупо. Нельзя было так рисковать. С тем же успехом можно было остаться в Курске.

Максим в отчаянии смял фотографии.

– Что это значит? – тихо спросила Аня.

– Это значит, что нам нужно торопиться.

Content

Евгений Рудашевский
Город Солнца. Стопа бога

Глава первая. Ауровиль

Глава вторая. Незваные гости

Глава третья. Зои

Глава четвёртая. опасное решение

Глава пятая. Баникантха

Глава шестая. Старый дом

Глава седьмая. Тайник Шустова

Глава восьмая. Пленники

Глава девятая. Скоробогатов

Глава десятая. В западне

Глава одиннадцатая. Последняя надежда

Глава двенадцатая. Подземный храм

Глава тринадцатая. Погоня

Глава четырнадцатая. По следам паломников

Глава пятнадцатая. Пик Адама

Глава шестнадцатая. Древний обряд

Глава семнадцатая. Синяя записка

Глава восемнадцатая. След

Глава девятнадцатая. Шафрановые одежды

Глава двадцатая. Предательство

Глава двадцать первая. По берегу до конца

Глава двадцать вторая. Тетради Шустова

Глава двадцать третья. На пороге

Глава двадцать четвёртая. Рашмани

Глава двадцать пятая. Под стопой бога

Глава двадцать шестая. Песчаная буря

Глава двадцать седьмая. Подарок от Скоробогатова