Патриция Маккиллип

Мастер Загадок

Трилогия «Мастер Загадок» в одном томе.

СПб., Азбука-классика, 2004 г.

Серия: Черный Дракон

* * *

Мастер Загадок

1

Моргон с острова Хед познакомился с арфистом Высшего осенним днем, когда торговые корабли стали на якорь в Толе для обычного в это время года обмена товарами. Мальчик-подпасок увидел, как крутобокие корабли пробираются между крошечными рыбацкими лодками, как вздымаются над волнами красные, синие и зеленые полоски парусов, и сразу помчался вверх по берегу от Тола к Акрену, дому Моргона, князя Хеда.

Добравшись до дома Моргона, он без промедления выложил свою новость, присел за длинный, почти пустой уже стол и принялся уплетать то, что еще осталось от завтрака.

Князь Хеда в это время медленно приходил в себя — накануне вечером он нагрузил две телеги бочками с пивом, что предназначалось для продажи. Он окинул столы покрасневшими глазами и громко позвал сестру.

— Слушай, Моргон, — произнес Харл Стоун, один из земледельцев, повернув к Моргону голову, увенчанную огромной седой копной волос. — Слушай, а как насчет белого быка из Ана — ты как-то говорил, что он тебе нужен, а? С вином, к примеру, можно подождать…

— А как насчет зерна? — быстро перебил его Моргон. — Оно ведь все еще в амбаре Уиндона Эймори в восточном Хеде? Кто-то все-таки должен доставить его в Тол для продажи. Так почему до сих пор сюда ничего не привезли?

— Ну мы же пиво грузили, — с притворным простодушием напомнил Моргону его брат Элиард.

— Сам знаю. А где Тристан? Тристан!

— Чего тебе? — Тристан Хедская стояла у него за спиной, сжимая в кулачках кончики недоплетенных темных кос.

— Вино берите сейчас, а быка на следующую весну, — быстро нашелся Кеннон Мастер, который вырос вместе с Моргоном. — У нас осталось мало херунского вина, на зиму не хватит.

Элиард, в упор глядя на Тристан, объявил:

— Хотел бы я вот так все утро сидеть себе да косы заплетать. — Он сощурился, продолжая смотреть на Тристан. — Да еще и морду сливками мыть.

Та не смутилась:

— Я, по крайней мере, умываюсь. А от тебя, дружок, разит пивом. Как, впрочем, от всех вас. И что это еще за грязь по всему полу, а? Кто это тут натоптал? Я убирать не успеваю…

Все находящиеся в комнате с удивлением уставились на Тристан. Потом посмотрели на пол и снова на девушку.

Еще год назад Тристан была тоненькой, словно тростиночка, смуглой, нежной девочкой-подростком. Она любила бродить по полям босиком, насвистывая сквозь зубы. Теперь же она повзрослела и массу времени проводила перед зеркалами, внимательно рассматривала свое лицо и сердито хмурилась. Сейчас она перевела недовольный взгляд с Элиарда на Моргона:

— Что это ты так вопил, когда меня звал? Я хорошо слышу.

— Извини. Я вовсе не собирался вопить. Я просто хочу, чтобы ты вытерла со столов, застелила их скатертями, снова их накрыла, наполнила кувшины молоком и вином, нарезала мясо, сыр, хлеб и какие там овощи у нас есть, разложила все по тарелкам, заплела волосы, надела башмаки и подмела пол. Только и всего. Скоро торговцы придут.

— Ох, Моргон, — простонала Тристан. Моргон повернулся к Элиарду:

— А ты поедешь в восточный Хед и скажешь Уиндону, чтобы он доставил в Тол зерно.

— Моргон! — Элиард поднял брови. — Но это же целый день езды!

— Знаю. Вот и отправляйся.

Они стояли неподвижно, но лица у обоих медленно краснели, глаза наливались кровью, пальцы сжимались в кулаки. Земледельцы Моргона смотрели на эту сцену с беззастенчивым изумлением. Очень уж не походили друг на друга эти трое детей Атола с Хеда и Спринг Окленд. Тристан своими непокорными темными волосами и треугольным личиком напоминала мать; Элиард, бывший на два года моложе Моргона, богатырским размахом плеч, широкими костями и не поддающимися никакому гребню светлыми волосами выглядел почти копией Атола. В глазах же Моргона, в его волосах цвета светлого пива просматривалось сходство с бабушкой, которую старики еще помнили как стройную, гордую жительницу южного Хеда. Дочь Лате Уолда, она умела смотреть на людей так же, как Моргон сейчас смотрел на Элиарда — отчужденно, точно лиса, которая разглядывает цыплят, готовясь их проглотить.

Элиард надул щеки, точно кузнечные мехи, и вздохнул:

— Была бы у меня анская лошадь, я бы смог обернуться туда и обратно еще до ужина.

— Я поеду, — предложил Кеннон Мастер. На его лице проступила легкая краска.

— Поеду я, — возразил Элиард.

— Понимаешь, я просто хотел… Я давно не виделся с Эйрин Эймори. Я поеду. — Кеннон Мастер вопросительно посмотрел на Моргона.

— А мне все равно, — сказал Моргон. — Только не забывай, зачем едешь. Тогда ты, Элиард, поможешь мне с погрузкой в Толе. Грим, ты пойдешь со мной к торговцам, а то в прошлый раз я чуть не обменял трех рабочих лошадей на арфу без струн.

— Если ты получишь эту арфу, — сказал Элиард, — то я хочу анскую лошадь.

— А мне нужны херунские ткани, — вскинулась Тристан. — Моргон, мне они просто необходимы. — Она сделала шаг к брату и посмотрела в потолок, что-то прикидывая. — Оранжевого цвета, — наконец решила Тристан. — Да, еще нужны тонкие иголки и пара исигских башмаков. Еще, — она снова на мгновение задумалась, — еще пара серебряных пуговиц, еще…

— Ты что, — грозно перебил ее Моргон, — разве не знаешь, что растет у нас на полях?

— Знаю я, знаю, — досадливо отмахнулась Тристан, — что растет у нас на полях. И еще я знаю, что вот уже пол-года валяется под твоей кроватью.

Моргон замер.

— Что ты смотришь на меня? — подбоченилась Тристан. Мне кажется, ты должен либо ее носить, либо продать. А то на ней такой слой пыли нарос, что невозможно даже определить цвет камней…

В зале повисло молчание. Тристан стояла, гордо сложив руки на груди и наслаждаясь произведенным впечатлением. Она вызывающе подняла подбородок, однако в лицо Моргону смотрела несколько неуверенно.

Элиард застыл с открытым ртом.

— Что еще за камни? — тихо спросил он, обращаясь одновременно к Моргону и Тристан.

— Это корона, — почувствовав поддержку, сказала Тристан, — Я такую видела на картинке в книге у Моргона. Их, короны, короли носят.

— Да знаю я, что такое корона, — отмахнулся Элиард и гневно посмотрел на брата: — И что же, братец, ты за нее отдал? Половину Хеда?

— Вот уж никогда не думал, что тебе нужна корона, — удивился Кеннон Мастер. — У твоего отца короны сроду не было, У деда твоего тоже. Да и у твоего…

— Кеннон! — перебил его Моргон. Он поднял руки, прикрыл ладонями глаза. Щеки его покраснели. — У Керна была корона.

— У кого?

— У Керна с Хеда. Он, должно быть, приходился нам прапрапрапрапрапрапрапра дедушкой. Нет. Одно «пра» я пропустил. Его корона была сделана из серебра, а в серебре — зеленый драгоценный камень в форме капустного кочана. Однажды он ее продал за двадцать бочонков херунского вина, то есть это равно…

— Отвечай прямо, — рявкнул Элиард. — Где ты ее взял? Ты что, обменял ее на что-то? Или ты…

Он умолк. Моргон опустил руки и взглянул Элиарду прямо в глаза:

— Я — что?

— Ничего. Прекрати так пялиться на меня. Ты опять пытаешься увильнуть от прямого ответа. Ты ее купил, украл, или, может, ты кого-то из-за нее убил?..

— Да ладно вам, — примиряюще сказал Грим Окленд, служивший у Моргона управляющим.

— Или ты просто нашел ее в амбаре для зерна, — продолжал распаляться Элиард, — в амбаре, где она валялась, точно дохлая крыса? Так как же?

— Никого я не убивал! — заорал Моргон. Доносившийся из кухни стук горшков внезапно прекратился. Моргон понизил голос и раздраженно продолжал: — В чем это ты меня обвиняешь?

— Вовсе я не…

— Я добыл эту корону честно, и не менялся я ни на что, что бы мне не принадлежало, не крал я ее…

— Да я и не думал…

— Она моя по праву, — успокаиваясь, сказал Моргон. — А по какому праву — до этого мы еще не дошли. Ты загадал загадку и предложил четыре варианта ответа; но все они оказались неправильными. Если бы я так путался в ответах на загадки, я бы сейчас с тобой не разговаривал. В общем, так. Я намерен пойти в Тол к приехавшим торговцам. Если ты все-таки собираешься сегодня немного поработать, можешь ко мне присоединиться.

Моргон отвернулся и двинулся на улицу. Но дойти он успел только до переднего крыльца: побагровев, Элиард ринулся за ним с быстротой, никак не вязавшейся с его внешностью, обхватил Моргона руками и спихнул с крыльца прямо в грязь.

Гуси и куры, бродившие по двору, негодующе гогоча и кудахтая, бросились во все стороны. Земледельцы, мальчишка из Тола, стряпуха — все наблюдавшие за происходящим захихикали. Девушка, мывшая горшки, фыркнула и захлопнула дверь.

Моргон лежал неподвижно, пытаясь прийти в себя после падения. Элиард, возвышаясь над поверженным братом, произнес сквозь зубы:

— Ты что, на простой вопрос ответить не можешь? Или ты решил со мной вовсе не разговаривать? Моргон, скажи, что ты сделал ради нее? Где ты ее взял? Клянусь, я…

Моргон медленно поднял голову:

— В башне.

Внезапно он вскочил на ноги, круто развернулся и с силой толкнул Элиарда, потерявшего от неожиданности равновесие, в один из розовых кустов Тристан.

Борьба двух братьев была коротким, но захватывающим зрелищем. Земледельцы Моргона, жившие себе тихо-мирно до прошлой весны, пока ими правил благоразумный и рассудительный Атол, были потрясены, однако многие из них ухмылялись, уставившись на облепленного грязью князя Хеда, который пытался дать сдачи родному брату. Элиард с трудом выдрался из розового куста и ответил своему противнику мощным ударом кулака. Когда кулак достиг цели, в общем молчании, повисшем над двором, прозвучал звук, похожий на тот, что издает топор, врезаясь в сухое дерево. Моргон вновь рухнул на землю, словно сброшенный с телеги мешок зерна, Элиард опустился на колени рядом с распростертым в грязи телом брата, ужасаясь тому, что только что сделал, и тихо произнес:

— Прости. Прости меня… Моргон… Тебе очень больно?

Тут Тристан подскочила к братьям и, вне себя от ярости, опрокинула на них ведро молока.

Кеннон Мастер уселся на ступеньку крыльца, закрыл лицо руками и неожиданно для всех разразился рыданиями. Элиард посмотрел на свою перепачканную, разорванную рубаху.

— Ну вот, гляди, что ты наделал, — сказал он для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Моргон? Гляди…

— Ты мой розовый куст помял, — кипя от ярости, прошипела Тристан. — И полюбуйся, что ты с Моргоном сотворил — да еще при всех.

Она уселась рядом с Моргоном на мокрую землю. Лицо ее выражало заботу. Она вытерла лицо лежащего брата своим фартуком, провела по его щекам тонкими пальцами, Моргон открыл глаза, испуганно мигнул. С его ресниц капало молоко.

Элиард встал, помялся и опустился на корточки.

— Моргон, мне очень, очень жаль. Но не надейся отвертеться от ответа на мой вопрос.

Моргон осторожно пошевелил рукой, потом дотронулся до своих губ.

— Что ты говоришь? — хрипло спросил он. — Какой вопрос?

— Не важно, — успокоила его Тристан. — Едва ли из-за этого стоит скандалить.

— Что это? — спросил Моргон, поднося руку к мокрому лицу.

— Молоко.

— Прости, — еще раз повторил Элиард и положил руку на плечо брата.

Моргон покачал головой:

— Оставьте меня. Дайте просто полежать немного. Зачем ты меня так ударил? Сначала ты обвиняешь меня муть ли не в убийстве, потом бьешь и обливаешь молоком. — Моргон провел языком по губам. — Оно кислое. Кислое молоко. Ты всего меня облил кислым молоком…

— Это я, — быстро сказала Тристан. — Это я облила. Это для свиней молоко было… А ты зашвырнул Элиарда прямо в мой розовый куст. — Она снова тронула губы Моргона кончиком фартука. — Как тебе только не стыдно…

— Да что же я такого сделал? — непонимающе спросил Моргон.

Элиард тяжело вздохнул:

— Ты заставил меня выйти из себя, когда говорил со мной неподобающим образом. Ты увиливал, как мог, но я понял одну вещь. Прошлой весной ты получил корону неизвестно откуда. Ты сказал, что, если бы ты разгадывал загадки так же скверно, как я, тебя бы сейчас здесь не было. Почему? Я хочу знать — почему?

Моргон сел, уткнувшись подбородком в колени, и продолжал молчать. Наконец он посмотрел на сестру:

— Тристан, ну почему из всех других дней ты выбрала именно сегодняшний для того, чтобы поговорить. — Моргон потрогал рукой лоб. — Поговорить, — повторил он, мрачно усмехнувшись, — на эту тему?

— Валяй, ругай меня, — беззлобно ответила Тристан. — Я тут всюду бегаю с заплатками на локтях, а ты держишь под кроватью жемчуга и самоцветы. Очень мило!

— Если бы ты попросила Нарли Стоун сшить тебе новое платье, то и не было бы у тебя заплаток. Ты растешь, Тристан, в этом все дело.

— Речь вовсе не обо мне!

— Прекрати орать, — спокойно ответил Моргон. Он посмотрел через плечо Элиарда на группу замерших зрителей и вздохнул. Провел ладонями по лицу, по волосам. — Я получил эту корону в игре в отгадывание загадок. Я играл в эту игру с призраком. В Ане.

— Ну и ну! — воскликнул Элиард. — С кем ты играл?

— С призраком Певена Аумского. Корона, которая лежит у меня под кроватью, принадлежала королям Аума. Шестьсот лет назад их завоевал Эн из Ана. Певену пятьсот лет. Он живет в своей башне в плену у Эна и королей Ана.

— А как он выглядит? — тихим голосом спросила Тристан.

Моргон пожал плечами и ответил, не поднимая глаз:

— Старик. Старый господин, а в глазах у него — ответы на тысячи загадок. О нем ходила слава, что никто не может выиграть у него в загадки. Вот я и поплыл на корабле с торговцами и вызвал его. Он сказал, что великие властители Аума, Ана и Хела — трех областей Ана — и даже лучшие отгадчики из Кэйтнарда порой вызывались сразиться с ним в эту игру, но никогда на это не отваживался ни один земледелец Хеда. Я ответил, что учился отгадывать загадки. В общем, мы стали играть, и я выиграл. Привез домой эту корону и положил под кровать — до тех пор, пока не решу, что с ней делать. Ну и что? Стоило ли из-за этого столько шума поднимать?

— Он лишился своей короны, когда проиграл ее, — ровным голосом произнес Элиард. — А чего бы ты лишился, если бы он выиграл?

Моргон ощутил горечь в разбитом рту. Глаза его устремились на поля за спиной Элиарда.

— Видишь ли, — выговорил он после долгого молчания. — Видишь ли, я же должен был выиграть.

Элиард резко поднялся, отступил на два шага от Моргона и замер, сжимая кулаки. Затем, словно очнувшись, снова подошел к Моргону и опустился рядом с ним на корточки.

— Ну и дурак же ты.

— Пожалуйста, не начинайте опять ссориться, — попросила Тристан.

— Вовсе я не дурак, — возразил Моргон. — Я же выиграл, правда?

Лицо его было спокойно, он смотрел на Элиарда так, словно ничего не случилось, — Керн с Хеда, князь с кочаном капусты на своей короне…

— Изволь наконец ответить на мой вопрос!

— Пожалуйста. Керн с Хеда, единственный князь Хеда кроме меня, который владел короной, имел сомнительное счастье быть преследуемым однажды неким существом, лишенным имени. Возможно, под влиянием херунского вина. Существо все окликало и окликало его по имени. Керн убежал от него, вошел в свой дом, в котором было семь покоев за семью дверями. Каждую из дверей он запирал за собой, пока не добрался до самой последней комнаты, откуда уже не было выхода. Из нее уже некуда было бежать… И он все слышал, как одна за другой двери, которые он только что запер, с силой отворяются, и каждый раз при этом его вновь и вновь окликали по имени. Он сосчитал, что отворились шесть дверей и имя его повторилось шесть раз. Наконец перед седьмой дверью его опять окликнули по имени, но дверь не шелохнулась. Керн в отчаянии ждал, что существо, замершее совсем рядом, сломает и эту последнюю, седьмую, преграду и войдет, но этого не произошло. Наконец Керн, набравшись мужества, сам отворил дверь. Существа уже не было. И до конца дней своих он дивился, что же это взывало к нему. Моргон умолк.

— Ну так что же это было? — спросил Элиард помимо своей воли.

— На самом деле Керн не открывал дверь. Это единственная хедская загадка. Знатоки из Кэйтнарда говорят, что главное — это уметь ответить на загадку, не имеющую ответа. Так я и делаю.

— Да это вообще не твое дело! Твое дело — земля, хозяйство! И нечего рисковать жизнью в дурацкой игре в загадки с призраком из-за какой-то короны, абсолютно бесполезной, поскольку ты все равно держишь ее под кроватью и прячешь от всех. Да ты о нас-то думал? Ты ездил туда до того или после того, как они умерли?

— После, — заявила Тристан.

Элиард с силой ударил кулаком по молочной луже.

— Так я и знал.

— Но я же вернулся.

— А если бы нет?

— Я вернулся! Почему ты не можешь попытаться понять, вместо того чтобы рассуждать так, словно у тебя голова дубовая? Ты же сын Атола, у тебя его волосы, его глаза, его облик…

— Нет! — оборвала его Тристан.

Кулак Элиарда, поднятый и напряженный, остановился в воздухе. Моргон снова закрыл лицо руками.

— Почему, — тихо спросил Элиард, — почему, как ты думаешь, я так рассердился?

— Я знаю.

— Разве? Даже… даже спустя шесть долгих месяцев я все жду, что неожиданно услышу ее голос или увижу, как он выходит из амбара или возвращается с поля в сумерках. А ты? Откуда мне знать теперь, что, если ты покидаешь Хед, ты вернешься? Ты мог бы помереть в той башне ради какой-то дурацкой короны — и оставить нас ждать твоего призрака. Поклянись, что ты никогда больше ничего подобного не сделаешь!

— Не могу.

— Можешь!

Моргон опустил руки и взглянул на Элиарда:

— Как я могу дать одно обещание тебе, а другое — себе самому? Но в одном я клянусь — я всегда буду возвращаться.

— Как ты можешь…

— Я клянусь в этом!

Элиард потупил взор и принялся рассматривать грязь, уже смешавшуюся с разлитым молоком в бурую массу.

— Это из-за того, что он позволил тебе поступить в то училище. Там-то у тебя все в башке и перемешалось.

— Может быть, так оно и есть, — устало согласился Моргон. Он посмотрел на солнце: — Уже половина утра прошла, а мы все сидим в навозе, и кислое молоко засыхает в наших волосах. — Он взглянул на Тристан: — Почему ты так долго ждала, чтобы спросить меня об этой короне? Что-то на тебя непохоже.

Девушка отвернулась.

— Я видела, какое у тебя было лицо, когда ты ее принес. Что ты собираешься с ней делать, Моргон?

Он ласково отвел прядь волос, упавшую на глаза Тристан.

— Есть у меня некоторые соображения.

Моргон поднялся на ноги и заметил Кеннона, сидящего на крыльце.

— А я считал, что ты уже едешь в восточный Хед, — укоризненно произнес он.

— Я и еду. Уже еду, — бодро отвечал Кеннон. — Уиндон Эймори никогда не простил бы мне, если бы я не увидел, чем все это закончилось. У тебя все зубы на месте?

— Да вроде бы.

Группа, застывшая в дверях, пришла в движение, и под взглядом Моргона все заспешили по своим делам. Он наклонился и помог Элиарду подняться на ноги.

— В чем дело?

— Да ни в чем таком особенном. Сам бы попробовал рухнуть в розовый куст. Не знаю, найдется ли у меня целая чистая рубаха.

— Найдется, — сказала Тристан. — Я еще вчера твое белье постирала. В доме все вверх дном, вы… то есть мы, в таком виде… Торговцы вот-вот нагрянут, а это значит, что все женщины придут сюда посмотреть на их товар. А у нас такая грязища в зале! Да я со стыда помру.

— Как-то раньше ты не особенно об этом заботилась, — ехидно заметил Элиард. — Теперь вот вечно жалуешься. А то бегала себе чумазая, на юбке — собачья шерсть, и хоть бы что…

— И так бывало, — ледяным тоном ответила Тристан, — когда здесь был кто-то, чтобы смотреть за порядком в доме. А теперь никого нет. Только я одна пытаюсь…

Она резко повернулась и пошла прочь, куры выпархивали у нее из-под ног, но Тристан даже не обращала на них внимания. Элиард со вздохом пощупал свои жесткие волосы:

— Голова моя — дубовая. Если ты польешь мне, я полью тебе.

Они скреблись и отмывались за домом. Кое-как приведя себя в порядок, Элиард отправился на ферму Грима Окленда, чтобы помочь грузить зерно из амбара на телеги, а Моргон пошел но полевой стерне к прибрежной дороге, ведущей к Толу.

Только что на якорь стали три торговых корабля, паруса их были уже убраны. Как только Моргон ступил на причал, с одного из них тут же спустили прочный трап. Матрос осторожно свел по нему с палубы вороную лошадь — изумительной красоты длинноногое животное. Солнце отражалось в лоснящихся, гладких боках, играло самоцветами на уздечке.

Торговцы приветствовали Моргона с носа корабля, и он ускорил шаг, чтобы встретить их, когда они сойдут на берег.

Они приближались к нему плотной живописной группой: некоторые из купцов были одеты в длинные тонкой работы оранжевые херунские одежды, другие красовались в анском платье или в облегающих, богато расшитых рубашках из Имриса. Они носили кольца и цепочки из Исига, отороченные мехом шапки из Остерланда, которые при случае охотно раздавали вместе с костяными ножами и медными пряжками детям, стайками кружившим возле причала застенчиво наблюдая за приезжими. В числе других товаров на кораблях привезли железо из Исига и херунское вино.

Грим Окленд подошел на несколько минут позже, когда Моргон уже успел проверить качество вина.

— Мне бы тоже выпить глоточек после всего этого, — заметил Грим.

Моргон хотел было улыбнуться, но из-за разбитых губ передумал.

— Зерно погружено?

— Почти. Харл Стоун везет шерсть и кожи из твоего сарая. Было бы умно с твоей стороны взять весь металл, который они привезли.

Моргон кивнул, взгляд его снова скользнул в сторону вороной лошади, привязанной к поручням причала. Матрос притащил с корабля седло, уравновесил его на поручнях рядом с лошадью.

— Это чья же кобылка? — спросил Моргон, указывая на лошадь и суетящегося возле нее матроса. — Похоже, что кто-то прибыл к нам сюда вместе с торговцами. А иначе можно подумать, что Элиард тайно обменял ее на Акрен.

— Ну уж не знаю, — ответил Грим, и его рыжие седеющие брови медленно поползли вверх. — Парень, это, конечно, не мое дело, но пусть бы твои личные наклонности не мешали твоему долгу, который ты рожден исполнять.

Моргон пригубил из чаши.

— А они мне и не мешают.

— Было бы крайне неприятно, если бы ты… — Грим пожевал губами. — Если бы ты умер, — закончил он. Моргон пожал плечами:

— Но есть же Элиард.

Грим тяжело вздохнул:

— Говорил ведь я твоему отцу, чтобы не посылал тебя в то училище. Оно все у тебя в голове перепутало. Так нет же. Он и слушать не хотел. Говорил я ему, что худо отпускать тебя с Хеда так надолго; никогда так не делалось, ничего хорошего не могло из этого выйти. И ведь я был прав. Как думал, так и вышло. Ничем хорошим поездка твоя не закончилась. Ты удираешь в какую-то чужую страну, играешь в загадки с… с человеком, который должен был бы иметь совесть, чтобы оставаться там, где он есть, раз уж помер и предан земле. Нехорошо, нехорошо… Не так, совсем не так подобает вести себя князю Хеда. Не делается так.

Моргон приложил край тяжелой металлической чаши к своим распухшим губам и после недолгого молчания сказал:

— Певен не мог найти упокоение в могиле, ведь из-за того, что он неправильно произнес заклинание, он нечаянно убил семерых своих сыновей, а потом он покончил с собой — от горя, тоски и позора. Как ему после всего этого успокоиться?! Певен говорил мне, что после стольких лет с трудом вспоминает имена сыновей. Это его тревожило. Я узнал их имена в Кэйтнарде и назвал ему. Это его приободрило.

Лицо Грима налилось кровью.

— Не подобает тебе так себя вести, — резко бросил он. Грим отошел в сторону, поднял крышку сундука, наполненного железными брусьями, и с грохотом захлопнул. Рядом с Моргоном возник торговец:

— Ты доволен вином, господин?

Моргон кивнул. На торговце был камзол тонкого зеленого, точно весенние листья, сукна, белая норковая шапка, через плечо его висела на белом кожаном ремне арфа черного дерева.

Чья эта лошадь? — спросил Моргон. — И где ты взял эту арфу?

Купец с улыбкой снял арфу с плеча:

Я помню, как ты, господин, любишь арфы, вот и отыскал эту в Ане. Для тебя. Она принадлежала арфисту владетеля Хела — Кола. Она очень старая, но посмотри, как хорошо сохранилась!

Моргон провел ладонями по изящным резным поверхностям, потрогал пальцами струны, слегка ущипнул одну из них.

— Уж больно много струн, — буркнул он. — Их тут, верно, больше тридцати.

— Тебе она нравится? — спросил купец. — Возьми ее себе на время, играй на ней.

— Я, наверное, не смогу…

Купец остановил его легким движением руки:

— Как можно определить цену такой арфы? Возьми ее, узнай ее. Нет нужды решать прямо сейчас. — Он помог Моргону перекинуть ремень через плечо. — Коли она тебе понравится, без сомнения, мы сможем прийти к соглашению, которое устроит нас обоих.

— Без сомнения. — Моргон посмотрел на Грима Окленда и покраснел.

Так и понес он арфу в торговый зал в Толе. Купцы пробовали его пиво, проверяли качество зерна и шерсти, ели сыр и фрукты и обсуждали с Моргоном условия сделок. Грим Окленд не отходил от него и зорко наблюдал за торгом. Когда наконец обо всем договорились, Моргон отправил пустые телеги к причалу, чтобы загрузить их металлом, бочками с вином и брусками соли из копей за Кэйтнардом.

Возле причала привязали тягловых лошадей, чтобы нагрузить возы и отправить в Херун и Ан; торговцы начали прикреплять ярлыки к мешкам с зерном и бочонкам с пивом. Неожиданно, уже ближе к полудню, по прибрежной дороге загромыхали телеги Уиндона Эймори.

Кеннон Мастер, сидевший на последней из телег, соскочил на землю и обратился к Моргону с объяснениями:

— Уиндон еще вчера их отправил, но у одной колесо сломалось, так что возчикам пришлось его чинить у Сила Уолда — вот и застряли на всю ночь. Я их по дороге встретил. Ты сговорился насчет этой арфы?

— Почти. Послушай ее.

— Моргон, ты же знаешь — я ничего в арфах не понимаю. А у тебя рот как раздавленная слива.

— Не смеши меня, — попросил Моргон. — Отвезете вы с Элиардом купцов в Акрен? Здесь они почти все закончили.

— А ты что собираешься делать?

— Лошадь куплю. И пару башмаков. Кеннон поднял брови:

— И арфу?

— Возможно.

Кеннон усмехнулся:

— Хорошо. Ради тебя увезу Элиарда подальше.

Моргон спустился в трюм корабля, где на время путешествия было устроено стойло для полудюжины анских лошадей. В то время как люди складывали мешки с зерном под навес, он присматривался к великолепным животным. Там его и обнаружил один из купцов. Некоторое время они разговаривали. Моргон поглаживал пальцами гладкую шею жеребца цвета отполированного дерева. Наконец он вышел, глубоко вдыхая свежий воздух.

Большинство телег уехало; матросы устремились к торговому залу, чтобы поесть. Волны плескались о борта корабля, белая пена кружилась вокруг прочных сосновых стволов, поддерживающих причал.

Он дошел до конца пирса и сел. В отдалении, то погружаясь в воду, то снова взлетая на гребни волн, качались рыбачьи лодки из Тола; далеко за ними темной линией на горизонте лежал широко протянувшийся материк — владения Высшего.

Моргон аккуратно пристроил арфу на колене и заиграл песню жатвы — отчетливый ровный ритм попадал в такт с ударами сердца. В его памяти всплыл отрывок из имрисской баллады; он, запинаясь, извлекал его из струн, когда на руки его упала тень.

Моргон поднял голову. Возле него стоял человек, которого он прежде никогда не видел, — не купец, не моряк, не земледелец… Одет он был неброско — тонкая ткань его рубашки и ее темно-синий цвет, тяжелая цепочка из квадратных серебряных звеньев ровным счетом ничего не говорили Моргону о том, кем мог быть этот человек. Лицо у незнакомца было худое, немолодое, обрамленное свободно свисающими серебристыми волосами.

— Моргон с Хеда?

— Да.

— Я Дет, арфист Высшего.

У Моргона перехватило дыхание. Он дернулся было, чтобы встать, но арфист опередил его, присев на корточки, чтобы разглядеть арфу.

— Юон, — сказал он, показывая Моргону буквы, складывающиеся в имя, наполовину скрытое резными завитушками. — Он был мастером арф в Хеле триста лет назад. Сохранилось только пять арф его работы.

— Торговец сказал, что она принадлежала арфисту владетеля Кола. А ты приехал… Ты, должно быть, приехал с ними. Это твоя лошадь? Почему ты не сказал раньше, что ты здесь?

— Ты был занят, я предпочел подождать. Прошлой весной Высший велел мне поехать на Хед, чтобы выразить его печаль по случаю смерти Атола и Спринг. Но из-за суровой зимы невозможно было выехать из Исига, потом меня задержала в Имрисе осада Кэруэддина, а когда я уже собрался отплыть из Кэйтнарда, Мэтом из Ана попросил меня выполнить срочное поручение и отправиться в Ануйн. Извини, что я приехал так поздно.

— Помню твое имя, — медленно выговорил Моргон. — Отец часто рассказывал, как Дет играл на его свадьбе. — Он умолк, погрузившись в грустные воспоминания, но вскоре спохватился:

— Извини. Я хотел сказать, что ему нравилась твоя игра на арфе. Я бы тоже не отказался тебя послушать.

Арфист пристроился на пирсе и взял в руки арфу Юона.

— Что бы тебе хотелось услышать? Моргон почувствовал, как его губы невольно искривились в улыбке:

— Сыграй… Дай подумать… Ты не сыграешь то, что я тут тщетно пытался изобразить?

— «Плач по Белу и Байло».

Дет мягко тронул струны и начал старинную балладу:

— Светловолосая Белу родилась вместе с темноголовым Байло, и смерть их связала. Плачьте, плачьте о Белу, прекрасные дамы, И о Байло горюйте тоже…

Его пальцы безошибочно извлекали мелодию из сверкающих, близко расположенных друг к другу струн. Моргон слушал, застыв неподвижно, глаза его остановились на отстраненном лице арфиста. Приятный голос, искусные пальцы, натренированные до совершенства, следовали за Байло, беспомощным в превратностях своей бурной судьбы. Смерть, которой он избежал, смерть, которая следовала за ним по пятам, которая скакала позади Белу, которая бежала рядом с его конем, точно охотничья собака, — все это не только слышал сейчас Моргон, но и видел воочию.

— Светловолосая за черным Следовала Байло, а смерть Голосом Белу Байло звала, А голосом Байло — Белу…

Долгий, печальный вздох прибоя поставил последний аккорд в истории их смертей. Моргон пошевелился. Он положил ладонь на темную резную поверхность арфы:

— Если бы я мог извлекать такие звуки из этой арфы, да я бы собственное имя продал и жил бы безымянным.

Дет улыбнулся:

— Слишком высокая цена даже за одну из Юоновых арф. А что торговцы за нее просят?

Моргон пожал плечами:

— Они возьмут то, что я предложу.

— Ты очень ее хочешь? Моргон взглянул Дету в глаза:

— Я бы продал за нее мое имя, но не зерно, над которым гнули спины мои земледельцы во время жатвы, и не лошадей, которых они вырастили и объездили. То, что я хочу предложить, принадлежит мне одному.

— Тебе нет нужды оправдываться передо мной, — тихо сказал арфист.

Губы Моргона скривились, он рассеянно дотронулся до них.

— Извини. Половину сегодняшнего утра я провел оправдываясь.

— В чем?

Моргон посмотрел на грубые, подбитые железом доски пирса:

— Ты знаешь, кто мои родители?

— Да.

— Моя мать хотела увидеть Кэйтнард. Отец навестил меня два или три раза, когда я учился в училище, руководимом Мастерами Загадок в Кэйтнарде. Звучит-то это просто, но от него требовалось немалое мужество, чтобы это совершить: уехать с Хеда, отправиться в большой незнакомый город. Князья Хеда корнями вросли в родную землю. Когда я вернулся домой год тому назад, после того как три года провел в Кэйтнарде, мой отец с увлечением рассказывал о том, что он повидал — торговые корабли, людей из разных стран, — и, когда он рассказал о лавках, богатых материями, мехами и красками из пяти королевств, мать не могла побороть свое желание поехать туда. Она любила тонкие разноцветные ткани… И вот прошлой весной, после окончания весенней торговли, они отплыли вместе с купцами. И не вернулись. Корабль на обратном пути пропал. Они так и не вернулись, — повторил Моргон, дотрагиваясь до шляпки гвоздя и очерчивая вокруг нее круг. — Было кое-что, что я долгое время хотел сделать. Мой брат Элиард узнал об этом сегодня утром. Я ничего не говорил ему об этом раньше, потому что знал: он расстроится. Я сказал ему только, что отправляюсь в западный Хед на несколько дней, и скрыл, что еду за море, в Ан..

— В Ан? Зачем же ты… — Арфист не закончил фразу. — Моргон с Хеда, так это ты выиграл корону Певена? — наконец после короткой напряженной паузы звенящим голосом спросил Дет.

Моргон резко вскинул голову:

— Да. А что?.. Да.

— Ты не сказал королю Ана…

— Я никому не сказал. Чего зря болтать?

— Аубер из Аума, один из потомков Певена, отправился к нему в башню, чтобы попытаться отыграть аумскую корону у мертвого властителя, и обнаружил, что короны больше нет, а Певен умоляет, чтобы его освободили и позволили покинуть башню. Напрасно Аубер требовал назвать ему имя человека, который выиграл корону: Певен только твердил, что не станет больше отгадывать никаких загадок. Аубер все рассказал Мэтому — рассказал, что кто-то тайно проник в эту страну, победил в игре в загадки, из-за которой другие столетиями лишались своих жизней, и потихоньку скрылся. Он вызвал меня из Кэйтнарда и попросил найти корону. Хед — последнее место, где я рассчитывал ее обнаружить.

— Она все время лежала у меня под кроватью, — безучастно проговорил Моргон. — Это единственное укромное местечко в Акрене. Но я не понимаю… Неужели Мэтом хочет вернуть ее? Мне-то она не нужна. Я даже и не взглянул на нее ни разу с тех пор, как привез домой. Но я считал, что из всех людей именно Мэтом поймет…

— Корона твоя по праву. Мэтом последним будет спорить с этим. — Он сделал паузу, в глазах его появилось выражение, озадачившее Моргона. Арфист тихо добавил: — И если ты захочешь, твоей станет дочь Мэтома, Рэдерле.

Моргон сглотнул. Оказалось, что он уже стоит на ногах, глядя на арфиста сверху вниз. Моргон опустился на колени, внезапно видя вместо лица Дета бледное, с высокими скулами лицо, поражающее неожиданной выразительностью, обрамленное длинными густыми потоками прекрасных рыжих волос.

Он прошептал:

— Рэдерле… Я ее знаю. Сын Мэтома Руд учился вместе со мной, мы с ним были добрыми друзьями. Она часто навещала брата… Но я не понимаю…

— В день ее рождения король дал клятву отдать ее только за того, кто выиграет корону Аума у Певена.

— Он дал клятву… Что за дурацкий поступок — обещать Рэдерле любому, у кого достаточно мозгов, чтобы переиграть Певена. Ведь это мог быть любой… — Моргон умолк и густо покраснел. — Это был я.

— Да.

— Но я… Не может же она пойти за земледельца. Мэтом никогда не согласится.

— Мэтом поступит так, как сочтет нужным. Полагаю, ты сам у него спросишь.

Моргон уставился на Дета:

— Ты хочешь сказать — я должен поехать за море в Ануйн, к королевскому двору, войти в его тронный зал, будто к себе домой, и запросто спросить его об этом?

— Ты же вошел в башню Певена.

— Это другое дело. Тогда на меня не глазели владыки всех трех частей Ана.

— Моргон, Мэтом связал себя, дав клятву от своего собственного имени, а владыки Ана, которые потеряли предков, братьев и даже сыновей в той башне, только воздадут честь твоей храбрости и уму. Единственный вопрос, который ты должен обдумать в настоящий момент: хочешь ли ты жениться на Рэдерле?

Моргон, приходя в отчаяние от мучительной неуверенности, запустил пальцы в волосы, и ветер, поднявшийся с моря, разметал их по его лицу. «Рэдерле». Звездный узор, находящийся высоко на лбу, живо вспыхнул на его коже. Он снова увидел ее лицо: она, призрак, мечта, словно обернулась, чтобы посмотреть на него. «Рэдерле».

Он увидел, как лицо арфиста внезапно стало спокойным, как будто бы ветер, пролетая, унес его тревоги. Неуверенности Моргана наступил конец, как кончается последняя строка песни.

2

На следующее утро он сидел на бочонке пива на палубе торгового корабля, наблюдая, как волна за кормой разделяется на две и словно измеряет Хед ножками циркуля.

Рядом с ним лежал узел одежды, которую собрала для него Тристан. Провожая Моргона в дорогу, она непрерывно болтала, так что Моргон, хоть слушал ее вполуха, так и не смог проследить, что же Тристан сунула в узел кроме короны. В отличие от сестры, Элиард сказал на прощание очень мало. Пока Тристан щебетала и собирала вещи, Элиард вышел из дома — лишь через некоторое время Моргон, решив поискать брата, обнаружил его в кузнице, где тот ковал подкову.

— А я-то собирался обменять эту корону на гнедого анского жеребца, — сказал Моргон, присаживаясь рядом с братом.

Элиард продолжал работать: он опустил раскаленную подкову в воду, затем неожиданно отшвырнул клещи, схватил брата за плечи и прижал к стене.

— Не воображай, что сможешь купить меня лошадью!

Через мгновение он отпустил Моргона — последние слова неожиданно показались ему бессмысленными. Лицо Элиарда приобрело спокойное выражение.

— Извини, — тихо сказал он. — Просто я волнуюсь из-за того, что ты уезжаешь… А уверен ты, что ей здесь понравится?

— Я и сам бы хотел это знать.

Когда они вместе вернулись в комнату Моргона, Тристан, закончившая сборы, держала в руках плащ брата. Она оглядела помещение, переставила с места на место стул.

— Моргон, я надеюсь, она умеет смеяться, — шепнула она.

Корабль несся вперед с попутным ветром, Хед все уменьшался в размерах, пока не превратился в едва различимое пятнышко, а затем и вовсе исчез.

Арфист Высшего вышел на палубу и встал у поручней. Его серый плащ развевался за спиной, словно знамя. Моргон посмотрел на его лицо без единой морщинки, не тронутое загаром. Он ощущал какую-то странную несовместимость, загадку, таящуюся в этом человеке. Она была во всем: и в серебристо-белых волосах, и в удивительно тонком сложении, — весь облик арфиста был каким-то непривычным, как будто неземным.

Арфист повернул голову, их глаза встретились.

— Откуда ты? — спросил Моргон. — Из какой страны родом?

— Я не из страны. Я родился в Лунголде.

— В городе волшебников? А кто научил тебя так играть на арфе?

— Многие, — задумчиво ответил арфист. — Имя себе я взял в честь Тирунедета, арфиста Моргола Крона, это он обучил меня херунским песням. Я попросил его об этом, и вовремя — вскоре он умер.

— Крон? — переспросил Моргон. — Илкоркронлт?

— Да.

— Он правил Херуном шестьсот лет назад.

— Я родился, — спокойно сообщил арфист, — в скором времени после того, как построили Лунголд. Тысячу лет назад.

Моргон не шевелился, пораженный словами арфиста. На залитой солнцем поверхности моря вспыхивали и гасли тонкие лучики света. Наконец он прошептал:

— Неудивительно, что ты так играешь. У тебя была тысяча лет, чтобы выучить песни страны Высшего. Но на вид ты совсем не старый. Мой отец, когда я в последний раз видел его, выглядел старше. Ты сын чародея? О, прости. — Моргон, спохватившись, прервал свои расспросы. — Это вовсе меня не касается. Я только…

— Хотел полюбопытствовать? — Арфист улыбнулся. — Для князя Хеда у тебя необычное любопытство.

— Знаю. Вот почему мой отец в конце концов и послал меня в Кэйтнард — я все время задавал вопросы. Он не знал, как на них ответить. Но, будучи человеком мудрым и добрым, он меня отпустил учиться.

Моргон снова замолчал, губы его слегка дрогнули.

Устремив взгляд на приближающуюся землю, арфист сказал:

— Я никогда не знал своего отца. Я родился безымянным на окраинах Лунголда в то время, когда чародеи, короли и даже сам Высший проезжали через город. Так как у меня никогда не проявлялось ни тяги к земле, ни колдовского дара, я давным-давно оставил попытки догадаться, кто же был моим отцом.

Моргон задумчиво произнес:

— Данан Исигский даже тогда был уже весьма и весьма стар, и Хар из Остерланда тоже. Никто не знает, где рождались чародеи, но если ты даже сын волшебника, то после всех этих лет ты давно уже ничего никому не должен.

— Это не важно. Волшебников больше нет, и я действительно ничего не должен ни одному из живущих ныне правителей, кроме Высшего. У него на службе я и получил имя, место, свободу передвижения и суждений. Я ответствен только перед ним; он ценит меня за мою игру на арфе и за мое благоразумие — и то и другое с годами совершенствуется. — Он наклонился, чтобы поднять арфу, повесил ее на плечо. — Через несколько минут причаливаем.

Моргон встал рядом с арфистом. Торговый город Кэйтнард с его огромным портом, десятками гостиниц и лавочек протянулся в форме полумесяца между двумя странами. Корабли с раздувавшимися парусами цветов херунских торговцев — оранжевыми и золотыми — слетались сюда, точно птицы на насест. На выступе скалы, образующей один рог залива-полумесяца, темнело здание, каменные стены и покои которого были знакомы Моргону. Воспоминание о тонком насмешливом лице брата Рэдерле всплыло в его памяти, пальцы крепче вцепились в поручень.

— Руд. Мне придется сказать ему. Интересно, в училище ли он. Я с ним год не виделся.

— Я разговаривал с ним два дня назад, когда останавливался в училище перед тем, как поехать на Хед. Он как раз получил Золотое одеяние Младшего Мастера.

— Тогда он, возможно, ненадолго поехал домой.

Корабль в последний раз накренился от накатившей при входе в гавань волны и сбавил скорость. Матросы, громко перекрикиваясь, стали убирать паруса. Голос Моргона прозвучал совсем тихо:

— Интересно, что он скажет…

Морские птицы на спокойной воде покачивались, как челноки на ткацком станке. Корабль медленно скользил мимо доков, изобилующих товарами, которые выгружали и погружали: свертки тканей, сундуки, дерево, вино, меха, разнообразная живность — чего здесь только не было. Матросы приветствовали друзей на причале, купцы перекликались друг с другом — в порту царила обычная деловая, с оттенком непрекращающегося праздника жизни, суета.

— Корабль Лайла Орна пойдет в Ануйн сегодня с вечерним отливом, — сообщил Дету и Моргону один из торговцев, прежде чем они сошли на берег. — Вы его узнаете по красным и желтым парусам. Тебе нужна твоя лошадь, господин?

— Я пройдусь пешком, — ответил Дет. И, уже ступив на спущенный трап, посмотрев на Моргона, добавил: —

В списках мастеров училища есть неразгаданная загадка: кто победил в игре с Певеном из Аума?

Моргон вскинул на плечо свой узел и кивнул:

— Я им отвечу. Ты собираешься зайти в училище?

— Попозже

— Значит, с вечерним отливом, господа, — напомнил купец.

Они расстались на мощенной булыжником улице, идущей от пристани в город. Моргон повернул налево и пошел по дороге, хорошо известной ему уже несколько лет. Узкие улочки города в это полуденное время были запружены купцами, сошедшими на берег моряками, прибывшими из разных стран, бродячими музыкантами, охотниками, студентами в ярких желтых одеяниях, говорящих об их ранге, богато разодетыми жителям Ана, Имриса, Херуна.

Моргон с узлом на плече пробирался сквозь яркую толпу, не замечая никого вокруг себя, не обращая внимания на шум и толкотню. Окраинные улочки были поспокойнее; та дорога, по которой он шел, извиваясь, вела за пределы города, оставляя позади таверны и лавки, поднималась вверх над сверкающим в лучах солнца морем.

Теперь на пути встречались только редкие студенты, идущие по направлению к городу, бодрыми и уверенными голосами обсуждая неразгаданные загадки.

Дорога свернула под прямым углом и стала ровнее. Вот и старинное здание училища из грубых темных камней, безмятежно возвышающееся в окружении продуваемых всеми ветрами деревьев, массивное, точно сама обрывающаяся за ним скала.

Моргон постучался в знакомые двойные двери, сработанные из крепкого старого дуба.

Открыл привратник, веснушчатый молодой человек в белой одежде начинающего осваивать мастерство, окинул взглядом Моргона и его узел, затем неспешно произнес:

— Спрашивай, и здесь ответят на твой вопрос. Если ты ищешь знания, тебя здесь примут. Мастера экзаменуют кандидата на Красное одеяние подмастерья, их нельзя беспокоить. Ну разве что известием о смерти или судьбе. — Привратник выдержал паузу, затем спросил: — Как твое имя?

— Моргон, князь Хеда.

— А-а…

Широкая улыбка осветила лицо молодого человека.

— Входи. Я позову Мастера Тэла.

— Нет, не беспокой его. — Моргон переступил через порог. — Руд из Ана здесь?

— Да, он на третьем этаже, напротив библиотеки. Я провожу тебя.

— Я знаю дорогу.

Темнота низких сводчатых коридоров рассеивалась только там, где они заканчивались широкими окнами, пробитыми в каменных стенах толщиной в фут. Рамы окон были освинцованы. Пройдя по знакомому пути и миновав несколько коридоров, Моргон оказался в зале, по обе стороны которого находились ряды закрытых дверей. На одной из них Моргон прочитал имя Руда, написанное на деревянной планке, на этой же планке красовалось изящное изображение вороны. Гость постучал, услышал неразборчивый ответ и толкнул рукой дверь, которая, будучи незапертой, легко отворилась, и Моргон вошел в маленькую комнатку с каменными стенами.

Князь сидел скрестив ноги на кровати, которая была завалена книгами, одеждой, горами бумажных листов, замерший в обдумывании чего-то важного, почти теряясь среди этого беспорядка.

Через несколько секунд, вглядевшись повнимательнее, Моргон понял, что Руд, сидящий на кровати в золотом недавно полученном одеянии, держит в руках чашу из светлого стекла, наполовину наполненную вином, и читает письмо.

Наконец Руд услышал — или почувствовал — присутствие в комнате постороннего и резко вскинул голову. Это движение сразу же заставило Моргона словно бы переступить невидимый порог и оказаться в прошлом. Слишком уж знаком был ему этот жест — резкий поворот головы, волосы, взлетающие вверх и открывающие тонкое, всегда, даже в минуты бесшабашного студенческого веселья, сосредоточенное лицо Руда.

— Моргон! — Руд тяжело поднялся с кровати, опрокинув позади себя кипу книг. Он шагнул к Моргону, сжал его в объятиях, не выпуская, впрочем, из одной руки чашу, а из другой — письмо.

— Присоединяйся ко мне. Я праздную. Странно видеть тебя без привычного одеяния… Да, ведь я и забыл: ты теперь земледелец. Ты именно поэтому приехал в Кэйтнард? Привез свое зерно, или вино, или что там еще?..

— С пивом я приехал, — ответил Моргон. — Мы не умеем еще делать хорошее вино.

— Как это печально. — Руд не сводил с Моргона глаз. — Я слыхал о твоих родителях. Торговцы только о них и говорили. Я, признаться, тогда рассердился.

— Почему?

— Потому что это замуровало тебя в Хеде, сделало из тебя земледельца, занятого мыслями только о яйцах, свиньях, пиве и погоде. Ты никогда сюда не вернешься, а мне тебя так не хватает…

Моргон швырнул свой мешок в угол. Спрятанная корона заставляла его чувствовать себя виноватым.

— Я приехал, — тихо сказал Моргон, — я должен… Я должен тебе кое-что рассказать, но не знаю, как начать…

Руд быстро разжал объятия, даже слегка оттолкнув Моргона от себя, и отвернулся.

— Ничего не хочу слушать. — Он взял вторую чашу и наполнил вином, не забыв добавить и в свою. — Два дня назад я получил Золотую Степень.

— Знаю. Поздравляю тебя. Ты с тех пор так и празднуешь?

— Не помню. — Руд протянул чашу Моргону, вино плеснуло ему на пальцы. — Я один из детей Мэтома, потомок Кале и Эна через ведьму Мадир. Только один человек во все времена получил Золотое одеяние Младшего Мастера быстрее меня. И он уехал домой, чтобы стать земледельцем.

— Руд…

— Ты что, забыл теперь все, чему тебя учили? Да ты же щелкал загадки, как орешки. Ты должен был стать Мастером. У тебя есть брат, ты мог бы передать ему право на землеправление.

— Руд, — спокойно сказал Моргон, — ты прекрасно знаешь, что это невозможно. И знаешь, что я явился сюда не затем, чтобы получить Черное одеяние. Никогда оно не было мне нужно. Ну что бы я в нем делал? Обрезал бы в нем деревья?

Руд с неожиданной злостью в голосе прервал речь Моргона:

— Находить ответы к загадкам! У тебя был для этого дар, у тебя было зрение! Ты сказал однажды, что хочешь победить в той игре. Почему ты не сдержал слово? Вместо этого ты уехал домой и теперь варишь там свое пиво, а какой-то тип без имени и без собственного лица выиграл два великих сокровища Ана. — Руд порвал письмо, которое все это время держал в руке, на мелкие клочки и сжал обрывки в кулаке. — Кто теперь станет ее супругом? Человек вроде Райта из Хела, с лицом, высеченным из золота, и сердцем, подобным гнилому зубу? Или Тистин из Аума, с размягченным, как у ребенка, мозгом и слишком старый для того, чтобы забираться на кровать без посторонней помощи? Если ее заставят выйти за такого человека, я никогда не прощу ни тебя, ни моего отца. Его прежде всего, потому что он дал такую клятву, а тебя — потому что ты дал в этой самой комнате слово, которое не сдержал. С тех пор как ты отсюда уехал, я пообещал себе, что выиграю у Певена, чтобы освободить Рэдерле от той судьбы, на которую обрек ее отец. Но я не успел даже попробовать. Не успел.

Моргон уселся на стул у письменного стола Руда.

— Перестань кричать. Послушай, пожалуйста…

— Что послушать? Ты даже не сумел быть верным одному правилу, которое сам считал более истинным, чем остальные.

Руд уронил на пол обрывки письма и, наклонившись к Моргону, отчеканил:

— Правило это — отгадывать те загадки, которые не имеют ответа. Или ты забыл его? Моргон не выдержал:

— Когда ты наконец прекратишь болтать и выслушаешь меня? Мне и без того трудно сообщить тебе то, что я хочу сказать, а ты еще и каркаешь при этом, как дикая ворона. Как ты думаешь, Рэдерле не станет что-то иметь против того, чтобы поселиться в деревне? Я должен это знать.

— Не обижай ворон — кое-кто из моих предков были воронами. Разумеется, Рэдерле не сможет жить в деревне. Она вторая красавица трех уделов Ана; она не будет жить среди свиней и…

Он внезапно умолк, продолжая стоять посреди комнаты, и тень его застыла на каменной стене. Под тяжестью его мрачного взгляда Моргон онемел.

Моргон наклонился к своему узлу и развязывал его дрожащими пальцами. Когда он вытащил корону, крупный центральный камень, сам по себе бесцветный, мгновенно вобрал в себя все краски комнаты, отразил золото одеяния Руда и засиял, словно солнце. Ошеломленный его текучим, неистовым блеском, Руд издал Великий Крик.

Моргон уронил корону и зажал пальцами уши. От крика Руда разлетелась на мелкие осколки стеклянная чаша с вином, разбилась вдребезги бутылка на крошечном столике, вино потекло на пол. Железная застежка на одном из книжных томов раскрылась, дверь комнаты с грохотом захлопнулась.

Раздались возмущенные голоса, эхом раскатившиеся по всему длинному коридору. Моргон выпрямился и сказал негромко:

— Не было никакой нужды так орать. Ты отвезешь корону Мэтому. Я возвращаюсь домой.

Руд схватил его за руку и стиснул ее изо всей силы:

— Ах ты…

Хватка Руда ослабла, потом он и вовсе разжал пальцы, выпустил Моргона. Подошел к двери и быстро повернул ключ в замке, не обращая внимания на чей-то громкий стук.

— Почему ты спросил меня об этом? — прошептал Руд.

Лицо его приобрело странное выражение, как будто этот крик очистил его мозг от всего, кроме осознания великого чуда.

Он сказал дрожащим голосом:

— Сядь. Я сойду сейчас с ума, Моргон, почему же… почему ты не предупредил меня, что собираешься вызывать Певена?

— Я предупредил. Я же сказал тебе два года назад, когда мы всю ночь сидели, загадывая друг другу загадки, готовясь к Синей Степени для начинающих.

— Но почему ты это сделал — уехал с Хеда, никому ничего не сказав, уехал из Кэйтнарда, не дав мне знать, потихоньку, как сама судьба, явился в страну моего отца, чтобы стать лицом к лицу со смертью в той темной башне, которая воняет на восточном ветру? Ты даже не сообщил мне, что выиграл. Уж это-то ты мог бы сделать. Любой владетель Ана мог бы принести такую потрясающую новость в Ануйн с победными криками, во все трубы трубили бы!

— Я не думал, что встревожу Рэдерле. Я просто ничего не знал о клятве вашего отца. Ты мне ни разу об этом не говорил.

— Ну а чего ты от меня ожидал? Я видел, как Великие Владетели покидали Ануйн, чтобы ради моей сестры поехать в башню к Певену, и никто из них не вернулся. Ты думаешь, мне хотелось, чтобы ты рисковал жизнью? Зачем же ты пошел на это, если не ради Рэдерле или не ради чести прийти ко двору в Ануйне с этой короной? И ты сделал это даже не из самолюбия, ведь ты даже Мастерам ничего не сказал.

Моргон поднял корону, повертел ее в руках. Центральный камень засиял зеленым цветом, отражая зеленую рубаху Моргона.

— Потому что я должен был это сделать, — сказал он. — Ни по какой другой причине, только по этой. А не говорил я никому просто потому, что это было такое личное дело… И еще потому, что не понимал, выходя на рассвете живым из этой башни, великий ли я мастер загадок или великий дурак. — Он посмотрел на Руда: — Что скажет Рэдерле?

Губы Руда дрогнули:

— Понятия не имею. Моргон, да ты же наделал в Ане переполох подобно Мадир, которая украла стада свиней из Хела и пустила их пастись на засеянные хлебом поля в Ауме, — с тех пор никто не знал ничего подобного! Рэдерле написала мне, что Райт из Хела обещал похитить ее и тайно на ней жениться — по одному ее слову; что Дуак, который раньше ходил за нашим отцом точно тень, этим летом едва ли обменялся с ним несколькими словами; что на него злятся владетели трех уделов, настаивая, чтобы он нарушил свою клятву. Но легче дыханием изменить направление ветра, чем непостижимые намерения нашего отца. Рэдерле все время видит ужасные сны о каком-то громадном незнакомце, не имеющем ни лица, ни имени, который скачет в Ануйн с короной Аума на голове, будто он предъявляет на нее права и увозит ее в какую-то богатую страну внутри некой горы или на дне моря, где нет никакой любви. Отец посылал людей по всему Ану, чтобы они разыскали человека, выигравшего корону. Он посылал людей с таким же поручением и сюда, в училище. Он просил торговцев спрашивать об этом повсюду во владениях Высшего, где только они окажутся. Он не подумал о том, чтобы спрашивать на Хеде. И я тоже. Мне-то следовало бы понять. Я должен был знать, что это вовсе не какая-то кошмарная, таинственная и могущественная личность, что тут должно быть что-то еще более неожиданное. Кого угодно мы ожидали найти, но только не тебя.

Одним пальцем Моргон пощупал жемчужину молочного, словно зубы ребенка, цвета.

— Я буду ее любить, — пообещал он. — Этого достаточно?

— А как ты сам думаешь?

Моргон беспокойно шевельнулся:

— Я не знаю, и ты не знаешь. Мне так страшно подумать о том, какое выражение примет ее лицо, когда она увидит, как корону Аума привезу в Ануйн я. Ей ведь придется жить в Акрене. Ей придется… Придется привыкать к моему пастуху, Сногу Натту. Он приходит каждое утро к завтраку. Руд, не понравится ей это. Она родилась для великолепия Ана, она же в ужас придет. Да и отец ваш тоже.

— Только не отец, — спокойно заметил Руд. — Владетели Ана — они, возможно, и испугаются, но только верная гибель всего мира может ужаснуть моего отца. Как знать, может, семнадцать лет назад, когда он давал эту клятву, он уже знал, что корона будет твоей. У него мозги — как бездонная трясина, даже Дуак не знает, насколько она глубокая. Не знаю уж, что подумает Рэдерле. Я только знаю, что я бы не пропустил этого зрелища, даже если бы в Ануйне меня ждала сама смерть. Я собираюсь ненадолго съездить домой, отец пришлет за мной корабль. Поедем со мной.

— Меня ждут на торговом корабле, он отплывает сегодня вечером. Мне придется сообщить им. Со мной Дет. Брови Руда скользнули вверх.

— Так это он нашел тебя? Этот человек отверстие от булавки отыщет в тумане.

В дверь снова кто-то заколотил. Руд с раздражением повысил голос:

— Уйдите! Сожалею, если я разбил что-то, что бы это ни было.

— Руд! — Слабый голос Мастера Тэла прозвучал громче обычного и с не свойственной ему суровостью. — Руд! Ты сломал застежки в колдовской книге Нун!

Руд со вздохом поднялся и распахнул дверь. Целая толпа рассерженных учащихся, волновавшаяся за спиной Мастера, при виде Руда подняла громкий ропот. Голос Руда потонул в этом шуме.

— Я знаю, что Великий Крик запрещен, но он вырвался у меня импульсивно, вовсе не преднамеренно, я невольно поддался чувству… Да заткнитесь вы, пожалуйста!..

Однако ученики продолжали возмущаться. Моргон подошел и встал рядом с Рудом, держа в руках корону Аума, центральный самоцвет стал черным, как одеяние Мастера на Тэле. Моргон молча встретил суровый взгляд Мастера.

Однако стоило Мастеру увидеть Моргона, его лицо цвета пергамента приняло удивленное выражение, он сделал короткий жест рукой, утихомирив учеников, и в наступившей тишине спросил:

— Кто выиграл в состязании с Певеном из Аума?

— Я, — ответил Моргон.

Он рассказал всю свою историю, сидя в библиотеке Мастеров. Огромное собрание старинных книг занимало всю ширину и высоту стен. Восемь Мастеров внимательно слушали, Золотое одеяние Руда ярким пятном выделялось на фоне их черных одежд. Моргон говорил в полной тишине, и только когда он закончил, Мастер Тэл покачнулся на своем стуле и с удивлением пробормотал:

— Керн с Хеда.

— Откуда ты узнал? — спросил Руд. — Как ты догадался, что надо загадать именно эту загадку?

— Я не догадался, — ответил Моргон. — Я просто ее задал в тот момент, когда слишком устал, чтобы придумать что-нибудь другое. Я думал — эту загадку знают все. Но когда Певен закричал: «Нет на Хеде никаких загадок!», я понял, что победил в игре. Великого Крика не было, но я буду мысленно слышать эти слова до самой смерти.

— Керн. — Губы Руда искривились в легкой улыбке. — С самого начала весны владетели Ана задают только два вопроса: за кого пойдет замуж Рэдерле и что была за загадка, которую не смог отгадать Певен. Анский король Хагис, дед моего отца, умер в башне Певена из-за того, что не знал этой загадки. Владетели Ана должны были проявить больше внимания к этому маленькому острову. Теперь они так и сделают.

— В самом деле, — задумчиво сказал Мастер Ом, всегда невозмутимый поджарый мужчина, чей ровный голос никогда не менялся. — Возможно, что все мы слишком мало внимания уделяли Хеду. Есть ведь еще одна загадка без ответа. Если бы Певен из Аума загадал тебе ее, ты бы, при всех твоих знаниях, не сидел сейчас здесь.

Моргон посмотрел Ому в глаза — они были цвета тумана, такие же спокойные, как и голос Мастера. Моргон сказал:

— Без ответа и без ограничений не считалось бы.

— А если бы Певен владел ответом?

— Как он мог им владеть? Мастер Ом, когда я впервые сюда приехал, то всю зиму напролет вы помогали мне искать ответ к этой загадке. Певен приобрел свои знания из книг библиотеки, принадлежавшей Мадир, а до того — лунголдским чародеям. И во всех их писаниях, которые имеются здесь у вас, нигде не упоминается о трех звездах. Я не знаю, где искать ответ. И я не… Простите, но в эти дни мне не до того.

Руд возмутился:

— И это человек, который поставил свою жизнь против своего знания! Берегитесь загадок, не имеющих ответа.

— Дело обстоит так: она пока без ответа, но, несмотря на то что мне известно, может, ответ и не нужен.

Руд рубанул рукой воздух. Широкий рукав его одеяния раздулся, словно парус.

— Каждая загадка должна иметь ответ. Даже если ты, упрямец, отказываешься ее решать. Через сто лет студенты в Белом одеянии начинающих будут скрести затылки, дивясь неразумности князя Хеда, который проигнорировал первое и последнее правило Мастеров Загадок. Я думал, у тебя больше здравого смысла.

— Сейчас я хочу одного, — кратко заметил Моргон, — съездить в Ануйн, жениться на Рэдерле, а потом вернуться домой и выращивать пшеницу, варить пиво и читать книги. Разве это так трудно понять?

— Да, трудно! Ну почему ты отказываешься понимать самые простые вещи?!

— Руд, — обратился к нему Мастер Тэл. — Ты же знаешь, что ответ к загадке трех звезд у него во лбу долгое время искали, но так и не нашли. Что еще ты предлагаешь ему делать?

— Я предлагаю, — нашелся Руд, — чтобы он спросил Высшего.

Наступила недолгая пауза. Мастер Ом прервал ее, начав покачиваться и шуршать одеянием.

— Высший и в самом деле мог бы знать. Однако я подозреваю, что прежде, чем Моргон отправится в столь долгое и опасное путешествие, ты снабдишь его более убедительной причиной, чем стремление к чистому знанию.

— Этого не потребуется. Раньше или позже, но ему придется отправиться туда.

Моргон вздохнул:

— Сколько раз тебе повторять одно и то же! Я хочу поехать в Ануйн, а не на гору Эрленстар. Не хочу я больше никаких загадок: после того как я провел ночь — начиная с сумерек и до самого рассвета — в башне с Певеном, напрягая что есть мочи мозги и судорожно пытаясь припомнить все загадки до единой, какие я когда-нибудь изучал, я испытываю непреодолимое отвращение к играм в загадки.

Руд наклонился к Моргану, малейший след насмешки исчез с его лица.

— Тебе в училище окажут великие почести. Мастер Тэл сказал, что сегодня ты завоевал Черную Степень за то, что сделал такое, чего не смог Мастер Лаэрн. Он погиб, пытаясь совершить то, что сделал ты. Ты поедешь в Ануйн, и анские владетели, и мой отец, и Рэдерле окажут тебе уважение, подобающее твоим знаниям и твоей храбрости. Но если ты примешь Черное одеяние, это будет неправильно, и если ты посулишь Рэдерле мирную жизнь на Хеде, это тоже будет неправильно: обещания своего ты выполнить не сможешь, потому что есть вопрос, на который ты когда-нибудь не ответишь, и обнаружишь, как Певен, что есть одна загадка, которую ты не знаешь, — и вот она-то, а не тысяча тех, что тебе известны, тебя погубит.

— Руд! — Моргон крепко сжал губы, кисти рук его крепко впились в подлокотники. — Чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты стал Мастером — ради тебя же самого. Как можешь ты быть таким слепым? Как можешь ты так упрямо, так безрассудно отмахиваться от того, что, как ты прекрасно понимаешь, является чистой правдой? Как ты можешь позволить им называть тебя Мастером? Как ты можешь принять от них Черную Степень, если ты слеп к истине?

Моргон почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он позабыл обо всех, кто еще находился в притихшей комнате, и смотрел только на Руда. Обращаясь к нему, он натянуто произнес:

— Я никогда не желал иметь Черную Степень. Но я желаю сам распоряжаться своей жизнью. Что такое эти звезды у меня во лбу, я не знаю и знать не хочу. В этом ты хочешь заставить меня признаться? Почему ты требуешь чего-то от меня? Кто мешает самому отправиться на поиски истины, и, когда ты ее найдешь и получишь Черную Степень, я приеду и буду праздновать с тобой вместе. Но все, что хочу я, — это покой.

— Покой, — мягко повторил Мастер Тэл. — Покой, Руд, не в твоем характере. Мы можем оценивать заслуги Моргона только по своим критериям, и исходя из них он заслужил Черную Степень. Какие еще почести мы можем ему воздать?

Руд поднялся. Он сорвал с себя Золотое одеяние, дал ему соскользнуть на пол и стоял перед потрясенными Мастерами полуголый.

— Если вы дадите ему Черную Степень, я никогда больше не буду носить никакого одеяния Мастерства.

На напряженном лице Моргона выступили капли пота. Он откинулся на спинку стула и ледяным тоном сказал:

— Надень свое платье, Руд. Я сказал, что мне не нужно Черной Степени, и я ее не приму. Не дело хедского земледельца разгадывать загадки. Кроме того, что за честь для меня носить то же одеяние, что Лаэрн потерял в этой башне и какое теперь носит Певен?

Руд, подобрав свое одеяние с полу, подошел к Моргону, наклонился и сказал негромко, приблизив свое побледневшее лицо вплотную к его лицу:

— Подумай. Пожалуйста, подумай.

Он смотрел Моргону в глаза не мигая, неподвижностью своего тела, застывшего в неловком полупоклоне, заставляя всех присутствующих замолчать в напряжении. Наконец Руд резко выпрямился и повернулся, чтобы уйти. Моргон почувствовал облегчение, словно пронизывающий взгляд Руда сковывал его физически, подобно оковам. Услышав, как хлопнула дверь, он уронил голову на руки и прошептал:

— Извините меня. Я не собирался говорить такого о Лаэрне. Я просто вышел из себя.

— Правда, — буркнул Мастер Ом, — не нуждается в извинениях.

В его глазах цвета тумана, глядевших на Моргона, мелькнула искорка любопытства.

— Даже Мастер не претендует на то, что знает все, — кроме редких случаев, как, например, с Лаэрном. Так ты примешь Черную Степень? Ты безусловно ее заслуживаешь, и, как выразился Тэл, это единственное, чем мы можем почтить тебя.

Моргон покачал головой:

— Я хочу ее принять. Очень хочу. Но Руду она нужнее, чем мне. Он лучше ее использует, и мне бы гораздо больше хотелось, чтобы именно он ее получил. Мне жаль, что мы здесь поссорились — не знаю уж, как это вышло.

— Я поговорю с ним, — пообещал Тэл. — Он вел себя неблагоразумно и неоправданно резко.

— Как и его отец, он обладает даром предвидения, — заметил Ом.

Моргон быстро взглянул на Мастера:

— Вы считаете — он был прав?

— В основном. Да и ты тоже, хотя и избрал для себя бездействие, и это, согласно твоим не вполне оформившимся понятиям, твое право. Но я подозреваю, что странствие к Высшему не окажется столь бесполезным, как ты думаешь.

— Да, Мастер, но я хочу жениться. И с какой стати я должен беспокоиться о своем назначении, каково бы оно ни было, по мнению Руда, пока оно само не заявит о себе? Не собираюсь я тратить время на поиски своего предназначения, точно оно отбившаяся от стада корова.

Уголок тонких губ Мастера Ома чуть дрогнул.

— Кем был Айлон из Ирье?

Моргон тихонько вздохнул:

— Айлон был арфистом при дворе Хара Остерландского. Он так ужасно оскорбил Хара песней, что сбежал от него, страшась за свою жизнь. Скрываясь от преследования, он отправился один в горы, не взяв с собой ничего, кроме арфы, и вел там тихую жизнь вдали от людей, обрабатывая землю и играя на своей арфе. Игра его вскоре достигла такого совершенства, что стала в буквальном смысле его голосом. Она разговаривала так, как не мог и сам Айлон, — даже животные, жившие поблизости, понимали ее голос. Слух о чудесной арфе пошел от одного живого существа к другому, пока однажды не достиг ушей короля-волка из Остерланда, Хара, когда он в облике свирепого животного рыскал по своим землям. Любопытство привело его к далеким окраинам своей страны, и там он обнаружил Айлона, который играл, сидя перед своей хижиной. Волк устроился рядом и стал слушать. И Айлон, закончив песню и подняв глаза, обнаружил, что тот ужас, от которого он бежал когда-то, теперь сидит у его порога.

— А толкование этой истории?

— Человек, убегающий от смерти, должен сначала бежать от себя самого. Но я не вижу, какое отношение имеет ко мне эта история. Я ведь не убегаю — я просто не интересуюсь.

Едва заметная улыбка Мастера стала шире.

— Тогда я желаю тебе покоя в твоей незаинтересованности, Моргон с Хеда, — произнес он мягко.

Моргон больше не встретился с Рудом, хотя полдня искал его повсюду. Он поужинал с Мастерами, а после, когда бродил в начинающихся сумерках по возвышающейся над морем скале, увидел арфиста Высшего, идущего по дороге ему навстречу.

Подойдя к Моргону, Дет сказал:

— Ты выглядишь встревоженным.

— Я не могу найти Руда. Он, должно быть, спустился в Кэйтнард.

Моргон озабоченно провел рукой по волосам. Три звезды блеснули на лбу под волосами.

— Мы поссорились. Я теперь даже не понимаю, что ему от меня было нужно. Я хотел, чтобы он поехал с нами в Ануйн, но становится уже слишком поздно, боюсь, я уже не успею его найти.

— Нам пора на борт.

— Знаю. Если мы опоздаем, они отплывут без нас, чтобы не пропустить отлив. Может, он напился в каком-нибудь кабаке, пропил все, кроме своих сапог. Может, ему скорее хотелось бы, чтобы я отправился в долгое путешествие к Высшему, чем женился на Рэдерле. Возможно, он и прав. Она чужая Хеду, и это его угнетает. Может быть, стоит найти его и напиться с ним вместе, а потом вернуться домой. Не знаю!

Он поймал терпеливый взгляд арфиста и вздохнул:

— Пойду возьму свой узел.

— Я должен немного побеседовать с Мастером Омом, прежде чем мы отправимся в путь. В одном ты прав: из всех людей только Руд способен был сказать тебе правду о том, как он воспринимает твою предполагаемую женитьбу на его сестре.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Моргон. — Но я не понимаю, к чему было ему приставать ко мне с загадкой трех звезд именно сегодня.

Он разыскал свой узел в хаосе комнаты Руда и попрощался с Мастерами. Пока они с арфистом шли по длинной дороге в город, небо медленно темнело. На скалистых рогах залива зажглись маяки, крохотные огни окон домов и таверн образовали беспорядочные созвездия в колодце темноты. Волны отлива с грохотом бились о скалы, вечерний ветер крепчал, неся с собой запахи соли и ночи.

Торговый корабль, покачивающейся на глубокой еще воде, был готов к отплытию, когда Моргон и Дет взошли на его борт.

Стоя на носу, Моргон наблюдал, как огни гавани играют на ряби волн, появляясь и снова исчезая, проглатываемые тьмой.

— Мы придем в Ануйн после полудня, ветер попутный, — сказал ему приветливый рыжебородый купец со шрамом, пересекавшим все его лицо сверху донизу. — Можешь спать наверху или внизу, как понравится. Мы везем лошадей, так что, наверное, тебе будет удобнее здесь, на воздухе. Тут у нас масса шкур твоих же собственных овец, так что не замерзнешь.

— Спасибо, — поблагодарил купца Моргон.

Он сел на большой моток каната, вцепился руками в поручни и следил, как вспенивается за кормой при поворотах руля белый хвост волны. Мысли его вновь обратились к Руду; он вспоминал всю их ссору с самого начала, недоумевал, не мог найти истинную ее причину, вновь прослеживал от начала до конца — и вновь безрезультатно.

Ветер доносил до него голоса матросов, споро управляющихся с кораблем, обрывки разговоров о грузах, которые вели купцы. Мачты стонали от ветра, тяжело нагруженный корабль шел уверенно, слегка кренясь от кормы к носу и обратно. Под порывами холодного восточного ветра щеки Моргона окоченели, скрип и покачивание судна убаюкали его; он положил голову на руки и закрыл глаза.

Он уже крепко спал, когда вдруг корабль дико закачался с борта на борт, словно все двенадцать ветров ударили в него с разных сторон, вцепились, раздирая судно на части. Моргон вздрогнул во сне и проснулся от громкого и беспорядочного стука румпеля.

Он вскочил, крик замер в его горле: оглянувшись, он увидел, что палуба за его спиной пуста. Паруса раздувались бешеным ветром, корабль резко накренился, и Моргона отбросило к поручням. Штурманская рубка, где раньше при свете фонаря сидели торговцы, погруженные в свои бумаги, теперь была темна.

Моргона швыряло по палубе из стороны в сторону, то и дело перед его глазами возникали гигантские черные волны с рваными шапками белой пены. С трудом ему удалось ухватиться наконец за поручень и, кое-как сохраняя равновесие, еще раз оглядеться.

Ведущая в трюм крышка люка, вопреки сопротивлению ветра, открылась, и в лунном свете Моргон увидел знакомые волосы цвета паутины. Из люка показалась голова Дета.

С трудом преодолевая бешеную качку и все усиливающиеся порывы ветра, Моргон с невероятным трудом подобрался поближе к люку.

— Что, они там, внизу?! — крикнул он Дету.

— В трюме никого нет, — крикнул в ответ арфист.

— Как?!

Дет положил ладонь на руку Моргона. При этом прикосновении и быстром взгляде на палубу Моргон почувствовал, как у него перехватило горло.

— Дет…

— Да.

Арфист слегка повернул арфу, которую вытащил с собой из люка, и покрепче прижал ее к себе. Брови его были нахмурены.

— Дет, где же все? Купцы, моряки… Не могли же они… Не могли просто исчезнуть, словно хлопья пены. Они… Где они?! За бортом? Как такое возможно?

— Если так, они подняли достаточно парусов, чтобы отправить нас туда же.

— Мы можем их опустить…

— Думаю, — сказал Дет, — не успеем.

Пока Дет произносил последнюю фразу, корабль неожиданно, вопреки всем законам физики, швырнуло назад. Закричали животные, объятые ужасом; Моргон почувствовал, что палуба словно бы напряглась под ними, вот-вот готовая треснуть пополам. Все деревянные части стонали и скрипели, над головой Моргона просвистела лопнувшая снасть.

— Мы не двигаемся! — в ужасе закричал Моргон. — Мы в открытом море и не двигаемся!

Из люка раздался рев ворвавшейся в трюм воды; корабль стал крениться набок. Дет подхватил Моргона в тот момент, когда огромный черный язык перевалившей через борт волны уже готов был слизнуть его и унести в морскую бездну. Теперь они оба летели в неизвестность, увлекаемые откатывающейся волной. Моргон вцепился одной рукой в пояс Дета, другой ему удалось обхватить мачту, но было поздно — ноги заскользили по настилу палубы, и пальцы Моргона, которыми он цеплялся за одежду Дета, ощутили пустоту.

— Что это? — успел крикнуть Моргон, но Дет, даже если и слышал его, не успел ответить ему. Силуэт арфиста растворился в черной волне. Мачта, за которую из последних сил держался Моргон, со страшным треском сломалась и обрушилась на него с резким дребезжащим звуком. Полосатый парус накрыл его и вместе с такелажем отправил в бушующее море…

3

Моргон очнулся среди массы сухих водорослей, он лежал, уткнувшись лицом в песок. Он с трудом поднял голову, отплевываясь и чувствуя себя совершенно разбитым. Тело почти не слушалось его, было ватным и как будто чужим.

Белый, слово кость, берег, заваленный водорослями и выброшенными морем обломками досок, предстал перед глазами Моргона, но весьма неотчетливо. Он попытался сфокусировать зрение и понял, что второй его глаз не видит. Моргон крепко зажмурился, надеясь, что зрение вернется к нему полностью, но тут кто-то дотронулся до него со стороны ослепшего глаза.

Чьи-то руки потянули его, перевернули на спину. Моргон уперся взглядом в льдисто-голубые глаза, напоминавшие глаза дикой кошки. Лицо — или морда, — наклонившееся над ним, тоже имело странные, мало напоминающие человеческие, черты. Дополняли невероятную картину сплющенные, прижатые к черепу уши.

— Ксел! — услышал Моргон чей-то предостерегающий голос.

Моргон попытался заговорить, но изо рта его вырвался только странный хриплый звук, больше похожий на воронье карканье.

— Кто ты? Что с тобой произошло? — спросил его тот же голос.

Моргон попытался ответить. Однако голос по-прежнему не повиновался ему. В конце концов он осознал, что вовсе не может говорить.

— Кто ты?

Моргон закрыл глаза. Безмолвие вихрем кружилось у него в голове, и он все глубже и глубже погружался во тьму.

Очнулся он оттого, что кто-то поил его холодной водой. Вслепую он схватил чашу, пытаясь не пролить драгоценную влагу, и пил до тех пор, пока не перестал ощущать во рту горечь морской соли. Он снова лег, пустая посудина выпала из ослабевших рук. Лишь минуту спустя он открыл здоровый глаз.

Юноша с жидкими светлыми волосами и бесцветными ввалившимися глазами склонился перед ним, встав на колени на грязном полу маленькой комнатки. Нити на его пышном, прежде богатом одеянии истрепались и вытерлись. Лицо же хозяина комнатки, с правильными чертами, гордое и упрямое, было очень худым, почти костлявым.

— Кто ты? — снова спросил незнакомец. — Ты можешь говорить?

Моргон раскрыл рот, но не смог произнести ни слова. Мысль о чем-то очень важном ускользала от него, он никак не мог ее сформулировать. Но это, ускользающее, было чрезвычайно важным. Пытаясь сосредоточиться, он прижал ладони к глазам.

— Осторожнее. — Незнакомец отвел руки Моргона от его лица. — Похоже, что ты стукнулся обо что-то головой, и очень крепко. Да еще повредил себе глаз.

Моргон чувствовал, как незнакомец мягкими движениями промывает ему глаза.

— Значит, ты не можешь припомнить, как тебя зовут. Ты что, упал с корабля во время шторма прошлой ночью? Ты из Имриса? Или из Ануйна? Или из Исига? Ты купец? Может быть, ты с Хеда? Или из Лунголда?

Моргон молчал. Незнакомец покачал головой.

— Ты нем и необъясним, — продолжил он, — как и те полые золотые шары, которые я выкапываю на Равнине Ветров. Теперь ты можешь видеть?

Моргон кивнул, и незнакомец сел на корточки, хмуро глядя сверху вниз на лицо Моргона, как будто где-то на нем мог прочитать его имя. И тут у него словно перехватило дыхание.

— Три звезды!

Моргон поднял руку, чтобы потрогать то место, на которое смотрел его спаситель. Незнакомец продолжил тихо и недоверчиво:

— Ты даже этого не помнишь. Ты вышел из моря с тремя звездами на лице, без всякого имени и голоса, точно какое-то предзнаменование из прошлого.

Он умолк на полуслове, когда Моргон обхватил его запястье и попытался что-то спросить.

— О, я Астрин из Имриса, — продолжил незнакомец. Потом добавил небрежно, с ноткой горечи в голосе: — Я брат и наследник Хьюриу, короля Имриса. — Юноша подсунул руку под плечи Моргона: — Если ты сядешь, я дам тебе сухую одежду.

Он снял с Моргона изорванную рубаху, смыл с его тела подсыхающий песок и помог натянуть длинное черное одеяние с капюшоном из дорогой материи. Принес дров, помешал угли под котелком с супом. К тому времени, когда суп согрелся, Моргон уже уснул.

Проснулся он, когда наступили сумерки, и сел на постели, озираясь по сторонам. Крошечный домик был пуст. Комната не отличалась богатством мебели: Моргон увидел скамью, большой стол, загроможденный какими-то непонятными предметами, высокий табурет и соломенный тюфяк, на котором он и проспал последние несколько часов. Около двери стояли прислоненные к стене грязные инструменты: кирка, молоток, стамеска, кисть.

Моргон поднялся и пошел к открытой двери. За порогом, насколько он мог видеть, простиралась к западу продуваемая всеми ветрами равнина. Недалеко от домика поднималась бесформенная в гаснущем свете дня каменная кладка, к югу лежала, точно пограничная черта, широкая линия леса.

Ветер, прилетавший с моря, разговаривал сам с собой на языке, известном ему одному. Прислушавшись к его шуму, Моргон почувствовал, как в его голове завертелось неясное, но очень важное воспоминание: вода, холод, неистовый ветер и он цепляется за мачту, чтобы удержаться и не упасть. Но возникшие было образы быстро рассеялись, и смысл их так и остался неясен для Моргона.

Он повернулся и снова заглянул в комнату. Странные предметы, лежащие на столе, заинтересовали его, и он, подойдя поближе, дотронулся до них. Тут были обломки искусно окрашенного толстого стекла, золота, черепки тонко расписанной керамики, несколько звеньев тяжелой медной цепи, сломанная флейта, изготовленная из дерева и золота. Глаза его привлек странный блеск. Присмотревшись, Моргон понял, что это блестит ограненный камень-самоцвет величиной с его ладонь. Когда Моргон взял его в руку и осторожно повернул, камень засиял всеми красками моря.

Раздавшиеся на пороге шаги заставили его положить камень на место и обернуться.

В комнату вошли Астрин и Ксел. Юноша уронил возле очага тяжелый грязный мешок, шагнул к огню и поворошил тлеющие угли.

— Красивый, правда? — спросил Астрин Моргона, указывая на камень. — Я нашел его у подножия Башни Ветров. Ни один торговец, которому я показывал его, не мог назвать мне имя этого камня. Тогда я понес его в Исиг, самому Данану Исигскому. Он сказал, что никогда не видел в горах такого самоцвета и не знает никого, кроме себя самого и своего сына, кто бы мог так безупречно обработать этот загадочный камень. Он дал мне Ксел по дружбе. У меня не было ничего, чтобы отдарить его, но он сказал, что я подарил ему такую тайну, которая может оказаться ценнее множества драгоценностей.

Астрин подвесил над огнем котелок, потом потянулся к мешку и к ножу, висящему над очагом.

— Ксел поймала двух зайцев — я приготовлю их на ужин. Моргон дотронулся до его руки, и Астрин взглянул ему в лицо. Моргон посмотрел на нож.

— Ты можешь их освежевать? — спросил Астрин, позволяя Моргону взять у него из рук нож. Моргон кивнул.

— Ты ведь знаешь, что умеешь это делать, — продолжил Астрин. — Так неужто ты не в состоянии припомнить хоть что-то о себе самом?.. Подумай. Попытайся.

Лицо Моргона выразило такую беспомощность, что Астрин осекся и дружелюбно похлопал своего нежданного гостя по плечу:

— Ладно, не важно. Память к тебе вернется.

Они ужинали при свете очага, за стенами домика бушевал внезапно налетевший ливень, и дверь на улицу была плотно закрыта. Астрин ел быстро, белая охотница Ксел свернулась у его ног. Он снова погрузился в привычное молчание, думая о чем-то своем, пока не закончил еду. Потом встал, на секунду распахнул навстречу дождю входную дверь и тут же снова закрыл.

Движения Астрина сделались тревожными. Он провел рукой по корешкам книг, но не открыл ни одной из них, принялся подбирать по форме и складывать черепки, пытаясь воссоздать некогда разбитый сосуд, но у него ничего не вышло. Тогда Астрин снова разворошил их по столу, храня на лице такое выражение, словно к чему-то прислушивался.

Моргон сидел возле огня, голова его болела, особенно давал себя знать поврежденный глаз. Однако любопытство заставляло его внимательно наблюдать за хозяином дома.

Астрин беспокойно брался то за одно, то за другое, бродил по комнате с кажущейся бесцельностью, пока не оказался перед Моргоном и не уставился на него своими бесцветными, скрывающими какую-то тайну глазами. Моргон отвернулся.

Астрин вздохнул и сел рядом с гостем.

— Ты такой же таинственный, как Башня Ветров, — сказал он. — Я пробыл здесь уже пять лет — в ссылке из Кэруэддина. Я разговариваю с Ксел, со стариком из Лура, у которого покупаю рыбу, со случайными торговцами, с Рор-ком, Высоким Владетелем Умбера, который навещает меня раз в несколько месяцев. Днем я хожу на раскопки, которые сам же и затеял просто от нечего делать, в большой разрушенный город Властелинов Земли на Равнине Ветров. Ночью же я произвожу иные раскопки, либо в книгах по колдовству, которые я научился открывать, либо вон там, во тьме над Луром, у моря. Я беру с собой Ксел, и мы под покровом темноты наблюдаем за чем-то непонятным на берегах Имриса — там происходит иногда что-то такое, чему нет названия. Но сегодня я туда не пойду — при этом ветре слишком сильный прилив, а Ксел терпеть не может дождя. — На миг он замолчал, но тут же снова продолжил свою речь: — Твои глаза смотрят на меня так, будто ты понимаешь все, о чем я говорю. Хотел бы я знать твое имя. Очень бы хотел…

Голос его затих, глаза снова внимательно смотрели на Моргона.

Астрин поднялся так же неожиданно, как прежде сел, снял с полки тяжелый том, на обложке которого было золотом вытиснено слово «Алойл». Книга запиралась на две гладкие железные застежки. Астрин положил на них ладонь, пробормотал какое-то слово, застежки под его пальцами открылись.

— Знаешь, кем был Алойл?

Моргон покачал головой. Тут же глаза его расширились, словно он что-то вспомнил, но Астрин, как бы не замечая этого, продолжал:

— Почти все люди его забыли. Он был чародеем на службе у королей Имриса в течение девятисот лет, до того как уехал в Лунголд, а затем исчез вместе с целой школой волшебников. Было это семьсот лет тому назад. Я купил эту книгу у одного торговца — целых два года потратил я на то, чтобы узнать слово, которое ее открывает. Часть стихов, которые написал Алойл, были обращены к Нун, бывшей в услужении на Хеле. Я пытался открыть книгу при помощи ее имени, но из этого ничего не вышло. Тогда я вспомнил имя ее любимого борова — одного из многих в стадах Хела. Это был говорящий боров, Полуденный Хегдис, — и это имя открыло книгу. — Он раскрыл толстый том, перевернул несколько страниц. — Где-то здесь есть заклинание, при помощи которого Алойл заставил говорить камень на Равнине Королевских Уст. Знаешь эту историю? Алойл разгневался на Галила Имрисского, потому что король отказался поступить по совету Алойла во время осады Кэруэддина, и в результате башня Алойла была сожжена. И Алойл заставил камень в долине выше Кэруэддина заговорить — восемь дней и ночей он вещал столь громким голосом, что люди слышали его даже в Умбере и Меремонте. Камень рассказывал о секрете Галила: о том, что он тайно ото всех сочиняет весьма дурные стихи. Отсюда равнина и получила свое название.

Астрин поднял голову и увидел, что Моргон улыбается.

— Так много я не говорил уже целые месяцы, — сказал Астрин. — Ксел не умеет смеяться. Ты заставил меня вспомнить, что я человек. Иной раз я об этом забываю. Ну, разумеется, кроме тех дней, когда сюда является Рорк Умберский, — только тогда я вспоминаю, кто я такой на самом деле. — Астрин опустил глаза, вглядываясь в книгу, перевернул страницу и продолжил: — Вот оно. Теперь, если я смогу разобрать его почерк…

Несколько мгновений он молчал. Моргон через его плечо пытался прочитать, что же написано в таинственной книге. Свет свечи Астрина плясал на пожелтевших страницах. Наконец Астрин повернулся к Моргону, мягко взял его за руку и произнес:

— Если уж это заклинание заставляет заговорить камень, наверняка оно сможет и тебе вернуть речь. Но должен тебя предупредить, у меня и опыта почти никакого нет: я проникал в сознание Ксел и однажды — Рорка, разумеется, с его разрешения. Если ты боишься, я не стану этого делать. Но, возможно, если я проникну достаточно глубоко, я смогу обнаружить твое имя. Хочешь, чтобы я попробовал?

Моргон кивнул, не спуская глаз с Астрина, который глубоко вздохнул.

— Хорошо. Садись. Сиди спокойно. Первый шаг — уподобиться камню…

Моргон сел на табурет. Астрин, стоя напротив него, притих и словно бы превратился в черную тень на фоне колеблющегося пламени свечи.

Взгляд Моргона застыл, в глазах двоилось, предметы потеряли привычные очертания. Обрывочные образы витали в его сознании: долина, на которую он смотрел, Ксел, шкуры, которые он повесил сушиться. Потом все исчезло, осталась только глубокая тьма. И пустота.

Астрин зашевелился, огонь причудливо отражался в его зрачках. Он прошептал:

— Не было там ничего. Как будто бы у тебя никогда не было никакого имени. Я не могу добраться до того места, где хранится твое настоящее имя и где твое прошлое спряталось от тебя самого. Оно глубоко-глубоко…

Астрин оборвал себя на полуслове, потому что Моргон схватил его за плечо и настойчиво потряс.

— Хорошо-хорошо, я попытаюсь, — сказал Астрин. — Я попытаюсь еще раз. Но я никогда не встречал человека, который был бы так скрыт от себя самого, как ты. Должны быть и другие чары, я поищу их. Но я не понимаю, почему тебя это так волнует. Ведь, должно быть, вершина покоя в том, чтобы не иметь никакого имени, никакой памяти… Хорошо. Я поищу еще. Потерпи.

Моргон слышал, как на следующее утро Астрин встал на восходе солнца. Дождь уже прошел, но над Равниной Ветров висели обрывки туч. Они позавтракали холодной зайчатиной, вином и хлебом; затем взяли инструменты Астрина и пошли к старинному разрушенному городу. Ксел следовала за ними.

Город представлял лабиринт полуобвалившихся колонн, рухнувших стен домов, оголивших части комнат, никуда не ведущих ступеней, сметенных невиданной силой, прежде массивных и высоких арок. Основным строительным материалом здесь являлись гладкие блоки блестящего камня, которые отливали красным, зеленым, золотым, синим, серым, черным — всеми мыслимыми красками. На восточной окраине города начиналась широкая улица из белого с золотым камня, в щели между камнями проросла трава. Улица делила город надвое и заканчивалась у подножия единственной оставшейся в городе целой башни, этажи которой спиралью уходили вверх от развалившегося черного основания к маленькой ярко-синей комнатке высоко на вершине. Моргон, шагавший по центральной улице рядом с Астрином, остановился, чтобы повнимательней разглядеть башню.

— Это Башня Ветров, — пояснил Астрин. — Ни один человек ни разу не побывал наверху — и ни один из волшебников тоже. Алойл пытался: он поднимался по этим ступеням семь дней и семь ночей — и не дошел до конца. Я тоже пытался — много раз. Мне кажется, на последнем этаже этой башни должны находиться ответы на вопросы столь древние, что мы даже забыли, как их задавать. Кем были на самом деле Властелины Земли? Что произошло с ними? Что уничтожило их и их города? Я играю, как ребенок, среди останков этой загадки, находя то красивый камешек, то разбитое блюдо, надеясь когда-нибудь отыскать ключ к этой тайне, хотя бы начало, первые фразы ответа… Я относил осколки этих плит мостовой Данану Исигскому, он сказал мне, что не знает ни одного места во вселенной Высшего, где бы добывали такие камни. — Он слегка коснулся плеча Моргона и заглянул ему в глаза: — Я буду там, вон в том доме без крыши. Придешь ко мне, если захочешь.

Предоставленный самому себе в пустом поющем от ветра городе, Моргон бродил по лишенным потолков залам, комнатам без стен, между грудами разбитых камней, глубоко ушедших в землю и оплетенных корнями диких трав. Ветер проносился сквозь развалины, точно дикий конь, обрушивался на улицу и летел в сторону спиральной башни, обвивал ее кругом и стонал в потайной комнате. Повинуясь ветру, Моргон дошел до великолепного, уходящего ввысь сооружения, дотронулся ладонью до черно-синей стены за фут от первой ступеньки. Ветер подталкивал его в спину, словно заставляя шагнуть на уходящую вверх золотую лестницу.

Моргон постоял некоторое время, разглядывая ступени, затем повернулся и отправился искать Астрина.

Весь день они молча работали бок о бок, разбирая наполовину провалившийся пол в маленькой комнатке, крошили руками землю, разыскивали в ней куски металла, стекла, керамики. Когда руки Моргона погружались в черную, влажную землю, он чувствовал ее запах — сильный и здоровый, что-то смутно напоминающий. Снова возникали в его голове обрывки важных мыслей, и снова они не складывались в единую ясную картину, а, напротив, погружали Моргона в еще большую тоску. В один из таких моментов Моргон застонал.

— Что случилось? Ты что-то нашел?

Моргон бросил горсть земли в сторону и покачал головой, чувствуя, что его начинают душить беспричинные слезы.

Вечером они бережно завернули свои находки в обрывки тканей и отправились домой. По дороге Астрин заметил:

— Ты очень терпелив. Может быть, тебе стоит остаться здесь насовсем, работать со мной среди этих забытых развалин. Тем более что ты принимаешь мой несколько странный образ жизни так безоговорочно, словно не можешь припомнить, как живут люди рядом друг с другом. — Он сделал короткую паузу, затем неспешно, словно что-то припоминая, продолжил: — Я всегда был один. Я вырос в Кэруэддине, с Хьюриу и с сыновьями Высоких Владетелей нашего отца, в красивом каменном доме, выстроенном Галилом Имрисским. Мы с Хыориу тогда были близкими друзьями, точно тени один другому. Это было, разумеется, до того, как мы поссорились.

Астрин говорил, а Моргон не спускал с него глаз.

— Здесь-то все это не важно. Я никогда не вернусь в Кэруэддин, а Хьюриу никогда не придет сюда. Я просто забыл, что когда-то не был одинок. Забываешь легко…

В этот вечер после ужина Астрин ушел, оставив Моргона наедине с собой. Моргон, счищая грязь с куска керамики, найденного сегодня, терпеливо дожидался его.

Через два-три часа после захода солнца поднялся ветер. Моргон начал беспокоиться, он чувствовал, как ветер раскачивает стены хлипкого домика, как давит на него страшной тяжестью, словно желая вырвать его из земли и унести в черноту ночи. Один раз Моргон открыл дверь в надежде увидеть Астрина, но ветер вырвал дверь из его рук, распахнул, с грохотом швырнул ее обратно, снова попытался распахнуть, и Моргону пришлось довольно долго сражаться с ней, чтобы снова затворить.

Когда буря наконец затихла, на Равнину Ветров опустилась тишина. Тучи расступились, и равнина была теперь залита холодным лунным светом, в котором одинокая башня, поднимающаяся из каменных развалин, казалась еще более таинственной, чем днем.

Моргон подбросил дров в очаг, сделал из дубовой ветки факел и вышел из дома. Внезапно он услышал глухое дыхание, странные звуки, словно кто-то, тяжело волоча ноги по земле, приближался к дому. Он посмотрел в сторону, откуда раздавались звуки, и увидел Астрина, привалившегося к стене.

Моргон бросил факел на землю и подбежал к Астрину, но тот поспешил заверить его:

— Живой я, не беспокойся.

Лицо его при свете, падающем из окна, было цвета тумана. Он обхватил плечи Моргона рукой, тяжело оперся на него, и они вдвоем перевалили через порог. Астрин тяжело опустился на тюфяк. Руки его были покрыты глубокими свежими царапинами, волосы спутаны и мокры. Правую руку он прижал к боку и не отводил ее, пока Моргон, заметив темное пятно, проступавшее между его пальцами, не издал громкого протестующего возгласа. Голова Астрина упала на тюфяк, рука соскользнула. Когда Моргон начал распарывать шов его рубашки, Астрин прошептал:

— Не надо. Одежды у меня мало. Он первый меня увидел, но я его убил. Он упал в море, и мне пришлось нырять за ним среди скал в волнах прилива, не то его бы нашли… Я зарыл его в песок. Там его не найдут. Он был из… Он был из водорослей, пены и жемчуга. Меч — из темноты и серебряной воды. Он ранил меня — и улетел, как птица. Если бы Ксел меня не предупредила, я был бы мертв. Если бы я не обернулся…

Астрин вздрогнул от боли, когда Моргон коснулся его кровоточащего бока мокрой тряпкой. Потом сжал зубы, закрыл глаза и молчал все то время, пока Моргон осторожно промывал и перевязывал обрывками своей сухой одежды неглубокую рану. Затем Моргон согрел котелок вина, Астрин выпил, дрожь его унялась. Отстранив от себя пустой котелок, он снова повалился на тюфяк.

— Спасибо тебе, спасибо. Если Ксел вернется, впусти ее.

Выбившийся из сил, он лежал неподвижно и спал, проснувшись один только раз, когда Ксел поскреблась в дверь, и Моргон, бессонно дежуривший у огня всю ночь, встал, чтобы открыть дверь промокшей и перепачканной охотнице.

На следующий день Астрин почти не говорил о ночном происшествии. Двигался он осторожно, иногда кривился от боли, лицо было угрюмым. Смягчалось оно только тогда, когда он встречался глазами с встревоженным взглядом Моргона. Весь день они не выходили из дома, Астрин жадно просматривал колдовские книги, точно принюхивающийся к следу хищник, а Моргон пытался выстирать и починить его одежду, и вопросы, которые он был не в состоянии задать, бились в его горле, точно попавшие в силки птицы.

Только на закате дня Астрин отошел от своих мрачных мыслей. Он со вздохом захлопнул книгу, ее железные застежки сами собой заперлись, и произнес, уставившись через полуоткрытую дверь на равнину:

— Надо бы рассказать Хьюриу… — Ладонь его хлопнула по книге и сжалась в кулак. Он прошептал: — Нет. Пусть он убедится собственными глазами. Заботиться о стране — его дело. Пусть он сам и действует, от своего имени. Пять лет назад он изгнал меня из Кэруэддина за то, что я говорил правду. С чего бы это я стал возвращаться?..

Моргон, который сидел у огня и пытался зашить распоротый накануне им самим шов рубашки, посмотрел на Астрина вопросительно. Тот, прижав руку к боку, повернулся, чтобы добавить дров в огонь. Он на миг задержался, чтобы положить руку на плечо Моргона:

— Я рад, что ты оказался здесь вчера ночью. Если я хоть что-нибудь смогу для тебя сделать, я это сделаю.

Некоторое время он по вечерам никуда не уходил. Моргон работал рядом с ним на раскопках в городе; долгими спокойными вечерами он пытался складывать куски керамики или стекла, в то время как Астрин все рылся в книгах. Иногда они охотились вместе с Ксел в дубовом лесу к югу от дома, простирающемся от моря далеко на запад, за пределы Имриса.

Однажды, когда они шли вдоль опушки, Астрин сказал:

— Я бы мог отвезти тебя в Кэйтнард. Это всего день пути — к югу от этих лесов. Возможно, кто-нибудь там тебя бы и узнал.

Но Моргон только поглядел на него пустыми глазами, словно Кэйтнард лежал где-нибудь на дне морском, и Астрин больше об этом не заговаривал.

Через несколько дней Моргон нашел в углу комнаты, где они работали, кучку красных и пурпурных стекляшек. Он принес эти осколки в хижину Астрина, счистил с них грязь и, разложив на столе, задумался, глядя на свою находку.

На другой день шел сильный дождь, и они не пошли на привычную уже для Моргона работу. В домишке пахло сыростью, очаг дымил. Ксел беспокойно слонялась по комнате, то и дело жалобно подвывая, а рн сидел, что-то бормоча, над очередной чародейской книгой, которую никак не мог открыть. Моргон, используя нечто вроде клея, который изготовил для него Астрин, пытался соединить, подогнать друг другу гранями осколки пурпурного стекла.

Он поднял голову, когда Астрин с раздражением в голосе сказал:

— Ксел, успокойся и перестань метаться. У меня уже слова иссякли. Ирт был самым могущественным волшебником после Основателя, и он слишком хорошо запирал свои книги.

Моргон открыл рот и произнес невнятный тихий звук с выражением растерянности на лице. Он резко повернулся, отыскал в очаге наполовину сгоревший прутик, вытащил его и написал на столе: «Тебе нужна арфа».

Астрин, наблюдая за ним, соскочил с табурета и стоял, глядя Моргону через плечо.

— Мне нужна — что? У тебя такой скверный почерк, словно у Алойла. Ах арфа… — Его рука легла на плечо Моргона. — Да. Вероятно, ты прав. Возможно, он запер книгу звуками своей собственной арфы или звуком самой низкой ее струны, которая, как говорят, могла заставить клинок меча разлететься вдребезги. Но где же мне ее найти? Ты не знаешь, случайно?

Моргон покачал головой. Потом уронил прутик, наклонил голову и уставился на него, как если бы этот прутик писал по своей собственной воле. Через минуту он повернул голову, и встретился глазами с Астрином. Тот резким движением открыл одну из колдовских книг Алойла и сунул в руку Моргона перо:

— Кто заплатил за свой облик шрамами на руках и кому?

Моргон медленно начал писать на полях одно из заклинаний Алойла. Когда он закончил ответ к древней загадке Остерланда и начал толкование, раздался прерывающийся от волнения голос Астрина:

— Ты учился в Кэйтнарде. Ни один немой не учился в этом училище — я знаю, я сам провел там целый год. Ты можешь это припомнить? Можешь припомнить хоть что-то об училище?

Моргон сверкнул глазами. Он вскочил так поспешно, что скамья позади него перевернулась. Астрин догнал его, когда Моргон был уже у двери.

— Подожди. Уже почти стемнело. Я поеду с тобой в Кэйтнард завтра, если ты подождешь. У меня тоже есть несколько вопросов к Мастерам.

На следующее утро они поднялись еще до рассвета, под тихий шум моросящего за окнами дождя. Перед восходом прояснилось; они оставили Ксел спать у огня и направились к югу по равнине, поросшей густой травой, к границе Имриса. Солнце вставало за дождевыми облаками, плывшими по небу, как корабли по серой глади моря. Деревья дрожали под легким свежим ветром, мокрые, тяжелые последние листья падали под ноги путников, когда те вошли в лес, направляясь к большой Торговой дороге, что проходила вдоль Имриса и дальше, соединяя старинный город Лунголд с Кэйтнардом.

— Мы выйдем на дорогу к полудню, — объявил Астрин.

Края длинного одеяния Моргона вымокли, он разглядывал бесчисленные деревья, словно уже видя за ними неизвестный ему город, и ответил на слова Астрина рассеянным мычанием.

В высоких ветвях мелькали вороны, их резкое карканье раскатывалось по лесу дразнящим эхом. Моргон услышал голоса: два купца на лошадях ехали им навстречу, они задели своей поклажей дерево, на котором сидело множество птиц, и вспугнули их. Купцы подъехали вплотную к Астрину и Моргону, один из них остановился, вежливо склонив голову:

— Господин Астрин! Ты забрался так далеко от дома. — Он повернулся и развязал тесемки своего узла. — У меня послание от Мэтома из Ана к Хьюриу Имрисскому касательно того… мне кажется… того человека, который выиграл корону у Певена. Вообще-то говоря, у меня послание к половине землеуправителей Обитаемого Мира. Я собирался заехать к тебе и попросить тебя передать это послание брату.

Астрин нахмурился.

— Ты же знаешь, что я пять лет не видел Хьюриу, — напомнил он холодно.

Купец, высокий рыжеволосый мужчина со шрамом, пересекавшим его лицо, поднял бровь:

— Ах так? Видишь ли, трудность в том, что я сажусь на корабль из Меремонта, так что не попаду в Кэруэддин. — Он сунул руку в свой узел. — Я бы попросил тебя передать ему это.

Серебряный клинок стремительно вылетел из узла и начал опускаться на Астрина. Лошадь купца нервно попятилась, и меч просвистел, не задев Астрина, однако распорол широкий рукав Моргона.

Когда прошел первый ошеломляющий момент, в реальность которого трудно было поверить, Моргон прыгнул вперед, поймал запястье купца, прежде чем оно могло снова подняться; но второй купец, оказавшийся позади Моргона, рубанул его в бок.

Клинок запутался в тяжелой одежде, но удар был столь силен, что заставил Моргона на несколько мгновений потерять сознание, но он успел услышать, как вскрикнул Астрин. Все-таки какая-то часть мозга Маргона продолжала бодрствовать, и он, пребывая по ту сторону реальности, ощущал странную тревогу, перед глазами его стоял знакомый зеленый фон, он чувствовал запах мокрой травы. Ощущение испарилось прежде, чем он смог вспомнить название этого смутного видения, но успел понять, что в нем содержалось его собственное имя.

Потом, придя в себя, он обнаружил, что стоит на коленях, покачиваясь, тяжело дыша и почти прокусив собственные губы, а по лицу его стекают капли только что начавшегося дождя.

Лошадь с опустевшим седлом проскакала мимо него галопом в сторону чащи, а Астрин, держа в руке окровавленный меч, расседлывал другую. Он отбросил седло и за уздечку подвел лошадь к Моргону. Кровь струилась по его лицу; трупы купцов лежали среди поклажи, валявшейся на мокрой траве.

— Ты можешь встать? Куда ты ранен? — Астрин заметил темное пятно, расплывавшееся на боку у Моргана, и присвистнул. — Дай-ка мне посмотреть.

Моргон затряс головой, прижимая руку к раненому боку. Он с трудом поднялся на ноги, мыча и проглатывая звук за звуком. Астрин, чье лицо, лишенное красок, под дождем казалось серым, поддержал Моргана.

— Ты сможешь добраться верхом обратно до дома?

Моргон кивнул и снова погрузился в небытие.

Он очнулся, когда Астрин осторожно снимал его с теплого крупа коня, совсем недавно принадлежавшего таинственному убийце, и, взяв на руки, внес в дом, ударом ноги захлопнув за собой дверь.

Он положил Моргона на тюфяк, Ксел выскочила наружу, видимо желая проверить, нет ли поблизости опасности. Астрин взял нож для свежевания дичи и, несмотря на немые протесты Моргона, разрезал на нем одежду и нашел рану, которая начиналась под мышкой и шла вниз, наискось, обнажая три ребра.

Астрин не успел еще как следует определить опасность раны Моргона, как кто-то постучал в дверь. Схватив меч, лежавший рядом с тюфяком, Астрин вскочил на ноги и распахнул дверь. Кончик окровавленного меча уперся в грудь торговца, который успел произнести только одно слово:

— Господин… — и замолчал, поняв, что шутки с Астрином и особенно с его мечом, только что побывавшим в деле, ни к чему хорошему не приведут.

— Что? — спокойно спросил Астрин.

Торговец, широкоплечий мужчина в развевающемся херунском камзоле, с черной бородой и добрым лицом, отступил на шаг.

— У меня поручение от… — Он снова умолк, потому что меч, дрогнувший в руке Астрина, поднялся от груди купца к его горлу. Он закончил шепотом: — От Рорка Умберского. Господин, ты меня знаешь…

— Знаю.

Моргон, с усилием приподняв голову, увидел, как лицо Астрина покрыла восковая бледность.

— Вот потому-то, если ты сейчас же повернешься и пойдешь отсюда очень быстро, я, может быть, позволю тебе уйти живым.

— Но, господин… — Непонимающие глаза торговца беспомощно скользнули по лицу Астрина и остановились на Моргоне, и в этот миг Моргон увидел в темных, удивленных глазах купца вспышку собственного имени. Он взволнованно и вопросительно замычал; купец с трудом перевел дыхание.

— Так вот что с ним случилось… Он не может говорить…

— Убирайся! — Хриплый, отчаянный голос Астрина заставил вздрогнуть даже Моргона.

Лицо торговца побелело, но он упрямо стоял на своем:

— Но арфист Высшего сейчас в Кэруэддине, он ищет…

— Я только что убил двух торговцев и, клянусь именем Высшего, убью третьего, если ты не уйдешь с моего порога!

Торговец исчез из дверного проема. Астрин ждал, пока не стих цокот копыт. Тогда он дрожащими руками прислонил к стене меч и снова наклонился над Моргоном.

— Все в порядке, — шепнул он. — Лежи смирно. Я сделаю, что смогу.

Через два дня Астрину пришлось поехать и попросить помощи у жены старого рыбака в Луре, которая собрала по его просьбе нужные травы и оставалась возле Моргона, когда Астрин спал или ходил на охоту. Через пять дней старушка вернулась домой, получив в награду кусочки золота Властелинов Земли, а Моргон, еще слишком слабый, чтобы начать ходить, мог по крайней мере садиться и пить горячий суп.

Астрин, измученный бессонными ночами и тревогой, промолчав полдня, сказал наконец, приняв решение:

— Ладно. Ты не можешь здесь оставаться. Я не решусь везти тебя в Кэйтнард или в Кэруэддин, но я отвезу тебя в Умбер, и Рорк пошлет за Детом. Я нуждаюсь в помощи.

После этого он уже не оставлял Моргона одного. Когда тот немного набрался сил, они стали проводить целые часы, старательно складывая осколки красного и пурпурного стекла, найденные Моргоном. Тщательно подобранные по форме, фрагменты постепенно начали принимать форму хрупкого сосуда. Красные пятнышки и полоски превратились в изображения маленьких человечков. Эти изображения, огибая сосуд в самой широкой его части, рассказывали какую-то старинную историю. Воодушевленный достигнутым, Моргон, скрипя пером по заклинаниям Алойла, попросил Астрина отправиться на поиски недостающих кусочков. Они провели весь день в разрушенном городе, нашли еще три кусочка, а вернувшись домой, обнаружили на крыльце жену рыбака. Она принесла им корзину свежей рыбы и снова заставила Моргона лечь в постель, отругала Астрина за беспечность и состряпала им ужин.

На следующее утро они закончили собирать вазу. Астрин осторожно пристроил на место недостающие фрагменты, и Моргон навис над его плечом, едва дыша. Красные фигурки теперь все были на месте, они двигались сквозь туманный пурпур, совершая какое-то непонятное действие. Астрин не дотрагивался до вазы, ожидая, пока клей подсохнет. Ему не терпелось поскорее попытаться растолковать изображение, поэтому неожиданный стук в дверь привел его в раздражение. Он потянулся за мечом и, обнажив его, открыл дверь.

— Рорк! — изумленно воскликнул он.

Мимо Астрина в дом вошли трое. На них были серебристо-белые кольчуги под длинными, тяжелыми, покрытым вышивкой камзолами, мечи висели на богато украшенных самоцветами поясах.

Чернобородый торговец, которого Астрин прогнал от своей двери, указал на Моргона:

— Вот он. Князь Хеда. Поглядите на него. Он ранен и не может говорить. Он даже меня не узнает, а ведь я покупал у него зерно и овец пять недель назад. Да я и отца его знал…

Моргон медленно встал. Вошли еще люди: высокий, богато одетый рыжебородый мужчина, который выглядел очень недовольным, еще один стражник, арфист с выцветшими волосами. Моргон поискал глазами в этом смешении незнакомцев Астрина и, найдя, прочел на его лице выражение непонятного ужаса.

Астрин выдохнул:

— Рорк, этого не может быть. Я нашел его выброшенным на берег — он не мог говорить, не мог…

Глаза Высокого Владетеля Умбера встретились с глазами арфиста, и тот кивнул. Рорк, проведя рукой по светлым волосам, произнес:

— Он князь Хеда. Ты держал его у себя. Дет больше месяца искал его, а этот торговец наконец сообщил королю Имриса, что ты сошел с ума и убил двух купцов, ранил князя Хеда, каким-то образом держишь его в плену — при помощи чар, наверное, — что ты украл его голос. Можешь ты вообразить, что думает Хьюриу? В Меремонте и Торе начинается непонятный бунт среди прибрежных владетелей, с которыми не в состоянии справиться даже Высокие Владетели. Мы вынуждены взяться за оружие второй раз в этом году, и сверх всего земленаследник Имриса обвиняется в убийстве и захвате в плен землевладетеля. Король послал вооруженных людей схватить тебя, если ты окажешь сопротивление. Высший послал арфиста, чтобы посадить тебя в тюрьму, если ты попытаешься бежать, а я… я пришел, чтобы выслушать тебя.

Астрин закрыл лицо руками. Моргон, совершенно сбитый с толку, переводя взгляд с одного лица на другое, слыша имя, ему принадлежащее, но ничего для него не значащее, замычал. Торговец со свистом выдохнул воздух.

— Послушайте его. Пять недель тому назад он мог говорить. Когда я его увидел, он лежал там, — купец указал рукой на тюфяк, — и стонал, кровь струилась по его телу. А господин Астрин стоял у двери с окровавленным мечом, угрожая мне смертью. Все в порядке, — утешающе обратился он к Моргону. — Теперь ты свободен.

Моргон хотел что-то сказать, но из горла его вырвалось лишь тихое сипение. Тогда он поднял вазу, которую они с Астрином так долго и терпеливо собирали, и грохнул ее о стол. Теперь он обратил на себя внимание всех присутствующих, но, когда они обернулись к нему, Моргон вновь смог лишь промычать что-то невнятное.

Астрин сделал к нему шаг и остановился. Повернувшись, он обратился к Рорку:

— Он не в состоянии ехать верхом весь путь до Кэруэддина — его рана только что затянулась. Рорк, поверь, я нашел его выброшенным на берег, безымянного, без голоса… Ты не можешь думать, будто я могу причинить ему вред.

— Я и не думаю, — ответил Рорк. — Но почему же он ранен?

— Я хотел отвезти его в Кэйтнард в надежде, что кто-нибудь из Мастеров его узнает. В лесу мы встретили двух купцов, которые попытались убить нас обоих. Но мне удалось с ними справиться. А потом явился вот этот, он постучал в мою дверь, когда я только-только успел втащить князя Хеда в дом, едва зная, жив он или мертв. В чем я виноват? Разве можно ставить мне в укор то, что я оказал гостеприимство несчастному и спас его от смерти?

Купец снял шапку и провел рукой по волосам.

— Нельзя, — согласился он. — Но, господин, ты мог бы меня выслушать. Кто же были эти торговцы? Уже пятьдесят лет не знали мы ни одного купца-предателя. Мы проверим. Это плохо для дела.

— Понятия не имею, кто они такие. Я оставил трупы в лесу, недалеко от опушки. Если отсюда идти прямо на юг к Торговой дороге, можно легко их найти.

Рорк коротко кивнул стражникам:

— Отправляйтесь. Возьмите с собой этого купца. — Когда же вышли, он продолжал: — Ты бы лучше собрался. Я привел из Умбера двух лишних верховых лошадей и одну для клади.

— Рорк, — умоляюще произнес Астрин, — разве это так необходимо? Я же рассказал тебе, что случилось. Князь Хеда не может говорить, но он умеет писать, он будет моим свидетелем перед тобой и арфистом Высшего. У меня нет никакого желания встречаться с Хьюриу. А отвечать мне не за что.

Рорк вздохнул:

— Отвечать придется мне, если я не привезу тебя с собой. Половина Высоких Владетелей Имриса, собравшихся в Кэруэддине, слышала этот рассказ, они требуют разъяснений. Ты давно живешь один, возишься со старинными камнями и колдовскими книгами; никто не видел тебя в Кэруэддине пять лет, а по всему этому каждый может предположить, что ты сошел с ума и сделал именно то, в чем обвинял тебя торговец.

— Они поверят тебе.

— Не уверен.

— Они поверят арфисту Высшего.

Рорк уселся на табурет, потер пальцами глаза.

— Астрин, пожалуйста, поедем с нами в Кэруэддин.

— Зачем?

Плечи Рорка резко опустились. Тогда в разговор вступил арфист Высшего:

— Все не так просто. Ты находишься под обвинением Высшего, и, если ты не ответишь перед Хьюриу Имрисским, тебе придется отвечать перед Высшим.

Астрин уперся ладонями в стол, не обращая внимания на осколки стекла.

— В чем состоит моя вина? — Он выдержал взгляд арфиста. — Высший должен был знать, что князь Хеда находился здесь. В чем он может считать меня виноватым?

— Об этом знает только сам Высший. Я могу только передать тебе его повеление, что мне и было поручено. Наказание за непослушание — смерть.

Астрин повесил голову и поглядел на стеклянные осколки, лежащие на столе, затем медленно опустился на лавку. Протянул руку и дотронулся до плеча Моргона:

— Тебя зовут Моргон. Никто тебе даже об этом не сказал. — Он устало обратился к Рорку: — Мне придется упаковать книги — ты мне поможешь?

Стражники и купец вернулись через час. Торговец весьма туманно отвечал на вопросы Рорка, лицо его имело странное выражение.

— Ты их узнал?

— Одного из них — да. Мне кажется. Но…

— Ты знаешь его имя? Можешь описать его характер?

— Н-ну… Да, я думаю. Но…

Он покачал головой, пряча глаза. Купец так и не спешился, словно не хотел оставаться в этом пустынном уголке Имриса дольше, чем было необходимо.

— Поехали, — нетерпеливо сказал Рорк, повернувшись к Астрину. — Мы должны вернуться в Умбер до наступления ночи. И… — Ощутив на лице капли дождя, он взглянул на потемневшее небо и заметил: — Поездка будет малоприятной.

Ксел, слишком дикая, чтобы жить в Кэруэддине, сидела на пороге, с любопытством наблюдая за отъезжающими.

Они двинулись через долину, тучи сгущались над старинным разрушенным городом, а ветер летел, словно какая-то невидимая армия призраков, скользя сквозь заросли травы и тяжелые ветви деревьев.

Дождь лил до самого вечера. Закончился он, только когда путники уже переходили на другой берег реки в северной оконечности равнины и выезжали на дорогу, ведущую к крутым холмам, зеленым лесам Умбера и дому Рорка.

В этом солидном, построенном из красных и бурых камней доме они и остались переночевать. В большом холле собрались мелкие умберские землевладетели. Моргон, знавший только тишину хижины Астрина, чувствовал себя тревожно среди людей, чьи голоса грохотали, словно море, ведя разговоры о войне. Женщины держались с ним с безукоризненной вежливостью, отчего он терялся и смущался, рассказывали ему о стране, которую он не знал. Только лицо Астрина действовало на него умиротворяюще, и еще ему понравилось, когда в конце ужина начал играть арфист, создавая мелодию, напоминающую о наполненном ветрами покое. Ночью, лежа один в комнате величиной с целую хижину Астрина, Моргон не спал, прислушиваясь к завыванию ветра, повторяя про себя свое имя.

На рассвете они выехали из Умбера и отправились прямо сквозь утренний туман, сворачивавшийся клубками, сиявший перламутровым блеском на фоне черных голых фруктовых садов. Снова начался дождь и сопровождал их всю долгую дорогу из Умбера в Кэруэддин. Моргон, скрючившийся на своей лошади, чувствовал, как сырость пробирает его до самых костей. Он переносил тяготы поездки рассеянно, смутно сознавал обеспокоенность Астрина, иногда устремляя мысли вперед, к неясному выходу из тьмы обрушившегося на него беспамятства. Наконец, сотрясаемый в седле приступом кашля, он ощутил, как недолеченная рана в боку стала жечь его адским огнем, и натянул поводья. Арфист Высшего опустил руку ему на плечо. Глядя на его спокойное худое лицо, Моргон глубоко вздохнул, но мгновенное непонятное узнавание проплыло в его мозгу — и исчезло. Астрин подъехал к Моргону и арфисту и сказал:

— Уже почти приехали.

Старинная резиденция имрисских королей стояла недалеко от моря, в устье реки Тал, что протекала к востоку из одного из семи Лунголдских озер и пересекала весь Имрис. В ее глубоких водах стояли на якорях торговые корабли — целый флот с алыми и золотыми имрисскими парусами, точно стая разноцветных птиц.

Когда они скакали через мост, дозорный, завидев кавалькаду, поспешно устремился в распахнутые ворота и исчез за высокой, далеко тянущейся в обе стороны каменной стеной, за которой на холме возвышался дом, построенный Галилом Имрисским. Гордый фасад здания, крылья и башни оживляли прекрасные цветные орнаменты, выложенные из блистающих камней Властелинов Земли.

Они въехали в ворота и поскакали вверх по пологому подъему вымощенной булыжником дороги. Тяжелые дубовые ворота во второй стене были для них уже открыты. Миновав их, путники оказались во дворе, где слуги приняли у них лошадей и, как только всадники спешились, набросили им на плечи тяжелые меховые плащи. В полном молчании, не обращая внимания на хлещущий по лицам дождь, прошли они через широкий двор.

В королевском зале, облицованном гладкими сияющими камнями, горел камин, занимая чуть ли не половину стены. Люди подошли поближе к огню, скучились, дрожа и стряхивая капли дождя, не замечая никого вокруг себя. Гулкие шаги, отдававшиеся эхом в каменных стенах, заставили всех собравшихся в зале обернуться.

Хьюриу Имрисский, поджарый, ширококостный, с вымокшими под дождем волосами, вежливо наклонил голову перед Моргоном и приветствовал его:

— Добро пожаловать в мой дом. Я встречался с твоим отцом не так давно. Рорк, Дет, я у вас в долгу. Астрин…

Здесь он осекся, как будто бы слово, которое он выговорил, было слишком непривычным или горьким для его уст. Лицо Астрина оставалось замкнутым, словно запертая книга Ирта; его глаза смотрели без всякого выражения. Он казался неуместным в этом богатом зале. Да и изношенная одежда, в которой он проделал далекий путь, не гармонировала с роскошью и величием королевского зала.

Моргон, расстроенный словами Хыориу об отце, которого не помнил, всем сердцем пожелал снова оказаться там, где им с Астрином было привычно, в маленьком домике у моря, где они сидели бы за столом, собирая вазу из осколков пурпурного и красного стекла. Он оглядел молчаливых, наблюдающих за ним незнакомцев в зале. Затем что-то привлекло его взгляд — в другом конце тронного зала находился предмет, пламенеющий на расстоянии, и Моргон повернулся к нему, чувствуя, что не только видит загадочное нечто, но и то, что этот предмет манит и притягивает его к себе.

Тихий звук вырвался из его горла. В колеблющемся свете факелов на столе стояла арфа. Форма ее была прекрасной — старинной работы, золотые узоры украшали отполированное дерево, инкрустированное изображениями лун и четвертей лун из слоновой кости. На корпусе арфы среди полных лун, обрамленных золотом, горели три красные как кровь звезды.

Моргон пошел к арфе, прислушиваясь к внутреннему голосу, который, как и мысли, и имя, снова, во второй уже раз уплывал из его памяти. Ничего больше не осталось в этом зале, только эти три пламенеющие звезды и его стремление к ним. Он подошел к столу, дотронулся до звезд на корпусе арфы. Пальцы его пробежали по струнам, и по залу разнеслись дивные, волшебные звуки. Любовь переполнила сердце Моргона и пробудила уснувшую на время память. Он повернулся, взглянул на молчаливую группу людей у камина. На спокойном лице арфиста колебались тени. Моргон сделал к нему шаг:

— Дет.

4

Никто в зале не пошевелился. Моргон, чувствуя, как мир легко и привычно становится на место, будто он очнулся после глубокого сна, новым взглядом посмотрел на массивные стены дома, на незнакомых людей, наблюдавших за ним, присмотрелся к драгоценностям, сверкавшим на их одеждах, на цепочки с двойными звеньями, указывавшие на ранг каждого из присутствующих. И снова по вернулся к арфисту:

— Элиард…

— Я ездил в Хед, чтобы сообщить ему… что ты, вероятно, утонул. Он сказал — ты, должно быть, еще жив, потому что землеправление не перешло к нему. Вот я тебя и искал — от Кэйтнарда до Кэруэддина.

— А как ты…. — Моргон умолк на полуслове, вспоминая, как пустой корабль кренился набок, как ржали лошади в трюме. — Как же мы оба это пережили?

— Пережили — что? — спросил Астрин. Моргон смотрел на него — и не видел.

— Мы плыли в Ан ночью. Я вез корону Певена Аумского в Ануйн. Команда вдруг исчезла. Мы попали в шторм.

— Команда — что? — переспросил Рорк.

— Они исчезли. Матросы, торговцы — в открытом море… В самую бурю корабль просто остановился, замер на месте и потонул вместе с зерном и животными.

Моргон опять умолк, будто вновь чувствуя, как хлещут его порывы безумного ветра, вспоминая, как кто-то, кто был им самим — и все-таки не им, — лежал на песке едва живой, лишенный имени, лишенный голоса. Он протянул руку, чтобы дотронуться до арфы. Потом, глядя на звезды, горящие под его пальцами, подобные тем, что были на его лице, потрясенный, резко спросил:

— Откуда же она взялась?

— Какой-то рыбак нашел ее минувшей весной, — ответил Хьюриу, — недалеко от того места, где жили вы с Астрином. Она была выброшена на берег. Рыбак принес ее сюда, потому что считал ее заколдованной. Никто не смог на ней играть.

— Никто?

— Никто. Струны были немыми, пока ты не дотронулся до них.

Моргон убрал руку от инструмента. Он увидел, как выражение благоговейного страха, мелькнувшее в глазах Хьюриу, повторяется в глазах Астрина. Когда они посмотрели на Моргона, он снова на мгновение почувствовал себя чужим себе самому. Моргон подошел к Астрину и тихо сказал:

— Спасибо тебе.

Астрин улыбнулся — впервые с тех пор, как Моргон с ним познакомился. Потом он посмотрел через плечо Моргона на Хьюриу:

— Этого достаточно? Или ты все еще собираешься судить меня за попытку убить землеправителя? Хьюриу выдохнул:

— Достаточно. — Его лицо, выражающее упрямство, было темным подобием лица Астрина. — Но я буду тебя судить, если ты выйдешь из этого зала, не дав никаких объяснений по поводу убийства двух торговцев и угроз третьему из-за того, что тот увидел в твоем доме князя Хеда. По всему Имрису ходят о тебе нелепые слухи; я не желаю их множить.

— Зачем мне объяснять? Разве ты мне поверишь? Спроси князя Хеда. Что бы ты со мной сделал, если бы он не обрел голос?

Хьюриу пришел в состояние сильнейшего раздражения и повысил голос:

— А что же, по-твоему, я должен был делать? Пока ты сидел на другом конце Имриса, выкапывал черепки от горшков, Мерок из Тора вооружал прибрежные земли Имриса. Вчера он атаковал Меремонт. Ты был бы сейчас уже мертв, если бы я не послал Рорка и Дета, чтобы вытащить тебя из хижины, в которую ты забрался, как устрица в раковину.

— Ты послал Рорка и Дета…

— Да за кого ты меня принимаешь? Ты что, думаешь, я верю каждой небывальщине, которую слышу о тебе, — включая и то, что ты каждую ночь принимаешь обличье животного и распугиваешь скот?

— Что я делаю? — изумленно вскрикнул Астрин.

— Ты земленаследник Имриса, и ты мой брат, вместе с которым я вырос. Мне надоело посылать гонцов в Умбер каждые три месяца, чтобы узнавать от Рорка, жив ты или уже умер. У меня на плечах война, которой я не понимаю, и ты мне нужен. Мне нужны твои знания и твой ум. И мне нужно узнать следующее: кем были эти торговцы, которые пытались убить тебя и князя Хеда? Они были из Имриса?

Астрин покачал головой. Казалось, он был крайне изумлен.

— Представления не имею. Мы хотели… Когда на нас напали, я вез Моргона в Кэйтнард, чтобы проверить, узнают ли его Мастера. Торговцы ранили Моргона, и я их убил. Впрочем, вряд ли они были торговцами.

— Разумеется, не были, — угрюмо проговорил купец. Неожиданно в разговор вмешался Моргон:

— Подождите, я вспомнил. Этот рыжий — тот, который заговорил с нами… Он был на корабле. Хьюриу растерянно посмотрел на него:

— Ничего не понимаю. Астрин повернулся к торговцу:

— Ты знаешь, кто это?

Купец кивнул. Он выглядел бледным и несчастным.

— Да. Когда я увидел его труп в лесу, я узнал его. Нет переднего зуба… Тот же шрам — он получил его, когда лопнула корабельная снасть и ударила его по лицу… Это был Джар Акер из Остерланда.

— Зачем же ему было нужно нападать на князя Хеда? — спросил Хьюриу.

— Он не нападал. Он уже два года как умер. Хьюриу резко произнес:

— Это невозможно.

— Возможно, — мрачно выговорил Астрин. Он молчал, борясь с собой, пока Хьюриу пристально смотрел на него. — Не только бунтовщики Мерока из Тора вооружаются в Имрисе.

— Что ты хочешь этим сказать?

Астрин оглядел лица собравшихся в зале.

— Я бы лучше поговорил с тобой с глазу на глаз. Если ты не…

Он внезапно умолк. К Хьюриу тихонько подошла какая-то женщина, застенчивый взгляд ее темных глаз не сразу задержался на Моргоне и остановился на Астрине, голос прозвучал едва слышно:

— Астрин, я рада, что ты вернулся. Теперь ты останешься?

Астрин вздрогнул и пристально посмотрел в лицо Хьюриу. Король Имриса не двигался, как будто стал ближе к подошедшей женщине.

— Это моя жена, Эриэл, — объяснил он Моргону.

— Ты не похож на своего отца, — заметила женщина. Затем кровь бросилась ей в лицо. — Извини, я не подумала.

— Неважно, — ответил Моргон.

Отблески пламени, точно мягкие крылья, пробежали по ее лицу, по темным волосам. Брови ее в тревоге изогнулись.

— Ты плохо выглядишь, Хьюриу.

Король Имриса, не отвечая ей, обратился к приехавшим:

— Извините меня. Вам всем давно пора переодеться в сухое и пообедать, у вас была тяжелая поездка. Астрин, ты останешься? Единственное, о чем я прошу: если ты когда-нибудь захочешь говорить о том, что произошло между нами пять лет назад, ты должен будешь дать мне неопровержимое, абсолютное доказательство своей правоты. Ты достаточно долго пробыл вдали от Кэруэддина, ни в ком другом я теперь так сильно не нуждаюсь.

Астрин опустил голову. Его руки по-прежнему были сомкнуты. Он тихо произнес:

— Хорошо.

Час спустя вымытый, подстриженный и сытый Моргон с одобрением оглядел покрытую мехами кровать в предоставленной ему комнате и, не раздеваясь, улегся на нее. Ему показалось, что прошло всего одно мгновение, когда он проснулся от стука в дверь. Комната была темна, если не считать слабо колеблющегося, почти уже погасшего огня в камине. Казалось, каменные стены сдвинулись и давят на него. Моргон слышал повторяющийся стук, но не мог найти двери. Обдумав затруднительное положение, в котором оказался, он пробормотал мораль старинной загадки из Ана:

— Смотри с помощью сердца на то, чего не могут увидеть твои глаза, и ты найдешь дверь, которой нет.

Дверь внезапно распахнулась перед ним, и на Моргона упал свет из зала.

— Моргон.

Лицо и серебристые волосы арфиста странным образом колебались в свете факела. Моргон произнес с необычайным облегчением:

— Понимаешь, Дет, я не мог отыскать дверь. На мгновение мне почудилось, будто я в башне Певена. Или в башне Эна из Ана, построенной, чтобы поймать в ловушку Мадир. Я как раз вспомнил, что обещал Сногу Натту помочь ему починить крышу, прежде чем начнутся дожди. Он ведь такой бестолковый, он и не подумает сказать Элиарду, так и будет сидеть всю зиму, а дождь будет капать ему на голову.

Арфист положил руку ему на плечо:

— Ты случайно не заболел?

— Нет, не думаю. Грим Окленд считает, что мне следует взять другого пастуха, но ведь Сног помрет от безделья, если я заберу у него свиней. Мне бы лучше поехать домой и починить ему крышу.

Он вздрогнул, когда на пороге качнулась какая-то тень.

Астрин, непривычно выглядящий в коротком облегающем камзоле, с аккуратно подстриженными волосами, обратился к Дету:

— Мне нужно с тобой поговорить. С вами обоими. Пожалуйста.

Он сходил в зал, взял факел и вернулся в комнату, закрыл за собой дверь и подошел к Моргону.

— Тебе придется оставить этот дом, — сказал он. Моргон присел на сундук с одеждой.

— Я знаю. Я как раз говорил об этом Дету.

— Хьюриу не сказал тебе, из-за чего мы поссорились пять лет назад?

— Нет. Астрин…

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я знаю, что вы не можете ничего сделать, не можете помочь мне, но вы, по крайней мере, можете меня выслушать. Я оставил Кэруэддин в тот день, когда Хьюриу женился на Эриэл.

Моргон тут же увидел перед собой застенчивое лицо жены Хьюриу.

— Так ты тоже в нее влюблен? — спросил он у Астрина.

— Эриэл Меремонт умерла пять лет тому назад на Равнине Королевских Уст.

Моргон закрыл глаза. Арфист, стоя на коленях перед камином и подкладывая в него дрова, замер — даже отблески пламени не мерцали больше на его нагрудной цепочке. Голос его был таким же спокойным, как всегда:

— У тебя есть доказательства?

— Конечно нет. Если бы у меня были доказательства, неужели бы эта женщина, которая называет себя Эриэл Меремонт, все еще была бы замужем за Хьюриу?

— Тогда кто же она?

— Не знаю. — Астрин подсел к огню. — За день до свадьбы я поехал с Эриэл верхом на Равнину Королевских Уст. Она устала от приготовлений, ей хотелось покоя, отдыха, и она попросила меня сопровождать ее. Мы были привязаны друг к другу, мы знали друг друга с детства, но между нами ничего не было, ничего, кроме прочной и верной дружбы. Мы приехали в разрушенный город и разделились — она ушла посидеть полюбоваться морем, а я отправился бродить по городу, дивясь, как обычно, какая же сила разбросала камни, словно листья по траве. В какой-то момент, пока я расхаживал среди руин, все вокруг вдруг стихло — и море, и ветер.

Я посмотрел вверх и увидел белую птичку, порхающую надо мной в голубом небе. Она была очень красивая, и я помню, как подумал в тот момент, что наступившая тишина — это, вероятно, затишье перед бурей. Потом я услышал, как разбивается о берег волна и шумит поднимающийся ветер. Странный крик заглушил эти звуки: он был похож на крик птицы. И тут я увидел, что мимо меня на лошади проехала Эриэл — не оглядываясь и не говоря ни слова. Я окликнул ее, я хотел, чтобы она остановилась и подождала меня, но она даже не оглянулась. Тогда я бросился за своей лошадью, и когда миновал ту скалу, на которой сидела Эриэл, то увидел, что на том самом месте, где недавно находилась самая красивая девушка на свете, лежит мертвая птица, еще теплая, истекающая кровью.

Я взял ее на руки, и тут же мною овладел черный ужас, я вспомнил тишину в преддверии бури, вспомнил тот странный крик, вспомнил Эриэл, в молчании проехавшую мимо меня ни разу не оглянувшись.

Я похоронил птичку там, между древними камнями, над морем. В ту ночь я рассказал Хьюриу о том, что видел. Мы накричали друг на друга, и я поклялся, что до тех пор, пока он женат на той женщине, я не вернусь в Кэруэддин. Я думаю, Рорк Умберский — единственный человек, которому Хьюриу сказал правду о том, почему я уехал. Он никогда не говорил Эриэл, но она, наверное, знает. Я стал понимать, кто она на самом деле, только когда начали собираться армии, стали строиться корабли, как ночами с них разгружали оружие из Исига и Ануйна…

Я видел то, что скрылось от взора Мерока Торского: часть армии, которую он сформировал, состояла не из людей. А жена Хьюриу — представитель этого безымянного могущественного народа. — Он сделал паузу, перевел взор с Дета на Моргона: — Я решил остаться в Кэруэддине только по одной причине: чтобы объяснить, кто она такая. Я не знаю, кто ты, Моргон. Они назвали твое имя в моем доме, но я никогда не слышал о князе Хеда, выигравшем игру в загадки со смертью, играющем на старинной арфе, изготовленной только для него одного когда-то кем-то, кто оставил на ней знак судьбы.

Моргон оперся о спинку стула и устало произнес:

— Я не могу использовать арфу, чтобы починить крышу Сногу Натту.

— Что-о?

— Я никогда не слышал, чтобы предназначение принесло какую-то пользу князю Хеда. Мне жаль, что Хьюриу женился не на той женщине, но это его дело. Она красивая, и он ее любит, так что я не понимаю, с чего бы тебе расстраиваться. Я сам ехал в Ануйн для того, чтобы жениться, а меня чуть не убили. Похоже, что кто-то хочет убить меня, но это их дело; я не хочу беспокоиться и пытаться выяснить почему. Я не глуп: если я начну задавать вопросы — даже если я задам всего один вопрос насчет этих трех звезд, — я начну игру в загадки и не думаю, что захочу ее закончить. Поэтому я знать ничего не хочу. Я хочу поехать домой, починить крышу Сногу Натту и лечь спать.

С минуту Астрин глядел на него, потом повернулся к Дету:

— Кто такой Сног Натт?

— Его свинопас.

Астрин протянул руку, дотронулся до лица Моргона:

— Ты чуть не умер в этих лесах, потому что эта четырехдневная скачка почти что доконала тебя. Я бы с радостью отвез тебя на Хед и залатал бы крышу твоему свинопасу, если бы считал, что ты можешь просто выйти из этого дома и остаться в живых. Я боюсь за твою жизнь даже в этой комнате, особенно теперь, когда ты нашел арфу, да еще — для полного удобства — прямо на глазах Эриэл. Дет, ты сам едва не расстался с жизнью из-за этих людей. Как считает Высший — кто они такие?

— Кроме того, что Высший спас жизнь и нам с Моргоном — по своим собственным причинам, — мне ничего не известно, он не сказал мне абсолютно ничего. Я сам должен был отыскать Моргона. Высший поступает так, как считает нужным, хотя для меня его поступки иной раз и неожиданны. — Дет поправил полено в огне и встал. Вокруг его губ собрались морщинки — тонкие и упругие. Он добавил: — Ты же знаешь, без его указаний я ничего не могу сделать. Я никоим образом не могу оскорбить короля Имриса, поскольку действую от имени Высшего.

— Знаю. Заметь: я даже не спросил тебя, веришь ты мне или нет. Но есть ли у тебя какие-то предложения?

Дет пристально посмотрел на Моргона:

— Полагаю, ты должен послать за королевским лекарем.

— Дет…

— Никто из нас ничего не может сделать, кроме того, чтобы сидеть и ждать. И наблюдать. В таком болезненном состоянии, в котором находится сейчас Моргон, его ни в коем случае нельзя оставлять одного. — Его обтянутое кожей, лишенное красок лицо смягчилось. Он встал. — Попрошу-ка я Рорка помочь нам. Он может мне не поверить, но он достаточно хорошо меня знает, а потому в любом случае придет нам на выручку.

Королевский врач, госпожа Анот, пожилая, всем своим видом внушающая доверие женщина с хрипловатым голосом, только раз взглянула на Моргона и, не обращая внимания на его возражения, дала ему какое-то снадобье, моментально погрузившее его в глубокий сон. Моргон проснулся спустя несколько часов с легкой головой, но в беспокойстве. Астрин, который оставался дежурить в комнате больного, уснул возле очага. Моргон с минуту смотрел на него, желая поговорить, потом решил не будить его и дать отдохнуть. Мысли его занимала арфа, которую он видел в зале, — он словно бы вновь слышал ее легкий, но удивительно богатый голос, ощущал под своими пальцами туго натянутые, в совершенстве настроенные струны. И тут он испытал непреодолимое желание как следует рассмотреть ее немедленно, когда ему никто не мешает.

Моргон встал с постели, закутался в меховое одеяло и неслышно вышел из комнаты. Коридор был совершенно пуст и безмолвен, только факелы, потрескивая, пылали над дверями закрытых покоев. Со странной уверенностью Моргон ощупью нашел путь вниз по лестнице, ведущей в большой зал.

Звезды на арфе, точно чьи-то глаза, мерцали в полумраке. Моргон дотронулся до нее, взял в руки, чувствуя ее необъяснимую легкость, которая не сочеталась с довольно внушительными размерами инструмента. Моргон тронул струну и от раздавшегося тут же сладкого одинокого звука улыбнулся. Затем его вдруг начал сотрясать приступ кашля, болезненно отдававшегося в раненом боку. Он опустил лицо в мех, чтобы приглушить рвавшиеся из горла звуки, и услышал за своей спиной встревоженный голос:

— Моргон!

Он выпрямился и быстро обернулся.

Бледная, усталая Эриэл спускалась по лестнице в сопровождении девушки с факелом. Моргон смотрел, как она идет к нему через громадный зал. Волосы ее были распущены, и сейчас она выглядела очень юной. Не скрывая любопытства, он тихо произнес:

— Астрин сказал, что ты умерла. Эриэл остановилась. Моргон не мог прочесть в ее глазах никакого выражения. Потом она бесстрастно ответила:

— Нет. Это ты умер.

Руки Моргона чуть поменяли положение на арфе. Где-то в глубине его сознания зазвучал сигнал тревоги, но он не захотел к нему прислушиваться и ответил, покачав головой:

— Еще нет. Кто ты? Мадир? Нет, она же умерла. И она не убивала птиц. Так ты Нун?

— Нун тоже умерла. — Эриэл смотрела на него не мигая, в глазах ее мерцали огоньки. — Ты недостаточно углубился в прошлое, Моргон, отправляйся так далеко, как только сможет выдержать твой мозг, к самой ранней загадке, какая была загадана, — а я еще старше ее.

Моргон перебрал в памяти все известные ему загадки, но это никуда его не привело. Он произнес недоверчиво:

— Тебя не существует в книгах Мастеров — и даже колдовские книги о тебе не упоминают. Так кто же ты?

— Мудрый человек может назвать своего врага по имени.

— Мудрый человек знает, что у него есть враги, — отозвался он с легкой горечью. — Так в чем же дело? В звездах? Может быть, тебе станет легче, если я скажу, что последнее из всех моих желаний — это бороться с тобой. Я всего-навсего хочу, чтобы меня оставили в покое и дали мне управлять Хедом.

— Тогда тебе не следовало покидать свою землю и заниматься загадками в Кэйтнарде. Мудрый человек знает свое собственное имя. Ты не знаешь моего имени, не знаешь и своего. Для меня лучше, если ты умрешь таким, как есть, в невежестве.

— Но почему? — спросил он растерянно. Эриэл сделала к нему еще шаг.

Стоявшая рядом с ней молодая служанка вдруг обратилась в громадного рыжебородого торговца со шрамом на щеке. Вместо факела он сжимал в руке меч из гибкого металла цвета золы. Моргон отступил и наткнулся на стену. Меч медленно, словно во сне, коснулся его горла. Лезвие обожгло Моргона, и он вздрогнул.

— Почему?! — выкрикнул он. — Объясните мне, по крайней мере, почему?

— Берегись загадок без ответа.

Эриэл отвела от него глаза и кивнула торговцу, который поднял меч для замаха.

Моргон зажмурился и возразил:

— Никогда нельзя недооценивать того, кто задает тебе загадки, — и ущипнул самую низкую струну.

Меч замер, так и не опустившись, и Моргон услышал крик — слабый, подобный тем, что издают птицы. И внезапно все вокруг превратилось в невообразимую какофонию звуков — старинные щиты, обрамляющие дальнюю стену, разразились гулким металлическим звоном, они дрожали, раскалывались на части, и осколки сыпались на пол. Моргон почувствовал, как неведомая сила отшвыривает его далеко в сторону, как он падает на пол, подобно одному из щитов, и только меховое одеяло не дает ему зазвенеть и загрохотать при падении, как сотням металлических осколков, что продолжали сыпаться со стен. Затем послышались чьи-то голоса, взбудораженные и неразборчивые.

Кто-то вцепился в его плечо:

— Моргон! Вставай! Ты можешь встать?

Моргон поднял голову. Полуодетый, с кинжалом у пояса, Рорк Умберский помогал ему подняться.

Сверху, с лестницы, на них смотрел Хьюриу, за его спиной стояла Эриэл. Король удивленно спрашивал:

— Что здесь происходит? Такие звуки, как будто тут поле битвы.

— Прости меня, — произнес Моргон. — Я расколол твои щиты.

— Да уж вижу. Как, во имя Алойла, тебе это удалось?

— А вот как.

Моргон снова ущипнул струну — кинжал на поясе Рорка и пики стражников, появившихся в дверях, с треском разлетелись на куски. Ошеломленный Хьюриу с шумом выдохнул:

— Арфа Ирта!

— Да, — согласился Моргон. — Я тоже так и подумал.

Он посмотрел на Эриэл — она все стояла за спиной у Хьюриу, прижав руки ко рту.

— Мне казалось… Мне приснилось, что ты стояла здесь, рядом со мной.

Она покачала головой:

— Нет, я была с Хьюриу.

Моргон кивнул:

— Значит, это был сон.

— У тебя кровь, — внезапно заметил Рорк. Он повернул Моргона к свету. — Откуда у тебя царапина на горле?

Моргон дотронулся до того места, на которое указывал Рорк, задрожал и неожиданно увидел над плечом Эриэл бескровное лицо Астрина.

Моргону снова дали лекарство, и он грезил о кораблях, швыряемых неистовыми ветрами в почерневшем море, о кораблях с пустыми палубами и изодранными в клочья парусами, о прекрасной черноволосой женщине, которая пыталась убить его, играя на нижней струне звездной арфы, и которая заплакала, когда он закричал на нее, об игре в загадки, нескончаемой и проходящей через все его сны, игре с человеком, лица которого он никак не мог увидеть и который загадывал загадку за загадкой и требовал ответов, но ни на одну из загадок не мог найти ответ сам. Откуда-то возник Сног Натт, терпеливо ждущий конца игры, — дождь капал ему на голову, но конца игры все не было. Но вот неизвестный игрок в загадки превратился в Тристан, и она велела Моргону идти домой. Он оказался на Хеде, шел в сумерках по мокрым полям, ощущая запах земли. Как раз когда он дошел до открытой двери в дом, он проснулся.

Комната с красивыми узорчатыми стенами из голубых и черных камней была наполнена серым светом раннего вечера. Кто-то, склонившись, чтобы поправить падающее полено, сидел возле очага. Моргон узнал тощую протянутую к огню руку, распущенные серебристые волосы.

— Дет, — позвал он.

Арфист встал. Его лицо выглядело усталым, однако голос звучал как всегда спокойно, не выдавая ни следа утомления.

— Как ты себя чувствуешь?

— Живым. — Моргон пошевелился и неохотно проговорил: — Дет, может, конечно, мне это и приснилось, но, думаю, жена Хьюриу пыталась меня убить.

Дет хранил молчание. В богатом темном одеянии с длинными рукавами он выглядел как кэйтнардский Мастер, осунувшийся от постоянных занятий. Он потер лицо и присел на краешек кровати.

— Расскажи мне все.

Моргон рассказал. Дождь, шум которого он то и дело слышал в своих снах, начал мягко постукивать по широким окнам. Закончив рассказ, Моргон еще несколько мгновений прислушивался к дождю, затем добавил:

— Не могу сообразить, кто она такая. Для нее нет места в сказках и загадках королевства… Точно так же три звезды не имеют там своего места. Я не могу обвинить ее: у меня нет доказательств, и она будет только смотреть на меня своим застенчивым взглядом, не понимая, о чем это я толкую. Так что, я считаю, мне нужно скорее уехать отсюда.

— Моргон, ты два дня пролежал больной. Предположим, у тебя хватит сил выйти из этой комнаты — куда ты направишься?

У Моргона дернулись уголки губ.

— Я собираюсь поехать домой. Мудрый человек не пытается разворошить гнездо шершней, чтобы посмотреть, что это там жужжит. Я оставил Хед без землеуправителя на шесть недель; я хочу снова увидеть Элиарда и Тристан. Я ответствен перед Высшим за то имя, с которым родился на Хеде, а не за то никому не известное предназначение, которое, кажется, имею за его пределами.

Он ненадолго замолчал. Дождь усилился и громко забарабанил по стеклам. Взгляд Моргона устремился в окно.

— Я любопытен, — признал он. — Но у меня хватает здравого смысла выйти из этой игры в загадки. Пусть Высший в нее играет.

— Высший — не тот, кого можно вызвать.

— Это его владения; я не отвечаю за военные игры в Имрисе.

— Будешь вынужден отвечать, если звезды на твоем лице приведут эти силы в движение.

Моргон посмотрел на Дета. Губы арфиста сжались, он беспокойно отвернулся, поморгал глазами, лицо его казалось очень усталым.

— Отдыхай, — мягко сказал Дет. — Когда ты достаточно поправишься и тебе захочется вернуться на Хед, я поеду с тобой — в случае, если Высший не даст мне других распоряжений. Если ты потеряешься между Хедом и Имрисом, мне придется опять искать тебя.

— Спасибо. Я только не понимаю, почему Высший оставил тебя в неведении о том, где я был. Ты его спрашивал?

— Я арфист, а не волшебник, я не могу долететь своим сознанием отсюда до горы Эрленстар. Он входит в мое сознание по собственному желанию — я же в его ум проникнуть не могу.

— Ну он ведь знал, что ты искал меня. Почему же он тебе не помог?

— Могу только догадываться. Сознание Высшего — великое сплетение сознаний всех тех, кто обитает в его владениях. Он сам сплетает и расплетает концы, ведет нить вперед и назад, от действия к действию, чтобы создать нужный узор, — вот почему об его отношении к событиям догадаться никогда невозможно. Пять лет тому назад Хьюриу Имрисский женился и Астрин Имрисский покинул Кэруэддин, унося с собой это событие, как тяжелый камень. Возможно, Высший использовал тебя, чтобы вернуть Астрина обратно в Кэруэддин, чтобы он предстал перед Хьюриу.

— Если это правда, так ему известно, кто она такая. — Моргон замолчал, подумал, затем продолжил: — Нет. Он мог бы действовать, как только Хьюриу женился, так было бы проще. Ее дети станут земленаследниками. Будь она настолько могущественна, насколько беззаконна, тогда Высший, безусловно, стал бы действовать. Астрин, должно быть, не прав. Мне, наверное, той ночью пригрезилось. И все же… — Моргон покачал головой. — Не знаю. Я рад, что все это меня не касается.

Королевский врач навестила Моргона, категорически запретила ему вставать и вечером дала горячую опьяняющую микстуру из вина и трав, которая погрузила его в сон без сновидений. Моргон проснулся только однажды, в середине ночи, и обнаружил, что Рорк Умберский читает при свете очага. Глаза Моргона закрылись, и он снова уснул.

На следующий день Хьюриу и Эриэл пришли навестить больного. Астрин, сменивший Рорка, стоял у широких окон, глядя на город; Моргон заметил, как глаза короля и его земленаследника на миг встретились — равнодушно и невыразительно. Затем Хьюриу придвинул к кровати стул, сел и устало произнес:

— Моргон, Анот велела мне не тревожить тебя, но мне приходится. Мэрок Тор начал осаду Меремонта; через два дня я уезжаю с военными силами Руна, Кэруэддина и Умбера, чтобы сразиться с ним. Я слышал, что на берегах Меремонта снаряжен военный флот, готовый отплыть в Кэруэддин, если Меремонт падет. Если этим кораблям удастся достичь Кэруэддина, ты можешь застрять здесь до бесконечности. Ради твоей безопасности, я думаю, тебе нужно переправиться на север, в дом Высокого Владетеля Марчера.

С мгновение Моргон не отвечал. Потом медленно проговорил:

— Хьюриу, я благодарен тебе за заботу обо мне и за твою доброту. Но мне бы лучше не удаляться еще дальше от Хеда. Можешь ли ты дать мне корабль и отправить меня домой?

Потемневшее, озабоченное лицо немного прояснилось.

— Могу. Но я думал, что ты не захочешь ехать домой морем. Я могу снарядить для тебя мой личный торговый корабль под охраной. Уж своих-то купцов я хорошо знаю, я плавал с ними много раз.

— Куда же ты плавал?

— В Ануйн, Кэйтнард, даже в Краал… — От этих воспоминаний король улыбнулся. — Я тогда был молодым, и мой отец еще был жив. Астрин уехал учиться в Кэйтнард, а я предпочел узнать о мире за пределами своей страны иным путем. Мне понравилось путешествовать, но после того, как я принял землеправление, я редко покидал Имрис.

— Это тогда ты встречался с моим отцом? Во время одного из твоих путешествий? Хьюриу покачал головой:

— Я встречался с твоими родителями прошлой весной, когда мы с Эриэл ездили в Кэйтнард.

— Прошлой весной? Так ты видел их тогда? Я и знать не знал…

— Откуда же тебе было знать, — тихо вставила Эриэл, и Астрин, стоявший у окна, повернулся. Ее мягкие брови изогнулись, выражая легкое беспокойство, но она продолжила: — Мы повстречались, когда… Когда Хьюриу случайно наткнулся на твою мать, Спринг, на людной улице и разбил стеклянную вазу, которую она несла. Она заплакала. А твой отец пытался ее успокоить, и все мы пытались, но она уж очень расстроилась. Постепенно мы разговорились, сообщили друг другу наши имена, и твой отец начал рассказывать нам о тебе, о том, как ты поступил в училище. Он очень гордился тобой. И разумеется, твоя мать, успокоившись, приняла участие в разговоре: ведь речь шла о ее ребенке. — Эриэл улыбнулась при воспоминании о той встрече, потом ее брови снова сошлись. Она отвела взор от Моргона. — Мы все вместе поужинали — просидели до глубокой ночи. Твоя мама… у меня… у меня был ребенок, который умер за несколько месяцев до того, и я ни с кем не могла о нем говорить до того самого вечера. Так что, когда мы вернулись в Кэруэддин и услышали, что с ними случилось, я почувствовала… я очень горевала.

Моргон, раскрыв рот, наблюдал за Эриэл. На миг он взглянул на Астрина, но в его бесцветных глазах невозможно было прочитать ровным счетом ничего. Хьюриу дотронулся до руки жены и ласково обратился к больному:

— Моргон, твой отец тогда сказал кое-что, и этой ночью я неожиданно об этом вспомнил. Он сказал, что купил для тебя арфу, очень красивую, хоть и странную на вид, но он считал, что она тебе понравится. Он заплатил за нее какому-то бродячему торговцу из Лунголда сущие гроши, потому что якобы, как сказал торговец, она была проклята и на ней нельзя было играть. Твой отец заявил, что ни один разумный человек не верит в проклятия. Я спросил его, как же ты будешь на ней играть, раз она не звучит. А он только улыбнулся и сказал, что ты сможешь и что он в этом уверен. Он не показывал мне эту арфу, потому что она была уже среди его вещей на корабле. А прошлой ночью я понял: ведь твой отец знал, что ты сумеешь играть на этой арфе, потому что на ней такие же звезды, как у тебя на лице.

Моргон попытался заговорить, но голос не подчинялся ему. Внезапно он нетвердо поднялся с постели, постоял, уставившись на огонь, забыв обо всем, кроме одной ужасающей мысли: «Так вот, значит, что тогда случилось… Кто-то увидел эти звезды на арфе и вознамерился их уничтожить, посреди моря команда вдруг исчезла, оставив их одних, беспомощных, а корабль начал разламываться на части, а они не знали, не понимали почему. Так вот как они умерли… Не есть ли это…»

Моргон резко повернулся, увидел возле огня бутылку с вином, чаши из стекла и золота и яростным движением смахнул все со стола. Разбитые черепки, облитые красным вином, раскиданные по каменному полу, отрезвили его. Лицо Моргона стало бескровным, и он произнес:

— Сожалею… Я не хотел… Я все разбиваю…

Хьюриу поднялся. Он крепко взял Моргона за плечи, голос его сначала звучал как будто издалека, потом постепенно, словно приближаясь, стал звучным и ясным:

— Мне следовало подумать… Я должен был подумать. Ложись-ка, пока окончательно не загубил свое здоровье. Я пришлю Анот.

Моргон, едва ли слыша, как они уходят, закрыл руками лицо и почувствовал, как слезы жгут ему глаза, жгут, словно морская вода. Спустя некоторое время он забылся сном.

Проснулся Моргон от голосов Астрина и Хьюриу. Они говорили о чем-то — напряженно и нервно, тщетно пытаясь при этом не разбудить спящего Моргона. Однако приглушенный гнев в голосе короля ворвался в его сон, как холодный ветер.

— Ты думаешь, я совсем безмозглый, Астрин? Мне не нужно спрашивать, где найти тебя, или Рорка, или даже арфиста Высшего — даже если вы вдруг понадобитесь среди ночи. Чем занимается Дет — это дело Высшего, но, если бы ты и Рорк так же много времени проводили, занимаясь насущными проблемами, сколько вы тратите, выбиваясь из сил и дежуря здесь, охраняя Моргона от призрачной опасности, я был бы спокойнее за судьбу Кэруэддина.

В ответ прозвучал холодный и сдержанный голос Астрина:

— Помимо той женщины, на которой ты женился, в этой стране хватает опасностей, и отнюдь не призрачных. Любой может сюда явиться с таким знакомым лицом, что никто из нас и не подумает, кто может под ним оказаться…

— Что же ты от меня хочешь? Чтобы я не доверял никому — ни мужчине, ни женщине — никому в своем собственном доме? Я видел, как ты на нее смотришь, как ты с ней говоришь. Что это значит? Ты что, настолько ревнуешь к ее нерожденным детям? Ты так сильно хочешь получить землеправление? Эти слухи до меня тоже дошли, но я никогда до сих пор в них не верил.

Астрин в упор глядел на него, молча и не двигаясь, его лишенное красок лицо походило на маску. Потом в этой маске что-то нарушилось, Астрин отвернулся и шепнул:

— Нам с тобой не понять друг друга. Я возвращаюсь на Равнину Ветров. Три дня тому назад эта женщина едва не убила князя Хеда у тебя в зале. Я не останусь тут наблюдать, как ей это наконец удастся. Следи за ней сам — ведь это ты женился на ней.

Он встал и вышел, Хьюриу замер у огня, молча глядя ему вслед. Моргон впервые заметил в глазах короля намек на неуверенность, когда тот последовал за братом.

Неразрешимый спор, безнадежные расспросы, тяжелые черные мысли о смерти родителей теснились в голове Моргона, мучая его, словно опухоль. Он попытался встать, застонал и снова провалился в полусон. В очередной раз он проснулся, когда дверь в его комнату снова раскрылась. К кровати подошел Астрин.

Моргон пожаловался ему хриплым голосом:

— Мне все снится эта ваза, которую я разбил; фигурки на ней двигаются в каком-то странном порядке. Это загадка, к которой я, кажется, вот-вот найду ответ — и тут он от меня ускользает, а с ним ускользают ответы на все на свете загадки. Зачем ты здесь? Я понял бы тебя, если бы ты уехал.

Астрин не ответил. Вместо этого он короткими и методичными движениями собрал с постели Моргона все меха, сложил их и изо всей силы прижал к лицу Моргона.

Крик удивления, вырвавшийся из горла князя Хеда, утонул в меховом кляпе. Тяжесть одеял, выделанных шкур, пледов окутала его, лишила возможности дышать. Он пытался бороться, силился встать с кровати, но кровь бросилась ему в голову, запела в ушах, и он погрузился в громадный водоворот тьмы…

Когда Моргон очнулся, он стоял на коленях на полу, хватал ртом воздух, всхлипывал, и при каждом вдохе и выдохе внутри его что-то грохотало, словно мелкие камешки. Рядом с очагом оказался Хьюриу, он вцепился в Астрина и прижал его к стене, а меч Рорка Умберского, точно язык пламени, касался его груди.

Моргон с усилием заставил себя подняться. Хьюриу и Рорк с ужасом разглядывали онемевшего Астрина. Рорк прошептал со свистом, как будто у него не хватало дыхания на нормальную речь:

— Я не верю. Не верю…

Моргон заметил какое-то движение на пороге. Он попытался заговорить, но голос ему не повиновался, и Моргон сумел издать только сдавленный хрип. Все находящиеся в комнате непонимающе взглянули на него.

— Хьюриу.

Король резко обернулся. В дверях стоял Астрин. С секунду ни он, ни Хьюриу не двигались. Затем глаза Хьюриу потемнели, и он сказал, словно предостерегая:

— Будь осторожнее. У меня нет твоего дара видения. Если я тебя с кем-то перепутаю, я никогда этого не пойму. Рорк резким голосом позвал:

— Хьюриу!

Силуэт человека, к груди которого был приставлен меч Рорка, таял на глазах. Точно дым, проплыл он мимо них и неожиданно исчез. Но вместо него в комнате появилась, словно соткавшись из воздуха, белая птица — появилась и кинулась на Астрина.

Он замахал руками, птица ударила его клювом в лицо. Они закричали вместе — Астрин и птица; Астрин упал, зажимая ладонями глаза. Моргон первым оказался рядом с ним, схватил его голову, повернул к себе и увидел, как между сомкнутыми пальцами, закрывающими глаза, сочится кровь.

Позади них раздался грохот разбившегося оконного стекла, и в комнату со стоном ворвался ветер. Птица, словно услышав чей-то призыв, вылетела в окно.

Хьюриу подбежал к Астрину. Что-то шепча, нежно и бессвязно, от оторвал пальцы Астрина от его лица, глубоко вздохнул и приказал побледневшему пажу, который, не спуская с них глаз, стоял в коридоре:

— Приведи Анот.

Астрин, с закрытыми глазами, объяснил дрожащим голосом:

— Я действительно собирался уехать, но не смог. Тогда я решил вернуться в комнату Моргона, чтобы посмотреть, здесь ли вы все еще, и, когда проходил через зал, увидел… Увидел, как я сам вхожу в комнату — перед самим собой. Так что мне пришлось проделать нечто такое, чего я никогда не смог бы прежде. Я послал к вам зов сквозь камни, прямо в ваш мозг, я послал, впервые в жизни, чародейский зов. Сделать это было очень трудно, но вам нужно было доказательство.

— Я понимаю. Лежи тихо… — Король умолк и после продолжительной паузы добавил: — Так давно это было… Эта белая птица…

Король снова замолчал, став на колени и склонившись над Астрином. Внезапно он вскочил на ноги, Рорк схватил его за плечо:

— Хьюриу…

Король оттолкнул его и зашагал по пустому длинному коридору. Моргон закрыл глаза.

Пришла госпожа Анот, мрачная и запыхавшаяся, чтобы наложить повязку на глаза Астрина. Рорк помог ему встать. Моргон подошел к окну, потрогал разбитое стекло. И увидел далеко за Кэруэддином разрушенный город на Равнине Королевских Уст, разбросанные камни, точно кости какого-то гигантского безымянного человеческого существа.

Моргон оделся, спустился в большой зал. Отблеск каминного огня слабо мерцал в звездах, на поверхности арфы. Моргон взял инструмент, перекинул через плечо украшенную самоцветами перевязь. Услышав позади чьи-то шаги, он обернулся и увидел арфиста Высшего. Он подошел и тронул звезды.

— Я был там, — сказал он тихим голосом, — я был там, когда Ирт мастерил эту арфу. Я слышал самую первую песню, которую на ней сыграли…

Арфист положил руку на плечо Моргона.

— Я хочу уехать, — сказал Моргон.

— Попрошу короля предоставить в твое распоряжение корабль и охрану. Если будешь осторожен, то все будет в порядке. Ты уже достаточно здоров, чтобы доехать до Хеда.

— Я не собираюсь на Хед. Я поеду на гору Эрленстар. — Моргон опустил голову и посмотрел на звезды, которые казались ему сейчас отражением собственного лица. — Я могу не обращать внимания на угрозу моей жизни. Могу не давать воли своему любопытству. Могу отгонять от себя мысль, что я сам себя не знаю. Но я не могу смириться с тем, что звезды на моем лице способны принести смерть моим близким. Так что я собираюсь на гору Эрленстар, чтобы спросить Высшего, что это значит.

Арфист молчал; Моргон не мог понять выражение его лица.

— Ты едешь морем?

— Нет, поскольку я хочу добраться туда живым.

— Сейчас уже осень. Поздновато для путешествия на север. Путь будет долгий и опасный. Еще много месяцев ты будешь вдали от Хеда.

— Ты что, пытаешься меня отговорить? Рука арфиста сдавила плечо Моргона.

— Я три года не был на горе Эрленстар, не видел Высшего, поэтому я бы хотел направиться домой. Можно мне сопровождать тебя?

Моргон наклонил голову, потрогал арфу, и струны зазвучали нежно, слегка запинаясь, как будто он нащупывал начало какой-то великой песни.

— Буду рад. Но ты не будешь бояться путешествовать с человеком, отмеченным смертью?

— Если этот человек берет с собой инструмент арфиста из Лунголда, я ничего не боюсь.

Они вышли на рассвете следующего утра, так тихо, что только Хьюриу да Астрин знали об их уходе. Они проскакали верхом по Равнине Королевских Уст, длинные утренние тени неслись вслед за всадниками. Чайка, кружащая в холодном воздухе, один раз прокричала над ними, точно делая вызов; потом замахала крыльями и полетела сквозь яркое чистое утро к югу, над линией стройных военных кораблей с голубыми парусами, идущих при слабом отливе Тола в море.

5

Они не спеша продвигались через Имрис, избегая больших домов имрисских владетелей, находя ночлег после неутомительной дороги в маленьких деревушках, вольготно расположившихся среди широких полей или на изгибах реки. Дет платил за ночлег игрой на арфе. Прихлебывая горячий суп, который варили для него женщины, Моргон наблюдал, как усталые земледельцы и их дети собирались на звуки прекрасной игры Дета на арфе и его глубокого мелодичного голоса.

Без малейшего труда Дет пел своим слушателям любые песни и баллады — все, о чем они просили. Время от времени кто-нибудь приносил свою собственную арфу, на которой играли целые поколения в семье, и исполнял на ней любопытную балладу или вариацию песни, которую Дет умудрялся в точности повторять, прослушав ее всего один раз. Моргон, глядя на лицо без признаков возраста, склонившееся над отполированной дубовой арфой, восхищался талантом и памятью музыканта.

В полях среди скал и низких пограничных холмов Марчера, где деревни и отдельные хозяйства были редкими на неплодородной земле, они впервые ночевали под открытым небом.

Путешественники остановились на берегу студеного ручья под тремя дубами. Вечернее солнце выглядывало из-за красных гор и окрашивало траву на холмах золотом. Моргон, который разжег небольшой костерок, встал во весь рост и огляделся. Необработанная неровная земля поднималась к старым, усталым холмам, которые напоминали спящих людей. Моргон с удивлением сказал:

— Никогда я не видел такого безлюдного пейзажа.

Дет, разворачивая узелки с хлебом, сыром, вином, яблоками и орехами, собранными им в дорогу одним из деревенских жителей, улыбнулся:

— Подожди, пока мы не дойдем до Исигского перевала. Тут еще ничего.

— Какая большая страна. Если бы я так долго шел прямо и прямо через Хед, я бы уже неделю шагал по дну океана.

Моргон подложил в костер ветку, понаблюдал за тем, как огонь сжирает сухие листья. Тупая боль и усталость от лихорадки наконец отступили, на сердце стало легко, вернулось обычное для него любопытство, он наслаждался прохладным ветром и мягкими красками холмов. Дет подал ему мех с вином, и Моргон отпил большой глоток. Огонь, разгораясь, затрещал, и Моргон, охваченный воспоминаниями, медленно произнес:

— Надо бы мне написать Рэдерле.

Он не произносил ее имени с тех пор, как они оставили Кэйтнард. В памяти его рисовались непокорные огненные волосы, руки, сверкающие от золота и янтаря, янтарного же цвета глаза. Моргон подбросил в огонь сухих сучьев и ощутил на себе взгляд арфиста. Он сел, опираясь спиной о дерево, и снова потянулся за вином.

— И Элиарду. Торговцы, наверное, расскажут ему достаточно, чтобы он поседел от волнения, пока мое письмо до него дойдет. Если меня убьют в пути, он мне этого никогда не простит.

— Если мы обогнем Херун, ты, вероятно, не сможешь отправить письма до тех пор, пока мы не прибудем в Остерланд.

— Мне следовало подумать об этом раньше. — Моргон передал мех с вином арфисту и, отрезав себе ломоть сыра, снова уставился на огонь. — После смерти нашего отца мы стали так близки, что иной раз нам снятся одни и те же сны… Я был близок моему отцу как его земленаследник. Я чувствовал, что он умер. Не знал как, не знал почему и где, я только чувствовал в тот момент, что он умирает. И когда он умер, землевладение перешло ко мне. На мгновение я увидел каждый листик, каждое семечко, каждый корешок на Хеде… Я сам был этим листиком, сам был только что посаженным семечком… — Он наклонился, чтобы дотянуться до хлеба. — Не знаю, почему я об этом говорю. Ты, должно быть, слышал об этом сто раз.

— О переходе землевладения? Нет. Однако из того немногого, что я слышал, знаю, что передача в других странах проходит не так гладко. Мэтом из Ана рассказывал мне кое-что о различных обязательствах, которые требуют постоянного внимания землеправителей Ана, — обязательствах, накладываемых колдовскими книгами Мадир, обязательствах древних владетелей-бунтовщиков Хела, лежащих в могилах, и обязательствах Певена.

— Руд мне об этом рассказывал. Интересно, освободит ли Мэтом Певена теперь, когда корона у меня. Или, скорее, — добавил он с грустью в голосе, — теперь, когда корона Певена лежит на дне морском.

— Сомневаюсь. Королевские обязательства не так-то легко перечеркнуть. Так же как их обеты.

Моргон, отщипывая кусочки хлеба от ломтя, почувствовал, как его щеки загораются румянцем. Он посмотрел на арфиста и застенчиво произнес:

— Верю, что так. Но я никогда не стал бы просить Рэдерле стать моей женой, если бы для этого не было другой причины, кроме клятвы Мэтома. Я очень надеюсь, что небезразличен Рэдерле, но выбор за ней, а не за Мэтомом, а она может не захотеть жить на Хеде. Но если есть хоть какой-то шанс, я должен написать и сообщить, что через какое-то время приеду, если она захочет… ждать. — Он взял кусок хлеба с сыром и после некоторого раздумья спросил: — Как долго нам еще нужно добираться до горы Эрленстар?

— Если до наступления зимы мы дойдем до горы Исиг, на это уйдет у нас, вероятно, месяца полтора. Если же снег обгонит нас и выпадет на Исиг раньше, чем мы доберемся до него, то, вероятно, придется остаться там до весны.

— А не получилось бы быстрее, если бы мы обошли Херун с запада и поднялись по пустынным землям к Эрленстару, не проходя через перевал?

— С той стороны? Хм… Для этого надо хоть отчасти быть волком, чтобы выжить там в это время года. Я ходил тем путем всего несколько раз в жизни — но никогда не пробовал в конце года.

Моргон снова прислонился к дереву.

— Дня два тому назад, — сказал он, — я уже в который раз подумал, что, не будь тебя со мной, у меня не было бы ни малейшего представления, в каком направлении идти дальше. Ты так ходишь по этой земле, словно побывал здесь тысячу раз.

— Может, и тысячу. Я давно потерял счет.

Арфист подбросил в огонь сучьев, и жадное пламя отразилось в его спокойных глазах.

Солнце село, ветер гнал куда-то шуршащие сухие листья, они что-то шептали друг другу на никому не известном языке.

— Сколько лет ты состоишь на службе у Высшего? — спросил Моргон.

— Когда умер Тирунедет, я оставил Херун, и Высший призвал меня к горе Эрленстар.

— Шестьсот лет… А чем ты занимался до этого?

— Играл на арфе, путешествовал… — Дет замолчал, устремив глаза на огонь, потом нехотя добавил: — Я одно время учился в Кэйтнарде. Но преподавать не захотел, так что ушел оттуда после того, как получил Черную Степень.

Моргон, поднимавший ко рту мех с вином, опустил его, не выпив ни глотка.

— Я и понятия не имел, что ты Мастер. Так каково же было в таком случае твое имя? — Как только Моргон задал этот вопрос, ему снова стало неловко, и тогда он поспешно добавил: — Прости. Я забываю, что иные вещи, которые мне хочется узнать, меня не касаются.

— Моргон…

Арфист не договорил. Некоторое время они ели молча, потом Дет взял свою арфу и снял с нее чехол.

— Ты еще не пробовал поиграть на той, твоей, арфе?

Моргон улыбнулся:

— Нет, я боюсь.

— А ты попробуй.

Моргон осторожно вынул арфу из мягкого кожаного чехла, который подарил ему Хьюриу. На минуту он лишился дара речи от красоты сверкающего золотого узора, белых вырезанных из кости лун и отполированного до зеркального блеска дерева. Дет тронул на своем инструменте самую высокую струну. Моргон откликнулся на тонкий, поющий звук — его струна безошибочно попала в лад. Дет медленно пробежался пальцами по струнам своего инструмента, все ниже и ниже. Струны сверкали и пели, и Моргон находил ноту за нотой так, чтобы они звучали в тон. Только дважды звук слегка разнился, и каждый раз Дет начинал подстраивать свою арфу.

Когда рука Моргона передвинулась к самой низкой ноте, Дет сказал:

— Струны такого тона у меня нет.

Ветер утих. Огонь костра, яркий в наступившей темноте, освещал своды черных спутанных веток, осенявших путников.

— Как она может оставаться настроенной после того, как миновало столько лет, а ведь она даже побывала в море? — удивился Моргон.

— Ирт настраивал струны по своему голосу. Во всех владениях Высшего нет подобной арфы.

— И ни я, ни ты не можем на ней играть.

Взгляд Моргона переместился на арфу Дета, ее поверхность сияла в свете костра. Она не была украшена ни металлом, ни самоцветами, но все дерево было покрыто тонкой резьбой.

— Ты сам сделал свою арфу?

Дет, застигнутый врасплох, признался:

— Да.

Он провел рукой по резьбе, что-то в его лице неожиданно изменилось.

— Я смастерил ее, когда был молодым, по собственным чертежам, после того как долго играл на самых разных арфах. Я вырезал ее из имрисского дуба возле ночных костров, в далеких безлюдных местах, где до меня не доносился ни один человеческий голос, кроме моего собственного. Я вырезал на каждой планке деревья, цветы, птиц — всех, которых повидал за время скитаний. В Ане я три месяца подбирал для нее струны. Наконец я нашел то, что мне было нужно, но за эти струны мне пришлось отдать свою лошадь. Они были сняты со сломанной арфы Устина Думского, который умер от горя после того, как Аум был побежден. Струны этой арфы были настроены по его печали, а дерево ее раскололось, как сердце Устина. Я поставил эти струны на свою арфу, долго подбирая ноту за нотой. А потом я настроил их на мою радость.

Моргон потупился, и арфист уже не мог видеть лица своего спутника. Долгое время Моргон молчал. Дет ждал, то и дело поправляя сучья в костре, отчего в черное небо взлетали снопы ярких искр. Наконец Моргон поднял голову:

— Почему Ирт поместил на арфу эти звезды?

— Он сделал ее для тебя. Моргон возразил:

— Никто не мог знать обо мне. Никто.

— Возможно, — спокойно согласился Дет. — Но когда я увидел тебя на Хеде, я сразу подумал об этой арфе и звездах на ней и о звездах на твоем лице — они очень подходили друг к другу, составляя одновременно и загадку, и ответ на нее.

— Тогда кто… — неуверенно начал Моргон, но прервал себя на полуслове. — Я не могу делать вид, будто этих звезд не существует, — и не могу ничего понять. Но я ведь столько учился, я Мастер Загадок. Почему же я так ужасающе невежествен? Почему Ирт никогда не упоминал о звездах в своих произведениях? Что стоит за мной, выслеживая меня в темноте, и откуда оно появилось? Если благодаря этим сияющим звездам я могу оказывать влияние на судьбы могущественных людей, тогда почему чародеи ничего про эти звезды не знают? Я провел целую зиму в Кэйтнарде с Мастером Омом, ища упоминания о звездах в истории, поэзии, легендах, балладах и песнях всего Обитаемого Мира. Сам Ирт, описывая, как он делал эту арфу в Исиге, ни разу не упоминает о звездах. И все же мои родители погибли, Астрин скорее всего потеряет глаз, меня трижды чуть не убили — все из-за них. В этом так мало здравого смысла, что иногда мне кажется, будто я пытаюсь понять сон — разве что сон не бывает настолько смертельно опасным. Дет, я боюсь даже трогать их.

Дет бросил в огонь еще одну ветку, и вспышка высветила Моргона из темноты.

— Кем был Сол из Исига и почему он умер?

Моргон отвернулся:

— Сол был сыном Данана Исига. Однажды в подземельях горы Исиг его преследовали торговцы, которые хотели выкрасть у него бесценное сокровище. Он добрался до каменной двери в самой глубине подземелья, до двери, за которой лежали ужас и печаль еще более древние, чем сам Исиг. Он не мог заставить себя открыть эту дверь, которую ни разу не открывал ни один человек, — из страха узнать, что же может лежать там, за ней, в непроницаемой тьме. Враги застали его в момент нерешительности, и там он умер.

— А толкование?

— Повернись навстречу неизвестности, это лучше, чем повернуть назад, к смерти.

Моргон опять замолчал, пряча глаза, пальцы его пробегали по струнам, подбирая мелодию древней хедской баллады. Дет прислушался и узнал:

— «Песня о любви Жаворонка и Полета». Ты можешь ее спеть?

— Все пятнадцать куплетов. Но не могу же я играть на этой…

— Смотри. — Дет взял свою арфу. — Когда ты откроешь ум, руки и сердце тому, чтобы научиться чему-то, в тебе не останется места для страха.

Он показал Моргону аккорды и научил, как менять тональность на большой арфе. Они играли до поздней ночи, посылал в темноту звуки арф, точно птичьи песни.

Еще одну ночь они провели в Имрисе, потом пересекли древние холмы и повернули к востоку, огибая низкие горы, за которыми простирались равнины и скалистые пики Херуна. Снова начались осенние дожди, монотонные, непрекращающиеся, и путники молча ехали через пустынные земли, закутавшись в толстые плащи с капюшонами, защищая своими телами упрятанные в мягкую кожу арфы.

Они ночевали в горных пещерах, под сенью густых рощ, пламя их костров вяло трепетало на ветру и дожде. Если же дождя не было, Дет играл иногда песни, которых Моргон никогда не слышал, песни Исига, Херуна, Остерланда, придворные песни Высшего. Моргон пытался вторить игре арфы Дета на своем инструменте, звуки его отставали, спотыкались, а потом вдруг послушно шли за аккордами Дета, вторя им в лад, и голоса двух арф на некоторое время сливались, до тех пор пока Моргон снова не сбивался и, расстроенный, не прекращал играть. Дет только улыбался. И каким-то образом звуки их арф достигли ушей Моргол при дворе в центре Херуна.

Однажды они долго ехали по сырой скалистой местности и остановились, усталые, на ночлег поздно вечером. Когда дождь превратился в морось, а затем и вовсе прекратился, они развели костер, поели и расстелили сырые одеяла, чтобы лечь спать. Моргон то и дело просыпался, чтобы переменить позу и в который раз попробовать найти удобное положение на каменистой земле. В те минуты, когда ему все-таки удавалось заснуть, он видел во сне мили опустевшей земли, по которой неустанно барабанил дождь, и слышал сквозь барабанную дробь капель стук копыт. В очередной раз почувствовав под собой острый камень, он открыл глаза и в слабом оранжевом свете гаснущих углей увидел чье-то лицо, выхваченное из темноты. Острие копья неизвестного застыло над сердцем арфиста.

От ужаса во рту у Моргона пересохло, он схватил камень величиной с кулак и швырнул туда, в темноту, из которой появился незнакомец. Он услышал глухой стук, потом кто-то рядом непроизвольно охнул, и странное лицо исчезло. Дет вздрогнул и проснулся. Он сел, удивленно глядя на Моргона, но прежде, чем он успел сказать хоть слово, камень, пущенный с большой меткостью из темноты, попал Моргону в руку, вытянутую для очередного броска.

Чей-то голос раздраженно проворчал из темноты:

— Неужели мы должны, точно дети, бросаться друг в друга камнями?

Дет, явно узнав того, кому принадлежит этот голос, воскликнул:

— Лира!

Девочка четырнадцати или пятнадцати лет шагнула к их костру, положила рядом с собой легкое, отделанное серебром копье из ясеня и присела, чтобы помешать тлеющие угли, а когда пламя вспыхнуло, бросила в костер охапку сучьев.

Ее тяжелая свободная накидка цветом не отличалась от пламени, темные волосы были откинуты назад и забраны в толстую косу, которая вилась вокруг головы. Девочка выпрямилась, потирая ушибленную руку. Моргон сел. Ее глаза скользнули по его лицу. Она взяла копье и ткнула им в его сторону:

— Ну что, кончил буянить?

— Кто ты? — вопросом на вопрос ответил Моргон.

— Я Лиралутуйн, дочь Моргол из Херуна. А ты Моргон, князь Хеда. Нам велено привезти тебя к Моргол.

— Среди ночи? — спросил Моргон. — И кому это «нам»?

Лиралутуйн подняла руку, и к костру из темноты вышли молодые женщины в длинных ярких богатых одеждах, с копьями в руках. Наконечники копий, поблескивающие в свете разгоревшегося костра, образовали вокруг Моргона и Дета неровный сверкающий круг. Моргон мрачно посмотрел на незваных гостей, затем перевел вопросительный взгляд на Дета. Тот покачал головой:

— Нет. Если бы это была ловушка, устроенная Эриэл, ты был бы уже мертв.

— Я не знаю никакой Эриэл, — вставила Лира. Раздражения в ее голосе как и не бывало, он стал кротким и приветливым. — И это вовсе не ловушка. Это просьба.

— Странный у тебя способ выражать просьбы, — заметил Моргон. — Я счел бы для себя за честь посетить Моргол из Херуна, но не могу сейчас тратить на это время. Мы должны добраться до горы Исиг до того, как пойдет снег.

— Понятно. Хочешь поехать в нашу столицу так, как подобает правителю, или предпочитаешь ехать связанным, поперек седла, точно мешок с зерном?

Моргон уставился на девочку:

— Что это за приглашение? Если бы Моргол когда-нибудь приехала на Хед, уж ее бы так никогда не встречали…

— Камнями? Так ты первый на меня напал.

— Ты же стояла над Детом с копьем в руке! Должен я был тебя остановить, хотя бы для того, чтобы спросить — что все это значит?

— Тебе следовало бы знать, что я никогда не тронула бы арфиста Высшего. Пожалуйста, встань и оседлай свою лошадь.

Моргон демонстративно улегся на одеяло и сложил руки на груди.

— Посреди ночи не собираюсь ничего обсуждать, а тем более делать, — заявил он твердо. — Разве что повернусь на другой бок.

— Сейчас вовсе не середина ночи, — спокойно сказала Лира. — Уже почти рассвет.

Быстрым движением она подцепила арфу Моргона за перевязь. Он не успел поймать инструмент, и девочка, невозмутимо наклонив поднятое копье, дала арфе скользнуть ей на плечо.

— Моргол меня предупредила насчет этой арфы. Ты мог бы нам изломать наконечники копий, если бы подумал раньше. Теперь, раз уж ты все равно встал, седлай лошадь.

Моргон негодующе фыркнул, потом заметил нечто в чистом взгляде девушки — подавленную улыбку, едва ли не смущение. В этот момент Лира странным образом напомнила ему о Тристан. Сердиться он перестал, но снова уселся на голую землю и возразил:

— У меня нет времени ехать в Херун.

— Тогда тебя…

— А если ты повезешь меня связанного в Город Короны, то об этом до самой весны будут рассказывать торговцы, а я сначала пожалуюсь Моргол, а потом — Высшему.

Лира нетерпеливо дернула подбородком:

— Я избранная стражница Моргол, и я должна выполнить свои обязанности. Ты поедешь — так или иначе.

— Нет.

— Лира, нам необходимо добраться до Исига до того, как настанет зима, — рассудительно проговорил Дет. — У нас нет времени на визиты, какими бы приятными они ни были.

Лира почтительно склонила голову:

— Я и не собираюсь задерживать тебя. Я даже и будить-то тебя не хотела. Но Моргол требует к себе князя Хеда. Я обязана…

— Твои обязанности не должны препятствовать почтительному отношению к землеправителям.

— Почтительное отношение или не почтительное, — вмешался Моргон, — но я никуда не поеду. Зачем ты распинаешься перед ней? Скажи ей внятно и твердо, что нам некогда. Тебя она послушает. Она еще ребенок, а нам некогда играть в ребячьи игры.

Лира посмотрела на Моргена безмятежным взором:

— Никто из тех, кто меня знает, не называет меня ребенком. Я сказала, что ты поедешь — так или иначе. Моргол желает задать тебе несколько вопросов насчет звезд у тебя на лице к насчет твоей арфы. Она ее видела и прежде. Я бы и раньше тебе все объяснила, но ты… Я просто вышла из себя, когда ты швырнул в меня камень.

Моргон посмотрел на нее снизу вверх.

— Где? — только и спросил он. — Где она видела эту арфу?

— Она тебе сама расскажет. А еще есть загадка, которую она велела мне загадать тебе, когда мы проедем через горы и болота и перед нами покажется Город Короны. Она говорит, что в этой загадке таится твое имя.

Кровь отхлынула от лица Моргона.

— Я еду, — сказал он.

Они скакали от рассвета до заката за Лирой через перевал в низких древних горах безлюдной, поскольку она была очень неудобной и трудной, дорогой и на следующую ночь остановились передохнуть уже по другую сторону гор. Моргон сидел у костра, закутавшись в плащ, наблюдая за прохладным туманным дыханием болот, раскинувшихся перед ними. Дет, пальцы которого, кажется, не ощущали холода, наигрывал какую-то старинную песенку без слов, отвлекая Моргона от мрачных мыслей, пока он не сдался и, отбросив тягостные думы, не стал просто слушать музыку. Когда арфа умолкла, он спросил:

— Что это ты играл? Такая красивая мелодия! Дет улыбнулся:

— Я так и не придумал ей названия.

С минуту он сидел молча, затем потянулся к футляру арфы. Лира, беззвучно появившись у костра, умоляюще сказала:

— Поиграй еще. Все тебя слушают. Это же песня, которую ты сочинил для Моргол.

Моргон с удивлением посмотрел на арфиста, а Дет подтвердил:

— Да.

Пальцы его легко ходили по струнам, сплетая новую мелодию. Лира сняла с плеча арфу Моргона и поставила ее рядом с ним.

Я еще вчера собиралась вернуть ее тебе.

Она села, протянув руки к огню. Отсвет костра бросал на ее лицо глубокие тени, и Моргон не отводил от Лиры глаз.

— Ты что, всегда подкарауливаешь проезжих землеправителей на границах Херуна, чтобы заманить их к себе?

— Вовсе я тебя не заманивала, — негодующе возразила Лира. — Ты сам захотел поехать. И еще… — продолжала она, пока он, онемев от возмущения, хватал ртом воздух. — Обычно я провожаю торговцев через болота. Гости из других стран редки, и не все знают, что сначала нужно дождаться меня, и их засасывает трясина. Либо же — в лучшем случае — они просто сбиваются с пути. Кроме того, я защищаю Моргол, когда она путешествует за пределами Херуна, и выполняю любые другие обязанности, которые она мне поручает. Я хорошо умею обращаться с кинжалом, с луком и копьем. Последний, встреченный мною и недооценивший мою ловкость, мертв.

— Ты его убила?

— Пришлось. Он вознамерился ограбить купцов, которые находились под моей защитой, а когда я его предупредила, он не обратил на меня внимания, что было с его стороны не умно. Он пытался убить одного из торговцев, так что я просто прикончила его.

— Почему же Моргол позволяет тебе странствовать без сопровождающих, если с тобой случаются такие происшествия?

— Я состою в ее стражниках и уж всяко могу сама о себе позаботиться. А ты — почему ты бродишь невооруженный, точно ребенок, по владениям Высшего?

— У меня есть арфа, — напомнил Моргон, но Лира только покачала головой:

— Далеко не всегда она может тебе помочь. Во внешних землях есть и другие противники, не только я: дикие люди, которые нападают на торговцев вопреки королевским законам, изгнанники. Ты обязательно должен вооружиться.

— Я земледелец, а не воин.

— Во владениях Высшего нет ни одного человека, который тронул бы Дета. Но ты…

— Очень любезно с твоей стороны, но можешь обо мне не беспокоиться.

Брови Лиры взлетели. Она дружески сказала:

— Я только пытаюсь поделиться с тобой опытом. Без сомнения, Дет о тебе позаботится, если возникнет какая-то неприятность.

Голос Дета раздался на фоне звучащей арфы:

— Князь Хеда вполне способен защитить себя сам. Хед — это страна, известная своей мирной жизнью, что часто трудно понять посторонним.

— Князь Хеда, — напомнила Лира, — теперь больше не на Хеде.

Моргон посмотрел на нее через костер:

— Животное не меняет шкуру или свои инстинкты, если оно перешло с одних земель на другие.

Лира обдумала этот аргумент и возразила:

— Я могла бы научить тебя метать копье. Это просто и может оказаться для тебя полезным… Ты тогда метко попал в меня камнем.

— Вот и славно, значит, мое оружие — камень. Копьем я еще убью кого-нибудь.

— Так оно ведь для этого и предназначено.

Моргон вздохнул:

— А ты подумай об этом с точки зрения земледельца. Ты же не станешь выкапывать стебли с корнем еще до того, как пшеница поспеет? Или рубить дерево, полное зеленых, молодых груш? Так зачем же укорачивать жизнь человека, который занят своим делом?

— Груши, — упорствовала Лира, — не убивают торговцев.

— Дело не в этом. Если ты отнимешь у человека его жизнь, у него не останется ничего. Ты можешь лишить его земли, принадлежащей ему, его ранга, мыслей, имени; но если ты забираешь у него жизнь — у него не остается ничего. Даже надежды.

Лира тихо слушала его, отблески пламени сверкали в ее темных глазах.

— А если выбор встал между твоей жизнью и его — что бы ты выбрал?

— Свою жизнь, разумеется, — сказал Моргон, потом немного поразмышлял и моргнул. — Я думаю… Она выдохнула:

— Это неразумно.

Моргон невольно улыбнулся:

— Пожалуй. Но если я когда-нибудь кого-то убью, как я скажу об этом Элиарду? Или Гриму Окленду?

— Кто такой Элиард? Кто такой Грим Окленд?

— Грим — это мой управляющий. Элиард — родной брат, мой земленаследник.

— О, так у тебя есть брат? Я всегда хотела иметь брата. Но у меня никого нет, кроме двоюродных да стражи — это вроде родных сестер, вроде семьи. А у тебя есть сестра?

— Есть. Ее зовут Тристан.

— Какая она?

— Ну, чуть помоложе тебя. Такая же темноволосая. Вообще немного на тебя похожа, вот разве что она мне так не досаждает.

К его удивлению, Лира расхохоталась:

— А я досаждаю, да? Я хотела бы знать, когда ты перестанешь на меня злиться. — Одним быстрым, гибким движением Лира вскочила на ноги. — Наверное, Моргол тоже будет недовольна мной, но я обычно невежлива с теми, кто меня удивляет так, как удивил ты.

— Откуда же Моргол узнает?

— Уж она-то узнает. — Лира поклонилась. — Спасибо тебе за игру, Дет. Спокойной ночи. Выезжаем на рассвете.

Она вышла из круга света и растаяла в ночи так тихо, что ни Моргон, ни Дет не расслышали ни единого ее шага. Моргон достал свое скатанное одеяло.

Туман с болот подступил вплотную к костру, ночь была холодная, словно кончик ножа. Моргон подкинул в костер еще веток и лег рядом с тлеющими углями. Неожиданно пришедшая ему в голову мысль заставила его издать невеселый смешок:

— Был бы я искусен в умении владеть оружием, я мог бы сегодня утром метнуть в нее не камень, а копье. А она еще хочет меня чему-то научить…

На следующее утро Моргон увидел Херун, небольшую страну, окруженную кольцом гор. Херунская долина была наполнена рассветом, словно хрустальная чаша светлым вином. Пал утренний туман, и путникам, глядевшим сквозь него, скалистые пики, возвышавшиеся вокруг, казались любопытными лицами. Низкие, поросшие травой равнины, земля, чавкающая под копытами лошадей, искривленные ветрами деревья появлялись и исчезали в спиралях тумана. Лира то и дело останавливалась и ждала, пока из клубов тумана не показывался какой-то одной ей ведомый дорожный знак, я только потом продолжала путь.

Моргон, привыкший к тому, что земля под ногами всегда твердая, не обращал внимания на дорогу, пока Лира не предостерегла его:

— Это херунские болота. Город лежит по другую сторону от них. Тропинка через болота — дар от Моргол, о ней знают немногие. Поэтому, если тебе нужно въехать или выехать из Херуна, поезжай на север, через горы, а не этим путем. Многие из тех, кто слишком торопился, пропали здесь бесследно.

Моргон с внезапно пробудившимся интересом посмотрел на землю, по которой ступала его лошадь:

— Я рад, что ты мне об этом сказала.

Постепенно туманы исчезли, открыв трепетавшее над сырой зеленой равниной голубое небо без единого облачка. Небольшие деревушки тяготели к возвышенностям, примостившись у подножья одиноких скалистых пиков, разбросанных тут и там по равнине. Дорога белыми извилинами пересекала ее из конца в конец. Впереди показалось каменное строение — широкое полукружье красных камней, которые, словно часовые, окружали черный овальный дом. По мере того как путники приближались к зданию, их взорам открывалась текущая с северных гор река, разрезающая равнину голубой лентой и бегущая к центру каменных строений.

— Город Короны, — объявила Лира. — Иногда его еще называют Город Кругов.

Она остановила лошадь и замерла на месте. Стража выстроилась позади нее.

Моргон устремил взор на город:

— Я слышал о нем. Что такое семь кругов Херуна и кто их построил? Ру, четвертый Моргол, при строительстве этого дома задумал сделать по кругу для каждой из восьми загадок, решения которых он хотел отыскать. Ему удалось это сделать семь раз. Когда же Ру отправился в путешествие, чтобы найти ответ к восьмой загадке, он погиб. И никто не знает, что это за загадка.

— Моргол знает, — ответила Лира.

При звуке ее голоса Моргон оторвался от созерцания города. Он почувствовал, как что-то в глубине его души дрогнуло.

А Лира продолжала говорить:

— Загадка, которая убила Ру, это та самая, которую я задам тебе сейчас от имени Моргол: кто такой Звездоносец и что связанное он развяжет?

У Моргона перехватило дыхание. Он тряхнул головой, губы его раскрылись, чтобы произнести слово, но он не мог произнести ни звука. Потом он внезапно так заорал на Лиру, что та вздрогнула:

— Нет!

Он рывком развернул лошадь, ударил ее пятками в бока, и она поскакала вперед. Травянистая равнина расплывалась в его глазах в сплошное размытое пятно. Моргон низко пригнулся и гнал лошадь к краю болот, за которыми высились далекие силуэты гор. Он не слышал стука копыт позади, пока какое-то мелькание сбоку не заставило его бросить взгляд в сторону.

Моргон сразу же отвернулся и продолжал погонять лошадь, земля дрожала под ее копытами, но всадник на черном коне не отставал от него, словно тень, не замедляя и не ускоряя скачки. Внезапно Моргон почувствовал, что его лошадь сбилась с ноги и замедлила бег, и только тогда Дет, перегнувшись, схватил лошадь Моргона за уздечку и заставил остановиться.

Дыхание Дета было учащенным, он с трудом смог произнести его имя:

— Моргон…

Моргон вырвал уздечку из его рук, резко осадил свою лошадь назад и сказал дрожащим голосом:

— Я еду домой. Не хочу во все это впутываться. Я имею право выбора.

Дет сделал рукой успокоительный жест:

— Да. Ты имеешь право выбора. Но ты никогда не попадешь на Хед, если будешь вслепую скакать по херунским болотам. Если ты хочешь обратно на Хед, я тебя отведу. Но, Моргон, сначала немного подумай. Тебя же учили думать. Я могу провести тебя через болота, но что ты станешь делать потом? Проедешь через Имрис? Или морем из Остерланда?

— Обогну Имрис и поеду в Лунголд — по Торговой дороге в Кэйтнард… Переоденусь купцом.

— А если ты каким-нибудь чудом и доберешься до Хеда, что потом? Будешь жить безымянным на этом острове всю оставшуюся жизнь?

— Ты не понимаешь! — Глаза Моргона бегали, точно у загнанного зверя. — Моя жизнь продумана за меня еще до того, как я родился… Продумана кем-то… Кем-то, кто предвидел мои поступки еще до того, как я понимал, что именно я хочу сделать. Как мог Ирт предвидеть мое существование сотни лет назад и сделать для меня арфу? Кто предвидел мою жизнь две тысячи лет тому назад так, чтобы загадать загадку о ней, загадку, которая погубила Моргола Ру? Меня втянули в какую-то аферу, смысла которой я не вижу и которой не могу управлять… Дали мне имя, которое я не хочу носить… Я имею право выбора! Я был рожден, чтобы править Хедом, и там мое место… Там мое имя и мое место!

— Моргон, ты можешь видеть себя князем Хеда, но есть другие люди, которые ищут ответы на те же самые вопросы, какие задаешь и ты, и они дадут тебе это имя — Звездоносец, и не будет для них покоя, пока ты не умрешь. Никогда они не позволят тебе мирно жить на Хеде. Они последуют за тобой и туда. Откроешь ли ты двери Хеда для Эриэл? Для тех, кто убил твоих отца и мать и пытался убить тебя? Пощадят ли они твоих земледельцев, твоего беззубого свинопаса? Если ты сейчас вернешься на Хед, смерть будет скакать позади тебя, рядом с тобой, и ты обнаружишь, что она ждет тебя за раскрытой дверью твоего дома.

— Тогда я не поеду на Хед.

На лице Моргона отразилась внутренняя борьба, он отвернулся от Дета, чтобы скрыть свои чувства.

— Я поеду в Кэйтнард, получу Черную Степень и буду учить…

— Учить чему? Загадкам, в которых ты не видишь смысла и которые для тебя всего лишь старинные сказки, сочиненные в сумерках у камина?

— Неправда!

— А как насчет Астрина? Хьюриу? Они ведь тоже связаны с загадкой твоей жизни, они нуждаются в твоем ясновидении, в твоей храбрости…

— Нет их у меня! Только не для этого. Смерть я, по крайней мере, видел, я могу на нее смотреть и называть ее по имени, но эта… Эта тропа, которая сейчас вырастает передо мной, — я не могу даже видеть ее! Я не знаю, кто я такой, для чего я рожден. На Хеде у меня хотя бы имя есть!

Дет подъехал ближе и положил руку на плечо Моргона:

— Для тебя есть имя и за пределами Хеда. Моргон, ты, кажется, вообще забыл, зачем существуют загадки, и ведешь себя как Сол из Исига, пойманный страхом между смертью и дверью, которая была закрыта на протяжении многих тысяч лет. Если у тебя нет веры в себя самого, научись тогда верить в то, что ты называешь правдой. Ты знаешь, что нужно делать. У тебя может не быть храбрости, веры, желания это делать, но тебе нельзя повернуть назад. За спиной у тебя нет никакого ответа. Ты боишься того, чего не можешь называть. Значит, смотри на это и находи для этого имя. Повернись лицом вперед и учись. Делай то, что должно быть сделано.

Ветры неслись по равнине, пригибая траву, и казалось, что по ней катятся серебристые волны. Стража Моргол замерла в отдалении.

Пальцы Моргона до боли вцепились в уздечку, он медленно поднял голову и произнес:

— Это не твое дело, арфист Высшего, давать мне подобные советы. Или ты говоришь со мной как человек, который по праву может носить Черное одеяние Мастера? Мастера Загадок в Кэйтнарде никогда меня не называли Звездоносцем. Они и не подозревали, что такое имя вообще существует. И все же ты его принимаешь, как будто бы только этого и ждал. С чего ты взял, что у меня есть надежда? Что ты такого видишь во мне, чего никто, кроме тебя, не видит?

Арфист неожиданно отвернулся от Моргона и не отвечал.

Моргон повысил голос:

— Я спрашиваю тебя вот о чем: кто был Ингрис из Остерланда и почему он умер?

Рука Дета дрогнула на плече Моргона. Лицо его приняло странное выражение, и через мгновение он ответил:

— Ингрис из Остерланда рассердил Хара, остерландского короля, когда тот однажды ночью появился у двери Ингриса в облике старика, а Ингрис отказался его впустить. Поэтому король-волк проклял его и предрек, что, если следующий незнакомец, который подойдет к двери Ингриса, не назовет своего имени, Ингрис умрет. И первый же незнакомец, который пришел после Хара, был… некто арфист. Этот арфист делал для Ингриса все, о чем тот просил: он пел песни, рассказывал истории, давал поиграть на своей арфе, поведал о своих скитаниях — все, но только имени своего не называл, сколько ни спрашивал его Ингрис. Он умолял, отчаянно умолял арфиста назвать себя. Но каждый раз, когда Ингрис спрашивал его об имени, арфист отвечал лишь одним словом, и слово это, насколько Ингрис мог расслышать, было — Смерть. И вот от страха перед Харом и от отчаяния из-за проклятия сердце его остановилось — и он умер.

Дет замолчал. По мере того как Моргон слушал, его лицо становилось все спокойнее, и наконец он сказал дрогнувшим голосом:

— Никогда я не думал… Ты же мог назвать Ингрису свое имя. Свое настоящее имя. Толкование такое: давай то, что просят у тебя другие, цена этого — жизнь.

— Моргон, было кое-что, чего я не мог дать Ингрису, и есть кое-что, чего я не могу дать сейчас тебе. Но клянусь: если ты закончишь это тяжелое путешествие к горе Эрленстар, я дам тебе все, что ты у меня попросишь. Я отдам тебе свою жизнь.

— Почему? — прошептал Моргон.

— Потому что ты носишь эти три звезды.

Моргон погрузился в молчание. Потом слегка тряхнул головой:

— У меня никогда не будет права просить тебя об этом.

— Это будет мой выбор. Подумал ли ты о том, что толкование относится и к тебе? Ты должен давать то, что другие у тебя требуют.

— А если я не могу?

— Тогда, подобно Имрису, ты умрешь.

Моргон опустил глаза. Он сидел в седле неподвижно, только ветер пел вокруг, словно струны арфы. Наконец Моргон тронул поводья, повернул лошадь и медленно поехал к стражницам, в молчании встретившим его возвращение. Затем они все продолжили путь к Городу Кругов.

6

Моргол из Херуна встретила их у своего порога. Она была высока ростом, ее закинутые за спину иссиня-черные волосы ниспадали на свободное одеяние из ткани цвета зеленых листьев. Ее странный дом из черного камня по форме действительно был похож на овал. Рядом с домом протекала река, и вода ее била из фонтанов в тенистом дворе, образуя небольшие пруды, в которых красными, зелеными и золотыми огоньками сверкали рыбки. Когда Дет спешился, Моргол подошла к нему и с улыбкой встала рядом. Глаза ее сияли.

— Я не собиралась тревожить тебя, — сказала Моргол. — Надеюсь, ты не очень сердишься.

Арфист улыбнулся ей в ответ. В его голосе зазвучали нотки, которых Моргон никогда прежде не слышал:

— Эл, ты же знала: вслед за князем Хеда я бы отправился куда угодно.

— Ну откуда же мне было это знать? У тебя всегда свой собственный путь. Но я рада, что тебе захотелось приехать сюда. Я мечтаю послушать твою игру.

Вместе с арфистом она приблизилась к Моргону. Моргол посмотрела на князя Хеда странным, обволакивающим взглядом и протянула ему руку:

— Я Элриародан, Моргол Херуна. Можешь называть меня Эл. Я очень рада твоему приезду.

Моргон поклонился ей, осознав внезапно, что стоит перед Эл и своей перепачканной дорожной одежде, растрепанный и грязный.

— Ты не дала мне выбора.

— Верно, — мягко согласилась она. — Не дала. Ты выглядишь очень усталым. Я почему-то считала, что ты старше, не то я подождала бы, чтобы сообщить тебе эту загадку самой, и не пугала бы тебя так. — Она повернулась, чтобы поздороваться с Лирой: — Спасибо, что привела ко мне князя Хеда. Но неужели так необходимо было швырять в него камнем?

При виде изумления Моргона в глазах Лиры мелькнула улыбка. Она серьезно объяснила:

— Мама, князь Хеда первый бросил в меня камень, вот я и вышла из себя. И еще — я говорила с ним… Ну, недостаточно дипломатично. Не думаю, что он на меня до сих пор сердится. Он, кажется, вовсе не воин.

— Нет, не воин, — согласилась Эл. — Но он очень меток, и, если бы он был вооружен, ты была бы уже мертва, что мне бы вовсе не понравилось. Люди Хеда не хватаются чуть что за оружие, что является, безусловно, похвальной сдержанностью. Было, вероятно, неумно являться на место их ночлега ночью, в темноте. Но ты привела их сюда невредимыми, и за это я тебя благодарю. Теперь поешь, дитя мое, и поспи.

Лира оставила их, а Моргол взяла Дета под локоть:

— Она выросла с тех пор, как ты с ней виделся в последний раз. Ты давно не посещал Херун. Входите же.

Эл ввела их в дом через деревянные двери, отделанные серебром. Внутри сводчатые коридоры петляли, кажется, без всякого плана из одной комнаты в другую; комнаты, обитые старинными гобеленами, уставленные неизвестными Моргону растениями, с мебелью из ценных пород деревьев, следовали одна за другой и казались не жилыми помещениями, а шкатулками с драгоценностями. Наконец Моргол остановилась в комнате, увешанной и устеленной коврами оранжевых и золотых тонов, и предложила гостям отдохнуть на неимоверно громадных диванах с множеством подушек. Затем она оставила их.

Моргон, раскинувшись на мягком ложе, застеленном покрывалом из овечьих шкур, закрыл глаза и, еле шевеля языком от усталости, сказал:

— Не помню, когда же я в последний раз ложился в кровать… Она что, и в мысли проникает?

— У Моргол есть дар ясновидения. Херун — маленькая, очень богатая страна. Морголы развили в себе этот дар еще с эпохи Заселения, когда армия Имриса напала с севера на Херун, зная о богатых местных рудниках. Херун окружен горами, здешние Морголы научились видеть сквозь них. Я думал, ты об это знаешь.

— Я не знал, что у них это так здорово получается. Она меня просто поразила.

Сказав это, Моргон уснул и даже не слышал, как некоторое время спустя явились слуги с их вещами и с подносами, полными изыcканных яств и вин.

Он проснулся через несколько часов и обнаружил, что Дет исчез. Моргон умылся и оделся в светлые одежды из оранжевой и золотистой ткани, которые прислала для него Моргол. Она подарила ему еще и кинжал из молочно-белого металла, в костяных ножнах, который он, впрочем, оставил лежать на месте.

Слуга провел его в обширное помещение с белыми стенами. Стражницы в ярких одеждах весело болтали друг с другом, сидя на подушках вокруг очага за низкими столиками, на которых стояли подносы с дымящейся едой. Дет, Лира и Моргол сидели за столом из белого отполированного камня, перед ними сверкали аметистом серебряные чаши и блюда. Моргол, одетая в серебряное платье, с аккуратно причесанными волосами, собранными в косы, улыбаясь, поманила Моргона к себе. Лира подвинулась, чтобы освободить для него место рядом с собой. Она положила ему на тарелку горячего пряного мяса, грибов и овощей, сыра, налила вина в серебряный бокал. Дет тихонько наигрывал на своей арфе. Моргон услышал, как он исполнил фразу из песни, которую когда-то сочинил для Моргол.

Эл посмотрела на Дета, как будто бы он назвал ее по имени, улыбнулась и сказала:

— Ты сегодня уже достаточно долго играл мне. Сядь же рядом со мной и поешь.

Дет положил инструмент и присоединился к Моргол. Он был одет в серебристо-белый наряд, схожий цветом с его волосами; на груди его висела цепочка из золота, украшенная крошечными огненно-белыми камнями.

Наблюдая за тем, как Моргол накладывает арфисту еду и наливает в бокал вино, Моргон внезапно догадался об их близости. Он настолько увлекся своими наблюдениями, что совсем забыл о том, где он и зачем, однако Лира напомнила:

— Твоя еда стынет. Так, значит, он тебе ничего не сказал?

— Что? Нет. — Моргон принялся за грибы. — По крайней мере словами. Я начал догадываться по этой песне. Не знаю, почему я удивился. Теперь понятно, почему он позволил тебе тащить нас в Херун.

Лира кивнула:

— Он хотел сюда, но выбор был, конечно, твой.

— Разве? Откуда же Моргол узнала то единственное, что могло заставить меня приехать в Херун? Лира улыбнулась:

— Ты же Мастер Загадок. Она сказала, что ты не устоишь перед той загадкой, подобно собаке, которая не может удержаться от погони за дичью.

— Откуда же она это знала?

— Когда Мэтом из Ана искал человека, который выиграл корону у Певена, его посланцы явились даже в Херун.

Поскольку Моргол любопытна, она взялась выяснить, кто это был.

— Но ведь почти никто об этом не знал — Дет, Руд из Ана, Мастера…

— И торговцы, которые везли тебя с Хеда в Кэйтнард. Моргол обладает талантом докапываться до истины.

— Да. Это точно.

Моргон чуть отодвинул от себя тарелки, на мгновение нахмурился и опустил глаза. Потом повернулся к Моргол, дождался паузы в ее разговоре с Детом и тогда только позвал:

— Эл…

Ее золотистые глаза обратились к Моргону. Он набрал в грудь побольше воздуха:

— Откуда ты узнала ту загадку, которую мне загадала? Она не числится ни в каких книгах Мастеров, а должна бы там быть.

— Разве должна, Моргон? Это ведь такая опасная загадка, что только одному человеку следует попытаться ее отгадать. Что стали бы с ней делать Мастера?

— Они бы нашли ответ. Ведь они только этим и занимаются. Загадки часто бывают опасными, но загадка без ответа может оказаться смертельно опасной.

— Верно — и тем больше причин, чтобы сохранять ее в секрете от посторонних.

— Нет, — возразил Моргон, — невежество ведет к смерти. Пожалуйста, скажи, где ты ее нашла? Мне… Мне пришлось приехать в Херун, чтобы узнать свое имя. Почему?

Она опустила глаза, пряча их от Моргона. Потом медленно заговорила:

— Я нашла эту загадку много лет назад в старинной книге, которую оставил Моргол Ру как отчет о своих странствиях. Книгу зту запечатал волшебным словом чародей Ифф с Непроизносимым именем, он в то время был на службе у Херуна. Я немало повозилась, открывая эту книгу. Ифф запер ее своим именем.

— И ты сумела его произнести?

— Да. Один старый мудрый ученый моего двора предположил, что имя Иффа надо спеть, и он много часов просидел со мной, пытаясь найти те ноты, которые соответствовали бы слогам имени Иффа. Наконец, по чистой случайности, я спела это имя в верной тональности, произнеся его правильно, и книга открылась. Когда Моргол в последний раз делал в ней записи, он оставил там загадку, которую собирался разгадать: загадку о Звездоносце. Он написал, что идет на гору Эрленстар. Данан нашел его труп и отправил из Исига домой. Ученый, который мне помогал, умер, а я — скорее инстинктивно, чем по велению разума, — держала загадку в тайне, не говорила о ней и старалась даже не вспоминать.

— Почему?

— Потому… Потому что она опасна. Потому что я слыхала от торговцев, что на Хеде подрастает ребенок с тремя звездами на лбу. Потому что я спрашивала одного Мастера в Кэйтнарде, что он знает о трех звездах, а он ответил мне, что никогда и ничего о них не слышал, а имя того Мастера было — Ом.

— Мастер Ом? — поразился Моргон. — Он же учил меня. Почему его ответ так на тебя подействовал?

— Это мелочь, но она вызвала у меня в голове целую вереницу мыслей… Я много думала и решила, что его имя вполне может быть сокращенным от херунского — Гистеслухлом.

Моргон недоумевающе воззрился на нее:

— Гистеслухлом. Тот, кто был основателем Лунголда, тот, чье учение состоит из десяти законов? Но он умер. Семьсот лет назад, когда волшебники исчезли из Лунголда.

— Возможно, — не стала спорить Эл. — Но так ли это?..

Моргол замолчала и погрузилась в свои мысли, потом встрепенулась и подняла на Моргона глаза:

— Я порчу тебе аппетит своими несуразными домыслами. Но, знаешь, тогда в Кейтнарде произошла одна странная штука, и я не перестаю этому удивляться. У меня неплохой дар ясновидения, а кроме того, я могу проникнуть в мысли любого человека в любой момент, хотя обычно не читаю мыслей тех, с кем разговариваю, — это отвлекает. Но когда я сидела и беседовала с Омом в библиотеке Мастеров, в какой-то момент он повернулся, чтобы найти на полке понадобившуюся ему книгу, и я машинально заглянула в его сознание, чтобы прочесть название. Но я не смогла ничего увидеть. Я могла видеть сквозь стены училища, сквозь скалу и могла заглянуть в глубины моря — но не могла проникнуть в мысли Ома.

Моргон проглотил кусок мяса, не почувствовав его вкуса.

— Ты хочешь сказать… — Его голос оборвался. — Что ты такое говоришь?

— Мне потребовалось много месяцев, чтобы сложить вместе разрозненные кусочки, ведь я, точно так же как и ты, всегда безоговорочно верила в честность Мастеров Кэйтнарда. А теперь, особенно после того как ты явился и я могу сопоставить эту загадку с твоим именем и лицом, я склоняюсь к мысли, что, вероятно, Мастер Ом и есть Гистеслухлом, основатель школы чародеев в Лунголде, и что это он и разрушил Лунголд.

Услышав это, Моргон потерял дар речи. Лира слабо запротестовала:

— Мама, как тут можно есть, когда ты рассказываешь такие вещи. Зачем бы ему было разрушать Лунголд после того, как он столько времени потратил на его создание?

— Ответь мне, зачем он основал училище тысячу лет назад?

Лира едва заметно пожала плечами:

— Чтобы учить чародеев. Он же был самым могущественным волшебником в мире Высшего, а все остальные ему в подметки не годились, они не умели использовать свои возможности в полной мере. И зачем Ом тратил свое время, обучая их быть более могущественными, если все, чего он добивался, — это разрушить их могущество?

— Он собрал их там, чтобы обучать? — спросила Моргол. — Или чтобы держать их под присмотром?

Моргон снова обрел голос и тихо спросил, вцепившись побелевшими пальцами в краешек каменного стола:

— А доказательства? На каких доказательствах ты строишь свои выводы?

Моргол вспыхнула. Еда на столе остывала — про нее уже все забыли. Дет сидел и слушал опустив голову. Моргон не видел его лица. То и дело до них доносился смех со стороны низеньких столов, за которыми пировали стражницы. Огонь в очаге с мягким шелковым шелестом лизал сухие поленья.

— Доказательством в первую очередь является гипотетическое невежество Ома, — сказала Моргол. Она спокойно выдержала взгляд Моргона. — Почему Мастера ничего не сказали тебе о звездах у тебя во лбу?

— Потому что в их ученых записях об этих звездах не было упомянуто.

— А почему?

— Потому что… Ни в легендах королевств, ни в их песнях, ни в поэзии о них не сказано. Колдовские книги, которые Мастера привезли из Лунголда, а на них основываются все их знания, тоже ничего о звездах не говорят.

— Почему?

Моргон молчал, подыскивая более убедительный довод. Потом проговорил, изменившись в лице:

— Ифф, по крайней мере, знал, какую загадку пытался отгадать Ру. Должен был знать. Он говорит о Ру и о его исканиях в тех книгах, которые Мастера открыли в Кэйтнарде. Он записал каждую загадку, какую только Ру пытался отгадать, кроме этой, единственной…

— Но почему же?

— Я… Я не знаю почему. Ты что, хочешь сказать, что Ом — Гистеслухлом — собрал их всех вместе, чтобы ему было удобнее следить за ними, чтобы руководить их обучением, чтобы они знали только то, что он позволял им знать? А все, что относится к звездам, он утаивал — или, может быть, даже копался в их мозгах, выискивая там крупицы нужного ему знания?

— Думаю, что исключить вероятность этого нельзя. Я сужу по тому, что узнала о тебе сегодня от Дета, и считаю это вполне возможным.

— Но какова же его цель?

— Пока не знаю. Но, — продолжала она, — предположим, что ты был бы волшебником и стремился бы к могуществу, и Ом завлек бы тебя в Лунголд, и он обещал бы, что ты достигнешь большого умения и знания. Предположим, что ты отнесся бы к нему с доверием и беспрекословно исполнял бы все его требования. А взамен он научил бы тебя пользоваться твоей мощью, какую ты никогда и не мечтал иметь и не подозревал, что она у тебя есть. И представь себе, что в один прекрасный день ты вдруг начинаешь понимать, что этот волшебник, так долго руководивший тобой, негодяй, что он все время предавал тебя, предавал всех и каждого — короля, ученого, земледельца — всех, кому он делал вид, что служит. Как бы ты поступил, если бы обнаружил, что у него имеются весьма опасные замыслы, ужасные цели, о которых ты и не подозревал, и что все его учение основано на лжи? Что бы ты сделал?

Моргон молчал. Он спустил глаза, поглядел, как его руки на столе сжимаются в кулаки, словно они принадлежали не ему, а кому-то постороннему, и прошептал:

— Ом… — Потом резко тряхнул головой и ответил: — Я бы убежал. И бежал бы до тех пор, пока не стало бы невозможным никому — ни обычному человеку, ни волшебнику — меня найти. А потом я начал бы думать.

— А я бы его убила, — просто сказала Лира. Кулаки Моргона разжались.

— Убила бы? Чем же? Да он растаял бы, как туман, прежде чем твое копье коснулось его тела. Нельзя же отгадывать загадки, убивая людей.

— Но если этот Мастер Ом и есть Гистеслухлом, как ты собираешься поступить? Надо же что-то предпринять…

— Почему я? Высший может разделаться с ним в любой момент, и то, что он до сих пор ничего не сделал, и есть доказательство того, что Мастер Ом вовсе не основатель Лунголда. — Моргон помолчал и неохотно продолжил: — Вроде действительно все сходится, но я не могу этому поверить. Не могу поверить, что Ом — или Гистеслухлом — есть зло, хотя это могло бы объяснить странное, внезапное исчезновение волшебников. Но Ом — я ведь жил с ним бок о бок три года. Он никогда… Он обращался со мной очень по-доброму. Какая в этом логика?

Моргол задумчиво посмотрела на него и заметила:

— Логики тут нет. Все это напоминает мне загадку из Ана. Ре из Аума…

— Кто такой этот Ре из Аума? — перебила ее Лира. Так как Моргон промолчал, ответила Моргол:

— Ре из Аума однажды оскорбил владетеля Хела и так перепугался, что, опасаясь мести, построил большую стену вокруг своего дома. Он нанял для строительства этой стены незнакомого человека, а тот пообещал ему, что никто не сможет разрушить стену, выстроенную им, — ни силой, ни колдовством. Стена была построена, строитель получил плату, и Ре наконец почувствовал себя в безопасности. Однажды, когда он решил, что владетель Хела уже осознал тщетность своих планов мести, Ре вознамерился выйти наружу. И тогда он трижды обошел всю свою стену изнутри, но не нашел никакой двери или калитки, через которую мог бы выйти. Вот тогда-то до него и дошло, что это сам владетель Хела строил волшебную стену. — Она замолчала. — Я забыла толкование…

— Никогда не позволяй незнакомому человеку строить вокруг тебя стену, — догадалась Лира. — Значит, Гистеслухлом построил в Кэйтнарде стену невежества, так же как и в Лунголде, и вот почему Моргон сам не знает, кто он такой. Все это слишком уж сложно, я предпочитаю такие проблемы, которые могу разрешить, метнув копье.

— А что насчет Эриэл? — внезапно спросил Моргон. — Дет тебе рассказал о ней?

— Да, — ответила Моргол. — Но там, я считаю, совершенно другая история. Если бы Ом хотел тебя убить, он бы с легкостью это сделал, пока ты был студентом. Но он относился к твоим звездам не так, как те нелюди — те безымянные существа.

— У той женщины, — возразил Моргон, — есть имя.

— Ты его знаешь?

— Нет. И я никогда не встречался ни с кем, подобным ей. Я больше боюсь ее тайного имени, чем любого, чье имя мне известно.

— Возможно, Ом сделал тайной и ее имя, — вставила Лира. Она беспокойно задвигалась. — Моргон, мне кажется, я должна научить тебя защищаться. Дет, скажи ему.

— Я не собираюсь спорить с князем Хеда, — мягко сказал Дет.

— Не далее как сегодня утром ты с ним спорил.

— Я не спорил. Я только объяснил ему несостоятельность его доводов.

— Ах так… Ну а почему тогда Высший чего-нибудь не сделает? Это ведь его дело. На его берегах появляются какие-то нелюди, они пытаются убить князя Хеда — мы могли бы с ними сразиться. В Имрисе есть армия, люди в Ане вооружены, от Краала до Ануйна. Высший мог бы собрать целое войско. Не понимаю, почему он этого не делает.

— Остерланд мог бы сам вооружиться, — сказал Моргон. — Имрис, Ануйн, даже Кэйтнард — тоже, но эти нелюди могли бы налететь на Хед, точно морская волна, и опустошить его за один день. Должен существовать другой способ бороться с ними.

— Вооружить Хед.

Моргон грохнул своим бокалом о каменный стол:

— Вооружить Хед?

— А почему нет? Мне кажется, ты должен, по крайней мере, предупредить их.

— Ты просто не понимаешь. Рыбаки из Тола выходят в море каждое утро, и единственное, что они находят там, — это рыба. Я даже не уверен, что жители Хеда верят в то, что за пределами их земли существует что-то еще помимо Высшего. Из всех шести королевств Хед единственный, где волшебники никогда не искали для себя службы — им там просто нечего делать. Чародей Талиес однажды посетил остров и объявил его необитаемым: там отсутствовала история, отсутствовала поэзия и абсолютно отсутствовал всякий к ним интерес. Мирная жизнь Хеда переходит, как землеправление, от правителя к правителю. Она связана с землей Хеда, и это дело Высшего, а не мое нарушать этот покой.

— Но ведь… — попыталась перебить его Лира.

— Если бы я когда-нибудь привез на Хед оружие и велел бы жителям вооружаться, они бы посмотрели на меня как на чужака — а я бы и стал чужаком: чужак на собственной земле. Оружие, как болезнь, заставило бы засохнуть живые корни Хеда. И если бы я поступил так без разрешения Высшего, он отнял бы у меня землеправление.

— Не понимаю, — сказала Лира. — В Имрисе всегда идут сражения и междоусобицы; у Ана, Аума и Хела в прошлом — ужасные войны. Старые владетели Херуна всегда воевали друг с другом; почему же Хед живет по-другому? Почему Высшего должно волновать, вооружен этот остров или нет?

— Так уж повелось. В годы Заселения остров создал свои законы, и эти законы появились для того, чтобы укреплять власть князей Хеда. На острове нет ничего, за что кто-то захотел драться: ни богатств, ни больших землеугодий, ни источников власти или тайн, — просто хорошая земля и хорошая погода. Остров столь мал, что даже анские короли в годы их завоеваний не имели искушения им завладеть. Люди находили правителей, угодных им, чтобы сохранять мир, и их мирные инстинкты вросли глубоко в землю, укоренились в ней. Они в моей крови. Чтобы изменить их в себе, я должен изменить свое имя… Лира сидела молча, не сводя с Моргона темных глаз, наблюдая за тем, как он поднял бокал и отпил из него глоток. Когда он снова поставил бокал на стол, то почувствовал прикосновение ее руки.

— Я поеду с тобой и буду тебя охранять, — объявила она. — Нет никого в страже Моргол, кто смог бы сделать это лучше меня. Нет никого, способного на это, и во всем Херуне. — Глаза ее устремились мимо Моргона на Эл. — Ты разрешишь мне это?

— Нет, — ответил вместо Эл Моргон.

— Ты сомневаешься в моей ловкости? — Лира схватила свой нож, зажала лезвие между указательным и большим пальцами. — Видишь эту веревку в дальнем конце комнаты, которая поддерживает факел?

— Лира, пожалуйста, не поджигай мне зал, — вмешалась Моргол.

— Мама, я пытаюсь показать ему…

— Я тебе и так верю, — успокоил ее Моргон.

Он повернулся, чтобы удержать ее руку, державшую нож. Пальцы Лиры были тонкими и теплыми, они чуть трепетали в его руке, и на миг Моргону показалось, что он держит маленькую птицу, и это тронуло его. Он старался говорить твердым голосом, но в нем все равно слышалась нежность:

— Спасибо тебе. Но если бы тебя ранили или убили, когда ты защищала меня, я никогда не простил бы себе этого — до конца жизни не простил бы. Единственная моя надежда — отправиться в путь как можно быстрее и незаметнее. Если я так и сделаю, то буду в безопасности.

Он разглядел сомнение в глазах Лиры, но, кладя нож на стол, она сказала только:

— Ладно, но уж в этом-то доме я все равно буду тебя охранять. Ты не сможешь мне отказать в этом.

После ужина Дет играл для Моргол приятные мелодии без слов, исполнявшиеся в старину при дворе в Ане, баллады Имриса и Остерланда. Заслушавшись его, все притихли.

Когда он закончил, возле столов не осталось никого, кроме них четверых. Свечи догорали в подсвечниках. Моргол неохотно поднялась.

— Уже поздно, — сказала она. — Утром я пополню ваши запасы, так что вам не придется останавливаться в Остерланде, скажите мне только, что вам нужно.

— Спасибо, — поблагодарил Дет, продевая плечо в перевязь арфы. С мгновение он молча смотрел на Эл, и она улыбнулась ему. Дет произнес тихо: — Мне хочется остаться. Я вернусь.

— Я знаю.

Моргол проводила их через лабиринт коридоров в покои, где уже были приготовлены вода, вино и пушистые одеяла; в очаге горел огонь, испуская неуловимый аромат свежести.

Прежде чем Моргол повернулась, чтобы уйти, Моргон спросил:

— Могу я оставить тебе несколько писем, чтобы ты передала их торговцам? Мой брат не имеет представления, где я нахожусь…

— Разумеется. Я велю принести тебе бумаги и чернил. А можно попросить тебя показать мне твою арфу?

Моргон вынул инструмент из чехла. Эл взяла арфу, долго смотрела на нее, прикасаясь тонкими пальцами к звездам, золотой отделке, белым лунам.

— Да, — тихо сказала она. — Я так и думала, что узнаю ее. Дет некоторое время назад рассказал мне об арфе Ирта, и, когда в прошлом году какой-то купец привез арфу ко мне в дом, я была уверена, что это та самая, которую изготовил Ирт, — зачарованная арфа с немыми струнами. Мне так хотелось ее купить, но она не продавалась. Торговец сказал, что обещал ее одному человеку в Кэйтнарде.

— Какому человеку?

— Он не назвал его имени. Моргон, что такого я сказала, что это тебя так встревожило? Он вздохнул:

— Понимаешь, мой отец… Я думаю, мой отец купил ее в Кэйтнарде прошлой весной специально для меня незадолго до того, как погиб. Так что, если ты сможешь припомнить, как выглядел этот купец, или выяснить, как его звали…

Эл ласково тронула Моргона за плечо:

— Хорошо, я узнаю для тебя его имя. Спокойной ночи.

Когда Моргон закрыл дверь, Лира, одетая в короткую темную рубашку, бесшумно пройдя по коридору, встала у порога комнаты, копье неподвижно застыло в ее руке. Она посторонилась, только когда слуга принес бумагу, перья, чернила и воск.

Моргон устроился перед огнем. Долгое время он неотрывно наблюдал за пламенем, чернила высыхали на пере. Один раз он пробормотал:

— Что я ей напишу?

Подумав еще некоторое время, он начал писать, с трудом подбирая слова.

Закончив наконец письмо к Рэдерле, он сочинил коротенькую записочку Элиарду, запечатал ее и откинулся на подушки — глядя, как языки пламени то соединяются в единый яркий столб, то снова расходятся, дробятся мелкими огоньками, — едва замечая Дета, который неторопливо собирал их вещи. Наконец Моргон поднял голову и обратился к арфисту:

— Дет… А ты знал Гистеслухлома?

Руки Дета застыли в воздухе. Они снова задвигались лишь через несколько мгновений — Дет продолжил завязывать узел с одеялами. Не поднимая головы, он ответил:

— Я разговаривал с ним тогда всего раза два, очень коротко. В те времена, за несколько лет до исчезновения чародеев, он был почти недосягаем, держался в Лунголде в стороне от всех.

— Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что Мастер Ом мог быть основателем Лунголда?

— И не могло бы прийти — никаких свидетельств тому не было.

Моргон подбросил дров в огонь; тени на потолке заметались, потом снова упокоились. Он сказал:

— Не понимаю, почему Моргол не могла ничего увидеть в сознании Ома. Я не знаю, откуда он родом; возможно, он, как и Руд, родился с колдовской силой в крови… Мне ни разу не пришло в голову спросить его — кто он и откуда. Он был просто Мастером Омом, и казалось, что он всегда жил в Кэйтнарде. Если бы Эл сказала ему, что она приняла его за Гистеслухлома, он, наверное, рассмеялся бы… Вот только я ни разу не видел, как он смеется. Падение Лунголда случилось так давно, с тех пор все волшебники притихли, словно вымерли, — и вспоминают люди о них все реже и реже… Вероятно, ни один из них не выжил.

Голос Моргона замер. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Чуть позже он услышал, как Дет начал тихонько наигрывать на арфе, и под эти усыпляющие нежные звуки Моргон уснул.

Проснулся он от пения иного арфиста. Звуки инструмента окутывали его, точно сеть, неспешные глубокие аккорды попадали в такт замедленному биению его сердца, быстрые, неистовые, высокие пассажи врывались в ткань его мыслей, точно крошечные, чем-то или кем-то встревоженные птички.

Моргон попытался пошевелиться, но что-то с силой давило ему на руки и грудь. Он раскрыл рот, чтобы позвать Дета, — звук, вырвавшийся из горла, снова был похож на карканье черной вороны.

Моргон открыл глаза и понял, что ему только приснилось, будто он их открывает. Моргон сделал вторую попытку — и не увидел ничего, кроме темноты. Ужас объял его, поднялся к самому горлу, превращая мерещившихся ему птиц в тяжелый горячий кошмар.

Он изо всех сил пытался очнуться, словно выплывая из тяжелых, глубоких сгустков тьмы и сна, и наконец услышал голос арфиста и увидел сквозь ресницы слабое свечение угольков.

Голос певца был хрипловатым, но глубоким, и, слово за словом, он связывался с кошмарным сном Моргона.

— Увядает твой голос, как Корни земли твоей вянут, Замедлились сердца удары, Кровь не спешит, как воды Рек на Хеде. Спутались мысли твои, Как длинные желтые лозы. Сохнут, скрипят под ногами. Жизнь увядает твоя, Как поздняя рожь увядает…

Моргон открыл глаза. Темнота и красные угасающие угли вихрем закружились вокруг него, потом темнота, точно морской отлив, отхлынула от его глаз, и ему показалось, что светящиеся угли — далеко-далеко, что они совсем крошечные. И под мелодию арфиста в колодце ночи он увидел Хед, плавающий в море, словно разбитый корабль; он услышал, как виноградные листья сухо перешептываются, почувствовал, как замедляют свое течение реки, высыхают их русла и дно их трескается.

Моргон беспомощно застонал — и наконец увидел музыканта, сидящего у очага, арфа его была сделана из костей неведомых животных и отполированных ракушек, лицо же терялось в тени. При звуке голоса Моргона арфист чуть повернулся, и на затемненное лицо его упал золотой отсвет угасающего очага.

— Суши, пыль, суши землю, Твою, землеправитель, Владетель умирания. Иссушаются поля Тела твоего, и стонут ветры Последнего слова твоего в пустыне Хеда.

Отлив, казалось, унес живительные речные воды, обнажив бесплодную, потрескавшуюся землю, голые берега, оставив за собой только пустыню, пески, усыпанные ракушками, опустошив Хед, унес саму жизнь и исчез где-то на черных окраинах мира.

Моргон громко закричал, вкладывая все свои последние силы в этот крик ужаса, который был не словом, но вороньим карканьем на фоне заунывной песни арфиста. И карканье это заставило его прийти в себя, как будто его тело, погруженное во мрак, вырвалось из тьмы и обрело жизнь. Он вскочил, так дрожа от слабости, что тут же споткнулся, запутавшись в своем длинном одеянии, и упал рядом с очагом. Прежде чем подняться, он схватил горсть горячей золы и швырнул в арфиста. Тот, засмеявшись, встал. Глаза его в слабом освещении были белесыми, с золотыми крапинками. Арфист засмеялся и ударил Моргона в подбородок. Голова князя Хеда дернулась назад, он упал на колени к ногам таинственного музыканта, задыхаясь, почти ничего не видя от боли, — комната кружилась перед его глазами. Арфа, на которой играл незнакомый арфист, просвистев мимо головы Моргона, когда он качнулся в сторону, разбилась на куски о его плечо.

Моргон закричал от острой боли, пронзившей ключицу. Сквозь туман в глазах он разглядел Лиру, которая стояла в дверях все так же неподвижно, повернувшись к нему спиной, — стояла так, словно он спал беспробудным сном. Боль и гаев вернули ему способность мыслить. Все еще стоя на коленях, он бросился на арфиста, выставив вперед здоровое плечо, ударил его так сильно, что он потерял равновесие, покачнулся и упал на тяжелые подушки. Затем, схватив попавшуюся ему под руку арфу Дета, Моргон швырнул ее в страшного музыканта. Струны лопнули, расплескивая звуки, и Моргону послышался непроизвольный вскрик.

Моргон бросился на арфиста. Неизвестный музыкант боролся с ним, пытаясь вырваться. При слабом свете, падавшем из зала через приоткрытую дверь, Моргон видел, как кровь струится по его лицу. Сотворенный будто из воздуха нож полетел в Моргона, он в отчаянии поймал арфиста за руку, но вторая рука музыканта словно клещами впилась в его раненое плечо.

Князь Хеда застонал, в глазах его почернело, и тут он почувствовал, что тело человека, которого он держит, меняет обличье. Моргон сжал зубы, вцепившись в своего противника здоровой рукой с такой силой, будто хотел удержать его от этих странных изменений.

Моргон потерял счет коротким и отчаянным схваткам с постоянно изменяющимся непостижимым существом. Он улавливал запах дерева, мускуса, меха, ощущал, как в руках его бьются теплые крылья, как липкая болотная грязь тяжестью оседает на его ладони. Лошадь с громадными копытами пыталась лягаться и даже опрокинула Моргона на колени; потом бьющийся огромный лосось почти выскользнул из его рук; в следующий миг возникла горная кошка, она яростно царапала его своими острыми когтями.

Моргон боролся с такими древними животными, что они даже не имели имен, с удивлением узнавая их по описаниям из старинных книг. Он шатался под тяжестью громадного камня из города Властелинов Земли; он держал в руках бабочку, такую прекрасную, что чуть не выпустил ее, боясь повредить ей крылья. Он держал в руках струну арфы, и звук ее проникал в его уши, пока он сам не превратился в звук. А струна, которую он держал, обернулась мечом.

Моргон держал его за лезвие, серебристо-белое, длиной почти в половину его роста; странные завитушки рисунков спускались по клинку, тонко выгравированные и хорошо различимые в свете углей. Рукоятка меча была сделана из меди и золота; в золоте, сверкая огнями, горели три звезды.

Моргон терял силы, захват его слабел, он дышал тяжело, со свистом. Внезапно его поразила тишина, наполняющая помещение. В комнате не было больше никаких звуков. С яростным криком Моргон отбросил меч подальше от себя, на пол, где он зазвенел на камнях у порога, заставив Лиру вздрогнуть.

Она повернулась и схватила меч, но он ожил в ее руках, и Лира снова уронила его, отшатнувшись назад. Меч исчез, а на его месте стоял Меняющий Обличья.

Он повернулся лицом к Моргону и быстро двинулся к нему: копье, которое Лира метнула с опозданием в долю секунды, пролетело мимо него и воткнулось в одну из подушек рядом с Моргоном. Моргон, все еще стоя на коленях, видел, как сквозь паутину теней прорвался какой-то силуэт — волосы развевались в темноте, лицо, обрамленное реденькой бородкой цвета раковины улитки, с глазами то голубыми, то зелеными, светилось собственным светом. Туловище было текучим и неясным, цвета пены и морской воды. Существо это двигалось бесшумно, необычное одеяние его мерцало красками мокрых водорослей и ракушек. Когда противник подошел, неумолимый, как прилив, Моргон ощутил в нем громадную, не поддающуюся определению безликую силу, страшную и непостижимую, как море. Крик Лиры заставил его очнуться:

— Копье! Моргон! Копье возле твоей руки! Бросай его!

Моргон потянулся к копью.

В глазах цвета морской волны произошло какое-то движение, словно неясный слабый проблеск улыбки. Он услышал отчаянный крик Лиры:

— Моргон! Бросай!

Руки его начали дрожать: улыбка в странных глазах сделалась глубже и яснее. Моргон, неожиданно для себя прорыдавший короткое имрисское ругательство, отвел руку назад — и метнул копье.

7

— Я еду домой, — объявил Моргон.

— Не понимаю тебя, — сказала Лира.

Она сидела рядом с ним у огня, набросив поверх рубахи стражницы светло-малиновую накидку, лицо ее носило следы бессонной ночи. Копье лежало рядом, под ее рукой. Две другие стражницы стояли в дверях, лицом к коридору, наконечники их копий в слабом утреннем солнечном свете казались двумя сверкающими точками.

— Он убил бы тебя, если бы ты не убил его. Это же так просто. На Хеде ведь нет закона, который запрещает убивать в целях самозащиты, так?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

Она вздохнула, устремив на него взгляд, Моргон же уставился на огонь. Его плечо было перевязано, лицо оставалось спокойным, но замкнутым, точно запертая магическим словом книга.

— Ты рассердился на то, что я плохо тебя охраняла в доме Моргол? Моргон, сегодня утром я просила Моргол принять мою отставку и освободить меня от службы, но она отказалась.

Моргон повернулся к девушке:

— Зачем ты это сделала? Ее подбородок вздернулся.

— Затем. Ведь я не только стояла, ничего не делая, когда ты сражался за свою жизнь, — когда я наконец попыталась убить Меняющего Обличья, я промахнулась. Я никогда не промахиваюсь…

— Он создал иллюзию тишины; не по своей вине ты ничего не слышала.

— Я не сумела тебя уберечь. Это тоже просто.

— Ничего не бывает просто.

Нахмурившись, Моргон откинулся на подушки. Он молчал, Лира ждала, когда он заговорит, наконец, не выдержав долгой паузы, осторожно спросила:

— Что же, значит, ты рассердился на Дета, потому что он был с Моргол, когда на тебя напали?

— На Дета? — Моргон посмотрел на нее непонимающим взглядом. — Разумеется нет.

— Тогда из-за чего ты сердишься?

Он взял в руки серебряный кубок с вином, которое налила ему Лира, но пить не стал. Наконец он снова заговорил, медленно и мучительно, словно в этом было для него что-то постыдное:

— Ты видела этот меч. Лира кивнула:

— Да. — Недоуменная складка между ее бровями сделалась глубже. — Моргон, я пытаюсь понять…

— Едва ли это так трудно. Где-то в этом мире имеется звездный меч, и он ждет, чтобы его потребовал Звездоносец. А я отказываюсь его требовать. Я отправляюсь домой, где мне самое место.

— Но, Моргон, ведь это всего лишь меч. Тебе вовсе не надо его использовать, если ты не хочешь. Кроме того, он может тебе понадобиться.

— Он мне понадобится. — Пальцы Моргона крепко стиснули кубок. — Это неизбежно. Меняющий Обличья это знал. Он знал. Он смеялся надо мной, когда я его убил. Он точно знал, о чем я думал, а этого никто, кроме Высшего, знать не мог.

— А о чем ты думал?

— О том, что я мог бы принять имя, которое предлагают ему звезды на этом мече, и все-таки оставаться землеправителем Хеда.

Лира промолчала. Тучи закрыли солнце, и комната делалась серой от наползающих теней: подхваченные ветром листья, словно чьи-то пальцы, стучали в окно. Наконец, крепко обхватив руками колени, Лира сказала:

— Ты не можешь пойти на попятный и уехать домой.

— Могу.

— Но ты… Ты же Мастер Загадок — не можешь ты просто так взять и прекратить их отгадывать. Моргон посмотрел на нее:

— Могу. Я могу сделать все, что угодно, лишь бы остаться с тем именем, с которым родился.

— Если ты поедешь на Хед, тебя там убьют. У тебя на Хеде даже нет никакой стражи.

— По крайней мере, умру на своей собственной земле и меня в ней же и похоронят.

— Не понимаю я тебя! Как ты можешь не бояться смерти на Хеде, если боишься ее в Херуне?

— Потому что я не смерти боюсь — я боюсь потерять все, что люблю, за имя, за меч, за предназначение, которое я вовсе не выбирал и не хочу его иметь. Я скорее умру, чем потеряю землеправление.

Лира задумчиво спросила:

— А как же мы? Как же Элиард?

— При чем здесь Элиард?

— Если тебя убьют на Хеде, эти существа останутся там и убьют еще и Элиарда. А мы-то будем продолжать жить и будем продолжать задавать вопросы — а тебя не будет рядом, и некому будет на них ответить.

— Высший вас защитит, — угрюмо возразил Моргон. — Для этого он и существует. Я этого не могу. Не собираюсь я следовать по тропе какого-то предназначения, придуманного для меня тысячи лет назад, не собираюсь быть покорным, как овечка, которую ведут стричь. — Моргон наконец глотнул вина и посмотрел на обеспокоенное лицо девушки: — Ты земленаследник Херуна. В один прекрасный день ты будешь им править, и глаза твои станут такими же золотыми, как у Моргол. Это твой дом, если понадобится, ты умрешь, защищая его, здесь твое место. Разве есть что-нибудь, на что ты променяла бы Херун, отказалась от него навсегда?

Лира поежилась.

— А куда еще я могла бы поехать? Для меня нигде больше нет места… Но у тебя все по-другому, — добавила она, как только Моргон раскрыл рот. — У тебя есть иное имя, иное место. Ты — Звездоносец.

— Я бы лучше пас свиней на Хеде, — отрезал Моргон.

Он устало уронил голову. Начался дождь, мелкий, моросящий. Моргон закрыл глаза, втянул в себя воздух. Внезапно ему показалось, что он у себя дома. Он услышал, как Тристан и Элиард ведут обычный беспредметный спор, сидя у очага в Акрене, а Сног Натт возражает им обоим, когда ему удается вставить слово. Моргон прислушался к их голосам, вплетающимся в мягкий шепот дождя, и слушал до тех пор, пока голоса их не начали утихать и ему не пришлось напрягаться, чтобы их расслышать. Наконец они смолкли, и тогда Моргон открыл глаза, чтобы увидеть холодный серый дождь в Херуне.

Напротив него сидел Дет и, тихо разговаривая с Моргол, распутывал разорванные струны своей арфы. Когда Моргон выпрямился, взгляды арфиста и Эл обратились к нему. Эл сказала:

— Я отослала Лиру спать. Я приставила стражу к каждой щелочке, но ведь трудно подозревать туман, поднимающийся с земли, или паука, вползающего в дом от дождя. Как ты себя чувствуешь?

— Так себе, — ответил Моргон и, устремив глаза на арфу Дета, прошептал: — Я помню. Я слышал, как лопнули струны, когда я ударил Меняющего Обличья. Это была твоя арфа.

— Лопнуло всего пять струн, — успокоил его Дет. — Совсем небольшая цена, чтобы заплатить Корригу за твою жизнь. Эл дала мне струны с арфы Тирунедета, чтобы я заменил порванные.

Он отложил арфу в сторону.

— Корриг, — выдохнул Моргон.

Моргол с удивлением посмотрела на арфиста:

— Дет, откуда ты знаешь имя Меняющего Обличья?

— Я однажды играл вместе с ним на арфе, много-много лет назад. Я встречал его еще до того, как поступил на службу к Высшему.

— Где? — спросила Моргол.

— Я ехал верхом по северному побережью из Исига, в дальних местах, которые не принадлежат ни Исигу, ни Остерланду. Однажды мне пришлось ночевать на побережье, и я допоздна засиделся у костра, играя на арфе… И услышал, как из темноты звучит чья-то арфа, отвечающая моей, так прекрасно, неистово, совершенно… Он вошел в круг света моего костра, сверкая водами отлива, его арфа была из раковин, кости и перламутра, — он вошел и потребовал от меня моих песен. Я сыграл для него не хуже, чем для королей, которым мне приходилось играть. Взамен он тоже спел мне свои песни. Он оставался со мной до рассвета, и его песни, точно красное северное солнце, горевшее над морем, долгие дни после того, как я их слышал, пылали в моем сердце. Он растаял, как туман в утренней морской дымке, но перед этим назвал мне свое имя. Он спросил, как меня зовут, я сказал — и он засмеялся.

— Вчера ночью он смеялся надо мной, — с усилием выдавил из себя Моргон.

— Он и для тебя играл, судя по тому, что ты нам рассказывал.

— Он пел о моей смерти. О смерти Хеда. — Моргон взглянул на Дета. — Он великий арфист… А Высший знает, кто он такой?

— Высший ничего мне не сказал, кроме того, чтобы я покинул Херун вместе с тобой как можно скорее.

Моргон молча поднялся на ноги, подошел к окну. Сквозь блестящий от влаги воздух он, словно обретя ясновидение Моргол, мог видеть широкие сырые равнины Кэйтнарда, отплывающие торговые корабли, идущие в Ан, Исиг, Хед. Продолжая смотреть в окно, он тихо сказал:

— Дет, завтра, если я смогу сесть на лошадь, я отправляюсь на восток, в торговый порт Хлурле, чтобы нанять корабль и ехать домой. Я буду в безопасности: никто этого не ожидает. Но даже если враги опять найдут меня в море, я лучше умру землеправителем, который возвращается домой, чем безымянным человеком без места в мире, вынужденным вести непонятную жизнь.

Никто ему не ответил, только дождь с безликой яростью обрушился на оконное стекло. Затем, когда шум дождя немного утих, Моргон услышал, как арфист встает, подходит к нему, и почувствовал его руку на своем плече. Дет развернул Моргона лицом к себе и молча устремил на него свой темный бесстрастный взгляд.

— Это серьезнее, чем убить Коррига, — сказал наконец Дет. — Ты мне не расскажешь, что тебя тревожит?

— Нет.

— Хочешь, чтобы я проводил тебя на Хед?

— Нет. Незачем тебе вновь рисковать жизнью.

— Как ты сможешь примирить возвращение домой с тем, что ты считал за истину в Кэйтнарде?

— Я сделал выбор, — твердо ответил Моргон, и рука, лежавшая на его плече, упала. Он почувствовал, как странная печаль вгрызается в него, начинает ныть, точно больной зуб. Тогда он добавил: — Мне будет тебя не хватать.

Лицо арфиста приобрело непонятное выражение, сметающее привычное безмятежное отсутствие возраста, и Моргон впервые явственно ощутил участие, неуверенность, груз бесконечного опыта, которым обладал Дет. Арфист ничего не ответил, голова его слегка склонилась, как будто он стоял перед королем — или перед неизбежностью.

Два дня спустя на рассвете Моргон выехал из Города Кругов. От пронизывающего ветра и холодных туманов его должно было защищать тяжелое, богато расшитое одеяние, которым снабдила его Моргол. Охотничий лук, изготовленный для него Лирой, свисал с седельной сумки. Вьючную лошадь он оставил Дету, так как Хлурле лежал на расстоянии едва ли трех дней пути — это был небольшой порт, которым пользовались торговцы, чтобы выгружать товары, предназначенные для Херуна. Дет дал Моргону все деньги, какими располагал, на случай, если придется ждать, потому что поздней осенью корабли причаливали к северному берегу.

Арфа Моргона висела у него за спиной, защищенная чехлом от сырого воздуха; лошадиные копыта ритмично и глухо постукивали по земле. Предрассветное небо было чистым; звезды, громадные и холодные, освещали путь. Далеко-далеко мигали крошечные огоньки окон домов — живые золотые глаза в темноте. Пастбища уступили место холмистой равнине, на которой тут и там высились одинокие скалы. Проезжая мимо них, Моргон физически чувствовал их тени. Затем на землю, скатившись с холмов, упал туман; следуя совету Лиры, Моргон остановился, нашел убежище под огромным деревом и стал ждать, когда туман рассеется.

Первую ночь он провел у подножия восточных холмов. В эту ночь, среди молчащих деревьев, оставшись впервые за много недель наедине с собой, он вытащил арфу и начал играть при свете своего маленького одинокого костра. Звуки, извлекаемые его пальцами, были богатыми и чистыми. Через час его игра стала медленнее. Моргон сидел, рассматривая арфу внимательно, как никогда прежде, прослеживал каждый золотой изгиб, дивился белым лунам, незамутненным годами и морем, своей собственной игре. Осторожно дотронувшись до звезд, он отдернул руку — ему показалось, будто они пылают как огонь.

Весь следующий день Моргон провел пересекая низкие пустые холмы. Он нашел ручей и двигался по его руслу, извивающемуся через рощи бледных тисов и дубов с их прекрасными бесконечными переплетениями темных обнаженных ветвей. Ручей, убыстряясь, перепрыгивая через корни деревьев и зеленые камни, вывел его из чащи к голым свистящим ветрами склонам, где его взору открылась ничейная плоская земля восточного берега, тянущегося между Имрисом и Остерландом. Вдали виднелись неясные силуэты горных вершин, поднимавшихся на самом глухом краю владений Высшего, и бескрайнее восточное море.

Ручей впадал в широкую реку, огибающую Херун с севера. С усилием восстановив в памяти показанную ему Лирой карту, Моргон понял, что это Квилл, ревущие белые воды которой вытекают из Озера Белой Девы, которое снабжает водой также и семь Лунголдских Озер. Хлурле, припомнил он, лежит точно к северу от устья этой реки.

Эту ночь Моргон провел неподалеку, у места впадения ручья в реку, и его убаюкивали их голоса — один темный, глубокий, словно говорящий о каких-то тайнах, другой же — легкий, высокий и успокаивающий. Моргон лежал у костра, голова его покоилась на снятом с лошади седле, и лишь изредка он шевелился, чтобы подбросить в костер несколько сосновых шишек или ветку. Потихоньку, словно садящиеся на землю маленькие птички, в голове его возникали вопросы, на которые он, впрочем, теперь не должен был отвечать. Он рассматривал каждый новый вопрос с любопытством, словно они никогда прежде не вставали перед ним, бесстрастно, как будто бы ответы на них не играют для него никакой роли и не имеют к нему никакого отношения — ни к нему, ни к светловолосому худому юноше, земленаследнику Имриса, ни к самому имрисскому королю, сражающемуся на странной войне, набиравшей силу на его земле, ни к Моргол и покою ее дома, внезапно нарушенному непонятной силой, не имеющей корней и определения.

Моргон мысленно увидел звезды на своем лице, звезды на арфе, звезды на мече. Он посмотрел на себя как на героя какого-то старинного сказания — князь Хеда, работает на жатве, подставляя обнаженную спину солнцу, озабочен болезнью дерева, ищет потерявшуюся овцу, определяет погоду по цвету облаков или по тому, легко или тяжело дышится с утра, живет простой, лишенной любопытства жизнью своей земли.

Затем он увидел юношу, приехавшего с острова Хед, в мантии студента Кэйтнарда, до поздней ночи склоняющего голову над старинными книгами; губы его беззвучно движутся: загадка, ответ, толкование, затем снова загадка, ответ, толкование. В одно прекрасное утро он по собственной воле отправляется в холодную башню Аума, оказываясь лицом к лицу со смертью, и ни имя, ни право первородства — ничто не может его спасти, ничто, кроме его собственной головы на плечах.

Он увидел, как князь Хеда с тремя звездами во лбу покидает свой остров, находит звездную арфу в Имрисе, находит меч, имя и намек на свою судьбу в Херуне. И две эти фигуры из старинного сказания — князь Хеда и Звездоносец — стоят отдельно друг от друга, он не может найти ничего, что бы их объединяло.

Моргон наломал сучьев и бросил их в огонь, мысли его обратились к Высшему, чье жилище лежало в центре одной из гор далеко на севере. Высший с самого начала предоставлял людям свободу выбора их собственного предназначения. И единственным его законом был земельный закон — закон, который передавался от земленаследника к земленаследнику, точно дыхание самой жизни: если бы Высший умер или отменил свою огромную и неотвратимую власть, он обратил бы свое царство в пустыню. Свидетельства его власти были едва заметными и неожиданными. Люди относились к нему с благоговением и доверием, он общался с правителями неизменно любезно, через своего арфиста. Его единственной заботой была земля, его единственный закон — закон, укоренившийся в его землеправителях глубже, чем мысль, глубже, чем мечта.

Моргон вспомнил ужасную историю об Авне из Ана, который, пытаясь прогнать армию Хела, поджег Ан и отправил огонь бушевать по половине своих земель и уничтожать урожаи, фруктовые сады, опустошать холлах и речные берега. Избавившись наконец от армии Хела, он очнулся, совершенно изможденный, и понял, что утратил свое тонкое, не поддающееся описанию понимание сути вещей, которым он всегда обладал со времени смерти своего отца, словно невидимым глазом. Его земленаследник, охваченный горем, вбежал в его комнату и остановился, удивленный тем, что нашел Авна все еще живым…

Костерок сделался ниже, точно животное, свернувшееся перед тем, как уснуть. Моргон подбросил в него хворост, и огонь снова начал пробуждаться. Авн покончил с собой. Чародей Талиес, методичный и острый на язык, который ненавидел Авна за его воинственность, со вкусом описал этот случай и упомянул о нем заезжему купцу, после чего через три месяца все сражения во владениях Высшего внезапно прекратились. Мир не продержался долго — пограничные битвы и сражения за королевскую власть не закончились навсегда, но случались с тех пор значительно реже и не были такими опустошительными. А потом начали расти порты и крупные города — Ануйн, Кэйтнард, Кэруэддин, Краал, Кирт…

Но нынче какая-то неизвестная, темная сила, о которой жители большинства стран и не подозревали, начала устанавливаться у берегов владений Всевышнего. С тех самых пор, когда еще были живы волшебники, не бывало подобной силы; сами чародеи, деспотичные и своевольные, никогда и не помышляли о том, чтобы убить землеправителя. Не было даже намека на эту силу ни в легендах, ни в истории стран, пока, нарушая молчание веков, она не поднялась, чтобы встретить Звездоносца в Кэйтнарде. Перед взором Моргона в огне проплыло лицо — белые, как пена, мигающие глаза, блеснувшие, точно мокрые водоросли, ракушки… В них была улыбка — улыбка понимания, они знали, о чем Моргон думал…

Он наконец добрался до главного вопроса, губы его шевельнулись, шепча:

— Почему?..

Холодный ветерок подул с реки, заставив пламя костра задрожать, и Моргон вдруг осознал, насколько крошечным был этот его костерок по сравнению с невероятной громадой окружающей его тьмы. Его охватил внезапный страх, одновременно с этим он почувствовал, что замерз, пока лежал вытянувшись и слушал журчание воды, шум деревьев и шуршание палых листьев. Ветер все усиливался. Моргон улегся на другой бок. Костер его, набрав было силу, снова начал гаснуть, звезды мигали среди голых черных ветвей, и казалось, что они дрожат от холода. Упало, глухо стукнувшись о землю, несколько капель дождя, твердых, как желуди. Страх Моргона отступил так же внезапно, как и охватил его несколько минут назад, он вытянулся и наконец уснул.

На следующий день, следуя по течению Квилла, Моргон добрался до моря. Хлурле, небольшой портовый город, состоящий почти целиком из скромного причала да средоточия складов, гостиниц и маленьких неказистых домишек, скорчился под туманной полосой дождя, пришедшего со стороны моря. Среди рыбацких лодок стояли на якоре два корабля со свернутыми голубыми парусами. Никого не встретив на пути, Моргон, промокший и дрожащий, подъехал к пристани, слыша перекрывающий шум дождя грохот цепи, скрип дерева и редкие толчки лодок о причал. Впереди разрезал мокрый воздух свет, льющийся из окон маленькой таверны. Моргон остановился возле нее и спешился под широкими скатами крыши.

За столами в зале, освещенной дымными факелами, сидели торговцы с самоцветами на руках и на шапках, моряки и сердитые, суровые рыбаки, укрывшиеся здесь от дождя. Моргон быстро и внимательно вглядывался в их лица, пока проходил, отряхиваясь, к огню, онемевшими пальцами расстегивал накидку и развешивал ее для просушки. Он сел на скамью перед очагом; хозяин таверны вырос рядом с ним.

— Господин? — произнес он вопросительно и тут же добавил, бросив взгляд на накидку Моргона: — Далековато ты от дома забрался!

Моргон устало кивнул.

— Пива, — приказал он. — И чем это таким у вас пахнет?

— Хорошее сочное жаркое из нежного барашка с грибами — я сейчас принесу тебе все.

Моргон ел молча, жар от очага и смешение голосов убаюкивали его не хуже бормотания ручья. Он сидел, прихлебывая пиво, — и ему казалось, что оно прибыло сюда прямо с Хеда, — ощущая запах промокшей шерсти вместе с прохладой дождя и ветра. Торговец, в плаще, отороченном мехом, с которого бусинками катились капли воды, уселся рядом с ним, и Моргон почувствовал, как глаза торговца уставились прямо на него.

Через мгновение человек встал, скинул плащ, с которого полились на пол целые потоки воды, и извиняющимся тоном обратился к Моргону:

— Прошу прощения, господин, если обрызгал тебя. Ты и без моего участия достаточно промок.

Незнакомец был одет богато — в черную кожу и бархат, глаза на грубом добром лице темнели, точно вороново крыло. Моргон, почти задремавший от тепла и сытной горячей пищи, подвинулся и настроился на практический лад. У него все равно не было никакого способа узнать, говорит ли он с человеком или с нелюдью, он решил рискнуть и спросил:

— Не знаешь ли, куда отправляются те корабли?

— Знаю. Обратно в Краал, чтобы найти сухую стоянку в доке на зиму. — Он замолчал, его проницательные глаза продолжали неотрывно смотреть на Моргона. — Ты не хочешь ехать на север? Куда тебе нужно?

— В Кэйтнард. Мне нужно побыстрее добраться до училища.

Незнакомец тряхнул головой и нахмурился:

— Слишком поздно, сейчас уже не сезон… Дай-ка я подумаю. Мы только что прибыли из Ануйна… Останавливались в Кэйтнарде, Толе и Кэруэддине.

— В Толе? — неожиданно для него самого вырвалось у Моргона. — Для чего?

— Чтобы отвезти Руда Анского — из Кэйтнарда на Хед.

Торговец сделал знак служанке и заказал вина. Моргон откинулся на спинку скамьи и задумался, надеясь, что Руд, разыскивая его, удовольствуется поездкой на Хед. Купец глотнул вина и, тоже облокотившись на спинку скамьи, задумчиво сообщил:

— Невеселое было путешествие. Вокруг Хеда бушевал шторм, он швырнул наше судно на берег, и мы боялись потерять и корабль, и Руда Анского… Ну и ругался он, я тебе доложу, когда у него начиналась морская болезнь, — добавил торговец, и Моргон едва не засмеялся. — А в Толе нас встретил Элиард — и еще эта, — младшенькая, Тристан, они спрашивали, не слышно ли что-нибудь об их брате. Все, что я мог им сообщить, — это то, что его видели в Кэруэддине, но я не знаю, что он там делал. В Меремонте мы не смогли даже зайти в гавань — вся она оказалась забита военными кораблями короля, так что нам пришлось плыть до Кэруэддина. Там я впервые узнал, что молодая жена Хьюриу куда-то исчезла, а его брат вернулся домой, но ослеп на один глаз. Никто понятия не имеет, что все это значит.

Торговец отпил еще немного вина. Моргон, глядя в огонь, снова, как и прошлой ночью, увидел там множество лиц: Астрина, скривившегося от боли, госпожу Эриэл, застенчивую, прекрасную и безжалостную, лицо Хьюриу, понявшего наконец, на ком он женился… Моргон содрогнулся. Купец внимательно посмотрел на него:

— Да ты весь промок. Насквозь. Из Херуна путь долгий. Интересно, может быть, я знаю твоего отца? Моргон улыбнулся хитрости торговца:

— Возможно. Но у него такое длинное имя, что даже я не могу произнести его для тебя.

— А-а… — В темных глазах зажглась ответная улыбка. — Прошу прощения. Не стану выпытывать. Просто я люблю поболтать, пока грею кости. В Краале, если мы туда доберемся, меня ждут жена и два маленьких сынишки — я их не видел два месяца. Сюда еще должны прибыть корабли из Краала, а я что-то не припомню, кто на них… Джосс! В Краале кто остался?

— Три корабля Рустина Кора ждут груза — лес из Исига, — прогудел в ответ чей-то голос. — Мы их не встречали, должно быть, они все еще там. А что?

— Херунскому господину нужно вернуться в училище. Они сюда зайдут, как ты думаешь?

— У Рустина Кора здесь половина склада херунским вином забита. Ему придется за всю зиму платить, если он не остановится.

— Значит, остановится, — кивнул торговец, снова поворачиваясь к Моргону. — Я припоминаю. Это Мэтому из Ана нужно вино. Значит, ты любишь загадки? А знаешь, кто является величайшим Мастером Загадок? Волк из Остерланда. Был я прошлым летом при его дворе в Ирье, пытался заинтересовать парой кубков из янтаря, а тут какой-то человек прибыл из Лунголда, чтобы вызвать его на игру. У Хара твердое правило — любой, кто у него выиграет, может взять себе первую же вещь, которую захочет. Разумеется, после окончания игры. Приз-то ненадежный, — слыхал я об одном человеке, который победил в игре после того, как они играли целый день и целую ночь, так он почувствовал такую жажду, что первым делом попросил стакан воды. Не знаю уж, правда ли это. Во всяком случае этот человек — а был он небольшого росточка, надменный такой и тощий, было похоже, что он весь высох от этих загадок, — так вот, он продержался против Хара почти два дня, и старому волку это понравилось. Все захмелели, слушая, а я продал тканей и самоцветов больше, чем до того за целый год. Это было удивительно. Наконец король-волк загадал такую загадку, что тот маленький человечек не сумел ее отгадать — он никогда не слышал ничего похожего и ужасно разозлился, а Хар велел ему загадать эту загадку Мастерам в Кэйтнарде. После этого он загадал ему еще десять загадок подряд, и ни одну из них этот коротышка отгадать не смог — прямо одну за другой. Я думал, что этот коротышка лопнет от злости прямо не сходя с места. Но Хар его утешил, сказав, что он уже давным-давно не играл так интересно.

— А какой была первая загадка, которую этот человек не смог отгадать? — с любопытством спросил Моргон.

— Погоди, дай-ка подумать… Что одна звезда вызовет из тьмы… Нет, не так. Что одна звезда вызовет из тишины, одна звезда — из тьмы и одна звезда — из смерти?

У Моргона перехватило дыхание. Он выпрямился, лицо его побледнело, глаза сузились, встретившись с глазами торговца. С минуту он смотрел на своего собеседника, не видя его лица — оно расплывалось перед ним в языках пламени, неуловимое, лишенное выражения, точно маска. Потом он осознал, что торговец в свою очередь в изумлении уставился на него.

— Господин, да что я такого сказал? — наконец спросил торговец, потом вдруг изменился в лице и протянул руку к Моргону. — Ну и ну, — прошептал он, — мне кажется, что ты, господин, не из Херуна.

— Кто ты?

— Я Эш Стрэг из Краала, у меня жена и двое детей, и я скорее отрубил бы себе руку, чем причинил бы тебе вред. Понимаешь ли ты, как они тебя искали?

Кулак Моргона разжался. Глаза его задержались на обеспокоенном лице торговца, и, подумав, он ответил:

— Понимаю.

— Так ты домой возвращаешься, да? От Ануйна до Кэруэддина — а везде я слышал один и тот же вопрос: не слыхал ли ты новостей о князе Хеда? Что с тобой случилось? Ты попал в беду? Могу я тебе помочь? Ты мне не доверяешь, — добавил он после короткой паузы.

— Видишь ли…

— Ничего. Я слышал рассказ Тобека Райе, купца, который нашел тебя с господином Астрином в Имрисе. Он поведал мне невероятную историю о том, как тебя и арфиста Высшего чуть не утопили на торговом корабле, команда оттуда сбежала, и что один из купцов на том корабле был Джарлом Акером. Я видел, как Джарл Акер умер два года назад — во время рейса из Кэруэддина к Кэйтнарду. Он заболел лихорадкой и просил, чтобы его похоронили в море. Так что мы — мы так и сделали. — Голос его понизился до шепота: — Значит, кто-то выкрал его облик из моря?

Моргон откинулся на спинку скамьи. В глазах у него потемнело.

— Ты… Ты не рассказывал об этом моему брату?

— Конечно же нет. — Он опять помолчал, разглядывая Моргона, темные брови его сошлись еще ближе. — Это правда — насчет исчезнувших купцов? Кто-то хочет тебя убить? Вот почему ты меня боишься… Но ты не боялся, пока я не упомянул о звездах. Эти звезды… Господин, так кто-то стремится тебя убить из-за звезд у тебя во лбу?

— Да.

— Но почему? Кому это надо? Кто в целом мире может получить выгоду, убив князя Хеда? Это же лишено всякого смысла.

Моргон глубоко вздохнул. Вокруг него ничего в таверне не изменилось: никто не подсел к ним поближе, так, чтобы слышать их разговор, никто далее не выглядел любопытствующим. Все были уверены, что, если Эш Стрэг узнаёт о своем собеседнике что-то необычное, можно будет обсудить это сразу, как только он уйдет. Моргон потер лицо ладонями.

— Ты прав. Скажи, Хар дал ответ на свою загадку о звездах?

— Нет.

— Как поживают Элиард и Тристан?

— Очень тревожатся. Они спрашивали, не находишься ли ты на пути домой из Кэруэддина, и я ответил как можно тактичнее, что ты, вероятно, избрал кружной путь, потому что никто не знает, где ты. Никак не ожидал я увидеть тебя столь далеко на севере — в Хлурле.

— Я был в Херуне.

Эш Стрэг покачал головой:

— Никто об этом не слыхал. — Он пригубил вино, размышляя и поглядывая на Моргона. — Не нравится мне это. Люди, обладающие непонятными силами, прикидываются торговцами — они что, чародеи?

— Нет. Подозреваю, что они даже еще могущественнее.

— И они тебя преследуют? Господин, да я бы на твоем месте прямо к Высшему пошел.

— Четыре раза меня пытались убить, — устало произнес Моргон, — а я добрался только до Херуна.

— Четыре раза? Однажды в море…

— Дважды в Имрисе и еще раз в Херуне.

— Кэруэддин. — Глаза торговца сверкнули. — Значит, ты попал в Кэруэддин, и тогда королевская жена исчезла, а Астрин Имрисский, который пришел с тобой, ослеп на один глаз. Что же произошло, пока ты был там? Где Эриэл?

— Спроси у Хьюриу.

— Не нравится мне все это, — прошептал торговец. — Слыхал я рассказы, которые не стал бы повторять даже собственному брату, встречал людей, у которых сердца животных, но никогда не слышал ничего подобного. Никогда не слыхивал ни о чем, что могло бы так бесстыдно угрожать жизни землеправителя. И все это из-за твоих звезд?

Моргон на минуту задумался.

— Я еду домой. — Он говорил, словно обращаясь к самому себе.

Купец, приподняв бокалы, чтобы привлечь внимание служанки, велел наполнить их и наклонился поближе к Моргону.

— Господин, разумно ли отправляться морем?

— Я не могу ехать через Имрис. Придется рискнуть.

— Почему? Ты уже на полпути к Исигу — больше, чем на полпути. Господин, поедем с нами в Краал. — Ощутив внутреннее сопротивление Моргона, он продолжил: — Понимаю. Понимаю и не осуждаю тебя за недоверие. Но сам я убежден, что нет в этой комнате человека, которому я бы не доверял. Тебе было бы лучше рискнуть и отправиться с нами на север, чем сесть на незнакомый корабль, идущий к Хеду. Если ты прождешь здесь слишком долго, твои враги могут найти тебя.

— Я хочу домой.

— Но, господин, тебя же убьют на Хеде! — Голос торговца зазвенел, он огляделся и совладал с охватившим его волнением. — Как по-твоему, твои земледельцы тебя защитят? Иди к Высшему. Как ты сможешь найти ответы на все вопросы на Хеде?

Уставившись на него, Моргон внезапно расхохотался. Он прикрыл глаза ладонями и, почувствовав руку торговца на своем плече, пояснил:

— Извини, но никогда еще ни один торговец не употреблял свое красноречие, да еще с таким искусством, чтобы подвигнуть меня на разгадывание загадок.

— Господин…

Перестав смеяться, Моргон отнял руки от лица.

— Я не поеду с тобой. Пусть-ка Высший сам отгадывает свои загадки, я для этого не гожусь. Обитаемый Мир — его дело, мое же — Хед.

Рука, лежащая на плече Моргона, слегка тряхнула его, будто стремясь разбудить.

— С Хедом ничего не случится, господин, — вкрадчиво произнес купец. — Я-то беспокоюсь о нас, обо всех остальных, о мире вне Хеда, которому ты уже принес неприятности, только пройдя через него.

Корабли отплыли с вечерним отливом, Моргон наблюдал, как они уходили в мрачные, прекрасные лавандово-белые сумерки, протянувшиеся вдоль всего берега под дождевыми облаками. Он поставил свою лошадь в конюшне и занял комнату в таверне, чтобы дождаться здесь кораблей Рустина Кора; через залитое потоками дождя окно ему были видны тихие причалы, неистовое море и два корабля, преодолевающие угрюмые волны с грацией больших морских птиц. Он следил за ними до тех пор, пока свет сумерек не померк и паруса не превратились в темные точки на горизонте.

Моргон лег на кровать, что-то в глубинах его сознания не давало ему покоя, что-то, чего он не мог уловить, хотя сплетал одну мысль с другой, пытаясь проследить за их ходом. Неожиданно в его воображении всплыло лицо Рэдерле, и он даже вздрогнул от ощущения безрадостности, которое пришло к нему с мыслями о ней.

Однажды Моргон бежал с Рэдерле наперегонки вверх по холму — до училища, — много лет тому назад… Она была в длинном зеленом платье, которое ей пришлось подоткнуть, чтобы оно не мешало ее бегу. Моргон дал ей победить, и на вершине холма, счастливая, задыхающаяся, сна принялась его поддразнивать. Руд догнал их, держа в руках целую горсть украшенных самоцветами заколок, которые выпали по пути из ее волос; он швырнул их сестре, заколки сверкнули на солнце, точно стайка неизвестных насекомых — алых, зеленых, янтарных, пурпурных. Они попадали вокруг девушки, а она смеялась, ее рыжие волосы, словно грива, разметались на ветру.

Моргон смотрел на нее, забыв засмеяться, забыв даже двинуться с места, пока не увидел, как темные глаза Руда остановились на его лице с вопросительным, а потом понимающим выражением. И, вспоминая это теперь, Моргон слышал голос Руда, резкий, безжалостный, в день их последней встречи: «Если ты предложишь Рэдерле покой Хеда, это будет ложью».

Моргон сел на кровати, поняв наконец, что же мешало ему заснуть. Руд знал с самого начала. Он не мог отправиться в Ануйн и принять почести за то, что выиграл игру в загадки в башне Аума, когда все окружающие его загадки были выстроены, неумолимо и властно, для игры, от которой он отказался. Он мог повернуться спиной к другим королевствам, затворить двери мирного Хеда для себя самого, но стремление к Рэдерле было бы стремлением к неизвестности, к шаткости его другого имени, потому что сейчас он не мог предложить ей ничего, даже самого себя.

Моргон встал с постели, сел на подоконник, наблюдая, как темнеет вокруг него промокший мир. Невероятная сеть загадок плелась вокруг его имени; однажды он почти освободился, выпутался из нее, ныне ему нужно было только поднять руку, чтобы ее коснуться, быть снова пойманным ею. Он сделал выбор: вернуться на Хед, спокойно жить без Рэдерле — не задавая вопросов и ожидая того дня, когда собравшаяся буря, вырастающая на берегах материка, обрушит весь свой гнев на Хед. И он знал, что этот день наступит скоро. Или он мог собраться с духом и отважиться на игру в загадки, без всякой надежды выиграть ее и призом в которой, если он все-таки победит, будет имя, рвущее все его связи с Хедом.

Через некоторое время он пошевелился, осознав, что комната полностью погрузилась в темноту. Моргон поднялся, нащупал во мраке свечу и зажег ее. В свете пламени его лицо отразилось в оконном стекле, заставив князя Хеда вздрогнуть. Само по себе пламя в его руке было еще одной звездой.

Моргон уронил свечу на пол, наступил на нее ногой и лег на кровать. Этой ночью он уснул очень поздно, когда голос ветра упал до тихого шепота, а дождь наконец прекратился. Проснулся Моргон на рассвете, купил у хозяина еды в дорогу и мех с вином, потом оседлал свою лошадь и, выехав из Хлурле, не оглядываясь направился на север, в Ирье, чтобы спросить у короля Остерланда о мучащей его загадке.

8

Через две недели после того, как Моргон выехал из Хлурле, выпал первый снег. Князь Хеда пробовал его на вкус, слушал, как он шуршит в голосах неистовых и неугомонных ветров.

Путь Моргона пролегал вдоль берега к устью Осе, большой реки, чей исток находился на горе Эрленстар. Река протекала через Исигский перевал, мимо подножия горы Исиг и образовывала южную границу Остерланда по пути к морю. Моргон терпеливо ехал вверх по ее течению через земли, на которые никто не зарился, через забытые леса, которых не видывал никто, кроме моряков, проплывавших мимо, через местность, усеянную скалами, где бродили стада оленей, лосей и горных овец, покрытых отросшей к зиме длинной шерстью. Однажды в глухом лесу Моргону привиделось стадо туров — ему показалось, будто он ясно различает, как мелькают между деревьями их легендарные золотые рога. Но это могли быть просто зыбкие призрачные туманы на фоне белого пустынного неба, так что он не был уверен в том, что видел.

Через эту дикую местность Моргон ехал так быстро, как только мог, нагоняемый снежными буранами, иногда охотился, пытаясь угадать, кончится ли когда-нибудь эта девственная страна и остались ли какие-нибудь люди во владениях Высшего, серьезно опасаясь, что река, которой он следовал, была вовсе не Осе, а неизвестный, не нанесенный на карту водный поток, который, может быть, скоро свернет на запад к обширным ненаселенным окраинам мира. Ночами его не раз будила эта мысль, и он дивился, что же он делает здесь, посреди ничейной земли, где сломанная нога, испуганное животное или внезапная буря могут убить его так же легко, как и его враги. Постоянные страхи чередой плыли в его сознании.

И все-таки странный мир наступал в его душе, когда по ночам он не видел никаких красок, кроме красок костра и черного неба, и не слышал никаких других звуков, кроме пения своей арфы. В такие моменты он принадлежал самой ночи, чувствовал себя безымянным и лишенным тела, и казалось ему, что он мог бы пустить корни и превратиться в дерево, отрешиться от всего и сделаться частью абсолютной и спокойной тьмы.

Наконец на его пути стали появляться редкие усадьбы, стада овец, коров, мирно щипавших траву, и тогда он понял, что пересек Остерланд. Отчасти из осторожности, отчасти по привычке к молчанию, которая развилась у него за последние недели, Моргон избегал приближаться к крестьянским хозяйствам и маленьким городкам, раскинувшимся вдоль реки. Только однажды он остановился, чтобы купить вина и сыра, а также узнать направление на Ирье. Его беспокоили любопытные взгляды; он понимал, как, должно быть, он странно выглядит — не торговец и не охотник, появившийся из окраинных земель Остерланда, одетый в изношенную херунскую одежду, с длинными, точно у древнего отшельника, волосами.

Ирье, дом короля-волка, лежал к северу, в отрогах Хмурой Горы — главной вершины в цепи низких пограничных гор; к нему вела дорога от одной из деревушек. Избегая поселений, Моргон, как всегда, устроился на ночлег в лесу. Ветры, точно волки, выли в соснах; незадолго до рассвета князь Хеда проснулся, промерзший до мозга костей, разжег костер, который робко трепетал, словно беспомощная раненая птица. Когда он в этот день отправился в путь, ветры летели за ним, разговаривая друг с другом отрывисто, звучно и таинственно, на языке, недоступном пониманию человека. К вечеру они успокоились; небо затянулось плотной облачной завесой. Ночью начался сильный снегопад, и Моргон проснулся под толстым белым покрывалом.

Снег падал мягко, стихли холодные ветры, и Моргон скакал весь день в сонной белой тишине, нарушенной лишь дважды, когда мимо него пролетел черный дрозд да серый заяц пробежал, ища себе убежища. Когда Моргон остановился на ночлег, он поставил шатер из выдубленной шкуры, на котором обычно спал, а на растопку нашел сухой куст куманики. Пока он ел, мысли его обратились к странному старому королю, наткнувшемуся на загадку, которую не знали даже Мастера Кэйтнарда. Хар, король-волк, родился даже раньше, чем большинство чародеев; он управлял Остерландом с первых лет Заселения. О нем ходили бесконечные страшные рассказы. Он умел менять облик. Его учил чародей Сут во время самого бурного периода своей жизни. На руках у Хара виднелись шрамы, напоминающие рога тура, а загадки он знал не хуже любого Мастера. Моргон оперся спиной о большой камень, не спеша пригубил вино и стал думать о том, откуда этот король получил такие знания. Он снова почувствовал легкое любопытство, которое притупилось за долгие недели путешествия, любопытство, заставившее его не только взгрустнуть по миру людей, но и захотеть вернуться в этот мир. Покончив с вином, Моргон протянул руку, чтобы уложить чашу, и увидел за пределами круга света от костра чьи-то глаза, пристально наблюдавшие за ним.

Моргон окаменел. Его лук лежал по другую сторону от костра, а нож был воткнут в сыр. Князь Хеда медленно потянулся к нему, беспомощно мигая. Послышался легкий шорох, и в круг света вышел тур.

У Моргона дрожь пробежала по телу. Животное было громадным, ростом с рабочую лошадь земледельца, с изящной треугольной мордой оленя. Шкура его была белой, копыта и переплетения рогов — цвета кованого золота. Тур смотрел прямо на Моргона бездонными глазами светло-фиолетового цвета, потом поднял голову, чтобы отщипнуть сосновую ветку. Моргон, почти не дыша, словно он собирался сделать что-то запретное, поднял руку и прикоснулся к белому сверкающему меху. Тур, кажется, вовсе не заметил нежного прикосновения человека. Спустя еще мгновение Моргон взял хлеб и отломил кусок. Голова тура с любопытством повернулась на запах, и он понюхал протянутый ему хлеб. Снова зажглись фиолетовые глаза, громадные и несоразмерные с мордой животного. Тур наклонил голову и начал есть, а Моргон ласково почесывал его между рогами. Когда кусок хлеба, который держал Моргон, был съеден, тур ткнулся в его ладонь губами, прося еще. Князь Хеда кормил его, отламывая кусок за куском, пока от хлеба не остались одни крошки. Зверь понюхал руки князя Хеда, его плащ, затем отвернулся и, не издав ни звука, растаял в ночи.

Моргон глубоко вздохнул. Он слышал о том, что туры пугливы, как дети. В торговых лавках редко можно было увидеть шкуру тура, потому что эти животные крайне осторожны с людьми и потому, что тяжесть гнева Хара ложилась на каждого человека, торговца или охотника, уличенного в убийстве тура. Они следовали за снегом, забредая все дальше и дальше в горы в течение долгих летних месяцев. Моргон удивился, и в удивлении его была легкая примесь тревоги, — удивился тому, что же за запах в воздухе той ночью увел тура так далеко от гор.

Он выяснил это еще до того, как наступило утро. Сильный ветер сорвал его шатер и бросил в реку. Моргон бросился к лошади и притулился к ее боку. Глаза его запорошил снег. Зажмурившись, он ждал зари, которая, казалось, никогда уже не загорится. Когда же в конце концов рассвет все-таки наступил, то всего лишь превратил черноту ночи в молочно-белый хаос, сквозь который не видно было даже реку, несущую свои воды всего в нескольких шагах от привала князя Хеда.

Безысходное отчаяние поднималось в нем. Моргон промерз под своим плащом, и даже капюшон не спасал его от ветров, что выли вокруг подобно волкам, он потерял ориентацию и уже не понимал, где находится река, которой он следовал. Ему казалось, что весь мир стал слепым, не поддающимся никаким законам вихрем. Моргон заставлял себя вспомнить все — где он, кто он, зачем и куда едет.

С невероятным трудом он поднялся на негнущихся ногах, чувствуя, как дрожит его лошадь — дрожит даже под одеялом, которое он набросил на нее. Онемевшими губами Морган прошептал ей на ухо успокоительные слова, погладил по шее, затем наклонил голову, чтобы защитить глаза от ослепляющих снежных иголок, и пошел наугад — туда, где, по его разумению, должна была находиться река — единственный спасительный ориентир. Пройдя всего несколько шагов, он увидел ее — сквозь метель, сквозь миллиарды несущихся прямо на него белых насекомых — снежинок, которые, перед тем как ударить его в лицо, превращались в крошечные ледяные дротики; он увидел ее почти у себя под ногами, быструю, утопающую в заснеженных берегах, и, оступившись, едва не рухнул прямо в черную, ледяную воду. Поняв, где находится, Моргон направился к своему лагерю, чтобы оседлать лошадь. Он шел низко нагибаясь, пытаясь ступать по своим следам, уже почти невидимым, занесенным снегом. Когда он добрался до места своего ночлега, его постигло страшное разочарование — лошади возле кострища не было.

Моргон звал ее, но ветер относил слова обратно. Он кинулся к какой-то неожиданно возникшей тени, но она растаяла у него на глазах. Когда Моргон снова повернулся к костру, то не увидел в снежном, наметенном за секунды сугробе ни скатки с вещами, ни арфы.

Он пытался разглядеть то, что было впереди, но ветер плевал ему в глаза снежными хлопьями, каждое из которых было величиной с хорошую монету. Он искал лошадь, искал арфу, вещи — искал отчаянно и яростно, теряя то хрупкое представление о направлении, которое только что обрел, он двигался вслепую, преследуемый диким, жутко воющим ветром.

Наконец он нашел арфу, уже наполовину занесенную снегом, взял ее в руки и остановился, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя и сосредоточиться. Арфа, как оказалось, лежала там, где он ее оставил, — за камнем, рядом с которым он спал. Теперь он точно знал, что река находится по левую руку от него. Скатка и седло также должны были лежать где-то прямо перед ним, но он боялся, что если начнет их искать прямо сейчас, то снова потеряет направление и не найдет реку. Моргон повесил арфу на плечо и стал искать дорогу к своему единственному спасителю — к реке.

Шел он медленно, осторожно, чтобы неожиданно не рухнуть в воду, занесенную снегом, стараясь увидеть грифельно-серый блеск воды раньше, чем провалится в ее ледяную глубину. Иногда, когда все перед его глазами сливалось в одно мутно-белое пятно, он останавливался, раздумывая, не нащупает ли он единственно верный путь благодаря какому-то наитию. Лицо и руки его онемели, волосы, выбившиеся из-под капюшона, покрылись инеем. Он уже утратил всякое ощущение времени, он не понимал, прошли мгновения или часы с тех пор, как он начал свой путь к реке, он уже не знал, полдень сейчас или вечер. О вечере он старался не думать — приближение ночи приводило его в ужас.

Один раз он наткнулся на ствол дерева и надолго замер на месте перед невидимым в снежной круговерти препятствием, прижимаясь лицом к холодной коре и думая о том, сколько же еще будет продолжаться этот ужас, что произойдет, когда он не сможет больше сделать ни шагу, когда на землю падет ночь и он будет не в состоянии идти. Дерево, качаясь на ветру, как будто утешало его, и Моргон понимал, что нужно непременно идти дальше, однако руки отказывались ему повиноваться, не желая отрываться от ствола замерзшего дерева. Мысли его стали такими же бесформенными, как метель, и он увидел перед собой лицо Элиарда, сердитое, встревоженное, услышал свой собственный голос откуда-то из далекого прошлого, по которому он так тосковал все последние месяцы: «В одном я клянусь — я всегда буду возвращаться».

Вера, которую он увидел в глазах Элиарда, помогла ему выпустить дерево из своих объятий. Если бы тогда, при прощании, Элиард не поверил ему, Моргон мог бы сейчас и сам, как это дерево, пустить корни посреди этой метели в Остерланде и замереть навеки, покачиваясь под порывами завывающего ветра. Однако Элиард будет ждать, чтобы брат выполнил свою клятву.

Он снова открыл глаза; перед ним все еще был бесцветный мир, и ему захотелось плакать — так он устал от него.

Незаметно свет вокруг него начал меркнуть. Моргон сначала не замечал этого, сосредоточив все свое внимание на реке, и вдруг почувствовал, что сама река начинает тонуть в наплывающем, словно подталкиваемом порывами непрекращающегося ветра мраке.

Он шел, спотыкаясь о корни деревьев, обледенелые камни, с каждым шагом ему становилось все труднее протягивать вперед руку, чтобы сохранять равновесие. Однажды камень под его ногой соскользнул в воду — Моргон не последовал за ним лишь потому, что успел вцепиться в ветку. Он снова выпрямился и пошел вперед, потом, обессиленный, замер на месте, крепко прижавшись к дереву, оказавшемуся на его пути, замер, безотчетно дрожа, словно маленькая, брошенная хозяином собачонка. Непроизвольно посмотрев на небо, он пришел в ужас от его цвета.

Моргон уткнулся лицом в кору дерева, снова попытался сосредоточиться. Нет, ночь ему перехитрить не удастся. Можно было бы найти убежище — пещеру или большое дупло дерева — и попытаться разжечь огонь, но и на то, и на другое мало шансов. Он не может идти вдоль реки в темноте, а если отойдет от русла, то скорее всего будет недолго бродить бесцельно — потом просто упадет от усталости и исчезнет под снегом, став подобно Керну еще одной достопримечательностью Хеда, и Мастера внесут его в свой список. Он старался не заснуть от холода и усталости, внимательно разглядывая неровности древесной коры. Убежище и костер, какими бы они были недостижимыми сейчас, являлись его единственным спасением, единственной надеждой. Он с трудом выпрямился, осознавая, что его поддерживает только дерево, а не собственные усилия. Что-то странное, влажное и теплое, испугав его еще больше, чем что бы то ни было другое за этот страшный день, дотронулось до его щеки, и Моргон, вздрогнув, обернулся. Над ним возвышалась голова тура — казалось, что она существует совершенно отдельно от тела, высовываясь из сплошной стены несущегося снега.

Моргон не знал, как долго он смотрел в фиолетовые глаза. Тур стоял неподвижно, ветер трепал его мех. Руки Моргона, будто сами собой, начали гладить морду, шею, грудь, бока удивительного животного, он что-то шептал, скорее для того, чтобы успокоить самого себя, чем тура. Руки Моргона зарылись в шерсть на спине фиолетоглазого существа. Тур наконец пошевелился, и тогда Моргон, прикусив губы от невероятного усилия, прыгнул на спину чудесного зверя.

Он был не готов к внезапному броску, к взрыву скорости, которая понесла его, словно стрела, выпущенная из лука сквозь метель. Моргон изо всех сил держался за рога, зубы его были сжаты, глаза закрыты, арфа била по ребрам; из-за ветра, бьющего ему прямо в лицо, он почти не мог дышать; из горла его вырвался какой-то звук, и тогда неистовый бег испуганного зверя постепенно перешел на более медленный и твердый шаг — но при этом скорость движения тура была сравнима с бегом самого резвого жеребца. Моргон приник всем телом к теплой спине животного, не задавая себе вопросов, куда несется тур, как долго он будет терпеть его на своей спине; он просто сосредоточился на единственной мысли — оставаться с ним как можно дольше.

Моргон погрузился в какое-то подобие сна, сквозь который чувствовал легкое, ритмичное покачивание. Руки его сами собой разжались, и, потеряв равновесие, князь Хеда рухнул вниз, больно ударившись о землю. Увидев черное небо над головой, Моргон вдруг понял, что вокруг стоит тишина — тишина настолько глубокая, что, казалось, ее можно потрогать руками.

Он встал на ноги. В небе одна за другой загорались яркие звезды. Моргон увидел, что тур замер в нескольких шагах впереди и, обернувшись, разглядывает его с любопытством, словно Моргон был редким, невиданным зверем. Потом тур повернулся и мелкими шажками, взрывая копытами снег, пошел к Моргону. Тот снова, уже увереннее и спокойнее, чем прежде, взобрался на его спину, и тур снова понес его вперед, теперь уже сквозь тишину, навстречу звездам, сияющим над самым горизонтом.

Когда Моргон проснулся, тур степенно шагал по пустым, покрытым снегом городским улицам, вдоль которых стояли красивые деревянные дома и лавки, двери которых в этот предрассветный час были еще заперты.

Тур повернул за угол, и Моргон увидел перед собой большой, не обнесенный оградой дом. Его стены из дуба, березы и кедра, привезенных из самых отдаленных уголков мира, несомненно видели на своем веку много бурь; скаты крыши, оконные рамы и двойные двери были украшены чистым золотом.

Тур безбоязненно приблизился к крыльцу и остановился. Темный дом спал, укутанный чистым белым снежным одеялом. С минуту Моргон разглядывал необычное строение, потом тур под ним беспокойно зашевелился, словно намекая на то, что он довез седока куда надо и теперь с нетерпением ждет, когда сможет уйти. Моргон соскользнул со спины таинственного создания, но мышцы отказывались поддерживать тело — князь Хеда упал на колени, арфа гулко ударилась о землю. Под внимательным и по-прежнему любопытным взглядом тура Моргон попытался подняться, но снова беспомощно рухнул в снег, дрожа от изнеможения.

Тур опустил большую голову, и Моргон обвил рукой его шею, прикоснулся лицом к теплым, мокрым губам. Несколько мгновений они — зверь и человек — стояли неподвижно. Затем внезапным и ловким движением тур освободился из объятий князя, золотой ореол рогов поднялся над ним, блеснув в лучах восходящего солнца, и словно растаял в воздухе. Моргон протер глаза, поняв, что теперь на месте исчезнувшего зверя перед ним стоит человек.

Он был высоким, гибким, седовласым, ступал по снегу босыми ногами и смотрел на Моргона льдисто-голубыми глазами, сверкавшими на худом, морщинистом лице. Руки его, протянутые к князю Хеда, были покрыты шрамами, напоминающими рога тура.

— Хар! — прошептал Моргон.

Легкая улыбка, точно огонь, зажглась в насмешливых глазах. Король-волк просунул мощные руки под мышки Моргона и помог ему подняться.

— Добро пожаловать. — С этими словами он помог гостю подняться на крыльцо, распахнул широкие двери в зал, размеры которого можно было смело сравнить с амбаром в Акрене. Во всю длину этого зала простирался такой же огромный очаг. Голосом, разрезавшим тишину подобно грому, Хар вопросил:

— Неужто все в этом доме впали в спячку по случаю зимы? Мне нужен завтрак, вино, сухая одежда, и я не намерен ждать до тех пор, пока мои кости обледенеют — в моем-то возрасте! — и мои зубы выпадут. Айя!

В зал поспешно вбежали слуга, от усердия едва не сбивающие друг друга с ног. Бревно примерно в полдерева было немедленно брошено в полуугасший камин, и он застрелял искрами до самой крыши. Плечи Хара укутали мантией из белой шерсти; с Моргона стащили его вымокшую одежду, облачили его в белую шерстяную рубаху, а на плечи ему накинули мантию из разноцветных мехов. В зал внесли подносы с едой и поставили их поближе к огню; Моргон уловил запах горячего хлеба и щедро приправленного специями мяса. Отхлебнув поданного ему вина, Моргон закашлялся, чувствуя, что возвращается к жизни.

Когда они сели к очагу и начали есть, в зал вышла немолодая женщина. У нее было приятное лицо и волосы цвета слоновой кости, ниспадающие до самых колен. Она подошла к огню, затягивая пояс, и перевела взгляд с Хара па Моргона. Поцеловав Хара в щеку, она сказала:

— Добро пожаловать домой. Кого ты привел на этот раз?

— Князя Хеда.

Моргон резко повернул голову. Его глаза встретились с глазами Хара в немом вопросе. Легкая усмешка в глазах короля-волка стала еще явственней.

— У меня есть дар — узнавать имена. Я научу тебя этому. Познакомься — моя жена Айя. Я нашел его возле Осе, он брел пешком в метель, — добавил Хар, обращаясь к жене. — Однажды, когда я был в облике тура, в меня стреляли, другой раз какой-то охотник набросил на меня сеть — это было в холмах позади Хмурой Горы, — и только тогда понял, кто я такой. Но никто и никогда не кормил меня хлебом — да еще вдобавок тот, кого тщетно разыскивает половина торговцев Обитаемого Мира. — Хар снова повернулся к Моргону, который, слушая короля-волка, перестал есть. Король-волк продолжил, и теперь голос его зазвучал особенно ласково: — Мы с тобой — Мастера Загадок. Я не буду играть с тобой в игры, я немного знаю о тебе — знаю далеко не все. Мне неизвестно, что ведет тебя к горе Эрленстар и от кого ты прячешься. Я хочу это знать. Я дам тебе все, что ты попросишь, поделюсь с тобой любым знанием или искусством — в обмен на одну вещь. Если бы ты не пришел в мои земли, я бы сам через некоторое время нашел тебя — в том или ином облике: старой ли вороны, пожилого торговца, продающего у твоих дверей пуговицы в обмен на знание. Я бы все равно пришел к тебе.

Моргон отодвинул тарелку. Силы возвращались к нему, а слова Хара будили воспоминания. Моргон поспешно произнес:

— Не нашел бы ты меня у реки — я бы там и погиб. Я твой должник, и ты можешь требовать от меня чего угодно. Я сделаю все, что ты просишь.

— Опасно обещать такое в моем доме, — усмехнулся Хар.

— Знаю. Я тоже кое-что слышал о тебе. Помогу тебе во всем, что только тебе понадобится, — повторил Моргон. Хар улыбнулся. Его рука легко легла на плечо Моргона.

— Ты шаг за шагом пробирался вверх по Осе, против ветра и в яростную метель, вцепившись в эту арфу, словно она тебе дороже жизни. Я склонен тебе поверить. Земледельцы Хеда известны своим упорством.

— Говорят, что так, — пожал плечами Моргон, прикрыв глаза от жара, который источал разгоревшийся очаг. — Но я оставил Дета в Херуне, чтобы вернуться в Хед. И вместо этого отправился сюда.

— Почему же ты передумал?

— Из Остерланда ты отправил мне загадку для того, чтобы найти меня…

У Моргона перехватило горло, и он не мог произнести больше ни слова. Он слышал, как Хар что-то говорил, сидя у очага, говорил, словно из самой гущи огня, он снова видел метель, становящуюся все темнее и темнее…

Очнулся Моргон в маленькой, богато убранной комнате, в которой царила вечерняя тьма. Он лежал, ни о чем не думая, прикрыв руками глаза, пока звук царапанья по металлу возле очага не заставил его приподняться. Кто-то, повернувшись к нему спиной, возился у огня. Моргон вздрогнул, увидев у него белые волосы, и позвал:

— Дет!

— Я не Дет. Хар велел мне прислуживать тебе.

Человек, вставший в полный рост возле очага, оказался высоким широкоплечим юношей. Он подошел к Моргону и зажег возле его кровати факел. Юноша был на несколько лет моложе Моргона, с белыми, словно молоко, волосами. Лицо его было бесстрастным, но Моргон почувствовал за этой бесстрастностью застенчивость и диковатость. При свете факела он увидел в его глазах знакомый фиолетовый отблеск. А юноша продолжал говорить под изучающим взглядом Моргона то и дело прерывающимся голосом, словно пользовался он им не слишком часто:

— Он велел… Хар велел, чтобы я назвал тебе мое имя. Я Хугин, сын Сута.

Моргон почувствовал, что его бросило в жар.

— Сут мертв, — сказал он.

— Нет.

— Все волшебники умерли.

— Нет. Хар знает Сута. Он нашел… Он нашел меня три года назад, я бегал в стаде вместе с турами. Он заглянул в мое сознание — и увидел Сута.

Моргон воззрился на юношу, не в силах произнести ни слова. Преодолевая боль в ноющих мышцах, он с трудом поднялся с кровати.

— Я хочу умыться. И где моя одежда? Мне нужно поговорить с Харом.

— Он ждет тебя, — успокоил его Хугин.

Моргон проследовал за юношей в зал. Там было полно народа: богатые горожане и их жены, купцы, охотники, музыканты и даже несколько просто одетых земледельцев. Все они пили вино возле огня, разговаривали, играли в шахматы, читали. Естественность происходящего напомнила Моргону Акрен. Хар восседал в своем кресле неподалеку от очага, слушая арфиста. Айя устроилась рядом с ним и почесывала собаку, лежащую у ее колен. Когда Моргон начал пробираться сквозь толпу, король сразу же заметил его и улыбнулся.

Князь Хеда сел на скамью рядом с королем-волком. Собака оставила Айю, чтобы с любопытством обнюхать нового гостя, и Моргон, испытав легкий шок, понял, что это волк. Возле огня лежали, уютно свернувшись калачиком, и другие животные — рыжая лисица, жирный барсук, серая белка, пара ласок, белых, как снег в камышах.

В то время как Моргон осторожно почесывал у волка за ушами, Айя спокойно пояснила ему:

— Они прячутся в доме от зимы, это друзья Хара. Иногда они проводят здесь время до самой весны, иногда приносят новости о людях и о зверях Остерланда. Иногда их присылают наши дети, если сами не могут нас навестить, — вон, высоко на балке спит белый сокол, его послала сюда наша дочь.

— Вы можете с ними разговаривать? — спросил Моргон. Айя, улыбнувшись, покачала головой:

— Я могу проникать только в сознание Хара — и то лишь тогда, когда он в своем собственном облике. Да так оно и лучше, иначе я бы куда больше о нем беспокоилась, когда он рыскает по всему королевству и надолго оставляет меня одну.

Песня подошла к концу; арфист, поджарый и темноволосый, поднялся, чтобы выпить вина. Король потянулся к своему кубку. Налил он вина и Моргону, не забыв послать слугу за едой. Затем Хар начал говорить, и голос его звучал тихо на фоне окружающего собеседников шума:

— Ты предложил мне свою помощь. Был бы ты любым другим человеком, я бы ею не воспользовался, но ты князь Хеда, и этим все сказано. То, о чем я попрошу, чрезвычайно трудно, зато результат будет очень ценным. Я хочу, чтобы ты нашел Сута.

— Сута? Хар, да как же он может быть живым? Как, если прошло семьсот лет…

— Моргон, я знал Сута. — Голос Хара оставался тихим, но в нем, словно порыв холодного ветра, прозвучала резкая нота. — Давно, много-миого лет назад, когда мы оба были молоды, мы дружили… Мы жаждали знаний, и не важно было, как оно нам доставалось. Мы играли в отгадывание загадок задолго до начала существования Кэйтнарда, наши игры растягивались на годы — и все эти годы мы не уставали искать ответы. В те бурные времена он потерял глаз; это он покрыл мои руки шрамами, похожими на рога тура, обучая меня, как нужно менять облик. Когда он исчез вместе со всей школой волшебников, я считал, что он, должно быть, умер. И все же три года назад, когда перед моими глазами на месте молодого тура, меняя облик, возник мальчик, я заглянул в его мысли и сразу же вспомнил лицо человека, которого он считал своим отцом. Я знал его так же хорошо, как знаю собственное сердце. Сут. Он жив. Семь сотен лет он где-то скрывался. Прятался. Однажды, когда я спросил его, как он потерял глаз, он только рассмеялся и сказал, что в мире нет ничего такого, на что стоит смотреть. И все-таки он что-то увидел, повернулся к чему-то спиной и убежал, исчез, точно снежинка, упавшая на заснеженную землю. Он хорошо сделал, что спрятался. Я шел за ним по пятам три года, как волк, и я найду его. В голове Моргона затеснились мысли.

— Моргол Херуна думает, что Гистеслухлом, основатель Лунголда, тоже жив. Но это не более чем предположение, доказательств нет. Так от чего он убегает?

— А что тебя тянет к горе Эрленстар?

Моргон поставил на стол свой кубок и запустил пальцы в волосы, откидывая их с лица так, что на его бледной коже отчетливо проступили кроваво-красные звезды.

— Вот это.

Руки Хара вздрогнули, блеснув кольцами, которыми были унизаны его пальцы. Айя сидела неподвижно, вся превратившись во внимание, и глаза ее были устремлены на Моргона.

— Значит, — произнес король, — продолжение этой великой игры переместилось на Хед. Когда ты впервые это понял?

Моргон попытался вспомнить.

— В Имрисе, — ответил он после недолгого молчания. — Я обнаружил арфу с тремя звездами, такими же, как у меня, и никто другой, кроме меня, не мог играть на этой арфе. Я увидел там женщину, которая была замужем за Хьюриу, и она пыталась убить меня, но не было для этого иной причины, кроме моих звезд, и она сказала, что она старше любой загадки, когда-либо загаданной…

— Как ты попал в Имрис?

— Я вез корону Аума в Ануйн.

— Имрис, — тихо промолвил Хар, — находится в противоположном направлении.

— Хар, ты должен знать о том, что произошло. Даже если бы все торговцы Обитаемого Мира отправились на морское дно вместе с короной Аума, ты все-таки каким-нибудь образом узнал бы о том, что случилось.

— А я и знаю это, — невозмутимо промолвил Хар. — Но я не знаю тебя. Будь же терпелив со мной, стариком, и начни с начала.

И Моргон начал. К тому времени, когда рассказ подошел к концу, когда он поведал о всех своих странствиях, зал уже опустел, но король, Айя и тихонько наигрывавший арфист слушали. Слушал и Хугин, который подошел и тихонько сел у ног Хара, положив голову на колени короля. Факелы почти догорели, звери посапывали во сне. Наконец голос Моргона смолк, и он почувствовал, как устал от длинного рассказа. Хар поднялся, глядя в огонь. Он долго молчал, и Моргон видел, как напрягаются мышцы его сильных рук.

— Сут…

При упоминании этого имени лицо Хугина вспыхнуло и обратилось к королю. Моргон спросил:

— Ты думаешь, Сут должен что-то знать? Моргол считает, что понимание сущности этих звезд было извлечено из сознания волшебников.

Хар развел руками. Он посмотрел на Моргона, что-то взвешивая в уме, и сказал, как будто вовсе не слышал последнего вопроса:

— Тебе не нравится убивать. Есть иные способы защиты. Я мог бы обучить тебя заглядывать в чужое сознание, видеть за пределами наваждения, закрывать двери своего собственного сознания, чтобы никто не мог проникнуть в него. Ты уязвим, точно животное без шкуры. Я мог бы научить тебя, как перехитрить саму зиму.

— Я не понимаю, — сказал Моргон, хотя на самом деле уже начинал понимать.

— Я ведь тебя предупреждал, — напомнил Хар, — что ты никогда не должен вслепую что-либо обещать в этом доме. Я думаю, что Сут бегает со стадом туров за Хмурой Горой. Я научу тебя превращаться в тура — ты будешь свободно передвигаться среди них всю зиму, но все же ты не будешь туром. Твое тело и твои инстинкты станут такими же, как у них, но сознание останется твоим. Сут может спрятаться и от самого Высшего, но тебе он себя выдаст.

Моргон запротестовал:

— Хар, у меня нет дара для того, чтобы менять облик.

— Откуда ты знаешь?

— Я не… Ни один человек на Хеде еще не рождался с подобным умением.

Он шевельнулся — и почувствовал, что стоит на четырех сильных ногах, топко отточенных для того, чтобы бежать быстрее, что голова его гнется под тяжестью золотых рогов, что у него нет больше рук и нет голоса.

Неожиданно Хугин, по-прежнему запинаясь, сказал:

— Это так славно — быть туром… Хар знает.

Моргон мысленно увидел лицо Грима Окленда, лицо Элиарда, они непонимающе глядели на него и словно спрашивали — озадаченно и растерянно: «Ты умеешь превращаться в тура? Зачем тебе это?»

Он чувствовал, что Хар смотрит на него, и сказал тихо и неохотно:

— Я попытаюсь, потому что обещал тебе. Но сомневаюсь, получится ли: ведь все мои инстинкты против этого.

— Ах твои инстинкты….

В глазах короля неожиданно, точно в глазах дикого зверя, отразился огонь, заставив Моргона вздрогнуть.

— Упрям же ты… Повернувшись к горе Эрленстар, уйдя на тысячи верст дальше от Хеда, чем уходил когда-либо любой хедский князь, имея в своем распоряжении арфу, ты все еще цепляешься за прошлое, как птенчик за родное гнездо. Да что ты знаешь о своих инстинктах? Что ты вообще знаешь о себе? Ты что же, хочешь обречь нас всех на гибель своим отказом заглянуть в себя и назвать словами все то, что ты видишь?

Моргон крепко вцепился руками в край скамьи. Ровно, стараясь изо всех сил, чтобы его голос не дрожал, он произнес:

— Я землеправитель Хеда, Мастер Загадок и Звездоносец, в таком порядке…

— Ну уж нет. Ты — Звездоносец. Нет у тебя другого имени, кроме этого, нет иного будущего. У тебя есть способности, с которыми не рождался еще ни один из правителей Хеда. У тебя глаза, которые видят, разум, способный творить. Твое чутье позвало тебя прочь с Хеда прежде, чем ты понял, почему это произошло, — с Хеда в Кэйтнард, в Аум, в Херун, в Остерланд, где короли не имели жалости к бежавшим от правды…

— Я был рожден…

— Ты был рожден Звездоносцем. Мудрому известно свое собственное имя. Ты ведь не дурак, ты не хуже меня способен ощутить, что зарождается в нашем мире немыслимый хаос. Перестань же цепляться за свое прошлое, оно бессмысленно. Ты можешь прожить без землеправления, раз это необходимо, это не так уж существенно…

Моргон оказался на ногах еще прежде, чем осознал, что пошевелился.

— Нет!

— У тебя есть очень способный земленаследник, который спокойно останется дома и будет заниматься делами вместо того, чтобы отвечать на непонятные загадки. Твоя земля может просуществовать без тебя; но, если ты убежишь от своего собственного предназначения, ты, вероятнее всего, погубишь нас всех.

Хар умолк. Моргон непроизвольно издал глухое, рвущееся из самого сердца рыдание без слез. Лица Айи и Хугина при свете огня казались высеченными из белого камня, и только лицо короля было подвижным, как ни у одного из людей и ни у одного из животных. Задыхаясь, Моргон прошептал:

— Какова, по-твоему, стоимость права земленаследия? Какой стимул, ты полагаешь, заставит меня нарушить земельный закон? Какую цену заплатишь ты мне за все то, что я люблю больше жизни?

Светлые, мерцающие глаза короля-волка были неподвижны.

— Пять загадок, — сказал Хар. — Монета для человека, у которого нет ничего. Кто такой Звездоносец и что связанное он развяжет? Что одна звезда вызовет из тишины, одна звезда — из тьмы и одна звезда — из смерти? Кто придет в конце времен и что он принесет? Кто заставит звучать арфу земли, молчащую с Начала Времен? Кто принесет звезды из огня и льда в Конце Времен?

Руки Моргона медленно опустились. В зале царило безмолвие. Моргон почувствовал, как слезы, точно пот, текут по его лицу.

— В каком Конце?

Король-волк не отвечал.

— В каком Конце?

— Отвечать на загадки — твое дело. Сут однажды задал мне эти загадки как человек, который передает на хранение другу свое сердце. Со времени его исчезновения я повторял их много раз — и нет ответов.

— Где он их узнал?

— Только он об этом знает.

— Тогда я спрошу у него.

Лицо Моргона оставалось бескровным, свет от языков пламени прочертил на нем полосы; его глаза не отрывались от лица короля, которое казалось ему абсолютно безжалостным.

— Я разгадаю для тебя эти загадки. И я думаю, что, когда я это сделаю, ты до последнего своего вздоха будешь жалеть, что я когда-то оставил Хед и пустился в странствия.

На следующее утро Моргон сидел в круглом каменном сарае позади дома Хара, ожидая, когда разожженный Хугином костер прогреет обледенелый пол. На князе Хеда была короткая льняная рубашка, ноги оставались босыми. В углу стояли кувшины с вином, разбавленным водой, кубки — и больше ничего, ни еды, ни постели. Дверь была закрыта, в стенах не было окон, лишь дыра в крыше, сквозь которую уходил дым. Напротив Моргона сидел Хар с неуловимым и постоянно меняющимся в свете пламени выражением лица. За его спиной, скрестив ноги, восседал Хугин — неподвижный до такой степени, что казалось, юноша даже не дышит.

— Я проникну в твое сознание, — донесся до Моргона голос с другой стороны костра. — Я увижу то, что ты держишь в секрете. Не пытайся сопротивляться моему взгляду, но, если ты захочешь ускользнуть от меня, просто предоставь своим мыслям отхлынуть от себя, как вода, стать бессвязными, невидимыми, словно ветер.

Моргон почувствовал легкое прикосновение, как будто кто-то осторожно перебирал его мысли. Оторванные друг от друга мгновения, давно случившиеся события возникали перед его внутренним взором: Руд, занимающийся вместе с ним поздно ночью при свете коптящей свечи, госпожа Эриэл, ласково разговаривающая с ним в темном зале, его пальцы, скользящие по последней, самой толстой струне арфы, Тристан с грязными босыми ногами, поливающая свои розовые кусты, Лира, хватающая меч, становящийся в ее руках живым и меняющим облик. Он позволил Хару остаться у себя в голове без борьбы, пока неожиданно во тьме своих воспоминаний не увидел, как тело незнакомого страшного арфиста, удерживающее в неподвижности текучие, колеблющиеся цвета моря, пытается увернуться от него, и вот лицо пронзенного копьем музыканта меняется, делается ясным — на одно лишь мгновение, после чего он падает.

Моргона сотрясла непроизвольная дрожь. Глаза Хара не мигая смотрели на него из пламени.

— Нет там ничего, с чем нельзя было бы справиться. Начнем сначала.

Воспоминания жизни Моргона пробегали перед его глазами потоком медленно сменяющих друг друга сцен, некоторые из них Хар, кажется, задерживал из любопытства. По мере того как проходили часы, не измеряемые ничем, кроме золы сожженных дров, Моргон терпеливо принимал то, что его сознание изучают, осваивая умение уклоняться, не теряя воспоминаний, лежащих глубоко в его душе. Потом, утомленный, он начал чаще ускользать от этих нескончаемых поисков, он давал своим мыслям прятаться от него самого, становиться путаными и мутными, словно утренние туманы. Наконец неожиданно он обнаружил, что шагает взад и вперед, как животное, в крошечном помещении, не думая ни о чем, кроме голода, тревожащего его внутренности, кроме холода, который жег ему ноги при каждом шаге, кроме крика всего тела, подобного непрекращающемуся, невыносимому плачу ребенка, который хочет спать. Моргон расхаживал по маленькой комнате, не слыша Хара, который что-то говорил, не видя Хугина, не сводящего с него глаз, не замечая, как открывается дверь, впуская в сарай глубокую ночь, когда Хугин вышел за очередной вязанкой дров. Потом Моргон почувствовал, как в мозгу у него всплывает что-то, к чему Хар еще не успел прикоснуться, самый личный момент его жизни: тревога, растущий ужас, ощущения такого безмерного горя, что в любой момент он мог бы утонуть в нем. Моргон старался ускользнуть от вторжения прощупывающего, безжалостного сознания короля-волка, он чувствовал, как жгучее горе захватывает его, разрастается внутри, он яростно сражался с ним, с Харом, — безуспешно, пока снова при свете костра не увидел неподвижные любопытные глаза. И тогда он предпринял единственный доступный ему шаг, ускользнув от собственных мыслей за пределы чужого мозга.

Похоже было, что он вступил в иной мир. Теперь он видел сарай глазами Хара, он чувствовал, что стоит в тени, застигнутый врасплох. Поколебавшись, он продолжил движение в воспоминания, сохранившиеся в глубине памяти короля-волка. Он увидел молодую женщину с волосами цвета солнца и понял, что это Айя и она наблюдает за тем, как вымачивают и изгибают дерево, которым будут обшивать стены ее нового дома. Он увидел, как волшебник с седыми волосами и серо-золотыми глазами стоит на снегу босиком и смеется, прежде чем исчезнуть в обличье волка. Он увидел потаенный мир Остерланда: лисью нору в теплой земле под снегом с выводком рыжих лисят, гнездо белой совы в дупле высокого дерева, стадо голодающих оленей на скудных холодных окраинах, простой дом земледельца, деревянные стены, увешанные инструментами и кухонной утварью, увидел детей, перекатывающихся, подобно щенкам, с боку на бок возле огня. Он прошел за Харом через его королевство, иногда в облике зверя, иногда в обличье простоватого с виду старика, острый ум которого по крупицам собирает знания и сохраняет их в своей памяти навсегда. Продолжая посещать те места, по которым бродил Хар, Моргон понял, что он не довольствовался своими странствиями по Остерланду. В сознании Хара возник знакомый дом: с неимоверным удивлением, которое мгновенно привело его в себя, Моргон узнал порог своего родного дома.

— Когда же это было?.. — только и смог он вымолвить. И голос его прервался — он окончательно проснулся. — Я побывал на Хеде, чтобы познакомиться с Керном. Меня заинтересовал рассказ, который я слышал о нем. Я почти забыл об этом. Ты хорошо сделал, что напомнил мне…

Моргон снова присел на камни. Потребности его тела казались ему смутными, безликими и неопределенными, словно исходили не от него самого, а от тени на стене. Огонь в очаге погас, снова вспыхнул и в очередной раз запылал, разогревая холодный каменный пол.

Князь Хеда вошел в сознание Хугина, нашел там его бессловесный язык, разделил с ним страдание от голода, который погасил улыбку в глазах тура. Потом Хар вновь внедрился в мозг Моргона, прощупывая его как следует, обучая Моргона проникать сквозь барьеры, возникающие в его сознании, вновь и вновь нападая и отступая, пока Моргон, готовый взорваться от ярости, вызванной усталостью, неимоверным усилием воли не опустошил свой мозг до предела. Хар освободил его; Моргон почувствовал, как пот струится по его лицу, по спине, почувствовал, что он весь дрожит от слабости, дрожит, несмотря на жару, текущую от разгоревшегося костра.

— Как долго… Как долго мы?.. — Он хотел продолжить, но горло его перехватило.

— Какое это имеет значение для любого из нас? Хугин, вина!

Хугин преклонил колени рядом с Моргоном, подавая ему кубок. Лицо юноши было утомленным, кожа вокруг глаз потемнела от усталости, но оно было спокойным, и Моргон заметил на нем даже какое-то подобие улыбки. В небольшом сарае стало дымно. Глядя в отверстие на крыше, Моргон не мог определить, день сейчас или ночь. Хугин ненадолго приоткрыл дверь, и сразу же в комнату ворвался резкий ветер, несущий с собой снежные хлопья. Мир снаружи казался черным. Моргон снова начал дрожать — на этот раз от холода. Хугин быстро прикрыл дверь.

— Начнем сначала, — мягко предложил Хар и снова проник в сознание Моргона, а тот, застигнутый врасплох, пытался отыскать в своей памяти то, чему его научили. Снова потекли долгие часы, и снова Моргон или сражался с Харом, пытаясь уберечься от вторжения короля-волка, или нащупывал тропинку в запертый мозг Хара. Хугин сидел рядом с князем Хеда, тихий и почти незаметный, как тень. Иногда Моргон замечал, что мальчик спит, распростершись на камнях. Иногда, если Моргону удавалось ускользнуть от Хара, он, совершенно изможденный, видел фиолетовые глаза, которые смотрели прямо на него, и сквозь них видел облик тура. Потом он видел тура на том месте, где сидел Хугин, и после этого он уже не был уверен, послал ли Хугин свои мысли в его сознание или же действительно превратился в зверя. Однажды Моргон поглядел через языки пламени и увидел вместо Хара поджарого седого волка с желтыми улыбающимися глазами.

Он протер глаза ладонями, и тогда Хар, приняв собственный облик, проговорил:

— Начнем сначала.

— Нет, — прошептал Моргон, чувствуя, что ни сознание, ни тело уже не подчиняются ему. — Не могу.

— Тогда уходи.

— Нет.

Дым окутал его с ног до головы. Моргону казалось теперь, что он смотрит на себя с большого расстояния и понимает, что этот обессилевший, полуслепой человек не имеет с ним ничего общего. Хугин с Харом, кажется, переживали превращения — то они были королем и сыном волшебника, то волком и туром. Волк начал приближаться к Моргону все ближе и ближе, он кружил вокруг него, в глазах его вспыхивал и гас огонь, и вот наконец он оказался совсем рядом с князем Хеда. Моргон почувствовал, как его руки сами собой разводятся в стороны, а на ладонях проступает какой-то узор.

— Давай! — приказал волк.

Внезапно дикая боль пронзила все тело Моргона и заставила его мгновенно прийти в себя. Он открыл глаза, мигая из-за соленых слез и горького пота, застилавших их, а фиолетовые глаза тура заглянули глубоко в него. Боковым зрением он увидел сверкнувшее лезвие, надорванный крик едва не разорвал его пересохшее горло. Повернувшись, стараясь выскользнуть из облака дыма и убежать от своей неимоверной усталости, от лезвия ножа, он бросился в мир, светящийся в глазах тура.

Каменные стены растаяли, превратившись в единую линию горизонта. Он стоял один на белом снегу, прислушиваясь к ветрам, вдыхая ароматы, которые нес каждый из них. Где-то внутри себя он ощущал борьбу и хаос мыслей; ему хотелось убежать от них, он все глубже всматривался и вслушивался в спокойную тишину, которая открылась сейчас перед ним. Ветры срывались с ярко-голубого неба, неся с собой сотни оттенков и полутонов неведомых запахов, которым он неожиданно легко для себя давал названия: вода, заяц, волк, сосна, тур. Он слышал высокие прихотливые голоса ветров, он знал их силу, но чувствовал их смутно. Хаотичные испуганные голоса, от которых он убежал, ослабели, перемешиваясь с песнями ветров. Ветер проходил сквозь него, окутывал сердце, пробегал по его венам, наполнял мышцы силой и скоростью. Моргон чувствовал, что ветер этот подгоняет его, вызывает его, — и налившиеся силой, ставшие твердыми и неутомимыми мышцы его тела вдруг напряглись для того, чтобы бежать с этим ветром наперегонки.

Откуда-то перед ним возникли камни. Сбитый с толку, Моргон двинулся в поисках спасения, сознавая, что за ним наблюдают незнакомые молчаливые фигуры. Языки пламени ринулись к нему, он отпрянул назад и отвернулся. Рога его царапнули твердую землю. И тогда в нем произошла неожиданная перемена, страх исчез, и он понял, что у него есть рога. Моргон оказался в своем собственном облике, дрожа, ухватился трясущимися окровавленными руками за Хара.

Хугин открыл дверь. Слабый полуденный свет окрасил снег на пороге. Хар встал, его руки тоже слегка дрожали. Король-волк молчал, и Моргон, настолько же знакомый с сознанием Хара, насколько знал свое собственное, почувствовал, как отступает испуг и как его место занимает спокойствие. Неверными шагами он пошел к двери, оперся о косяк и с наслаждением вдыхал свежий ветер, его непослушные руки пачкали кровью рубашку и снег, но он, не замечая этого, дышал ветром, ощущая странную печаль, будто навсегда отвернулся от чего-то безымянного, что было внутри него с рождения. Хар положил руку его на плечо:

— Теперь отдохни. Хугин…

— Я знаю. Я его отведу.

— Перевяжи ему руки. Оставайся с ним. Оба — отдыхайте.

9

Когда руки Моргона зажили, Хар продолжил обучение; Моргон овладел способностью принимать облик тура на длительное время. Хугин водил его вокруг Ирье; они питались сосновыми ветками в лесах, окаймляющих Ирье, забирались на пологие скалы и углублялись в чащи Хмурой Горы, поднимающейся позади Ирье. Сначала непривычные инстинкты тура смущали Моргона, он боролся с ними, точно с глубокой водой, и вдруг оказывался стоящим полуобнаженным посреди заснеженной равнины, а Хугин обнюхивал его, и голос мальчика проникал в сознание Моргона:

«Моргон, давай побежим. Ты любишь бегать в облике тура, ты этого не боишься. Моргон, уходи с холода».

И они бегали в далекие дали, не чувствуя усталости, их копыта едва касались снега, большие сердца и сильные мускулы их тел были настроены на беззаботное и радостное движение. В Ирье они возвращались вечерами, иногда поздней ночью. Хар обычно поджидал их в зале, беседуя с Айей или слушая, как его арфист тихонько наигрывает, сидя у очага. В это время Моргон мало разговаривал с королем-волком, как будто в голове его еще не зажила какая-то рана. Хар ждал, наблюдал и тоже молчал. Наконец однажды, когда Хугин и Моргон вернулись поздно, неожиданный звук их смеха, резко оборвавшийся, когда они вошли в зал, заставил Айю улыбнуться. Моргон без колебаний подошел к Хару и, когда Хугин отправился за едой, присел возле него. Князь Хеда посмотрел на свои руки, на ладони, разглядывая белые следы турьих рогов.

Хар спросил:

— Ну что, значит, это не слишком ужасно — быть туром?

Моргон улыбнулся:

— Нет. Мне нравится. Мне нравится эта тишина. Но как объяснить все это Элиарду?

— А вот это, — суховато ответил Хар, — меньше всего должно тебя беспокоить. Годами ко мне приходят разные люди и умоляют меня научить их менять облик; очень и очень немногие ушли из этой комнаты со шрамами тура на руках. У тебя большой дар. Хед для тебя был бы слишком маленьким миром.

— Но ни один князь Хеда такого не делал. Как я объясню это Высшему?

— Почему ты должен оправдываться в своих способностях?

Моргон посмотрел на короля-волка примирительно и сказал:

— Хар, ты же знаешь, что, несмотря на все доводы, которые ты использовал, я до сих пор отвечаю перед Высшим как землеправитель Хеда и не имеет значения, сколько Меняющих Обличья назовет меня Звездоносцем. Я бы хотел, если возможно, остаться землеправителем.

Улыбка в глазах Хара засияла еще ярче.

— Не знаю, вероятно, Высший примет к сведению твое желание. Ты готов отправиться на поиски Сута?

— Да. У меня есть к нему несколько вопросов.

— Хорошо. Полагаю, он может быть в стране озер, к северу от Хмурой Горы, на краю великих северных пустынь. Там, по другую сторону горы, живет большое стадо туров, и я редко к ним забегаю. Я обыскал все остальные места в моем королевстве, но не нашел даже признаков Сута. Хугин проводит тебя.

— Пойдем с нами.

— Рад бы, но он только убежит от меня, как делал все эти семьсот лет.

Хар замолчал. Моргон увидел, что глаза его сузились — король углубился в какие-то воспоминания.

— Я не понимаю, — сказал Моргон, — почему? Ты же знал Сута, неужели ты не можешь сообразить, от чего именно он прячется?

— В том-то и дело. Я всегда считал, что он скорее умрет, чем станет от чего-то бегать, что бы это ни было. Так ты уверен, что готов двинуться в путь? На это могут понадобиться месяцы.

— Я готов.

— Тогда вместе с Хугином отправляйтесь на рассвете. Поищи за Хмурой Горой, если не сможешь найти Сута там, посмотри вдоль Осе, но берегись охотников. Пусть туры тебя узнают. Они догадаются, что ты тоже человек, и Сут о тебе услышит, если они встретятся. Если же только запахнет опасностью, возвращайся в Ирье немедленно.

— Хорошо, — рассеянно согласился Моргон.

Своим внутренним зрением он увидел спокойные недели за покрытой снегом горой, на Задворках Мира, где он будет двигаться в ритме дня и ночи, в ритме ветра, снега и безмолвия, которые он так полюбил. Пристальный взгляд Хара, направленный прямо на Моргона, оторвал его от мечтаний. В этом взгляде сверкнуло затаенное предостережение.

— Если ты умрешь в облике тура на моих землях, арфист Высшего появится на моем пороге, неумолимый как рок, с вопросом — почему? Так что будь осторожен.

Они вышли на рассвете, оба в облике туров. Хугин повел Моргона вверх по склонам Хмурой Горы, через высокие каменистые тропы, где горные козы смотрели на них с пристальным любопытством, а ястребы кружили в поисках пищи. Первую ночь они провели среди скал, а на следующий день спустились в озерный край за Хмурой Горой, где не жил никто, кроме охотников, которые добывали и выделывали шкуры животных для продажи торговцам. Стада туров кочевали по этим землям никем не пуганные. Моргон с Хугином присоединились к ним, вожаки стад не вызвали их на бой, они просто приняли их, как принимали и Хара, — как странных, но безобидных туров. Дальше они двигались уже со стадами, пробираясь через озерные края и питаясь сосновыми ветками. Ночью спали под открытым небом; от холода их спасал длинный густой мех. То и дело их окружали волки, голодные, но осмотрительные, — Моргон сквозь сон издалека слышал их вой. Он относился к ним без страха, но понимал их силу и знал, что будет, если они встретятся с очень молодым или слишком старым туром, отбившимся от стада. Когда они с Хугином заканчивали поиски одноглазого Сута в одном стаде, то уходили в дремучие леса, чтобы найти другое, или искали на берегах замерзших озер. Наконец Моргон отыскал повторяющиеся мысленные образы, и это были образы тура с одним фиолетовым глазом, другой же глаз животного был белым, как паутина.

Моргон оставался с этим стадом, он ел и спал с турами в надежде, что Сут присоединится к ним. Охваченный волнением, Хугин совсем потерял покой. Луна над ними становилась круглой, убывала и снова росла, и Моргон начал испытывать беспокойство. Он бродил по холмам, разыскивая одноглазого тура у северных пределов, и однажды перешел через границу, осматривая пустынные земли.

Ветры поднимали снежные потоки, несли белые хлопья, словно песок, через равнины, снося их на Задворки Мира. Никакая жизнь, казалось, не могла здесь существовать — среди снежного, ледяного безмолвия, само небо было в этих краях пустым и бесцветным. Далеко на западе Моргон увидел гору Эрленстар, а позади нее — плоские белые земли. Он сильно замерз, повернулся и пошел назад, в Остерланд.

Спускаясь с холмов, он увидел тура, убеленного возрастом, который стоял в какой-то странной позе. Голова животного наклонилась, тело напряглось под тяжестью рогов, и он не мог видеть серую стаю волков, которая собиралась за его спиной. Моргон учуял их запах, густой и терпкий. Неожиданно он обнаружил, что бежит прямо на них, издавая угрожающий звук, которого никогда прежде от себя не слышал.

От испуга волки, подняв страшный вой, разбежались, но один из них, совершенно обезумевший от голода, щелкнул зубами прямо перед носом Моргона, потом повернулся, чтобы прыгнуть на старого тура. Моргоном овладел такой гнев, которого он никогда не испытывал и даже представить себе не мог. Он отступил, ударил. Острое копыто его попало прямо в волчью голову, сокрушило ее, и снег вокруг окрасился кровью хищника. Острый запах крови обрушился на него, как волна, и Моргон в смятении чувств покинул облик тура. Он оказался стоящим на снегу босиком, подавляя приступ рвоты.

Слегка опомнившись, он встал на колени перед замершим в неловкой позе туром. Нащупал торчащий из земли корень, за который зацепились тяжелые рога, и, поглаживая пленника одной рукой, другой пытался освободить его из природного капкана. Отворачиваясь от ветра, он повернул голову, и оказалось, что он смотрит в слепой глаз.

Моргон присел на корточки. Ветер разгуливал под его тонкой рубашкой, вгрызался в тело, но князь Хеда не замечал ничего. Он сделал попытку проникнуть в сознание зверя, и то, как быстро и умело тур ускользнул от него, сказало ему все, что он хотел знать.

— Сут? — (Тур смотрел на него единственным глазом и не двигался.) — Я искал тебя.

Мозг Моргона внезапно окутала тьма. Он отчаянно сражался с ней, но битва была им проиграна, даже еще толком не начавшись. Моргон почувствовал, как его руки соскользнули в снег, вцепились в невидимый под ним корень. Моргон понял, что тур обыскивает его мысли, и не шевелился, пока вторжение чужого сознания не закончилось и он не услышал приказ:

— Помоги мне.

Моргон осторожно освободил рога зверя от коварно спрятавшегося под снегом корня. Тур выпрямился, откинул голову назад и неожиданно исчез. Перед Моргоном стоял человек — сухопарый, сильный, с седыми, развевающимися по ветру волосами, и единственный серовато-золотой глаз его смотрел прямо на князя Хеда.

Пальцы того, кто секунду назад еще был туром, откинули волосы со лба Моргона, разыскивая звезды. Потом он взял руки Моргона, повернул ладонями кверху, увидел на ней шрамы, и что-то вроде улыбки сверкнуло в его единственном глазу.

Он положил руки Моргону на плечи, словно проверяя его принадлежность к роду человеческому, и недоверчиво спросил:

— Хед?

— Моргон с Хеда.

— Надежда, которую я видел тысячу лет назад и даже еще прежде, — князь Хеда?

Голос его был глубоким и напоминал голос ветра. Судя по всему, странный человек давно им не пользовался.

— Ты встречал Хара, он оставил на тебе свою отметину. Хорошо. Тебе нужна любая помощь, которую ты можешь получить.

— Мне нужна твоя помощь. Тонкие губы чародея искривились.

— Я ничего не могу тебе дать. Хару следовало бы знать это, прежде чем посылать тебя за мной. У него ведь два здоровых глаза, он мог бы видеть и получше.

— Не понимаю. — Моргон начал ощущать холод. — Ты загадал Хару загадки, мне нужны ответы на них. Почему ты оставил Лунголд? Почему ты прячешься даже от Хара?

— Почему страдают от нас те, кого мы больше всего любим? — Узловатые руки слегка встряхнули Моргона. — Разве ты не можешь понять? Даже ты? Я в ловушке. Я мертв, разговаривая с тобой.

Моргон молча смотрел на чародея, в его единственном глазу была пустота более обширная, чем северные пустыни. Моргон повторил:

— Не понимаю. Ведь у тебя есть сын — Хар о нем заботится.

Глаза волшебника закрылись. Он глубоко вздохнул:

— Я надеялся и верил, что Хар сможет найти его. Я так устал, так устал от всего этого… Скажи Хару, чтобы он научил тебя остерегаться принуждения. Ответь мне, что ты, единственный из всех людей, имеющий во лбу три звезды, хочешь обрести в этой игре со смертью?

— Не знаю, — напряженно выговорил Моргон. — Просто я не могу от них убежать.

— Хотелось бы увидеть, чем все это закончится… Очень хотелось бы. Ты настолько не укладываешься ни в какие рамки, что, пожалуй, мог бы выиграть эту игру.

— Какую игру? Сут, что происходило все эти семьсот лет? Что держит тебя здесь? Что я могу сделать, чем могу тебе помочь?

— Ничем. Я мертв.

— Тогда сделай же что-нибудь для меня! Я нуждаюсь в помощи! Третий закон Гистеслухлома гласит: волшебник, который отворачивается, слыша крик о помощи, волшебник, который видит зло и молчит, волшебник, который, домогаясь правды, смотрит в другую сторону, — это лжеволшебник. Я, пожалуй, лучше других понимаю смысл бегства, но не тогда, когда уже не осталось места, куда можно бежать.

Единственный глаз Сута сверкнул. Он улыбнулся — снова той же кривой усмешкой, которая напомнила Моргону короля-волка.

Чародей сказал с непонятной нежностью:

— Отдаю свою жизнь в твои руки, Звездоносец. Спрашивай.

— Почему ты убежал из Лунголда?

— Я убежал из Лунголда, потому что…

Голос его оборвался. Чародей неожиданно качнулся к Моргону, дыхание с трудом вырывалось из его горла. Моргон шагнул навстречу, и волшебник крепко ухватился за него.

— Сут!

Руки чародея вцепились в одежду князя Хеда, притянули его поближе к себе. С последним вздохом из груди Сута вырвалось только одно слово:

— Ом…

Он отнес мертвого волшебника на спине в Ирье. Хугин шагал рядом, иногда в облике тура, иногда в собственном, и тогда он ненадолго становился высоким молчаливым мальчиком, придерживающим Сута, чтобы тот не упал со спины медленно бредущего тура. Когда они пробирались через горы, Моргон ощутил где-то в глубине души, что пребывал в облике тура слишком долго. Перед ними простиралась земля, белеющая под таким же белым, пустым небосводом. Ирье лежал перед ними наполовину скрытый снежными сугробами. Когда они наконец добрались до дома, Хар встретил их на пороге.

Он не произнес ни слова, снял тело Сута со спины Моргона. Тот принял собственный облик и стоял ссутулившись, с отросшими за два месяца волосами и затянувшимися шрамами на руках. Моргон раскрыл было рот, желая что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Хар тихо проговорил:

— Иди в дом. Сут был мертвым семьсот лет. Теперь я позабочусь о нем.

— Нет, — сказал Хугин.

Хар, склонившись над телом Сута, поднял на него глаза:

— Тогда помоги мне.

Вместе они отнесли тело в заднюю часть дома. Моргон вошел в зал. Кто-то набросил ему на плечи меховую накидку, и он рассеянно обернул ее вокруг себя, едва ощущая мех, едва замечая, сколько любопытных лиц повернуто к нему, сколько людей наблюдают за ним. Он устроился у огня и налил себе вина. На скамью рядом с ним присела Айя и ласково обняла его за плечи.

— Я рада, что вы невредимы, ты и Хугин, дети мои. Не горюй о Суте.

Моргон обрел голос:

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю мысли Хара. Он похоронит свое горе, подобно тому как человек зарывает ночью серебро в землю…

Моргон опустил глаза, потом, поставив чашу на стол, прижал ладони к лицу.

— Мне следовало бы знать, — прошептал он. — Следовало подумать. Единственный волшебник, оставшийся в живых после семи столетий… Я вырвал его из тайного убежища, и он умер у меня на руках…

Он услышал, как в зал вошли Хар с Хугином, уронил руки. Хар сел в кресло. Хугин опустился возле его ног, положил беловолосую голову на колени короля-волка. Глаза его закрылись. Рука Хара на мгновение задержалась в волосах мальчика, он посмотрел на Моргона и сказал:

— Расскажи мне.

— Загляни сам в мой мозг, — утомленно произнес Моргон. — Ты знал его. Ты отправил меня к нему.

Моргон сидел неподвижно, пока воспоминания о днях и долгих бессонных ночах не пронеслись полностью через его сознание. Особенно яркими были картины последних мгновений жизни волшебника. Когда Моргон закончил вспоминать, Хар отвел глаза в сторону и спросил:

— Кто такой Ом?

Моргон пошевелился:

— Гистеслухлом, я думаю. Он основатель школы чародеев в Лунголде.

— Основатель все еще жив?

— Я не знаю, кто еще это может быть. — Голос Моргона оборвался.

— Что тебя тревожит? О чем ты мне еще не рассказал?

— Хар, один из… Одного из Мастеров в Кэйтнарде звали Ом. Он… Я занимался у него. Я преклонялся перед этим Мастером. Моргол Херуна предположила, что он может быть Основателем.

Пальцы Хара стиснули подлокотники его стула.

— Доказательств нет, — продолжил Моргон.

— Моргол Херуна не заявила бы ничего подобного, не имея доказательств.

— Они очень слабые. Лишь его имя и тот факт, что она не могла… Не могла ничего увидеть в его сознании.

— Так Основатель Лунголда в Кэйтнарде? И все еще следит за теми чародеями, которые могли остаться в живых?

— Это только домыслы. К чему ему сохранять свое имя, так что весь мир может догадаться…

— Да кто догадается спустя семь столетий? И кто мог бы быть достаточно могущественным, чтобы иметь над ним власть?

— Высший…

— Высший. — Хар резко поднялся на ноги, так резко, что Хугин вздрогнул. Король-волк сделал шаг к огню. — Его молчание едва ли не более таинственно, чем молчание Сута. Никогда он особенно не жаждал вмешиваться в наши дела, но это — это просто невероятно.

— Он допустил, чтобы Сут умер.

— Сут только и ждал того часа, когда сможет умереть, — нетерпеливо перебил его Хар, и тогда Моргон с яростью в голосе крикнул:

— Он был жив! Жив до тех пор, пока я не нашел его!

— Перестань себя винить. Он был мертв. Человек, с которым ты разговаривал, вовсе не Сут, а только внешняя его оболочка, которая не имела имени.

— Это неправда…

— Что ты называешь жизнью? Назовешь ли ты меня живым, если я в страхе отвернусь от тебя, откажусь дать тебе то, что может спасти твою жизнь? Стал бы ты тогда называть меня Харом?

— Да. — Голос Моргона смягчился. — Да. Зерно выносит свое имя из зернышка в земле, из зеленого стебля, из желтого высохшего стебля, чьи листья нашептывают ветру загадки. Так что Сут носил свое имя, загадав мне загадку с последним вздохом своей жизни. И я ругаю себя за то, что нет больше в мире человека, который носил бы его имя. Он принял облик тура; среди них был его сын; существовали вещи за пределами его страха и беспомощности, он помнил, как можно любить!

Хугин печально потупился. Глаза Хара закрылись. Он сидел у огня, не говоря ни слова, не шевелясь, лицо его было маской боли и усталости.

Моргон обхватил голову руками и прошептал:

— Если Мастер Ом и есть Гистеслухлом, Высший должен об этом знать. Я спрошу у него.

— И что тогда?

— И тогда… Не знаю. Здесь так много всего сходится… Похоже на черепки, которые я пытался сложить в Имрисе, когда собрал их не все, я даже не знал, все ли черепки от одной вазы.

— Ты не можешь пойти к Высшему один.

— Нет, могу. Ты теперь научил меня, Хар, ничто живое не может теперь остановить меня, ничто не может препятствовать тому, чтобы я завершил это путешествие. Если бы пришлось, я бы собственные кости вытащил из могилы и доставил Высшему. Я должен получить ответы.

Он почувствовал на плечах руки Хара, неожиданно ласковые, и повернул голову.

Хар сказал тихим голосом:

— Заканчивай свой путь. Без ответов никому из нас не удастся ничего сделать. Но далее горы Эрленстар один не ходи. Есть короли, от Ануйна до Исига, которые помогут тебе, есть арфист Высшего, который искусен не только в музыке. Дай мне обещание: если Мастер Ом и есть Гистеслухлом, ты не помчишься немедленно в Кэйтнард объявить ему, что ты об этом знаешь.

Моргон пожал плечами:

— Я не верю, что это он. Я не могу поверить. Но я обещаю.

— И возвращайся ко мне в Ирье, это лучше, чем отправляться прямо на Хед. Ты будешь куда более опасен, если не будешь так невежествен, и я думаю, что тогда силы, собирающиеся вокруг тебя, быстро исчезнут.

Моргон молчал, внезапная боль пронзила его сердце и тут же ушла. Он прошептал:

— Я не поеду домой… Ом, Меняющие Обличья, даже Высший — они словно находятся в равновесии и ждут какого-то сигнала к действию… И когда они наконец начнут действовать, я не хочу давать им предлог для появления на Хеде.

Он пошевелился, голова его снова повернулась к Хару. Глаза их на мгновение встретились в невысказанном знании друг о друге. Моргон сказал:

— Завтра я отправляюсь в Исиг.

— Я провожу тебя до Кирта. Хугин может поехать с нами, он будет держать твою арфу. Если обернуться туром, это займет всего два дня.

Моргон кивнул:

— Хорошо. Спасибо. — Он немного помолчал, глядя на Хара, подыскивая нужные слова, но сумел лишь произнести: — Спасибо…

Они вышли из Ирье на рассвете. Моргон и король-волк обратились в туров; Хугин ехал верхом на Харе, держа арфу и кое-какую одежду, которую Айя собрала для Моргона. Они бежали к западу чистым, спокойным днем, мимо участков земледельцев, занесенных снегами, мимо городов, дым труб которых вплетался в белое небо. Они бежали так до поздней ночи — через залитые лунным светом леса, взбирались на низкие холмы, пока не достигли Осе. Там они остановились и поели, немного поспали и встали еще до рассвета, с тем чтобы продолжить путь вверх по Осе, мимо холмов, в тень горы Исиг, белая голова которой, слепая из-за снега, казалось, нависала над ними; ее тайные глубины были неисчерпаемым кладезем минералов, металлов и ярких драгоценных самоцветов. Торговый город Кирт расположился у ее подножия; Осе протекала через него на своем долгом пути к морю. К западу от Кирта скалистые вершины и холмы вставали словно неровные морские утесы, разделенные волнами, и между ними вилась дорога, ведущая к горе Эрленстар.

Они остановились перед самым въездом в город. Моргон принял собственный облик, надел тяжелый меховой плащ, повесил на плечо арфу. Он стоял и ждал, когда же крупный тур, застывший рядом с ним, примет человеческое обличье, но тот только внимательно посмотрел на него, и в глазах Хара, так и оставшегося в облике тура, сверкала знакомая неуловимая улыбка. Тогда Моргон обнял его за шею и на минутку прижался лицом к холодному белому меху. Потом он повернулся к Хугину, быстро обнял и его, услышав, как мальчик сказал ему:

— Найди то, что убило Сута. А потом возвращайся. Возвращайся.

— Я вернусь.

Он оставил их и пошел вперед не оглядываясь. Вскоре он добрался до Кирта, отыскал главную дорогу через город, кишащий толпами людей даже в разгар зимы: торговцы, охотники, ремесленники, рудокопы наводняли Кирт вне зависимости от времени года. Дорога, извиваясь, уходила в горы, поднимаясь над городом, снег на ней был прибит колесами многочисленных повозок и экипажей. Издалека Моргон увидел темные зубчатые стены Харте — дворца Данана Исигского, — они выглядели так, словно их построили ветер, непогода и не знающая покоя земля. В сумерках город затихал, деревья начали сливаться в одну темную массу. Через некоторое время Моргон краем глаза заметил человека, который шел рядом с ним, тихий, словно тень.

Моргон резко остановился. Человек был крупным, мускулистым и чем-то похожим на дерево, с золотисто-седыми волосами и бородой, которая даже в сумерках отчетливо выделялась на фоне белого меха его капюшона. Глаза у него были цвета сосновых иголок. Человек поспешно заговорил:

— Я не замышляю ничего дурного. Мне просто любопытно. Ты арфист?

Моргон колебался. Зеленые глаза незнакомца были спокойными и мягкими. Моргон ответил чуть-чуть надтреснутым голосом:

— Нет. Я просто путник. Хотел попросить Данана Исигского приютить меня на одну ночь, но не знаю — открыт ли его дом для чужих?

— В середине зимы примут любого. Откуда путь держишь? Из Остерланда?

— Да. Из Ирье.

— Берлога короля-волка… Я-то сейчас иду в Харте. Можно мне составить тебе компанию?

Моргон кивнул. Некоторое время они двигались в молчании, только твердый снег хрустел у них под ногами. Незнакомец глубоко вдохнул насыщенный ароматом сосен воздух, выдохнул его облачком пара и сказал безмятежно:

— Я однажды встречался с Харом. Он приходил в Исиг под видом купца, продающего меха и янтарь. Мы разговорились, и он сказал мне, что пытается найти охотника, который продает торговцам шкуры туров, но мне кажется, что он пришел сюда скорее из любопытства, просто чтобы посмотреть на гору Исиг.

— Нашел он того охотника?

— Кажется, нашел. И еще, перед тем как уехать, он ходил по отрогам и подножию Исига. Уж не знаю зачем. Он здоров?

— Да.

— Рад это слышать. Он, должно быть, теперь уже старый волчище, так же как и я — старое дерево.

Незнакомец сделал Моргону знак рукой остановиться.

— Прислушайся, — продолжил он после короткого молчания, — отсюда, с этого места, на котором мы стоим, ты можешь услышать, как глубокие воды бегут через Исиг глубоко под нами.

Моргон напряг слух. Бормотание и шипение бесконечно падающей воды раздавались из глубины, перекрывая голос ветра. Лишенные снега скалы поднимались над ними, снег истаивал в серовато-белый туман. Далеко внизу Кирт выглядел маленьким поселением, притулившимся в складках горы.

— Хотел бы я посмотреть на Исига изнутри, — неожиданно для самого себя сказал Моргон.

— Вот как? Я могу их тебе показать. Я знаю эту гору лучше, чем собственную голову.

Князь Хеда внимательно вгляделся в своего спутника. Широкое лицо пожилого человека слегка сморщилось под его пристальным взглядом. Моргон тихо спросил:

— Кто ты? Не Данан ли Исигский? Не потому ли я тебя не слышал? Потому что ты только что изменил свой облик?

— Был ли я деревом? Иногда я стою в снегу так долго, наблюдая за деревьями, окутанный их тайными мыслями, что забываю о себе и становлюсь одним из них. Они так же стары, как и я, стары, как Исиг… — Он сделал паузу, глаза его пробежали по давно не стриженным волосам Моргона, по его арфе. — Я слышал от торговцев, будто князь Хеда отправился к горе Эрленстар, но это, возможно, только слух. Ты же знаешь, как они любят выдумывать всякие небылицы…

Моргон улыбнулся. Зеленые глаза ответили на его улыбку. Они опять двинулись в путь; пошел снег — он садился на их меховые капюшоны и волосы. Дорога сделала широкий поворот, снова открывая вид на темные стены и башни Харте, которые очень походили на окружающие путников сосны. Окна дворца были освещены изнутри.

— Никто не входит в гору и не выходит из нее без моего ведома. — сказал Моргону Данан Исигский. — Величайшие ремесленники мира приезжали сюда обучаться работать с металлами и самоцветами Исига. Мой сын Эш учит их, как это делал Сол, пока его не убили. Это Сол вырезал звезды для твоей арфы.

Моргон непроизвольно схватился за перевязь. При последних словах Данана в нем словно пробудились понятия возраста, корней, начал.

— Почему Ирт поместил звезды на арфу?

— Не знаю… Ирт целыми днями работал над этой арфой, вырезая ее, изготовляя узоры для инкрустации. Мои ремесленники резали слоновую кость и украшали ее серебром и самоцветами. А потом он пошел в самую высокую комнату в самой старой башне Харте, чтобы настроить арфу. Он оставался там семь дней и семь ночей, а я закрыл кузницы во дворе, чтобы шум не мешал ему работать. Наконец он спустился вниз и сыграл нам на этой арфе. В мире не бывало инструмента прекраснее. Он сказал, что позаимствовал ее голоса у вод и ветров Исига. Они заставляли нас затаить дыхание — и музыка, и арфист… Когда он закончил играть, он с минуту стоял молча, глядя на арфу. Потом вытянул руку и положил ладонь на струны — и они онемели. Мы стали роптать, но он лишь засмеялся и сказал, что эта арфа сама выберет для себя арфиста. На другой день он ушел и взял арфу с собой. Когда год спустя он вернулся ко мне, то арфы с ним не было и он о ней больше никогда не упоминал. Все выглядело так, будто нам все это приснилось — и то, как он ее делал, и то, как играл на ней…

Моргон остановился. Пальцы его крутили перевязь, а он смотрел на далекие темнеющие деревья, словно хотел разглядеть бродящего среди них волшебника.

— Хотел бы я…

— Что? — спросил Данан.

— Хотел бы я с ним побеседовать.

— Я тоже. Он был у меня на службе чуть ли не со времен Заселения. Он пришел ко мне из какого-то странного места на западе Обитаемого Мира, я об этом месте никогда прежде не слышал. Время от времени он ненадолго покидал Исиг, чтобы изучать другие земли, встречаться с другими волшебниками, другими королями… но всякий раз он возвращался — и при этом становился все более могущественным, более знающим и мудрым. Он обладал любопытством торговца и смехом, который грохотал и доносился до самых отдаленных рудников. Это он открыл пещеру Потерянных. Тогда в первый и последний раз я видел его очень серьезным. Он объяснил мне, что я выстроил свой дом на тени и что мне следует строго-настрого запретить всем входить в эту тень. Так что мои рудокопы очень тщательно избегают тревожить тень, особенно после того, как Сола нашли мертвым у входа… — Он немного помолчал, затем добавил, словно услышав незаданный вопрос Моргона: — Ирт отвел меня туда только однажды, чтобы показать мне… Не знаю уж, кто прорубил эту дверь в пещеру: она была там еще до того, как я туда явился, отделанная зеленым и черным мрамором. Внутренняя пещера была невероятно богатой и красивой, но там ничего не было.

— Совсем ничего?

— Просто камни, тишина и ужасное ощущение, будто что-то лежит сразу за пределами поля зрения, а из самого сердца начинал подниматься страх. Я спросил Ирта, что же это такое, но он мне так и не ответил. Что-то произошло там еще до заселения Исига, задолго до появления людей и царства Высшего.

— Может быть, во время войн Властелинов Земли?

— Думаю, что какая-то связь тут есть. Но какая именно — не знаю, а Высший, если ему что-то и известно, никогда об этом не говорил.

Моргон вспомнил некогда прекрасный, разрушенный город на Равнине Ветров, вспомнил о стеклянных осколках, которые он нашел там и в которых сейчас видел намек на ответ. И вдруг, стоило ему подумать об этом, страшное предчувствие пронзило его, и он замер в льдистых сумерках, у подножия горы, отполированной, словно гладкая белая кость. Моргон прошептал:

— Остерегайся неразгаданных загадок!

— О чем ты?

— Никому не известно, что уничтожило Властелинов Земли… кто мог быть могущественнее их и какую форму приняло их могущество…

— Это было тысячи лет назад, — напомнил Данан. — Какое это может иметь к нам отношение?

— Вероятно, никакого. Но мы бездумно принимали это на веру в течение тысячелетий, а мудрые ничего не принимают на веру…

Король горы удивился:

— Что же такое ты видишь впереди нас в темноте, чего никто другой видеть не может?

— Не знаю. Нечто не имеющее имени.

Они добрались до ворот в Харте как раз тогда, когда снова пошел снег. Двор с большим количеством кузниц и мастерских почти опустел; то здесь, то там красновато-золотой свет пробивался сквозь полуоткрытые двери; тень какого-то ремесленника расплылась на пороге. Данан провел Моргона во дворец, и они вошли в зал, где стены были филигранно отделаны разноцветными камнями, сияющими на черной поверхности. Ручей прорезал в полу извилистую дорожку, тут же располагался громадный очаг, греющий камни, пламя его отплясывало в темной воде. Рудокопы, ремесленники в простой одежде, торговцы в богатых одеяниях, охотники в коже и мехах подняли головы, когда Данан вошел, и Моргон инстинктивно отпрянул в тень, до которой не доставал свет факелов.

Данан произнес мягко:

— В восточной башне есть тихая комната. Там ты сможешь умыться и отдохнуть. Спускайся сюда попозже, когда зал будет не так переполнен. Многие из этих людей после ужина вернутся в Кирт, здесь они только работают.

Через боковую дверь он вывел Моргона из зала, потом они поднялись вверх по винтовой лестнице, вырубленной из камня в середине толстой башни.

— Это башня, где останавливался Ирт, — объяснил Данан Моргону. — Здесь его часто навещал Талиес, раза два приходил и Сут. Сут был таким неистовым, волосы белые как снег, даже в молодые годы. Рудокопов он пугал, но я видел однажды, как он совершает одно превращение за другим, чтобы позабавить моих ребятишек.

Он остановился на площадке лестницы, отодвинул занавес из белого меха, за которым обнаружилась дверь.

— Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебе разожгли огонь, — пообещал Данан, потом, поколебавшись, добавил: — Если я не прошу у тебя слишком много, я хотел бы опять услышать эту арфу.

Моргон улыбнулся:

— Нет. Это не слишком много. Спасибо. Я благодарен тебе за твою доброту.

Моргон вошел в комнату, снял арфу с плеча, оглядел стены, задрапированные меховыми и богато вышитыми занавесями, посмотрел на чисто выскобленный очаг. В комнате было холодно. Моргон присел на стул возле мертвого пока очага. Камни окружали его кольцами молчания. Он ничего не слышал отсюда — ни смеха из зала, ни воя ветра, прилетевшего с гор. Одиночество, иное, нежели одиночество пути через никому не принадлежащие земли, охватило его. Он закрыл глаза, почувствовал, что усталость его такова, что мешает заснуть, что усталость эта идет изнутри, что она уже является его неразрывной частью. Он встал, пытаясь стряхнуть с себя это ощущение, и тут же дверь отворилась, вошли люди, которые принесли дрова, воду, вино и еду; Моргон наблюдал, как они разжигают очаг, запаливают факелы, ставят на огонь воду. Когда слуги удалились, Моргон долго сидел у огня, не сводя с него глаз. Вода согрелась, он медленно разделся и вымылся. Потом поел, не чувствуя вкуса пищи, налил себе вина и сел, не притрагиваясь к нему, пока ночь, точно сжатые в кулак пальцы, не сомкнулась вокруг башни и непонятный страх не заклубился в его душе.

Глаза Моргона закрылись. Некоторое время он видел, что бежит в облике тура — все это было еще где-то на поверхности его сна, а потом оказалось, что он барахтается в снегу уже в собственном облике, а остальные туры растаяли где-то вдалеке. Затем чувство одиночества стало острым и невыносимым, и он пересек пространство и время с помощью чародейской силы — теперь он оказался в Акрене. Перед огнем беседовали Элиард и Грим Окленд, Моргон радостно пошел к ним, зовя Элиарда. Тот повернулся к нему, и в пустоте его глазниц Моргон вдруг увидел себя — волосы у него отросли и превратились в длинную гриву, лицо вытянулось, шрамы от рогов тура покрывали руки. Он назвал свое имя. Элиард покачал головой и растерянно ответил: «Ты, должно быть, ошибся. Моргон не тур». Моргон повернулся к Тристан, которая о чем-то бессвязно и бессмысленно спорила со Сногом Наттом. Она улыбнулась ему от души, полная надежды, но улыбка замерла на ее губах, в глазах появилась тревога. Сног Натт печально произнес: «Он обещал починить мне крышу, она вся течет, он хотел управиться до осени, а сам уехал и не починил и так и не вернулся». Вдруг Моргон оказался в Кэйтнарде, он с грохотом стучал в дверь. Руд, распахивая ее, взмахнул черным рукавом и раздраженно сказал: «Ты опоздал. Все равно, ведь она вторая красавица в Ане, и она не может выйти замуж за тура». Моргон повернулся и увидел одного из Мастеров, проходящего по залу. Он побежал, чтобы перехватить его, и когда опущенная голова в капюшоне наконец поднялась, отвечая на его мольбу, глаза Мастера Ома встретились с его взглядом — они были серьезными и смотрели с упреком. Моргон в ужасе остановился. Мастер пошел прочь от него, не сказав ни слова, а Моргон все повторял и повторял, не получая ответа: «Извините. Извините. Извините».

Он оказался на Равнине Ветров. Было темно, рядом плескалось море, вспучивая волны, зеленовато-синие от неземных огней безлунной ночи; в море отражался свет из дворца Данана, гора Исиг возвышалась совсем близко. Что-то собиралось во тьме; Моргон не мог видеть, что именно — ветер это или море, он только понимал, что возникает что-то громадное, невероятно громадное, безымянное, безжалостное, впитывающее в себя всю силу, все законы, все песни, загадки, саму историю, чтобы взорвать все это на Равнине Ветров. Моргон побежал, не чуя под собою ног, он искал убежища, а ветры выли, и море рядом поднимало волны так высоко, что брызги попадали ему в лицо. Он поднял голову, чтобы видеть свет из дворца Данана. Он бежал и бежал, пока не понял, что Харте разрушен, что он пуст, как и город Властелинов Земли, и что белый, точно обглоданная кость, свет идет из бездны в Исиге. Тогда Моргон остановился. Из пещеры сквозь гору донесся до него голос — из пещеры, мраморная дверь которой не открывалась веками. Этот голос прорвался сквозь камень, сквозь рев ветра и моря и произнес его имя: — Звездоносец.

10

Моргон вздрогнул и проснулся, чувствуя, как сильно бьется его сердце, прислушиваясь к эху голоса, разбудившего его; он, казалось, еще звучал, этот голос, — не мужской и не женский, затерянный среди камней. Кто-то тряс его, повторяя его имя; кто-то до того знакомый, что Моргон, ничуть не удивившись, спросил:

— Ты звал меня? — И руки его протянулись вперед, встретившись с руками арфиста. — Дет.

— Ты видел сон.

— Да.

Моргона снова окружали тишина, стены башни, огонь. Руки князя Хеда разжались. Арфист, с запорошенными снегом плечами и волосами, снял с плеча свой инструмент и поставил у стены.

— Я решил: лучше подождать тебя в Кирте, чем идти в Харте; Данан не был уверен, что я все еще там, поэтому он ничего тебе не сказал. — Ровный, бесстрастный голос Дета звучал успокаивающе. — Ты задержался куда больше, чем я рассчитывал.

— Я попал в метель. — Моргон выпрямился. Протер руками лицо. — Потом я встретил Хара… — Он резко поднял голову и воззрился на арфиста: — Так ты ждал меня? Ты надеялся… Дет, как давно ты здесь?

— Два месяца. — Дет снял плащ, снежная пыль посыпалась в огонь. — Я вышел из Херуна через день после тебя, прошел вверх по Осе до Кирта — не останавливаясь. Я предупредил Данана, что ты должен скоро явиться сюда, объяснил ему, где меня найти, и ждал.

Дет на мгновение умолк.

— Я беспокоился, — добавил он, взглянув на Моргона. Моргон внимательно разглядывал его лицо.

— Я действительно хотел возвратиться на Хед, — произнес он. — Ты это знал. Но не мог же ты знать, что я появлюсь здесь, тем более — спустя два месяца, в разгар зимы.

— Я верил, что ты придешь.

— Почему?

— Потому что, если бы ты отвернулся от своего имени, от загадок, которые должен разгадать, если бы ты поехал на Хед, одинокий, беззащитный, чтобы принять смерть, а она, как ты знаешь, должна была прийти к тебе, — тогда не имело бы никакого значения, куда мне идти: к горе Эрленстар или на дно морское. Я прожил тысячу лет — и я распознаю запах судьбы.

Моргон закрыл глаза. Слово, повисшее в воздухе между ними, как нота сыгранной на арфе мелодии, кажется, принесло ему какое-то облегчение, что-то высвободило в нем, и плечи его опустились.

— Судьба. Так ты тоже ее видишь. Дет, я коснулся самой ее сути в Остерланде. Я убил Сута.

Он впервые увидел замешательство арфиста.

— Ты сделал — что? Моргон открыл глаза:

— Мне очень жаль. Я хочу сказать, что он умер из-за меня. Хар спас меня в метель, и я дал ему обещание выполнить любую его просьбу, при всем том что понимал: неумно и безрассудно обещать такое королю-волку. — Он поднял руку ладонью вверх, шрам, как убывающая луна, мелькнул в свете огня. — Я научился оборачиваться туром. Я бегал в стадах туров два месяца вместе с сыном Сута Хугином — у него белые волосы и фиолетовые глаза. Я нашел Сута за Хмурой Горой, он был очень старым туром, он потерял свой глаз, отгадывая загадки. Там он и умер.

— Как?

Пальцы Моргона впились в подлокотники кресла.

— Я спросил его, почему он убежал из Лунголда, — я просто процитировал ему третий закон Основателя, требуя помощи, в то время как он знал… Он знал, что умрет… Он сделал выбор — попытался ответить мне, но при этой попытке умер, умер на краю света, где нет ничего, кроме снега, ветров и туров. Он был убит, единственный волшебник, которого люди видели в течение семисот лет. Он был убит, а я остался при нем, ловя последнее слово, которое он, уже умирая, смог произнести. Оно звучало как загадка, слишком жуткая для того, чтобы ее разгадать.

— Что это было за слово?

— Ом. Гистеслухлом. Основатель Лунголда убил Сута.

Моргон услышал приглушенное быстрое дыхание арфиста. Тот спрятал глаза, лицо его оставалось странно невозмутимым. Он сказал:

— Я знал Сута.

— Ты знал Мастера Ома. Ты знал Гистеслухлома. — Моргон еще крепче ухватился за подлокотники. — Дет, действительно Мастер Ом — Основатель Лунголда?

— Я отведу тебя на гору Эрленстар. Тогда с разрешения Высшего, если он не ответит тебе на этот вопрос, отвечу я. Моргон кивнул и сказал очень спокойно:

— Интересно, сколько еще волшебников до сих пор живы и находятся под властью Гистеслухлома? И еще меня интересует, почему Высший ничего не предпринимает?

— Возможно, потому, что его дело — земля, а не школа волшебников в Лунголде. Возможно, он уже начал действовать, но таким образом, что ты этого не замечаешь.

— Надеюсь, что это так. — Моргон поднял чашу, в которую Дет налил ему вина, выпил и через несколько мгновений добавил: — Дет, Хар загадал мне пять загадок, которые он знает от Сута. Он хочет, чтобы я ответил на них, поскольку ничего лучшего с моей жизнью я сделать не смогу. Вот одна из них: кто придет в конце времен и что он принесет? Полагаю, что Звездоносец — тот, кто придет. Я пришел. Я не знаю, что такое я принесу, но что меня больше всего беспокоит, так это не кто и не что, но — когда? Время подходит к концу. Когда я шел с Дананом в Харте, я вспомнил разрушенный город на Равнине Ветров, на Равнине Королевских Уст, и что никто на самом деле не знает, что же погубило Властелинов Земли. Это случилось задолго до Заселения. Каменные стены обрушились, и сорняки проросли сквозь них. Мы считаем, что великая и ужасная война пришла и ушла и ничего больше не осталось, кроме мертвых камней. Еще мы считаем, что волшебники умерли. Мне кажется, что единственное, что может уничтожить нас всех, — это смерть Высшего. Боюсь, что неизвестная сила, погубившая Властелинов Земли раньше, чем образовался наш мир, с тех пор все еще ждет, чтобы бросить вызов последнему из Властелинов Земли.

— Думаю, это вполне вероятно, — сдержанно произнес Дет.

Арфист наклонился вперед, лицо его было освещено пламенем. Он перевернул в очаге наполовину сгоревшее полено, и в воздух, словно сверкающий снег, взлетел сноп искр.

— А Высший когда-нибудь объяснял, отчего разрушились города?

— Насколько я знаю — нет. Когда я был в Кэйтнарде, один из Мастеров рассказывал, что он предпринял специальное путешествие, чтобы расспросить об этом Высшего, поскольку это была загадка из списка тех, что не имеют ответа. Высший сказал только, что города состарились и опустели задолго до того, как он учредил землезакон своего мира.

— Что ж, значит, он или сам не знает, или не хочет говорить.

— Непохоже, чтобы он не знал.

— Тогда почему… — Моргон осекся. — Только Высший может объяснить Высшего. Так что придется мне спросить у него самого.

Дет внимательно посмотрел на него:

— У меня есть свой вопрос, — медленно проговорил он. — Я задал его тебе в Херуне, ты не захотел ответить. Но теперь у тебя на руках появились шрамы от рогов тура, ты произнес собственное имя, и ты занялся нераскрытой тайной, как и подобает Мастеру. Я снова хотел бы спросить тебя.

Моргон вспомнил:

— Ах это…

— Что заставило тебя покинуть Херун и отправиться домой?

— Кое-что, во что обратился Корриг. И смех в его глазах, когда я убил его.

Моргон беспокойно встал, подошел к окну, вгляделся в беспросветную черноту, окутывающую Исиг.

Арфист, стоя у него за спиной, спросил:

— И какой же облик он принял тогда?

— Он был в облике меча. С тремя звездами на рукоятке. Моргон резко обернулся — арфист молчал.

— Я думал, — продолжил Моргон, — я думал об этом и пришел к заключению, что никто, даже сам Высший, не может заставить меня принять этот меч.

— Это верно. — Голос Дета оставался ровным, но между бровями появилась небольшая складка. — А тебе не приходило в голову спросить у себя, где Корриг мог видеть этот меч со звездами?

— Нет. Мне это неинтересно.

— Моргон… Меняющие Обличья знают, что меч принадлежит тебе, что ты неизбежно его обнаружишь, так же как и арфу, которую ты уже нашел. И когда это случится, они будут на месте — и они будут ждать тебя.

Полено, брошенное в очаг Детом, загудело в тишине, отдавшись набирающему силу пламени. Моргон вздохнул и сказал:

— Я уже близко от горы Эрленстар — этот меч может оказаться везде…

— Возможно, но Данан однажды поведал мне, что Ирт сделал меч, который никому не показывал, за столетия до того, как он изготовил арфу. Куда он его спрятал — никто не знает; точно известно лишь одно — он сказал, что спрятал его под тем самым местом, где и отковал.

— Так где же…

Моргон остановился на полуслове. Он снова увидел перед собой этот меч, узнал прикосновение мастера в безупречном узоре на клинке, уверенные, наполненные глубоким смыслом очертания звезд. Он снова приложил ладонь к глазам и спросил, хотя заранее знал ответ:

— Так где же ковался этот меч?

— Здесь. В горе Исиг.

Моргон спустился вместе с Детом в зал, чтобы потолковать с Дананом. Арфа, как и просил Данан, висела на его плече. Когда они вошли, король горы, который сидел в тишине большого зала у огня со своими детьми и внуками, с улыбкой поднял голову:

— Входите, садитесь. Дет, когда я послал сегодня за тобой, я не был уверен, в Кирте ли ты еще или уже потерял всякую надежду и отправился к перевалу. Ты был таким молчаливым. Моргон, это моя дочь Верт, мой сын Эш, а это… — Он умолк, чтобы посадить на колени цеплявшуюся за него маленькую девочку. — Это их дети. Все они хотят послушать твою музыку.

Моргон, поклонившись, сел. Высокий светловолосый мужчина с глазами Данана, стройная женщина с волосами цвета сосновой коры и около десятка детишек разного возраста с любопытством разглядывали нового гостя, и Моргон чувствовал себя не очень уверенно.

Женщина, которую звали Верт, извиняющимся тоном обратилась к нему:

— Прости, но Бере так хотел прийти сюда, поэтому все ребятишки тоже пришли, а уж куда придут мои, там непременно должны быть и дети Эша — я надеюсь, ты ничего не имеешь против этой оравы… — Она положила руку на плечо черноволосого мальчика с серыми, как и у нее, глазами: — Это Бере.

Рядом с Моргоном внезапно появилась маленькая девочка. Она едва умела ходить. Девочка пытливо посмотрела на него снизу, потом, изо всех сил цепляясь за его штанину, неуверенно встала на ноги. Когда Моргон протянул руку, чтобы поддержать ее, она улыбнулась, показывая беззубые десны, и губы князя Хеда расплылись в ответной улыбке.

— Это Суни, дочка Верт, — проговорил Эш. — Моя жена в Кэйтнарде, а муж Верт, торговец, собирается провести зиму в Ануйне, вот мы всех их и объединили на время. Не знаю уж, как мы их снова заставим расстаться.

Моргон, погладив Суни по головке, в то время как она продолжала цепляться за него, спросил:

— Так вы все пришли сюда послушать, как я играю?

Эш кивнул:

— Сыграй, пожалуйста, если не возражаешь. Эта арфа и то, как ее сделали, — легенда Исига. Когда я услышал, что ты здесь и что арфа с тобой, я поверить этому не мог. Я хотел привести сюда всех ремесленников Кирта, чтобы они только увидели ее, но мой отец воспротивился.

Моргон снял с арфы чехол. Суни осторожно провела пальчиками по струнам. Бере шепнул:

— Суни!

Она не обратила на него внимания, тогда мальчик подошел к Моргону и взял сестренку на руки. Моргон, видя вокруг ожидающие, любопытные лица, предупредил:

— Я два месяца не играл.

Никто не ответил ему. В тот момент, когда он вытащил арфу из чехла, звезды сверкнули в свете огня; белые луны засияли, когда пламя отразилось на инкрустации. Моргон дотронулся до струны, и тишину разорвала нота, чистая, звучащая как вопрос; Моргон услышал, как у кого-то из слушателей непроизвольно вырвался вздох.

Рука Эша потянулась к звездам, потом опустилась, так и не дотронувшись до них. Он выдохнул:

— Кто делал эту инкрустацию?

— Зак из Хикона, в Херуне, — не могу припомнить его полного имени, — откликнулся Данан, — он был учеником Сола. Ирт делал рисунки.

— А Сол вырезал эти звезды. Можно мне на них взглянуть поближе?

Эш смотрел так умоляюще, что Моргон передал ему арфу. При словах Эша что-то неуловимое проскользнуло в его памяти, но он не смог понять, что именно. Бере не сводил с арфы глаз, пристроившись рядом с Эшем, рот его раскрылся, Суни попыталась дотянуться до блестящей струны, и ее резкое движение привело князя Хеда в себя, он вздрогнул и выпрямился.

Верт попросила:

— Эш, будет тебе разглядывать огранку, я хочу послушать.

Эш неохотно вернул арфу Моргону. Князь Хеда взял ее с той же неохотой, а Верт, в чьих глазах промелькнуло понимание, обратилась к нему:

— Сыграй что-нибудь такое, что ты сам любишь. Какую-нибудь хедскую мелодию.

Моргон пристроил арфу на колене. На секунду его пальцы застыли над струнами, потом начали подбирать нежные, печальные аккорды баллады. Прекрасные, глубокие звуки, которые мог пробудить только он, принесли облегчение его душе, и он начал играть незатейливую старинную любовную балладу. Во время исполнения он ощущал запах дубовых листьев, горящих перед ним в очаге, видел, как свет вспыхивает на стенах Акрена. А еще песня принесла ему покой, который, как он чувствовал, царил этим вечером на Хеде: тишь земли, дремлющей под снегом, посапывание животных, мирно спящих в тепле. И тут, неожиданно для самого себя, он без малейшего усилия со своей стороны понял, как умер Сол. Моргон перестал играть, пальцы его неподвижно застыли над струнами.

Невысказанный протест словно повис в воздухе. Затем из тени, в которой сидел и сам Моргон, поднялись двое детей и послышался голос Дета:

— Что с тобой?

— Вашего сына Сола убили не торговцы, и не потому, что он был слишком напуган, чтобы прятаться от них в пещере Потерянных. Его убили — так же как и моих родителей, так же как и Моргола Дайррувита — Меняющие Обличья. Он ушел в пещеру — и снова оттуда выбрался, чтобы умереть у входа в нее, а все из-за того, что он там увидел. А увидел он там звездный меч Ирта.

Все притихли, даже дети — их широко раскрытые глаза повернулись к Моргону. Потом Верт задрожала, как будто на нее подул холодный ветер, а Эш, с лица которого ушла вся радость музыки, спросил:

— Какой меч?

Моргон посмотрел на Данана. Король шевельнул губами и после некоторого раздумья произнес:

— Значит, тот самый меч… Я вспомнил. Ирт выковал его тайком — он сказал, что спрятал его. Я ни разу его не видел, никто вообще не видел его. Это было так давно — еще до того, как у меня родился Сол, когда мы еще только открывали верхние рудники. Я о нем и не вспоминал никогда. Но откуда ты-то можешь знать, где он? Или как он выглядит? Или о том, что Сол был из-за него убит?

Пальцы Моргона оторвались от струн, чтобы тронуть дерево арфы. Он не отводил от нее взгляда, как будто читал по ней, как по книге.

— Я знаю, что меч существует. Я знаю, что на нем есть три звезды, точно такие же как на арфе. Я знаю, что Меняющие Обличья тоже его видели. Мои родители утонули, когда плыли из Кэйтнарда к Хеду — они везли мне эту арфу. Моргол Дайррувит был убит на Исигском перевале, когда шел, чтобы разрешить загадку о трех звездах. Чародей Сут был убит в Остерланде неделю назад, потому что он пытался ответить мне…

Эш протянул руку, прерывая Моргона:

— Сут был убит? Сут?

— Да.

— Но как? Кто его убил? Я считал, что он давно уже умер.

Руки Моргона задрожали. Он встретился взглядом с Детом.

— Именно об этом я и хочу спросить у Высшего. Я думаю, что Ирт спрятал этот меч в пещере Потерянных, потому что знал: это такое укромное место, куда уж точно никто не придет. И я думаю, Сола убили не торговцы, а или Меняющие Обличья, или… кто бы ни убил Сута, он это сделал потому, что чародей слишком много знал об этих трех звездах. Я не видел еще твою гору, Данан, но думаю, что человек, который пытается спастись от смерти, вряд ли побежит туда прятаться.

В полной тишине были слышны только гудение пламени в очаге да дыхание детей. Неожиданно молчание нарушила Верт:

— Вот что всегда приводило меня в недоумение. Почему Сол побежал именно этим путем, когда он так хорошо знал горы, он ведь мог исчезнуть, как сон, уйди он по одной из тех троп, которые были известны только ему. Ты же помнишь, Эш, когда мы были маленькими…

— Есть только один способ это выяснить, — перебил сестру Эш.

Он вскочил, но Данан и Моргон одновременно воскликнули: «Нет!»

Король горы добавил строго:

— Я запрещаю. Не хочу терять еще одного земленаследника.

С мгновение Эш смотрел ему в лицо и не двигался, губы его решительно сжались, потом выражение упрямства покинуло его лицо, и он сел на свое место, а Данан проговорил устало:

— Кроме того, что хорошего мы от этого получим?

— Меч, если он там, принадлежит Моргону. Он может ему понадобиться…

— Он мне не нужен, — возразил Моргон.

— Но он твой, — настаивал Эш. — Если Ирт выковал его специально для тебя…

— Не помню, чтобы меня кто-то спрашивал, нужен ли мне меч. Или предназначение. Все, что я хочу, — это попасть на гору Эрленстар так, чтобы меня по дороге не убили, хотя бы по одному этому я не хочу спускаться в пещеру Потерянных. И поскольку я случайно князь Хеда, мне не пристало являться к Высшему вооруженным.

Эш раскрыл было рот, но тут же закрыл его. Данан прошептал:

— Сут…

В этот момент ребенок, уснувший на полу на толстой мохнатой шкуре, заплакал, издавая тоненькие печальные звуки. Верт вздрогнула.

— Давай уложим детей спать, — обратился Эш к сестре. — Видишь, Кес плачет.

Он взял на руки моргающего спросонья ребенка и обнял его, успокаивая.

Едва только сын поднялся, Данан позвал его:

— Эш.

Глаза их встретились, и Эш мягко сказал:

— Даю тебе слово. Но, я думаю, пора открыть эту пещеру. Я не знал, что в центре Исига имеется смертельная ловушка. — И, обращаясь к Моргону, он добавил: — Спасибо тебе за музыку.

Моргон смотрел на уходящего Эша, который, прихватив еще одного ребенка, шел к двери. Выйдя из круга света, он с детьми растаял в темноте. Моргон взглянул на свою арфу и начал машинально укладывать ее в чехол.

Негромкий разговор между Детом и Дананом прекратился, когда Моргон встал, и король горы обратился к нему:

— Моргон, Сол — не имеет значения, кто его убил, — мертв уже сотни лет. Могу я тебе как-то помочь? Если тебе все-таки нужен меч, то у меня есть целая армия рудокопов…

— Нет. — Лицо Моргона в свете очага выглядело изможденным. — Предоставь мне еще немного поспорить с собственной судьбой. Я боролся с ней от Кэйтнарда до Исига, хотя ничего хорошего пока из этого не получилось.

— Я бы выплавил все золото из жил Исига, чтобы помочь тебе.

— Знаю.

— Когда мы шли сегодня с тобой, я не знал, что у тебя на руках есть шрамы от рогов тура. Такое редко можно увидеть на человеке, и уж совсем невозможно — на жителе Хеда. Должно быть, это потрясающе — бегать вместе со стадом туров…

— Что верно, то верно.

В голосе его послышалась легкая печаль — он вспомнил о спокойных, бесконечных снегах, о тишине, лежащей повсюду за пределами ветров. Потом он мысленно увидел лицо Сута, почувствовал, как руки чародея тянутся к нему, — он будто бы снова стоял на коленях в снегу…

— Ты собираешься пройти через перевал в облике тура? — мягко спросил Данан.

— Собирался, когда считал, что буду один. Теперь… — Он вопросительно посмотрел на Дета.

— Для меня этот путь будет трудным, но не невозможным, — ответил арфист.

— Мы сможем выйти завтра же?

— Если хочешь. Но, Моргон, лучше бы тебе отдохнуть здесь денек-другой. Пройти через Исигский перевал зимой — утомительно даже для тура, а я подозреваю, что ты исчерпал свои силы в Остерланде.

— Нет, я не могу больше ждать. Не могу.

— Тогда пойдем. Но ты поспи хоть немного. Моргон кивнул, потом, не поднимая глаз, обратился к Данану:

— Мне очень жаль. Простите меня.

— За что, Моргон? За то, что ты потревожил мои стариковские горести?

— И за это тоже. Но я прошу извинения за то, что не смог сыграть для вас на этой арфе так, как она об этом просит.

— Ты еще сыграешь.

Моргон медленно поднялся по каменным ступеням в свою башню, чувствуя, как арфа, веса которой он никогда прежде не замечал, оттягивает ему плечо. «Интересно, — подумал он, огибая последний поворот винтовой лестницы, — Ирт тоже взбирался по этим ступеням на вершину башни каждый вечер или всем на зависть он умел переноситься из одной точки пространства в другую в мгновение ока?»

Моргон добрался до площадки, отодвинул закрывающие вход шкуры и обнаружил, что у очага, все еще тлеющего в комнате, кто-то стоит.

Это был Бере, сын Верт.

— Я провожу тебя в пещеру Потерянных, — сказал он без всякого предисловия, когда Моргон, увидев его, онемел от удивления.

Моргон молча смотрел на нежданного гостя. Это был совсем еще мальчик, вероятно лет десяти или одиннадцати, с широкими плечами для его возраста и серьезным, спокойным лицом. Его ничуть не смутил изучающий взгляд Моргона. Наконец князь Хеда вступил в комнату, предоставив шкурам сомкнуться за его спиной, снял арфу с натруженного плеча и поставил ее к стене.

— Не говори мне, что ты бывал там.

— Я знаю, где она. Однажды я заблудился, исследуя дальние тоннели. Я заходил все глубже и глубже в гору и потому, что потерял дорогу, и еще потому, что сам решил — раз уж я заблудился, то заодно могу посмотреть, что же там, внизу.

— И ты не боялся?

— Нет, я есть хотел. Я же знал, что Данан или Эш обязательно найдут меня. Я умею видеть в темноте — это у меня от мамы. Так что мы могли бы спокойно обойтись без огня — но только не в пещере, там-то свет вам понадобится.

— Почему ты хочешь попасть туда? Мальчик шагнул к Моргону, брови его слегка сдвинулись.

— Я мечтаю увидеть меч, выкованный Иртом, ибо я никогда не видел ничего похожего на сделанную им арфу. Элийу из Хела, брат Райта, владетеля Хела, два года назад приходил сюда и делал всевозможные инкрустации, орнаменты, но ничто не может сравниться с отделкой твоей арфы. Я хочу посмотреть, какая работа Ирта украшает этот меч. Данан делает мечи для владетелей и королей Ана и Имриса, они очень красивые. Я сам учился у Эша и Элийу, и Эш говорит, что когда-нибудь я тоже буду умельцем. Поэтому мне нужно как можно больше знать.

Моргон сел и улыбнулся простодушному мальчугану, озабоченному лишь совершенствованием своего мастерства.

— Звучит вполне резонно. Но ты же слышал, что я рассказал Данану о гибели Сола?

— Да. Но я знаю всех в этом доме: ни один никогда не захочет меня убить. А если мы уйдем потихоньку, никто об этом даже и не узнает. Тебе и не надо брать этот меч — ты мог бы просто подождать меня у входа. То есть подождать внутри, потому что… Потому что я немного боюсь идти туда один. А ты единственный, кто, я знаю, со мной пойдет.

Улыбка покинула глаза Моргона, ее место заняла тревога.

— Нет. Ты ошибаешься. Я не пойду с тобой. Я ведь при тебе объяснял все Данану, ты же слышал. Бере помолчал, вглядываясь в лицо Моргона.

— Я слышал. Но, Моргон, это… Это важно. Пожалуйста. Мы только быстренько туда сбегаем, а потом так же быстро вернемся…

— Так же, как вернулся Сол?

Бере пожал плечами:

— Это было так давно…

— Нет, — отрезал Моргон и увидел, как расстроился мальчик. — Пожалуйста, выслушай меня, — попросил он. — Я несколько раз побывал на волосок от смерти после того, как уехал с Хеда. Убить меня пытались Меняющие Обличья; они могут прикинуться рудокопами или торговцами, которые сегодня ужинали вместе с тобой за столом Данана. Может быть, они здесь, и они ждут, считая, что именно так я и поступлю: потребую Иртов меч, и если они застигнут нас с тобой в пещере, то убьют обоих. Я слишком высоко ценю свой ум и свою жизнь, чтобы позволить таким образом поймать себя в ловушку.

Бере затряс головой, словно желал стряхнуть с себя слова Моргона. Он сделал еще один шаг вперед, выходя из света очага, лицо его покрыла тень, и продолжил уговаривать князя Хеда:

— Это же несправедливо — просто оставить его там, будто его и нет вовсе. Он принадлежит тебе, он по праву твой, и, если он такой же красивый, как арфа, ни один человек в мире не будет обладать таким изумительным мечом.

— Терпеть не могу мечей.

— Это не меч, — терпеливо разъяснил Бере. — Это работа великого мастера. Это искусство. Если ты не захочешь его взять, я оставлю его себе.

— Бере…

— Это так несправедливо, что я даже не могу на него посмотреть… — Бере помолчал. — Тогда мне придется идти одному.

Быстрым прыжком Моргон настиг мальчика, который уже шагнул было к дверям, крепко сжал его плечи.

— Я не в силах тебя остановить, — тихо сказал он. — Но я прошу тебя подождать, пока я не покину Исиг, потому что я не хочу видеть лицо Данана, когда тебя найдут мертвым в этой пещере.

Голова Бере опустилась, и мальчик отвернулся.

— А я думал, ты поймешь, — сказал он, стоя к Моргону спиной. — Я думал, тебе понятно, что это значит, когда ты должен что-то выполнить. Когда ты обязательно должен…

Мальчик вышел. Моргон повернулся к огню, подкинул в очаг дров и лег в постель. Долгое время он смотрел на огонь, ощущая, как смертельная усталость снова проникает в него, затопляя его тело до самых костей, и не мог уснуть. В конце концов он погрузился во тьму, где начали расти и разрушаться странные образы, точно большие пузыри, медленно поднимающиеся со дна кипящего котелка.

Он видел высокие темные стены тоннелей Исига, освещенные светом факелов; серебряные, золотые, железные жилы; видел потайные места горы, где было невероятное количество необработанных самоцветов, которые казались кристаллами огня и льда, синими, как полночь, и дымно-желтыми в трещинах камня. Причудливо изгибающиеся ходы, высокие коридоры выходили из паутины теней. Камни обрушивались со сводчатых потолков и терялись во тьме, образованной скульптором ушедших веков. Он стоял в тишине, имеющей собственный голос. Точно дыхание ветра, он следовал за медленными непостижимыми движениями темных потоков, тонких, как стекло, ручьев, которые уходили в гробницу, а потом снова пробивались в крытые ущелья и разливались широкими озерами, где в бесцветном мире жили крошечные безымянные существа. В конце одной из рек он обнаружил себя самого — в комнате из молочно-белого камня с голубыми прожилками. Три ступеньки вели из пруда вверх на какую-то площадку, где под факелом стояли два длинных ларца из чеканного золота, усыпанные белыми самоцветами, сияющими в отсветах огня. Моргона охватила печаль по мертвым Исига — Солу и Грании, жене Данана. Он ступил в пруд, наклонился и достал из-под воды шкатулку, которая неожиданно раскрылась у него вруках. Оттуда на Моргона посмотрело чье-то неузнаваемое лицо, расплывающееся, не мужское и не женское, и произнесло его имя: Звездоносец.

Внезапно он оказался опять в своей спальне, и чей-то голос настойчиво взывал к нему из подземных переходов Исига. Он повернулся, чтобы идти на этот голос, потом спохватился и повесил на плечо свою арфу. Спускаясь по башенным ступеням, Моргон двигался бесшумно, он прошел через опустевший зал мимо угасающего очага и очутился по другую сторону зала перед тоннелем, ведущим прямо в самую гору, в рудники. Интуитивно он нашел дорогу через главные переходы вниз по коридорам и лестницам в рудник, расположенный ниже. Там он взял со стены горящий факел и увидел в его свете, что прямо перед ним в скале находится проход — широкая расселина. Оттуда и слышался чей-то зов; Моргон по-прежнему уверенно вошел в нее и двинулся вперед, с каждым шагом осознавая, что зов становится все громче и яснее.

Полуразрушенный за века проход не был освещен — в свете факела Моргон едва различал обломки камней, скользкие от натекающей в подземелье воды. Потолок неожиданно опустился над ним, заставив Моргона продолжать свой путь согнувшись в три погибели, затем так же неожиданно поднялся до невероятной высоты, но стены сблизились, проход в скале стал таким узким, что Моргону пришлось поднять факел над головой, чтобы протискиваться вперед. Зов прекратился, и в подземелье повисло тяжелое молчание.

Исчезло ощущение времени, усталости, холода; только смутное колебание теней, бесконечно сложный лабиринт коридоров, через которые он проходил, ощущая непонятную уверенность. Он проникал в гору все глубже и глубже, факел его горел ровно, не колеблемый ветром; иногда Моргон видел отражение пламени факела в подземном озере, находящемся много ниже той обрывистой тропы, по которой он уже шел довольно долго. Потом обрыв кончился, тропа повернула и оборвалась перед закрытой дверью.

Моргон стоял разглядывая ее, тень его раскачивалась на стене за его спиной. Кто-то окликнул его по имени; Моргон протянул руку, чтобы открыть дверь, вздрогнул и проснулся. Он стоял перед дверью в пещеру Потерянных.

Он в недоумении замигал глазами, узнавая отполированный зеленый камень с черными прожилками. Холод, которого он совсем не ощущал во сне, начал проникать сквозь его одежду, и он осознал, какая громадная масса камней, тишины и черноты скопилась над его головой. Он машинально отступил на шаг, резко повернулся кругом и обнаружил лишь темноту, стараясь справиться с которой его факел очертил круг света, но не смог рассеять вечный мрак подземелья. Моргон, слыша лишь свое свистящее дыхание, бросился вперед и, пробежав несколько шагов, споткнулся о неровный скользкий камень, упал, быстро поднялся, опираясь о сырую стену, и вспомнил всю ту бесконечную петляющую тропу, по которой шел во сне. И тут он услышал голос из своего сна, тот голос, который заставил его покинуть свою комнату и повел по горному лабиринту:

— Звездоносец!

Голос звучал из-за двери — голос незнакомый, чистый, ясный. Звук его успокоил Моргона — теперь он отчетливо видел, словно у него открылся третий глаз, видел опасность, скрывающуюся за дверью, и видел знание, которое тоже было там. Долгое время он стоял дрожа от холода, не сводя глаз с двери, взвешивая шансы вероятного против возможного. Наконец Моргон положил ладонь на гладкий камень. Дверь распахнулась в ответ на его легкое прикосновение, открыв путь в непроглядную тьму. Моргон сделал шаг вперед, свет факела заблистал на стенах, усыпанных не виданными никем самоцветами. Кто-то шагнул в круг света, и Моргон остановился.

Чья-то рука дотронулась до него так, как дотрагивался Сут, проверяя, реален ли Моргон. Князь Хеда взглянул и прошептал изменившемся голосом:

— Ты ребенок.

Глаза на бледном личике, белые, как звезды, смотрели прямо в глаза Моргона.

— Мы дети.

Голос был тот же самый, по-детски чистый и свежий.

— Какие дети?

— Мы дети. Дети Властелинов Земли.

Губы Моргона зашевелились, но он не смог вымолвить ни слова. Как ни странно, страха он не испытывал. Смутно мерцающее мальчишеское лицо маячило у него перед глазами, Моргон протянул к нему руку и почувствовал, что оно не отзывается на его прикосновение.

— Мы стали камнем в камне. Нас сотворила Земля.

Моргон поднял факел. Вокруг из теней выступали легкие, плохо различимые силуэты детей, они смотрели на него с любопытством, без страха, как будто он был кем-то, о ком они давно уже грезили. Лица, освещенные огнем факела, напоминали ему тонко обработанный камень.

— Как долго… Как давно вы тут?

— Со времени войны.

— Какой войны?

— Еще до Заселения. Мы ждали тебя. Ты пробудил нас.

— Это вы меня разбудили. Я не знал… Не знал…

— Ты пробудил нас — и мы позвали. У тебя звезды. Тонкая ручонка протянулась из темноты и дотронулась до звезд на лице Моргона.

— Три для жизни, три для ветров, а еще три… — мальчик поднял меч, который был у него в руках, протянул рукояткой вперед к Моргону, — для смерти. Так было нам обещано.

Пальцы Моргона сомкнулись на рукоятке.

— Кто вам это обещал?

— Земля. Ветер. Великая война нас погубила. Так что нам был обещан человек мира.

— Понятно. — Голос Моргона дрогнул. — Понятно. Он наклонился, чтобы лучше видеть лицо мальчика.

— Как тебя зовут?

Мальчик секунду помолчал, как будто не в силах был ответить. Неподвижные черты его лица опять дрогнули, он, запинаясь, произнес:

— Я был… Я был Тирнон. Моим отцом был Тир, Властелин Земли и Ветра.

— А я была Илона, — объявила маленькая девочка. Она доверчиво подошла к Моргону, волосы ее разметались по плечам, словно ледяной водопад. — Моя мама была, мама была…

— Трист, — произнес мальчик, стоящий за ее спиной. Глаза его впились в лицо Моргона, словно именно на нем он и прочитал свое собственное имя. — Я был Трист. Я мог принять облик любого земного существа — птицы, дерева, цветка, — я их знал. И я мог превращаться в тура.

— Я была Элора, — сказала худенькая девочка. — Моя мама была Рена — она могла разговаривать на всех земных языках. Она научила меня языку сверчков…

— Я был Кара…

Они столпились вокруг Моргона, их голоса звучали мечтательно, они не испытывали страданий. Моргон слушал детей, всматриваясь в их тонкие безжизненные лица, потом прервал, не в силах больше сдерживать свое нетерпение:

— Что же произошло? Почему вы здесь? Наступила тишина. Потом Тирнон ответил ему:

— Нас извели.

— Кто?

— Те, с моря. Эдолен. Сек. Они нас погубили, и теперь мы не могли больше жить на земле, мы не могли управлять ею. Мой отец укрыл нас здесь, так мы спрятались от войны. Мы нашли убежище смерти.

Моргон молчал. Его факел медленно опустился, тени снова сгустились над кругом ребятишек. Он прошептал:

— Вот оно что. Чем я могу помочь вам?

— Освободи ветры.

— Хорошо. Но как?

— Одна звезда вызовет из тишины Властелина Темноты; и еще одна — вызовет из смерти детей Властелинов. Ты позвал — мы ответили.

— А кто…

— Война же не закончена, она просто затихла на время для перегруппировки сил. Ты понесешь звезды огня и льда к Концу Века Высшего…

— Но мы не можем жить без Высшего…

— Так нам обещано. Так оно и будет. — Мальчик, кажется, не слышал его больше, он прислушивался к голосу веков из своей памяти. — Ты Звездоносец, и ты освободишь от их власти…

Внезапно он умолк на полуслове. Моргон нарушил молчание:

— Продолжай.

Голова Тирнона опустилась. Он неожиданно схватил Моргона за руку, в голосе его прозвучало страдание:

— Нет.

Моргон поднял факел. За пределами слабых очертаний детских лиц, за изгибами стройных тел свет упал на какую-то тень, которая не отступила перед ним. В сгустках тьмы появилась еще более темная голова — красивое, спокойное и застенчивое лицо женщины смотрело на Моргона и улыбалось.

Он выпрямился, огненные звезды запрыгали кругом. Моргон увидел, как контуры тела Тирнона начали расплываться и таять, и, поспешно повернувшись, устремился к каменной двери. Она выпустила его, и он увидел, как к нему по идущей вниз тропе, словно морские волны, движутся люди цвета моря. На раскрытых ладонях они несли огни.

Ужас на секунду овладел Моргоном, но тут же он заметил краешком глаза узкий ход в стене, по всей видимости какой-то боковой коридор. Моргон поднял факел и изо всех сил бросил его вперед, в сторону своих преследователей. Огонь осветил их, словно пылающая звезда. Затем, ощупью найдя в стене то спасительное отверстие, Моргон, не глядя, скользнул в боковой коридор, расширявшийся перед ним с каждым шагом. Он искал путь ощупью, руки его скользили по влажной гладкой поверхности камня, он стукался головой о коварные выступы, спотыкался, налетал на стены на поворотах. Темнота окутывала тропу, окутывала камни, за спиной его тоже мгновенно смыкался ничем не нарушаемый мрак.

Один раз Моргон остановился, напуганный своей слепотой, и услышал собственное хриплое дыхание и неумолимую тишину Исига. Он вновь ощупью двинулся вперед, обдирая ладони о невидимую скалу, пока каменный пол не разверзся у него под ногами и он не полетел в глубину черноты, а крик его не утонул в воде.

С усилием он вылез из воды на сырой берег, все еще не выпуская из рук меч и не сознавая этого. Он лежал, не слыша ничего, кроме своего дыхания, теперь уже больше напоминающего всхлипывания. Нежданно-негаданно он услышал возле себя звуки шагов и чье-то дыхание. Он сам почти перестал дышать, стараясь не выдать себя, но тщетно. Кто-то дотронулся до него.

Моргон живо вскочил на ноги, попятился, и чей-то голос прошептал в темноте:

— Моргон, осторожно. Вода…

Он выпрямился, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но и это не удалось ему — тьма скрывала и фигуру, и черты лица подошедшего к нему. И тут он узнал этот голос.

— Моргон… Это я, Бере. Я иду к тебе. Не двигайся, а то опять упадешь в воду. Я иду…

Моргону потребовалось все его мужество, для того чтобы стоять спокойно и дать темноте подойти вплотную. До него снова дотронулась чья-то рука. Он ощутил, как меч в его ладони шевелится, и застонал.

— Он был там. Я это знал. Я знал, что на клинке выгравировано… Это… Я не могу как следует разглядеть, мне нужно… — Голос оборвался, затем продолжил: — Что ты там делал? Ты порезал руку, когда нес его за клинок…

— Бере, я тебя не вижу. Я ничего не вижу. Меня пытаются найти Меняющие Обличья…

— Так вот кто это был! Я их видел. Я прятался в камнях, а ты пробежал мимо. Ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь и привел…

— Нет. Ты сможешь найти обратный путь?

— Наверное. Если мы пойдем по течению подземного ручья, он приведет нас к одному из нижних рудников. Моргон, я рад, что ты пошел за мечом, но что заставило тебя пойти, ничего не сказав Данану? И как ты отыскал дорогу? Все тебя ищут. Я вернулся в твою комнату позже, хотел узнать, не передумал ли ты, но тебя уже не было. Поэтому я пошел в комнату Дета, думая, что ты можешь быть у него, но и там тебя не оказалось, а он услышал меня и проснулся. Я сказал ему, что ты исчез, он оделся и разбудил Данана, а Данан разбудил рудокопов. Теперь все они ищут тебя. Я пошел вперед. Я не понимаю…

— Если мы вернемся живыми, я тебе все объясню.

— Хорошо. Давай я понесу твой меч. — Рука обхватила его запястье и потянула вперед. — Осторожней, слева от тебя нависает глыба. Наклони голову…

Они быстро двигались сквозь темноту в полном молчании, если не считать предостережений Бере, которые он произносил шепотом. Тело Моргона было напряжено, он все время боялся налететь на невидимые скалы, тщетно пытался разглядеть силуэты камней, вырастающих на их пути, но глаза его не находили за что зацепиться — перед ними была все та же непроницаемая мгла. В конце концов он закрыл глаза и предоставил своему телу послушно передвигаться вслед за Бере. Они начали подниматься вверх — подъем казался Моргону бесконечным, он давно уже потерял счет времени и карабкался вслед за своим юным проводником, стараясь ни о чем не думать. Стены под его руками двигались, точно живые, то сужаясь, то, напротив, расходясь далеко в стороны так, что он не мог до них дотянуться, потом снова почти соединялись. Наконец Бере остановился на каком-то одному ему известном участке тьмы.

— Здесь ступеньки, — сказал он. — Они ведут к руднику. Хочешь отдохнуть?

— Нет, пойдем дальше.

Ступеньки были крутыми и такими же бесконечными, как до того тропа. Моргон, дрожа от холода и усталости, плелся за своим проводником. Наконец, еле переводя дыхание, Бере произнес:

— Мы наверху. Считай, пришли.

Мальчик остановился так неожиданно, что Моргон налетел на него, едва не сбив с ног.

— Вон там свет, в руднике. Это, наверное, Данан! Идем…

Моргон открыл глаза. Впереди он увидел сводчатый коридор, чьи стены неожиданно запестрели от колеблющегося где-то за поворотом огня. Бере сделал несколько шагов и тихонько позвал:

— Данан! — и тотчас же отпрянул назад, наткнулся на Моргона, а серо-зеленый клинок, словно молния, ударил его по голове. Мальчик упал, и меч зазвенел о камни рядом с ним.

Моргон взглянул на обмягшее, неподвижное тело — оно выглядело до странности маленьким. Неукротимая ярость сотрясала тело Моргона. Он увернулся от меча, кинувшегося на него, словно серебряная змея, сорвал с плеча ремень арфы и, отшвырнув ее в сторону, схватил меч, который лежал рядом с телом Бере.

Он нырнул в сводчатый проход, пройдя всего на волосок от двух клинков, которые просвистели в воздухе позади него, поймал третий на его пути вниз, отбросил его от себя и ударил своим мечом, не глядя. Брызнула кровь, заливая чье-то лицо цвета морской раковины. Вспышка огня привлекла внимание Моргона, и, резко обернувшись, он увидел, как к нему тянется еще одно лезвие, и мгновенным, сильнейшим ударом отбил его. Затем он начал крутить мечом, выписывая восьмерки, и Меняющий Обличья, скорчившись и кашляя, появился над струей крови, вытекавшей из его плеча и бедра. И все же еще один клинок ранил Моргона, опустившись на него серебряной нитью. Тут и настал бы последний час князя Хеда, если бы он не успел отпрянуть в сторону. Ответным ударом, не обращая внимания на боль в руке, он опустил меч, как топор на полено, и Меняющий Обличья, падая, вырвал его из рук Моргона.

Тяжелая тишина снова обрушилась на него. Он воззрился на звезды на рукоятке, последний вздох Меняющего Обличья заставил его вздрогнуть. Один из странных огоньков, что светили по стенам и потолку, упал и, не переставая гореть, лег как раз рядом с вытянутой неподвижной рукой Меняющего Обличья. Моргон, глядя на него, почувствовал, что начинает дрожать. Он быстро шагнул вперед, затоптал огонек и побрел по коридору — шел он до тех пор, пока у него хватало сил двигаться, а когда они иссякли, прижался лицом к твердой черной каменной стене и замер.

11

Рана на его руке заживала две недели. Когда рудокопы Данана, осветив пещеру факелами, нашли его, мертвого Меняющего Обличья и большой меч с тремя звездами, которые мерцали, точно кроваво-красные глаза, он ничего не сказал, хотя что-то шевельнулось в нем, когда Бере, ухватившись одной рукой за голову, по которой струилась кровь, спотыкаясь и моргая, вступил в круг света. Появился Данан, Моргон слышал его вопросы, но не отвечал на них.

Он нарушил молчание спустя несколько дней, когда лежал в своей комнате, стараясь не шевелить рукой, перевязанной от плеча до запястья, и наблюдал за Бере. Мальчик сидел, срисовывая гравировку с меча, и его лицо лучилось довольством. В ответ на просьбу Моргона Бере привел Дета и Данана. Моргон невыразительно, но точно рассказал им то, что они хотели знать о происшедшем в подземелье.

— Дети… — прошептал Данан. — Когда Ирт водил меня туда, я видел только камни. Откуда он узнал, что они там были?

— Я спрошу у него, — ответил Моргон.

— Неужели ты думаешь, он еще жив?

— Если он жив, я найду его. — Он сделал короткую паузу, взор его устремился куда-то в неведомое и недоступное. — Кто-то еще входит в игру кроме Основателя, кроме Меняющих Обличья — неизвестные имена, которые называли мне дети: Эдолен, Сек; еще кто-то, кого они называли Властелином Ветров. Возможно, они имели в виду Высшего. — Моргон взглянул на Дета: — Высший еще и Властелин Ветров?

— Да.

— И есть еще Властелин Тьмы, который, без сомнения, появится, когда будет готов. Эпоха Высшего подходит к концу…

— Но как это может быть? — возразил Данан. — Ведь наши земли погибнут без Высшего.

— Не знаю, как это может быть. Но я дотрагивался до лица сына Властелина Ветров, когда мы разговаривали с ним, и лицо это было из камня. Я думаю, если такое возможно, значит, возможно все, в том числе и гибель этого мира. Это не наша война — не мы начинали ее, и поэтому не в нашей власти ее закончить, не в нашей власти ее избежать. Выбора нет.

Данан хотел заговорить, но так и не произнес ни единого слова. Перо Бере остановилось, лицо мальчика повернулось к ним. После продолжительного молчания Данан медленно произнес:

— Конец эпохи… Как может кто-то положить конец эпохе, горе? Моргон, ты, наверное, не прав. Те, кто начал эту войну тысячи лет назад, не знали, что им придется считаться с людьми, которые будут сражаться за то, что они любят. Этих Меняющих Обличья можно уничтожить, и ты это доказал.

— Да. Доказал. Но зачем им драться с нами? Если они уничтожат Высшего, нам так и так конец.

— Тогда почему они пытаются убить тебя? Почему они все время нападали на тебя, а не на Высшего? Это же бессмысленно.

— Нет. Каждая загадка имеет ответ. Когда я начну складывать вместе все ответы на вопросы, которые должен задать, тогда я получу ответ и на твой вопрос.

Данан покачал головой:

— Как ты можешь это сделать, если даже чародеи не смогли?

— Я это сделаю. У меня нет выбора.

Дет говорил мало; когда они ушли и увели Бере, Моргон, преодолевая боль, встал и подошел к окну. Наступили сумерки; склоны горы, еще более недвижимые с приходом ночи, окрасились голубовато-белым цветом. Моргон стоял и смотрел на деревья, погружавшиеся в тень. Ничто не двигалось, лишь белая голова Исига медленно растворялась в черном, беззвездном небе.

Моргон услышал шаги на лестнице; полог из толстых шкур, занавешивающий дверь, раздвинулся. Он спросил, не оборачиваясь:

— Когда же мы пойдем к горе Эрленстар?

— Моргон…

Тут он повернулся:

— Вот что я редко слышу в твоем голосе — протест. Мы совсем рядом от горы Эрленстар, а я хочу задать тысячу вопросов…

— Эрленстар есть Эрленстар, — сдержанно ответил Дет, — это место, где ты либо найдешь, либо не найдешь нужные тебе ответы. Будь же терпелив. Ветра, дующие из северных пустынь через Исигский перевал, в разгар зимы могут быть безжалостны.

— Стоял я на этих ветрах и раньше — и даже их не почувствовал.

— Знаю. Но если ты отправишься в путь до того, как станешь достаточно сильным, чтобы перенести эту зиму, ты и двух дней не проживешь за Киртом.

— Я выживу, — свирепо рявкнул Моргон. — Вот в чем я лучше всего преуспел — в выживании, любыми средствами, любыми способами. У меня превеликие способности, необычные для князя Хеда. Видел ты лица этих рудокопов, когда они вошли в пещеру? При том что в этом доме бывает так много торговцев, как ты думаешь, сколько понадобится времени, пока эта история дойдет до Хеда? Я не только научился убивать, у меня еще есть для этого специальный меч с моим именем, меч, данный мне ребенком с каменным лицом. Меч этот отдал ему волшебник, выковавший его, который рассчитывал, что тот, чье имя он выгравировал, примет свое предназначение. Если уж я ничего не могу сделать, кроме того, для чего меня предназначили, так уж я сделаю это теперь же, как можно быстрее. Пока что нет и намека на ветер. Если я выйду сегодня ночью, то смогу дойти до горы Эрленстар за три дня.

— За пять, — поправил Дет. — Даже туру необходимо спать.

Дет подвинулся к огню, потянулся за дровами. На его лице, освещенном трепещущими языками пламени, появились тонкие морщинки, которых не было прежде.

— Далеко ли ты сможешь убежать с раненой ногой?

— Ты считаешь, что мне лучше здесь ждать смерти? Ведь они могут прийти и сюда…

— Меняющие Обличья напали здесь на тебя и проиграли. Дворец Данана охраняется. Меч с тобой, ответы, которые дали тебе дети с лицами из камня, маловразумительны — так что они, возможно, предпочтут подождать того часа, когда ты двинешься в путь.

— А если не двинусь?

— Двинешься. И ты это знаешь.

— Знаю, — прошептал Морген. Он отвернулся от окна. — Как ты можешь сохранять такое спокойствие? Ты никогда ничего не боишься, ничему не удивляешься. Ты прожил тысячу лет, и ты получил Черную Степень, — сколько всего этого ты мог ожидать? Ты был тем, кто дал мне имя в Херуне…

Моргон заметил почти непостижимое утомление в глазах арфиста, он почувствовал, что Дет не хочет отвечать на его вопрос.

— Чего ты ожидал от меня? — продолжил Моргон. — Что, начав участвовать в этой игре, я оставлю что-то или кого-то без ответа? Ты знал Сута — не он ли дал тебе загадки об этих звездах? Ты знал Ирта, ты говорил, что был в Исиге, когда он делал мою арфу. Сказал ли он тебе, что видел в пещере Потерянных? Ты родился в Лунголде — не был ли ты там, когда школа волшебников прекратила свое существование? Не занимался ли ты сам в этой школе?

Дет выпрямился и встретил взгляд Моргона.

— Я не лунголдский чародей. Никогда я не служил ни одному человеку, кроме Высшего. Я занимался какое-то время в школе волшебников, потому что понял, что становлюсь старше, но без возраста, и я подумал, что, возможно, мой отец был волшебником. У меня не оказалось большого таланта к волшебству, и я бросил школу — вот и все мое знакомство с лунголдскими чародеями. Я пять недель искал тебя в Имрисе; я два месяца ждал тебя в Кирте, не притрагиваясь к арфе, чтобы никто не догадался, кто я такой и кого жду; я обыскал ради тебя всю гору Исиг вместе с рудокопами Данана; я видел твое лицо, когда тебя нашли. Неужто ты думаешь, что если я могу для тебя что-то сделать, я этого не сделаю?

— Да.

Между ними установилось напряженное молчание. Внезапно Моргон ухватил меч, с которого Бере срисовывал узоры, взмахнул им, описав светящийся полукруг, ударил, вызвав сноп голубых искр, о каменную стену. Меч издал глубокий протестующий звук, словно колокол, и Моргон бросил его, тут же прижав к груди ноющую от боли руку:

— Ты мог бы ответить на мои вопросы.

Только спустя несколько дней он вышел во двор, к мастерским. Рука его почти зажила, сила, от которой он успел отвыкнуть, возвращалась к нему. Моргон стоял на вытоптанном снегу, принюхиваясь к запахам, текущим из ближайшей кузницы. Мир казался успокоившимся под тихим серо-белым небосводом. Данан окликнул Моргона, тот обернулся. Король горы, закутанный в меха, положил руку на его плечо:

— Я рад видеть, что тебе лучше.

Моргон кивнул:

— Приятно выйти на воздух. Где Дет?

— Сегодня утром он вместе с Эшем поехал в Кирт. Они вернутся на закате. Моргон, я тут думал… Я хотел тебе дать что-нибудь, что бы помогло тебе… Я все раскидывал мозгами, пытаясь придумать, что именно. И вот мне пришло в голову, что бывают моменты в твоих странствиях, когда ты мог бы просто захотеть исчезнуть с глаз твоих врагов, от друзей, от мира, отдохнуть немного, подумать… В общем, спрятаться так, как дерево в лесу…

— Правильно, дерева Данан, ты можешь меня этому научить?

— У тебя есть дар менять облик. Принимать облик дерева куда легче, чем облик тура. Ты только должен научиться быть неподвижным. Ты же знаешь, какой неподвижностью обладает камень или горсть земли.

— Когда-то знал.

— Ты знаешь — в глубине своей души. — Данан посмотрел на небо, потом на суетящихся, занятых своими делами работников, что сновали вокруг. — В такой денек, как сегодня, нетрудно стоять неподвижно. Пойдем. Еще некоторое время никто нас не хватится.

Вслед за Дананом Моргон вышел из Харте и спустился по извилистой тихой дорожке, и, пройдя еще немного, они оказались в лесах над Киртом. Их шаги глубоко отпечатывались на мягком снегу; вокруг высились сосны и ели, их ветви сгибались под тяжестью снега. Моргон и Данан шли молча. Вскоре они уже не могли видеть ни дороги, ни Кирта, расположившегося внизу, ни Харте, только темные неподвижные деревья окружали их. Тогда они остановились, прислушиваясь. Облака отдыхали в тишине, с которой составляли одно целое и неподвижные деревья, — тишина отпечаталась в каждой завитушке их коры, в каждом изгибе ветки, в тяжелых мантиях их иголок и заостренных верхушек. Кажется, опираясь крыльями на эту тишину, в небе парил ястреб и, чтобы не нарушать ее, нырнул вниз и исчез из виду. Через некоторое время Моргон повернулся к Данану, внезапно ощутив свое одиночество, но вместо короля увидел рядом с собой громадную сосну, молчаливо грезящую об Исиге.

Моргон не двигался. Пока он стоял неподвижно, холод пробирал его до костей, но, по мере того как молчание становилось его частью, изменяя его дыхание и сердцебиение, холод исчез, и Моргон почувствовал себя опустошенным, он стал лишь оболочкой зимней тишины. Окружавшие его деревья, казалось, испускают тепло, точно дома в Кирте, — тепло, которое защищает от зимы. Прислушиваясь, он неожиданно услышал шум в их жилах, несущих жизнь из глубин земли под снегом, под твердой, замерзшей почвой. Моргон чувствовал, что он сам укоренился здесь, включенный в ритм гор; его собственные ритмы отступили, потерянные за пределами памяти в окутывающей его тишине. Сквозь него проходило не выраженное словами знание о неспешно протекающих веках, о пронзительных ветрах, рожденных далеко за пределами этой земли, о том, как начинаются и кончаются времена года, о терпеливом, неспешном ожидании чего-то, что лежит глубже корней, что спит в земле еще глубже, чем основание Исига, что-то находящееся на границе бодрствования и сна…

Тишина отступила. Моргон пошевелился и ощутил странную скованность, словно лицо его превратилось в пласт древесной коры, а вместо пальцев выросли ветки. Дыхание, которого он сначала не замечал, вырывалось изо рта быстрыми белыми облачками.

Данан обратился к нему, и голос его прозвучал в такт неторопливому ритму тишины:

— Когда у тебя найдется минутка, попрактикуйся, чтобы ты мог при одной только мысли об этом перейти из состояния человека в состояние дерева. Но будь осторожен. Иной раз я забываю превратиться в человека. Я забываюсь, наблюдая, как горы тают в сумерках, как звезды расталкивают своим мерцанием темноту, словно самоцветы, вделанные в камень, пока Бере не приходит меня звать или пока я не услышу движения Исига подо мной и вспомню, кто я такой. Это очень успокаивает и дает отдых. Когда я слишком устану, чтобы жить дальше, я пройду так высоко вверх по Исигу, как мне только хватит сил, а потом остановлюсь и стану деревом. Если путь, избранный тобой, кажется невыносимым, ты всегда можешь ненадолго исчезнуть, и ни один волшебник или Меняющий Обличья на всей земле не найдет тебя, пока ты не будешь к этому готов.

— Благодарю тебя. — Звук собственного голоса удивил Моргона, заставив вздрогнуть, как будто он совсем забыл, что может говорить.

— У тебя — великая мощь. Ты воспринимаешь это так же легко, как кое-кто из моих детей.

— Это было просто. Так просто, что даже кажется странным: почему я никогда не пытался сделать этого раньше.

Моргон шел рядом с Дананом, пробираясь по протоптанной ими тропинке к большой дороге, все еще ощущая мирную зимнюю тишину. Голос Данана, в котором звучал его собственный внутренний покой, не нарушал этого ощущения.

— Помню, однажды, когда я был молодым, я целую зиму провел в облике дерева, чтобы понять, каково это. Я почти не ощущал течения времени. Грания послала рудокопов искать меня; она и сама ходила, но я ее даже не заметил, так же как и она не замечала меня. В этом облике ты можешь переживать жуткие бури, если это тебе понадобится по дороге к горе Эрленстар, — даже тур устает через какое-то время, когда бежит против ветра.

— Я-то выживу. А Дет? Он может менять облик?

— Не знаю. Никогда его не спрашивал. — Данан задумался. — Я всегда подозревал, что у него больше талантов, чем одна только игра на арфе, и все-таки не могу себе представить, чтобы он превратился в дерево. Непохоже, чтобы он когда-нибудь мог совершить подобное.

Моргон спросил:

— А какие таланты ты у него подозреваешь?

— Да в общем, ничего такого; просто я бы не очень удивился, если бы он смог сделать что-нибудь необычное. Он ведь большей частью молчалив и никогда не выходит из себя… Вернее, он всегда весь в себе. Ты, вероятно, знаешь его лучше, чем кто-нибудь другой.

— Нет. Молчание — это я знаю… Иногда мне кажется, что это просто молчание, к которому привел его жизненный опыт, а иной раз — что оно становится молчанием ожидания чего-то.

Данан кивнул:

— Да. Но ожидания чего?

— Не знаю, — тихо ответил Моргон. — Но очень хотел бы знать.

Они вышли на дорогу. По ней грохотала телега, везущая выделанные шкуры убитых в окрестностях Кирта зверей. Кучер, заметив их, замедлил бег лошадей и остановил телегу. Они уселись в нее, и Данан, откинувшись на шкуры, сказал:

— Я интересуюсь Детом с того дня, как он однажды зимой, семьсот лет назад, пришел к моему двору и попросил, чтобы его научили старинным исигским песням в обмен на его музыку. Выглядел он точно так же, как теперь, а его игра на арфе… Даже тогда она казалась неземной.

Моргон медленно повернул к нему голову:

— Семьсот лет назад?

— Да. Я помню, что это случилось всего через несколько лет после того, как я услышал об исчезновении волшебников.

— А я думал… — Моргон осекся на полуслове. Колесо телеги подскочило на камне, скрытом в выбоине под снегом. — Так, значит, он не был в Исиге, когда Ирт делал для меня арфу?

— Нет, — удивленно ответил Данан. — Как он мог быть здесь? Ирт сделал эту арфу примерно лет за сто до основания Лунголда, а Лунголд — это место, где родился Дет.

Снова пошел снег, падая легко и бесцельно; Моргон посмотрел на черное небо с внезапным отчаянным нетерпением:

— Все опять начинается сначала!

— Нет. Неужели ты не чувствуешь там, в глубине земли? Конец…

В этот вечер Моргон сидел один в своей комнате, не двигаясь, устремив взгляд на огонь. Круг камней и кольцо ночи окутывали его знакомым покойным молчанием. Он взял в руки арфу, но играть не стал; пальцы его не спеша ощупывали края звезд. Наконец он услышал шаги Дета, и шкуры, закрывающие дверь в комнату, отодвинулись. Он поднял голову, встретил взгляд арфиста, когда тот входил, и послал в бездонные вопрошающие глаза осторожную мысль.

Он почувствовал невероятное изумление, словно, открыв дверь какой-нибудь незнакомой укрепленной башни, он вдруг попал в собственный дом. Потом в его сознании нечто произошло — он ощутил что-то похожее на вспышку белого огня. Потрясенный и ослепленный, он неуклюже вскочил, арфа, звеня, упала на пол. Примерно секунду он ничего не видел и не слышал, затем, когда яркий, сияющий перед его глазами туман начал рассеиваться, он узнал голос Дета:

— Моргон, извини. Садись.

Наконец Моргон обрел зрение, замигал — ему казалось, будто по комнате плавали разноцветные пятна. Он сделал шаг, споткнувшись о столик. Дет взял его за руки и усадил на стул.

Моргон шепнул:

— Что это было?

— Разновидность Великого Крика. Моргон, я забыл, что ты учился у Хара проникать в чужое сознание, — ты напугал меня.

Он налил вина. Моргон сидел крепко сжав руки, вибрация крика до сих пор звучала у него в ушах. Потом он протянул руку, почти не слушавшуюся его, чтобы принять чашу. Поднявшись на ноги, он швырнул ее через всю комнату, расплескав вино по стенам.

— Почему ты лгал мне, будто был в Исиге, когда Ирт делал эту арфу? — спросил он, внимательно изучая лицо Дета. — Данан сказал, что это было еще до твоего рождения.

В глазах арфиста он не увидел удивления — только понимание. Дет не спеша налил себе еще вина и отхлебнул из чаши. Потом сел, покачивая ее в руках.

— Ты что же думаешь — я тебе лгу? Моргон продолжал молча ждать ответа на свой вопрос, однако, не выдержав ожидания, задал следующий:

— Нет… ты что — волшебник?

— Я — арфист Высшего, — ответил Дет.

— Тогда не объяснишь ли, почему ты сказал, будто был в Исиге за сто лет до того, как родился?

— Тебе нужна полуправда или правда?

— Правда.

— Тогда тебе придется просто верить мне. — Голос арфиста внезапно сделался тише, чем бормотание огня, он таял в молчании камней. — За пределами логики, за пределами разума, за пределами надежды. Верь мне.

Моргон закрыл глаза. Он сел, голова его болела, он откинул ее на спинку кресла.

— Ты научился этому в Лунголде?

— Это была одна из немногих вещей, которым я смог научиться. Однажды волшебник Талиес ужасно рассердился и издал этот безмолвный крик. Я случайно оказался им застигнут. Тогда Талиес научил меня ему — в качестве извинения.

— Научишь меня?

— Прямо сейчас?

— Нет. Сейчас я едва способен думать, ну его, этот крик. Ты часто им пользуешься?

— Нет. Это, возможно, опасно. Я просто почувствовал, как чье-то чужое сознание вошло в мое, и отреагировал. Есть ведь и более простые способы; знал бы я, что это ты, ни за что не нанес бы тебе такого удара. — Дет сделал паузу. — Я пришел, чтобы сообщить тебе, что Высший заклял своим именем каждый камень и каждое дерево на Исигском перевале; земли, лежащие за Исигом, принадлежат ему, и каждый сделанный по ним шаг он может чувствовать как собственное сердцебиение. Он не пропустит никого, кроме нас. Данан предлагает, чтобы мы вышли в путь, когда лед на Осе начнет ломаться. Это будет совсем скоро: погода меняется.

— Знаю, я почувствовал. Сегодня Данан научил меня превращаться в дерево. — Моргон встал, чтобы поднять чашу, которую он швырнул в другой конец комнаты, и добавил, наливая в нее вино: — Я верю тебе, доверяю мое имя и мою жизнь. Но моя жизнь уже не принадлежит мне, она подчинена разгадыванию загадок. Сегодня вечером ты загадал мне одну — я отвечу на нее.

— Так потому я ее и загадал, — просто ответил арфист.

Через несколько дней, отправившись один вверх на Исиг, чтобы попрактиковаться в превращениях, Моргон снова уловил, как протекает через все окружающее тишина; он нашел в ней неожиданное прикосновение тепла, поднимающегося из подземной глубины и распространяющегося по корням, стволам и веткам деревьев, а потом, неожиданно для себя, ощутил это тепло на кончиках своих пальцев, в своих волосах. Подул ветер; Моргон принюхивался к нему и чувствовал запах хедской земли.

Когда он спустился вниз, Дет с Дананом беседовали с одним из ремесленников во дворе. Данан, увидев, что Моргон подходит к ним, улыбнулся и засунул руку во внутренний карман своего плаща.

— Моргон, сегодня прибыл купец из Краала — все они начинают появляться здесь с началом весны, точно птички. Он привез тебе письмо.

— С Хеда?

— Нет. Он сказал, что четыре месяца носит его с собой — оно из Ануйна.

— Из Ануйна, — прошептал Моргон.

Он быстро стащил перчатки, сломал печать на письме, молча прочел про себя. Мягкий южный ветерок шелестел письмом в руках Моргона. Когда он Закончил чтение, то не сразу поднял голову; он пытался припомнить лицо, которое время и расстояние превратили в расплывчатое, хоть и приятное воспоминание. Наконец он поднял голову:

— Она хочет меня видеть. — (Лица Данана и Дета на минуту сделались неразличимыми.) — Она велела мне ждать кораблей.

Моргон слышал грохот и треск ломающегося льда на Осе во сне всю следующую ночь, от этих звуков он и проснулся. К утру на сломанном льду образовались филигранные узоры, напоминающие паутину; через два дня река, потемневшая и раздувшаяся от тающих снегов, понесла громадные льдины, точно тяжелогруженые телеги, мимо Кирта, направляя их к востоку, к морю. Торговцы начали собирать в Харте свои товары, чтобы отвезти их в Краал. Данан подарил Моргону вьючную лошадь и покладистую верховую кобылку с обросшими шерстью ногами, взращенную в Херуне. Дету он подарил золотую цепь с изумрудом за его музыку, которой Дет радовал их долгими спокойными зимними вечерами. Однажды на рассвете король горы, двое его детей и Бере вышли, чтобы попрощаться с Моргоном и Детом. Когда солнце поднялось над Исигом в сияющем голубом безоблачном небе, они проскакали через Кирт вниз по мало изъезженной дороге, которая вела через Исигский перевал к горе Эрленстар.

Вокруг них сверкали голые гранитные пики, а солнце посылало лучик за лучиком вниз по склонам гор. Дорога, которую три времени года содержали в порядке люди, работавшие на Высшего, сейчас была труднопроходимой из-за обрушившихся на нее камней, деревьев, поваленных ветром и снегом. Дорога вилась вдоль реки. Большие водопады, разбуженные легким, но постоянным южным ветром, еще не ревели, но уже бормотали что-то, просыпаясь после зимней спячки среди деревьев, или сверкали чистейшим серебром высоко между горными вершинами. В полной тишине копыта лошадей стучали по голым камням, словно удары молота по наковальне.

В первую ночь они расположились на берегу реки. Костер Моргона и Дета словно отражался в ночном небе мириадами мерцающих звезд, река, глубокая и неспешная, несла свои воды совсем рядом. Арфист и князь Хеда молчали, Моргон отправился к воде помыть горшок и чашки и вдруг услышал донесшуюся до него из непроглядной тьмы песню под аккомпанемент арфы, которая, разрывая ночь, бежала быстро и задорно, словно водопад под яркими солнечными лучами.

Завороженный мелодией, Моргон застыл и очнулся только тогда, когда руки его онемели от ледяной воды. Он вернулся к костру. Дет заиграл новую песню — потише, согласовывая ее с журчанием реки, и Моргону показалось, что лицо музыканта и изящный силуэт арфы на фоне костра были продолжением чудесной музыки. Моргон подкинул хворосту в костер, и в этот момент арфа смолкла.

— У меня руки замерзли, — пояснил Дет вопросительно посмотревшему на него Моргону. — Извини.

Он достал чехол, а Моргон, облокотившись на упавшее дерево, снова посмотрел на холодные, отчужденно мерцающие точки звезд.

— Как долго нам еще добираться?

— Чтобы попасть отсюда на Эрленстар, в хорошую погоду нужно десять дней. Если такая погода продержится, примерно за столько и доберемся.

— Отлично. Горы здесь прекраснее всех, какие я только видел на своем веку.

Моргон посмотрел на арфиста. Его тихая тайна снова начала волновать князя Хеда, и он с усилием отогнал от себя крутящиеся на языке вопросы, а вместо этого напомнил:

— Ты хотел поучить меня безмолвному крику. Не можешь ли ты научить меня и Великому Крику? Дет закинул руки за голову.

— Великий Крик Тела — это то, чему научить невозможно, для этого нужно просто вдохновение. — Дет помолчал, потом задумчиво продолжил: — Последний раз я слышал его на свадьбе Мэтома Анского и Кионе, матери Рэдерле. Кионе кричала так, что от ее крика поспел весь урожай полуспелых орехов в округе и лопнули струны на всех арфах. К счастью, я услыхал его с очень большого расстояния; и я был единственным арфистом, который в тот день смог играть свои песни.

— О чем же она кричала? — Моргон рассмеялся.

— Мэтом никому об этом не сказал.

— Интересно, может ли сделать что-то подобное Рэдерле?

— Вероятно, может. Это был жуткий крик. Крик тела непроизволен, он всегда очень личный, тебе будет более полезен безмолвный крик, его еще порой называют криком души. Сущность его в том, чтобы собрать воедино всю свою энергию и выплеснуть ее в едином звуке. Волшебники использовали его, чтобы звать друг друга из разных королевств, когда случалась такая необходимость. И тот и другой крики могут быть использованы для защиты, хотя телесный крик и в этом случае слишком груб. Впрочем, иногда он очень эффективен. Безмолвный крик обычно опаснее: если он с полной силой проникает в мозг человека, сидящего рядом с тобой, тот может потерять сознание. Так что будь осторожен. Попробуй. Позови меня по имени.

— Я боюсь.

— Если получится слишком сильно, я остановлю тебя. Для того чтобы научиться собирать силы, требуется время. Сосредоточься.

Моргон постарался внутренне успокоиться. Огонь горел перед его глазами, дым уходил в темноту тонкими струйками. Лицо напротив него вдруг стало безымянным, словно дерево или камень. И тут Моргон проник сквозь оболочку этого лица и заставил свою мысль хлынуть с такой силой, словно это была горная река, и при этом он все время произносил про себя имя Дета. Его сосредоточенность исчезла так же внезапно, как и появилась; он снова увидел перед собой лицо арфиста, огонь и призраки деревьев.

Дет терпеливо заметил:

— Моргон, я еле тебя слышал, ты кричал так, словно был по ту сторону горы. Попытайся еще раз.

— Я и сам не понимаю, что я делал…

— Произнеси мое имя так, будто ты естественным образом используешь свой внутренний голос. А потом прокричи его.

Моргон попытался еще раз. Теперь, забывая науку Хара, откинувшись назад, он услышал, как крик его тщетно звучит лишь в его собственном мозгу. Он попытался очистить свое сознание, попробовал снова — и на этот раз добился полной концентрации внутреннего звучания; казалось, оно могло возникать и лопаться, как пузыри в кипящем котелке. Он открыл глаза:

— Дет, я не сделал тебе больно? Дет улыбнулся:

— Теперь получилось немного лучше. Попробуй еще.

Моргон попробовал. К тому времени, как взошла луна, он исчерпал в себе все возможности к сосредоточению. Дет сел, подложил сучья в огонь.

— Ты стараешься произвести воздействие звуком без настоящего звука. Это нелегко, но если ты сможешь обменяться мыслями с другим человеком, ты должен суметь и крикнуть на него.

— Что я делаю не так?

— Возможно, ты слишком осторожен. Думай о Великих Крикунах: о Кионе из Ана, о Коле с Хела и о ведьме Мадир, чей крик из-за того, что она испугалась потерять право владения дубовой рощей, в которой любили гулять ее свиньи, сделался легендой. Думай о Кале, первом короле Ана, рассеявшем своим криком отчаяния неисчислимую армию врагов из Аума; он впал в отчаяние от их количества — и победил. Забудь, что ты Моргон с Хеда и что я арфист по имени Дет. Где-то в тебе спит мощь, которой ты не пользуешься. Пусти же ее в ход хотя бы чуть-чуть, и тогда ты сможешь начать испускать настоящий внутренний крик души так, что не будет казаться, будто он звучит со дна колодца.

Моргон вздохнул. Он в очередной раз попытался очистить свой мозг, но падающими листьями хлынули туда такие яркие образы Кола и Мадир, швыряющихся друг в друга безмолвными криками, что голубое небо Ана раскололось, точно его разорвала молния; образ Кионе, одетой в пурпур и золото по случаю своей свадьбы, испускающей непонятно почему невероятно сильный таинственный крик; Кале, лицо которого терялось в тенях прошедших веков, кричащего от отчаяния и безнадежности перед решающей битвой. И Моргон, странным образом тронутый этим рассказом, закричал криком Кале и тут же почувствовал, как этот крик рвется из него — прямой и сильный, словно стрела, отправленная в центр мишени.

Моргон спросил, ощущая странное умиротворение:

— Теперь лучше?

Дет не отвечал. Потом, помолчав несколько мгновений, осторожно произнес:

— Да.

Моргон выпрямился:

— Я сделал тебе больно?

— Немного.

— Ты должен был… Почему ты не остановил меня?

— Я был застигнут врасплох. — Дет глубоко вздохнул. — Да, теперь было гораздо лучше.

На другой день Моргон и Дет оставили реку. Тропа, по которой они двигались, поднималась вверх, извиваясь по склону горы, белый склон таял внизу, у голубовато-белой воды. На некоторое время, продвигаясь сквозь чащу, они потеряли реку из виду. Наблюдая, как медленной процессией проходят сбоку от него старые деревья, Моргон вспоминал Данана, и лицо короля горы, кажется, смотрело на него из узоров древней, морщинистой коры. К полудню они снова вышли к краю скалы и увидели внизу нетерпеливую блистающую реку, и горы здесь сбросили свои снежные одежды.

Вьючная лошадь, отошедшая в сторону, задела копытом камень, и он полетел к реке. Моргон повернулся, чтобы привести ее обратно. Яркое солнце выглянуло из-за вершины скалы, возвышавшейся над путниками, и белое сияние гладкой каменной поверхности обожгло его глаза.

Он отвернулся и спросил Дета:

— Если бы мне захотелось собрать урожай орехов на Хеде с помощью Великого Крика, как бы я это сделал?

Погруженный в собственные мысли, Дет ответил рассеянно:

— При условии, что заросли орехов находятся на безопасном расстоянии от твоих овец и свиней — при твоем крике они разбегутся по направлениям всех двенадцати ветров, — тебе нужно было бы прибегнуть к тому же источнику мощи, к которому ты обратился прошлой ночью. Трудность заключается в том, чтобы издать звук, игнорируя физические ограничения. Это требует и достаточно сильного импульса, и отсутствия сдержанности. У тебя получится лучше, если ты подождешь благоприятного по направлению ветра.

Моргон задумался над словами Дета. Мягкое, ритмичное постукивание копыт и отдаленное журчание реки почти не нарушали тишины, которая казалась непроницаемой для любого крика. Моргон вспомнил прошлую ночь, снова пытаясь найти источник неиссякаемой силы, тайной и непреодолимой, который переполнил бы его, чтобы он смог испустить этот крик — молчаливый Великий Крик Души. Солнце, показавшись из-за скалы, усеяло его тропу блестками. Ничем не нарушаемая голубизна неба дрогнула от сильной, но беззвучной ноты. Моргон выдохнул скрытый в глубине души звук и исторг из себя крик.

Все горы вокруг отозвались раскатистым эхом. Несколько секунд Моргон прислушивался к ним без всякого удивления. Потом увидел, как Дет, который ехал впереди него, остановился и в удивлении обернулся. Он спешился и подтянул к себе под уздцы вьючную лошадь. Моргон внезапно понял, откуда несется грохот, соскочил со своей лошади и прижался с ней к скалистой стене. Свист и гром камнепада казался оглушающим.

Огромный валун ударился о край скалы над головами путников, легко перескочил через них и полетел вниз по склону, по пути сокрушив толстое дерево.

Когда отзвучали далекие раскаты эха, на путников обрушилась странная суровая тишина. Прижавшись к скале, Моргон осторожно повернул голову и взглянул на отрешенное лицо Дета.

— Моргон, — тихо произнес арфист, и глаза его приобрели осмысленное выражение. — Моргон, — повторил он и, снова замолчав, отвел от скалы дрожащих лошадей.

Моргон ощутил внезапно такую усталость, что не смог бы даже самостоятельно сесть в седло, лицо его даже в холодном воздухе заливал пот.

— Это было глупо, — сказал он, переведя дыхание.

Дет прижался лицом к шее своей лошади. Моргон, который никогда прежде не слышал смеха арфиста, удивленно смотрел на своего спутника. Звуки смеха, отраженные скалами, множились; казалось, что сами камни вокруг хохочут. Моргон шагнул к арфисту, и Дет, заметив его движение, перестал смеяться. Его руки вцепились в гриву лошади, плечи напряглись.

— Дет, — позвал его Моргон.

Арфист поднял голову, схватился за уздечку и, не глядя на Моргона, сел в седло. Ниже по склону лежало огромное, вырванное с корнем из земли дерево. Моргон, глядя на поверженного гиганта, почувствовал, что готов разрыдаться.

— Прости меня, — сказал он. — Я не подумал. Нельзя практиковаться в Великом Крике в горах. Я чуть не убил нас обоих.

— Да, — коротко подтвердил арфист, словно бы пробуя неслушающийся голос. — Перевал недосягаем для Меняющих Обличья, но от тебя ему защиты нет.

— Поэтому ты и смеялся?

— Уж не знаю, что еще оставалось делать. Ты готов ехать дальше?

Моргон с трудом взгромоздился на свою лошадь. Позднее солнце, движущееся к горе Эрленстар, освещало перевал последними лучами.

— Отсюда дорога начинает спускаться к реке, — сказал Дет, — и мы можем переночевать там, внизу.

Моргон кивнул. Поглаживая шею дрожащей лошади, он произнес:

— Не так уж громко я крикнул…

— Да, — согласился Дет. — Это был негромкий крик. Но он оказался очень действенным. Если ты когда-нибудь крикнешь по-настоящему громко, думаю, весь мир расколется.

Через восемь дней они дошли до истоков реки: ими были тающие льды на склонах и высокая снежная вершина горы, которая смотрела прямо на царство Высшего. Наутро девятого дня дорога пересекла Осе и подошла к горе Эрленстар.

Моргон натянул уздечку, впервые глядя на преддверие владений Высшего. Ряды громадных старых деревьев отмечали дорогу, которая, уже освобожденная от снега по эту сторону реки, блестела, словно стены в Харте. Ущелье в каменном фасаде горы походило на открытые ворота с неким подобием арки. Из-под ее будто отполированного изгиба стен вышел человек, посмотрел на гостей и спустился на дорогу, чтобы подождать их возле моста.

— Это Серик, — объяснил Дет. — Часовой Высшего. Он прошел обучение у волшебников Лунголда. Идем.

Сказав это, Дет, однако, не двинулся с места. Моргон, которого вдруг охватил страх, смешанный с волнением, смотрел на своего спутника и тоже не спешил ехать вперед. Арфист сидел спокойно, глаза его, как всегда невозмутимые, смотрели на ворота, ведущие в Эрленстар. Потом он повернул голову, и лицо его приобрело странное выражение, полуизучающее-полувопрошающее, словно бы он обдумывал в уме загадку и ответ на нее. Затем, не говоря ни слова, он двинулся вперед. Моргон последовал за ним вниз по последнему участку дороги и выехал на мост, на котором стоял Серик — в длинном одеянии, вытканном, казалось, из самих цветов радуги. Часовой поднял руку и остановил гостей властным движением.

— Это Моргон, князь Хеда, — сказал Дет, слезая с лошади.

Серик улыбнулся:

— Значит, Хед наконец явился к Высшему. Добро пожаловать. Он ждет тебя. Я приму ваших лошадей.

Моргон прошел вслед за Детом по тропинке, сверкающей от бесчисленного количества необработанных драгоценных камней, рассыпанных прямо под ногами гостей. Ущелье Эрленстар являлось лишь широким проходом к внутреннему залу, в середине которого горел костер, выложенный в форме кольца. Серик принялся расседлывать лошадей, а Дет провел Моргона к двойным сводчатым дверям, которые легко открылись, и люди в легких, красивых, как и у Серика, одеждах поклонились Моргону и закрыли за вошедшими тяжелые створки.

Блики света играли в тенях, сверкали самоцветы на дверях, стенах и внутреннем куполе скалы — Моргону казалось, что он находится внутри восхитительной красоты звезды. Дет опустил руку на его плечо и повел дальше, к возвышению у стены круглой комнаты. На третьей ступеньке широкой лестницы стоял трон, вырезанный из единого желтого кристалла, по обе стороны от него горели яркие факелы, освещающие Высшего — в солнечно-золотом одеянии, с седыми, откинутыми назад волосами, открывающими простые тонкие черты лица. Высший поднял руки с подлокотников трона и соединил кончики пальцев.

— Моргон с Хеда. Добро пожаловать, — сказал он ласково. — Чем я могу помочь тебе?

Кровь бросилась Моргону в лицо и тут же отхлынула из-за внезапной тяжести, сковавшей его сердце. В полной тишине украшенные драгоценными камнями стены пульсировали вокруг, отбрасывая на пол и купол яркие отблески. Моргон посмотрел на Дета. Арфист стоял спокойно, его полуночные глаза бесстрастно наблюдали за Моргоном. Князь Хеда снова посмотрел на Высшего и понял, что лицо Властелина напоминает ему кого-то; если отбросить роскошные украшения, то лицо это походило на… на лицо Мастера из Кэйтнарда, которого Моргон знал три года — и так и не постиг.

Моргон с трудом, превозмогая себя, выговорил:

— Мастер Ом…

— Я Ом из Кэйтнарда. И, как ты догадался, я Гистеслухлом, Основатель Лунголда, а также его Разрушитель. Я Высший.

Моргон тряхнул головой, не веря своим ушам. Он снова повернулся к Дету, и тот внезапно превратился для него в единое яркое пятно. Но все же, расплывшийся и меняющий очертания, он оставался Детом — стоявшим в неразрушимом, непреодолимом молчании, таким же, как тяжелая тишина льдов на Исигском перевале.

— А ты… — прошептал Моргон.

— А я его арфист.

— Нет, — шепнул Моргон. — О нет!..

И тут он почувствовал, как у него изнутри рвется наружу Великий Крик, и вот он вырвался — и запертые двери дома Высшего раскололись сверху донизу от его страшной силы.

Наследница моря и огня

1

Каждую весну три события происходили неизменно в доме королей Ана: прибывал первый в этом году груз херунского вина; собирались на весенний совет владетели Трех Уделов, и вспыхивал спор.

Весной, последовавшей за странным исчезновением князя Хедского, словно туман на Исигском перевале, испарившегося вместе с арфистом Высшего, славный дом с семью воротами и семью белыми башнями, казалось, трещал, точно сухой гороховый стручок после горестной долгой зимы безмолвия и скорби. Весна распылила в воздухе зеленое крошево, бросила на холодные каменные полы прихотливую, но четкую мозаику света и, словно соки в растениях, пробудила глубоко в сердцевине Ана беспокойство — и вот уже Рэдерле Анская, стоя в саду Кионе, куда никто не вступал в течение шести месяцев после ее смерти, почувствовала, что даже мертвые Ана, кости которых оплетены травяными корнями, наверняка нервно барабанят пальцами в своих могилах.

Немного погодя она тронулась с места, покинула путаницу сорняков и садовых растений, которые угасли, не пережив зиму, и вернулась в королевский зал, двери которого были распахнуты навстречу свету. Слуги под присмотром управляющего развернули стяги владетелей, не без риска для себя свешивая их с высоких балок. Владетели ожидались в любой день, и все в доме стояли на ушах, готовясь их принять. Уже стали прибывать их дары для Рэдерле: молочно-белый сокол, взращенный на диких вершинах Остерланда, — от владетеля Хела; похожая на золотую вафлю наплечная пряжка — от Мапа Хвиллиона, который был слишком беден, чтобы такое себе позволить; и полированная деревянная флейта, инкрустированная серебром — без имени дарителя, — которая смутила Рэдерле, ибо, кто бы ни прислал ее, знал, что она любит. Она следила за тем, как разворачивают знамя Хела: голова древнего вепря с клыками, словно черные полумесяцы на зелено-дубовом поле, рывками поднялась вверх и принялась оглядывать обширный зал крохотными огненными глазками. Сложив руки на груди, Рэдерле взглянула в эти глазки, затем внезапно повернулась и отправилась искать отца.

Она обнаружила его в покоях. Король спорил с земленаследником. Их голоса звучали неясно, и оба умолкли, когда она вошла, но Рэдерле заметила слабый румянец на щеках Дуака. В линии его бровей и морском оттенке глаз чувствовалась бурная кровь Илона, но его терпение по отношению к Мэтому, в спорах с которым иссякало терпение любого собеседника, было исключительным. Уму непостижимо, что сказал Мэтом, чтобы даже его вывести из себя. Король устремил на вошедшую суровый вороний взгляд; она учтиво — ибо его настроение по утрам было непредсказуемо — сказала:

— Я бы хотела погостить в Ауме у Мары Крэг недели две, с твоего дозволения. Я бы могла собраться и выехать прямо завтра. Я провела в Ануйне всю зиму и чувствую… Словом, я хочу ненадолго сменить обстановку.

В его взгляде ничто не изменилась. Он просто сказал: «Нет» — и, отвернувшись, поднял свой кубок с вином.

С досадой взирая на спину отца, Рэдерле отбросила вежливость, словно старый башмак.

— Но я не собираюсь оставаться здесь и слушать, как из-за меня спорят, словно из-за племенной аумской коровы. Знаешь, кто прислал мне дар? Мап Хвиллион. Только вчера он смеялся надо мной, когда я упала с груши, а теперь у него наконец выросла борода, и ему достался дом с дырявой крышей, которому всего-то восемьсот лет, и тут он вообразил, что не прочь на мне жениться. Ведь это ты, кажется, обещал меня князю Хедскому? Так не можешь ли ты все это и прекратить? Я лучше буду слушать вопли хелских свиней во время грозы, чем споры о том, что делать со мной, еще на одном весеннем совете.

— Я тоже, — пробурчал Дуак. Мэтом наблюдал за обоими. Его волосы стали седыми, как сталь, буквально за одну ночь; от скорби, вызванной смертью Кионе, его лицо осунулось, но горе не смягчило его нрав, хотя, пожалуй, и не ожесточило.

— А что я, по-вашему, должен им говорить, — спросил он, — если не то, что я твержу уже девятнадцать лет? Я дал обет, связал себя словом выдать тебя за того, кто победит в игре Певена. И если ты хочешь бежать из дому и жить с Мапом Хвиллионом под его дырявой крышей, я не в силах тебя остановить, и все это знают.

— Да не хочу я замуж за Мапа Хвиллиона! — воскликнула Рэдерле в раздражении. — И вовсе не прочь стать женой князя Хедского. Вот только теперь я не знаю, кто он, и никто кругом не знает, где он. И мне постыло ждать, мне постыл этот дом, мне постыло слушать, как владетель Хела твердит, будто князь Хедский меня оскорбил и наплевал на меня. И вот я хочу навестить Мару Крэг в Ауме и не понимаю, как ты можешь отказывать в таком пустяке.

Воцарилось недолгое молчание, во время которого Мэтом созерцал вино в своем кубке. Когда лицо у него стало совершенно отсутствующим, он внезапно поставил кубок и сказал:

— Если хочешь, отправляйся в Кэйтнард.

Ее губы раскрылись в изумлении.

— Правда? Навестить Руда? И корабль…

Тут Дуак хлопнул ладонью по столу так, что загремели кубки.

— Нет.

Она воззрилась на него в изумлении, и он сжал пальцы. Чуть сузившимися глазами он глянул на Мэтома.

— Он уже просил меня туда съездить, но я отказался. Руд нужен ему здесь.

— Руд? Я не понимаю…

Мэтом неожиданно отстранился от окна, раздраженно взмахнув рукавом:

— Вы двое галдите прямо как целый совет. И оба сразу. Мне нужно, чтобы Руд прервал ненадолго занятия и приехал в Ануйн. А уговорить его сделать это проще всего кому-нибудь из вас двоих.

— Так сам ему об этом и скажи, — упрямо произнес Дуак. Под королевским взглядом он притих и сел, ухватившись за подлокотники, как если бы от них он пополнял запасы своего терпения. — Может быть, ты все-таки объяснишь так, чтобы я понял? Руд только что получил Красную Степень, и если там останется, то получит Черную куда более молодым, нежели любой из ныне живущих Мастеров. Он сделал немалые успехи и заслуживает гораздо большего.

— В мире куда больше загадок, чем в книгах, укрытых за стенами училища в Кэйтнарде.

— Да. Я не обучался искусству загадок, но мне сдается, что и ты не сумеешь с ходу разгадать любую из них. Так чего же ты от него хочешь? Чтобы он наудачу, точно князь Хеда, отправился к горе Эрленстар?

— Нет. Он нужен мне здесь.

— Зачем, во имя Хела? Ты собрался умереть или что-то еще?

— Дуак, — прошелестела Рэдерле, но брат упорно ждал ответа короля. Затем Дуак поднялся — Мэтом продолжал хранить молчание — и, прежде чем захлопнуть за собой дверь, рявкнул, да так, что, казалось, загромыхали камни:

— Клянусь костями Мадир, хотел бы я заглянуть в торфяное болото, которое ты называешь разумом!

Рэдерле вздохнула. Она взглянула на Мэтома, который и в своем богатом одеянии казался непроницаемо-черным, словно проклятие волшебника под лучами солнца.

— Я готова возненавидеть весну. Я не требую, чтобы ты объяснил мне все на свете, но почему я не могу навестить Мару Крэг, пока Кин Крэг здесь, на совете?

— Кто был Танет Росс и почему он играл на арфе без струн?

С мгновение она стояла, силясь выудить разгадку из полузабытых часов состязаний в хитрости. Затем повернулась и, прежде чем еще раз хлопнула дверь, снова услышала голос отца:

— И держись подальше от Хела.

Рэдерле нашла Дуака в библиотеке, тот глядел в окно. Она встала рядом, опершись о подоконник и глядя вниз на город, который плавно сбегал по склону и рассыпался у гавани. Туда с утренним приливом входили торговые корабли, их цветные паруса никли на мачтах, точно усталые вздохи. Рэдерле увидела белые с зеленым паруса кораблей Данана Исига, привозивших всевозможные диковинные вещи с горы Исиг; и в ней пробудилась надежда, что из северного королевства пришли вести куда более ценные, чем корабельный груз. Рядом с ней шевельнулся Дуак: покой древней библиотеки с запахами кожи, воска и железа старых щитов вернул ему самообладание. Он тихо сказал:

— Он самый упрямый, своевольный и невыносимый человек в Трех Уделах Ана.

— Знаю.

— Что-то творится в его голове: что-то клокочет за его взглядом, точно недоброе колдовское зелье… Меня это тревожит. Ибо если бы дело дошло до выбора между шагом в бездонный колодец вместе с ним и прогулкой по яблоневым садам с Владетелями Ана в лучшую его пору, я бы закрыл глаза и шагнул. Но что он думает?

— Не знаю. — Она уткнула подбородок в ладони. — Не знаю, но почему-то он хочет, чтобы все мы сейчас были дома. Я его не понимаю. Я спросила, почему мне нельзя уехать, а вместо ответа услышала: «Почему Танет Росс играл на арфе без струн?»

— Кто? — Дуак взглянул на сестру. — Как могло… А почему он играл на арфе без струн?

— По той же причине, по которой он ходил пятясь и брил голову вместо бороды. Без всяких причин, не считая того, что не было никакой причины. Он был печальным человеком и умер пятясь.

— О…

— Он шел пятясь без всякой причины и упал в реку. Никто никогда его больше не видел, но предполагалось, что он умер, так как не было причин…

— Хватит, — кротко запротестовал Дуак. — Ну ты и горазда плести.

Она улыбнулась:

— Вот видишь, чего тебя лишили, ибо тебе не предназначен брак со Мастером Загадок. — Тут ее улыбка угасла; она склонила голову и принялась исследовать трещину в старой штукатурке. — Я чувствую, как если бы ждала, что некое чудо явится с севера, вырвавшись с вешними водами из-под власти зимы… Затем я вспоминаю сына земледельца, который, бывало, подносил раковины к моим ушам, так что я слышала голос моря, и, Дуак, тут-то я и начинаю за него бояться. Он так давно исчез. Целый год от него не приходило ни весточки, и никто в Обитаемом Мире не слышал даже обрывка песенки, сыгранной арфистом Высшего. Разумеется, Высший ни за что не стал бы так долго удерживать Моргона вдали от его земель. Думаю, с ними что-то случилось на Исигском перевале.

Дуак попытался утешить ее:

— Насколько известно, землеправление ни к кому от Моргона не перешло. — Но Рэдерле лишь беспокойно вздрогнула.

— Но тогда где он? Мог хотя бы послать вести на Хед. Торговцы говорят, что всякий раз, когда они заходят в Тол, Тристан и Элиард там, у причала, ждут новостей, надеются. Ведь даже из Исига, где чего только с ним ни случалось, ему удавалось писать. Еще говорят, у него на руках шрамы, точно следы рогов тура, и он научился превращаться в деревья…

Дуак взглянул на свои руки, как будто ожидал, что увидит на них белые полумесяцы шрамов.

— Я знаю… Проще всего было бы отправиться к горе Эрленстар и вопросить Высшего, где он. Сейчас весна. Перевал должен быть открыт. Элиард мог бы туда податься.

— И покинуть Хед? Он земленаследник Моргона, его никто не отпустит.

— Возможно. Но говорят, что упрямство жителей Хеда велико, как носы ведьм. Ему бы удалось… — Внезапно он перегнулся через подоконник и повернул голову в сторону далекой двойной колонны всадников, скакавших лугами. — А вот и они. При полном параде.

— Кто это?

— Не могу… голубое. Голубое с черным у свиты. Значит, это Кип Крэг. И похоже, он повстречал кого-то в зеленом…

— Людей из Хела.

— Нет. Зеленое с кремовым. И свита очень маленькая.

Рэдерле вздохнула:

— Мап Хвиллион.

Когда брат ушел, она осталась у окна, следя, как всадники рассеиваются среди ореховых садов, мельтеша в кружеве нагих черных ветвей. Они вновь появились близ старой городской стены, чтобы въехать в город по главной дороге, которая извивалась и петляла через рынок меж высоких старых домов и лавочек, окна которых походили на вылупленные глаза и были полны любопытствующих. Ко времени, когда всадники скрылись в городских воротах, девушка приняла решение.

Три дня спустя она сидела подле свинарки владетеля Хела под дубом, плетя сеть из травы. День был безмятежен, повсюду раздавалось фырканье и брюзжанье огромного хелского свиного стада, бродившего среди перепутанных корней и теней дубравы. Свинарка, которую никто и никогда не затруднялся называть по имени, в раздумье курила трубку. Это была высокая костлявая раздражительная тетка с длинными спутанными седыми волосами и темно-серыми глазами. Она ухаживала за свиньями с незапамятных времен. Насколько им удалось определить, они с Рэдерле приходились друг другу родней через колдунью Мадир. Великий дар свинарки касался ее занятия и питомцев; с людьми она была резка и застенчива, но прекрасная пылкая Кионе унаследовала от Мадир тягу к свиньям и подружилась с этой неразговорчивой свинаркой. Впрочем, даже Кионе не открылось то, что познала Рэдерле: мудрость, которую свинарка также унаследовала от Мадир.

Рэдерле подобрала новый тугой пучок травы и пустила его змейкой туда-сюда по небольшому квадратику основы.

— У меня правильно выходит?

Свинарка прикоснулась к плотному плетению и кивнула.

— Хоть воду носи, — сказала она своим ровным грубым голосом. — Ну, так я думаю, у короля Эна в Ануйне был свинопас, который понравился бы Мадир.

— А я думала, ей понравился бы Эн.

Лицо свинарки выразило изумление.

— После того, как он выстроил башню, чтобы ее поймать? Ты мне об этом рассказывала. Кроме того, он был женат. — Она отмахнулась от дыма своей трубки. — Не думаю.

— Ни один из королей, о которых я слышала, не женился на Мадир, — скривившись, сказала Рэдерле. — И все же каким-то образом ее кровь смешалась с королевской. Погоди-ка: она прожила почти двести лет, и, полагаю, при семи королях; вероятно, можно отбросить Фенела: он был слишком занят войной и чуть не позабыл обзавестись наследником, ну его, ублюдка. Не знаю даже, держал ли он свиней. Возможно, — добавила она, пораженная, — что ты потомок ребенка Мадир и одного из королей.

Свинарка сдержанно заквохтала:

— О, сомневаюсь. Это я-то, босоногая? Мадир любила свинопасов не меньше, чем королей.

— Это правда. — Рэдерле закончила возиться с очередной травинкой и рассеянно и хмуро оглядывала свое творение. — Возможно также, что Эн привязался к Мадир после того, как понял, что она не враг ему. Но это, пожалуй, сомнительно, поскольку именно через него кровь Илона попала в королевский род. Эн был просто в ярости.

— Илон?

— Ты должна знать эту повесть.

Свинарка покачала головой:

— Имя мне знакомо, но никто и никогда не рассказывал мне эту повесть.

— Ладно. — Рэдерле села спиной к стволу, и солнце замерцало у нее в глазах. Башмаки ее были сброшены, волосы распущены, маленький паучок в удивлении стал взбираться по одной из прядей. Она смахнула его, не заметив. — Это первая загадка, которую я выучила. Наследник земель Эна не был его родным сыном, а был сыном некоего неведомого морского владыки, который лег в постель Эна под видом самого короля. Девять месяцев спустя жена Эна родила Илона, кожа которого была как морская пена, а глаза зелены, точно водоросли. Тогда Эн в гневе выстроил башню у моря для этого морского дитяти и приказал, чтобы того никогда из башни не выпускали. Однажды ночью через пятнадцать лет Илон услыхал доносящуюся из моря необычную музыку арфы, и столь велика была его любовь к ней и желание найти ее источник, что он руками сломал оконную решетку, прыгнул в море и пропал. Десять лет спустя Эн умер, и, к изумлению прочих его сыновей, землеправление перешло к Илону. Он правил достаточно долго лишь для того, чтобы жениться и породить сына, который оказался столь же смугл и практичен, сколь Эн, а затем Илон сам удалился в башню, которую выстроил для него Эн, и прыгнул навстречу смерти из окна на скалы. — Она коснулась крохотной сети и поправила угол. — Это печальная повесть. — Тень заблудилась в ее глазах, рассеянных и смущенных, как если бы она стала что-то припоминать, но не могла вспомнить как следует. — Так или иначе, но лик Илона является раз или два в столетие, а порой — и его неистовство, но никогда — его ужасная мука, ибо никто, соприродный ему, с тех пор не наследовал землеправление. И это — к счастью.

— Что правда, то правда. — Свинарка взглянула на трубку у себя в руке; та перестала дымиться, пока ее хозяйка слушала. Свинарка рассеянно постучала трубкой о древесный корень. Рэдерле между тем наблюдала, как огромная черная свинья топает через полянку впереди, чтобы, тяжко дыша, развалиться в тени.

— Срок у Дие уже почти подошел.

Свинарка кивнула.

— Малыши все будут черненькие, как горшочки, ведь их отец — Темный Полдень.

Рэдерле отыскала взглядом роющегося в прошлогодней листве борова-отца, здоровенного потомка Полуденного Хегдиса. — Может, она и говорящего принесет.

— Может. Я все еще надеюсь. Но, наверное, волшебство ушло из их крови, и они теперь рождаются молчаливыми.

— Неплохо было бы, если бы некоторые анские владетели родились молчаливыми.

Брови свинарки шевельнулись, выражая внезапное понимание.

— А, началось!

— Что?

Свинарка оробела и отстранилась:

— Весенний совет. Не мое это дело, но не думаю, что ты ехала сюда верхом три дня лишь затем, чтобы установить, двоюродные мы с тобой или четвероюродные.

Рэдерле улыбнулась:

— Нет. Я сбежала из дому.

— Ты… Отец знает, где ты?

— Я предполагаю, что он знает все обо всем. — Она потянулась за новым стебельком. Странная осторожная тень вновь появилась у нее на лице; неожиданно она подняла глаза и встретилась с глазами свинарки. С мгновение серый взгляд в упор казался взглядом кого-то чужого — любопытствующим, оценивающим, таящим тот же вопрос, который она едва ли облекла в слова. Затем голова свинарки склонилась, она потянулась, чтобы подобрать желудь из развилки двух корней, и метнула его черной свинье.

Рэдерле негромко сказала:

— Илон…

— В нем причина того, что у тебя так хорошо выходят все пустячки, которым я тебя учу. В нем и в Мадир. И в твоем отце с его башкой.

— Может быть. Но… — Она отбросила от себя эту мысль и опять откинулась назад, вдыхая мирный воздух. — Мой отец способен увидеть тень в кургане, но мне не нравится, что у него рот, точно у моллюска. Лучше держаться подальше от этого дома. Зимой в нем было так тихо, что представлялось, как любые слова, которые мы произносим, тут же замерзают в воздухе. Казалось, зима никогда не кончится…

— Скверная была зима. Владетелю пришлось посылать за припасами в Аум, да еще и платить вдвойне, так как в Ауме тоже не шибко уродился хлеб. И стадо наше поубавилось; один из самых здоровенных боровов, Алойл…

— Алойл?

Свинарка вдруг слегка забеспокоилась.

— Ну да, Руд как-то упомянул о нем, и я подумала… Мне понравилось это имя.

— Ты назвала борова в честь волшебника?

— Он был волшебником? Я не… Руд не говорил. В любом случае он умер, как я о нем ни заботилась, а ведь сам владетель приходил и собственными руками помогал.

Лицо Рэдерле немного смягчилось.

— Да. Это то, чем Райт хорош.

— Это у него в крови. Он был очень огорчен из-за… из-за Алойла. — Она бросила взгляд на рукоделье собеседницы. — Может быть, тебе захочется сделать это чуть пошире, но понадобится оставить краешек, чтобы держать, когда будешь бросать.

Рэдерле уставилась на свою сеточку, мысленно представила, как та растет, а затем вновь уменьшается. Она снова потянулась за травой, и рука, едва коснувшись земли, ощутила ровный топот коней. Девушка вздрогнула и бросила взгляд в сторону деревьев.

— Кто это? Райт еще не уехал в Ануйн?

— Нет, он еще здесь. А ты не?.. — Она умолкла, видя, что Рэдерле поднимается, коротко выругавшись, — и тут владетель Хела и вся его свита выехали на поляну, распугав свиней.

Райт остановил своего скакуна перед носом у Рэдерле; вскоре подтянулись и его люди в бледно-зеленом с черным, удивленные неожиданной остановкой. Владетель воззрился на Рэдерле, его золотые брови тут же сложились в знак неодобрения, рот приоткрылся; Рэдерле заметила:

— Ты можешь опоздать на совет.

— Мне надо было подождать Элийу. Почему, во имя Хела, ты бегаешь в одних чулках среди моих свиней? Где твоя свита? Где…

— Элийу! — крикнула Рэдерле русобородому незнакомцу, который уже спешивался; счастливая улыбка, чуть только девушка побежала, чтобы его обнять, сделала его лицо опять знакомым.

— Ты получила флейту, которую я тебе послал? — спросил он, как только она повисла у него на плечах; смеясь, она кивнула.

— Так это ты ее послал? Ты сам ее смастерил? Она такая красивая, что я даже испугалась.

— Я хотел порадовать тебя и увидеть, но не…

— Я и не узнала тебя с этой бородой. Ты три года пропадал в Исиге. Тебе уже вот-вот пора… — Внезапно она остановилась, ее объятия стали крепче. — Элийу, ты принес какие-нибудь вести о князе Хедском?

— Прости, — ласково отвечал он. — Но его никто не видел. Я плыл от Краала вниз по реке на торговом судне; по пути оно раз пять останавливалось, и я потерял счет, сколько раз меня об этом спрашивали. Впрочем, есть кое-что, о чем я должен сообщить твоему отцу. — Он улыбнулся, прикоснувшись к ее лицу. — Ты всегда такая красивая. Как сам Ан. Но что ты делаешь одна среди свиней Райта?

— Я пришла побеседовать с его свинаркой. Она весьма мудрая и примечательная женщина.

— Она? — Элийу покосился на свинарку, которая глядела себе под ноги.

Райт мрачно заметил:

— Я думал, ты уже выросла и образумилась. Что за безрассудство — ехать сюда одной из Ануйна. Поразительно, как только твой отец… А он-то хоть знает, где ты?

— Вероятно, он об этом догадывается.

— Ты хочешь сказать…

— О Райт, если я веду себя как дурочка, это мое дело.

— Да ты взгляни на себя! У тебя такие волосы, что в них могли бы гнездиться птицы!

Ее рука невольно приподнялась, чтобы поправить волосы, затем упала.

— Это, — ледяным тоном сказала она, — тоже мое дело.

— Ты роняешь свое достоинство, приятельствуя с моей свинаркой, точно… точно…

— Ну, Райт, мы же с ней родственницы. Насколько мне известно, у нее столько же прав при ануйнском дворе, сколько и у меня.

— Я не знал, что вы в родстве, — с любопытством сказал Элийу. — А как это?

— Через Мадир. Она была бойкой женщиной.

Райт протяжно вобрал носом воздух.

— Тебе, — нудно произнес он, — пора замуж. — Он резко дернул поводья, поворачивая своего скакуна; вид его прямой грозной спины и суровая посадка вызвали у Рэдерле тревогу и стеснение. И тут же ей на плечо легла рука Элийу.

— Не огорчайся, — приветливо сказал он. — Хочешь поехать с нами? Я бы с удовольствием послушал, как ты играешь на той флейте.

— Отлично. — Ее плечи поникли. — Отлично. Если ты готов слушать. Но сперва скажи мне, что за вести ты привез от самого Исига, чтобы сообщить моему отцу?

— О! — В его голосе она внезапно расслышала благоговение. — Они касаются князя… Звездоносца.

Рэдерле проглотила комок. Можно было подумать, что даже свиньи расслышали это имя, их мощное фырканье сменилось затишьем. Свинарка подняла глаза.

— Ну так что?

— Мне кое-что рассказал Бере, внук Данана. Ты наверняка слышала повесть о Моргоне — о ночи, когда он достал меч из исигского тайника, о ночи, когда убил этим мечом трех Меняющих Обличья и спас себя и Бере. Мы с Бере одно время вместе работали, и он спросил у меня, кто такие были Властелины Земли. Я рассказал ему все, что знаю, и спросил, почему это его занимает. И тогда он объяснил мне, что слышал, как Моргон рассказывает Данану и Дету, что в Пещере Потерянных, куда кроме Ирта никто и никогда не входил, Моргон отыскал меч со звездами и меч этот вручили ему мертвые дети Властелинов Земли.

Свинарка выронила трубку. Неясным и скорым движением она поднялась, ошеломив Рэдерле. Отрешенность соскользнула с ее лица, словно маска, обнаружив силу и скорбь — свидетелей знания, не предполагаемого обычно в свинопасах. Она испустила вздох и крикнула: «Что?!»

Ее крик был подобен трескучей вспышке молнии в ясном небе. Рэдерле, тщетно зажимая уши руками, слышала, как этот крик пропал в пронзительном ржании перепуганных лошадей, вставших на дыбы, и возгласах сбившихся с дыхания мужчин, пытающихся совладать со скакунами. Затем раздался звук, не менее неожиданный и жуткий, чем крик свинарки: отчаянный и яростный протестующий вопль всего хелского свиного поголовья.

Рэдерле открыла глаза. Свинарка исчезла, как если бы ее сдуло с земли собственным криком. Громадное неповоротливое свиное стадо, визжа от боли и удивления, вставало на ноги, вслепую куда-то поворачивало, вздымалось, точно мощный вал; паника, точно рябь по воде, распространилась до самого дальнего его края, отсюда едва заметного. Рэдерле видела, как, закрыв глаза, вертятся колесом могучие боровы, как лес ощетинившихся спин поглощает маленьких поросят; как свиноматки, которым вот-вот предстоит опороситься, качаются из стороны в сторону. Лошади, напуганные внезапным шумом и натиском свиней, перестали слушаться всадников. Одна из них наступила на маленькую свинку, и вопль ужаса, испущенный обоими животными, разнесся по поляне, точно зов боевой трубы. Били копыта, звенели и хрипели голоса; стадо, девять сотен лет бывшее гордостью Хела, хлынуло вперед, увлекая с собой беспомощных коней и всадников. Рэдерле, вовремя отыскавшая неподобающее ее сану укрытие высоко на старом дубе, видела, как Райт тщетно пытается развернуть своего скакуна и добраться до ее дерева. Но его унесло с остальными. Заходившийся от смеха Элийу мчался в хвосте. Стадо схлынуло с поляны и пропало за дальними деревьями. Хотя шум понемногу стихал, у Рэдерле разыгралась головная боль. Оседлав толстый сук, она думала о том, что свиньи, чего доброго, добегут с Владетелем Хела и до самого Ануйна и ввалятся в Зал Совета. И смеялась до слез.

2

Три дня спустя, прискакав в сумерках, усталая, на отцовский двор, она обнаружила, что кое-кто из свиней и впрямь здесь. Внутренняя сторона стен была украшена знаменами всех прибывших владетелей; под знаменем Хела, поникшим в вечернем воздухе, сидело в загончике семь измученных боровов. Ее опять разобрал смех, и пришлось остановиться, но веселья у нее поубавилось при мысли, что сейчас ей придется предстать перед Мэтомом. Когда конюх подбежал, чтобы принять ее лошадь, она поразилась, отчего в доме, где должно быть столько народу, такая тишина.

Она взошла по ступеням в открытые двери зала. Среди длинных верениц пустых столов и стульев обнаружилось только три человека: Элийу, Дуак и сам король. Они обернулись на ее шаги, и она не без колебаний спросила:

— А где все?

— Там, — сжато ответил король. — Ищут тебя.

— Весь твой совет?

— Весь мой совет. Они выехали пять дней назад. Вероятно, они рассеялись, как свиньи Райта, по всем Трем Уделам Ана. Самого Райта в последний раз видели, когда он пытался собрать своих свиней в Ауме. — Голос отца звучал брюзгливо, но гнева в его глазах не было, только скрытность, как если бы он думал о чем-то совершенно другом. — Тебе не приходило в голову, что о тебе будут беспокоиться?

— Если бы ты спросил меня, — пробубнил Дуак в свой кубок, — то мне это показалось скорее выездом на охоту, нежели на поиски; каждый жаждал обойти других и принести домой драгоценную добычу. — Что-то в его лице подсказало Рэдерле, что они с Мэтомом опять спорили. Дуак приподнял голову. — Ты выпустил их, словно открыл большую клетку с птицами. А ведь можешь куда крепче держать в руках своих приближенных. В жизни не видел, чтобы совет превращался в такой базар, а тебе это явно было нужно. Но зачем?

Рэдерле присела рядом с Элийу, который предложил ей кубок вина и одарил улыбкой. Мэтом стоял, в ответ на слова Дуака он не по-королевски нетерпеливо махнул рукой.

— А тебе не приходило в голову, что я могу беспокоиться?

— Тебя не удивило, когда ты услышал, что она удрала. Ты не велел мне ехать ее искать, верно? Нет. Для тебя куда важнее послать меня в Кэйтнард. Ну а ты бы сам тем временем что делал?

— Дуак! — огрызнулся Мэтом, выйдя из себя, и Дуак заерзал на стуле. Король перевел суровый взгляд на Рэдерле.

— А тебе я велел держаться подальше от Хела. Поистине поразительно, что ты сделала со свиньями Райта и моим советом.

— Прости, но я говорила тебе, что мне нужно куда-нибудь выбраться из этого дома.

— Настолько нужно, что ты могла сломя голову помчаться в Хел, а затем обратно, и без всякой свиты?

— Да.

Она услышала его вздох.

— Как я могу добиться покорности от подданных, если даже с домашними не справляюсь? — Вопрос был пустой: когда он хотел, он добивался послушания и от подданных, и от домочадцев.

Дуак сказал устало, уклончиво и терпеливо:

— Если ты хотя бы один раз в жизни попытаешься что-нибудь объяснить, это все изменит. Даже я буду послушен. Попытайся объяснить мне простыми словами, почему ты считаешь, что я должен во что бы то ни стало привезти домой Руда. Просто объясни. И я тотчас поеду за ним.

— Вы все еще об этом спорите? — поразилась Рэдерле. Она с любопытством поглядела на отца. — Зачем тебе надо, чтобы Дуак привез Руда? Почему ты хотел, чтобы я держалась подальше от Хела, хотя знаешь, что на землях Райта я в полной безопасности, как у нас в саду.

— Либо, — раздраженно проговорил Мэтом, — ты, Дуак, привезешь Руда, либо я пошлю за ним корабль и просто передам ему свой приказ. Как ты думаешь, что ему больше поправится?

— Но почему?..

— Пусть он сам поломает голову. Его учили разгадывать загадки, работенка как раз для него.

Дуак сложил руки и плотно их сжал.

— Отлично, — натянуто сказал он. — Отлично. Но я-то не Мастер Загадок и люблю, чтобы мне все растолковывали. И если ты не разжуешь мне как следует, для чего тебе нужно, чтобы мой брат, который станет моим земленаследником, прибыл домой, я скорее позволю призракам хелской конницы пересечь этот порог, чем повезу Руда в Ануйн.

Холодный прилив чистого гнева к лицу Мэтома не на шутку испугал Рэдерле. Дуак не утратил решимости, но сестра заметила, что и он сглотнул комок. Затем он разнял руки и ухватился за край стола. Он прошептал:

— Ты покидаешь Ан.

В тишине Рэдерле услышала далекие и слабые пререкания морских чаек. Она ощутила, как тяжелые слова, не дававшие ей покоя после этой долгой зимы, отступили и растаяли. На миг это вызвало у нее слезы, и, когда она поглядела на Мэтома, тот расплылся перед ней темным пятном.

— Ты отправляешься к горе Эрленстар. Чтобы вопросить о князе Хедском. Прошу тебя, возьми меня с собой.

— Нет, — но голос мрачной тени прозвучал мягко. Голова Элийу медленно двигалась из стороны в сторону. Он выдохнул:

— Мэтом, это немыслимо. Любой, кто хотя бы наполовину в своем уме, должен понимать…

— Что задуманное им, — вмешался Дуак, — едва ли просто путешествие к горе Эрленстар и обратно. — Он вскочил, его стул отлетел и стукнулся о камни. — Это так?

— Дуак, во времена, когда самый воздух подобен уху, я не намерен выбалтывать свои замыслы всему свету.

— Я не весь свет. Я твой земленаследник. Ты ни разу ничему не удивился. Ни когда Моргон победил в игре Певена, ни даже вестям Элийу о пробуждении детей Властелинов Земли. У тебя все рассчитано, как у сидящего за шахматами, но я не уверен, что даже ты в точности знаешь, против кого начал игру. Если бы все, чего ты хотел, — это посетить гору Эрленстар, ты не посылал бы за Рудом. Ты не знаешь, куда отправляешься, верно? Или что найдешь. Или когда вернешься. А ты знал, что, если бы Владетели из Трех Уделов были тут и все это слышали, поднялось бы такое, что обрушился бы этот каменный свод. И ты оставишь меня, чтобы я выпутывался, ты готов пожертвовать миром в своей стране ради того, что является делом Хеда и Высшего, а тебя не касается.

— Высшего. — Суровые и неприятные нотки в голосе короля сделали это имя почти незнакомым. — Народ Моргона едва знает мир за пределами Хеда, и если бы не один случай, я бы задался вопросом: а знает ли Высший, что Моргон существует?

— Это не твоя забота! Ты ответствен перед Высшим как землеправитель Ана, и если ты позволишь распасться Трем Уделам…

— Нет нужды напоминать мне о моем долге!

— Неужели ты можешь тайно замышлять бросить Ан, чтобы податься неведомо куда, и так со мной говорить?

— Возможно ли, чтобы ты доверился мне, поняв: я взвесил два бремени и нашел одно более тяжелым, нежели краткая смута в Ане.

— Краткая смута! — выдохнул Дуак. — Если ты покинешь Ан слишком надолго и станешь блуждать слишком далеко от него, страна будет низринута в хаос. Если ты станешь стоять на своем, то, что ты связал в Трех Уделах, развяжется, и тогда мертвые короли Хела и Аума осадят Ануйн, и сам Певен вступит в этот зал, разыскивая свою корону. Ты это увидишь, если вернешься. А если сгинешь, как Моргон, то по истечении долгого и томительного срока страна окажется в водовороте ужаса.

— Такое возможно, — согласился Мэтом. — До сих пор за всю долгую историю Ана у него не было более опасного врага, чем он сам.

— Что может оказаться для страны хуже, чем подобный хаос? — Дуак возвысил голос, пытаясь в гневе и отчаянии сломить непреклонность короля. — Как ты мог даже подумать о том, чтобы допустить такое? Ты не имеешь права! А если тебе все равно, ты не обладаешь больше землеправлением.

Элийу подался вперед и схватил Дуака за плечо. Рэдерле вскочила, пытаясь найти слова, которые бы всех примирили. Тут она заметила незнакомца, вступившего в зал и внезапно остановившегося при выкрике Дуака. Он был молод и одет просто: в грубую шерсть. Он с изумлением оглядывал великолепный зал, затем ненадолго задержал взгляд на Рэдерле, явно не видя ее. От пронзительной и немой печали в его глазах у нее замерло сердце. Она шагнула к нему, чувствуя себя так, словно безвозвратно покидает предсказуемый мир. В ее лице появилось нечто такое, что прекратило ссору. Мэтом обернулся. Незнакомец смущенно замялся и прочистил горло.

— Я… Мое имя Мастер Кеннон. Я возделываю земли князя Хедского. У меня вести для короля Ана от… от князя Хедского.

— Я Мэтом Анский.

Рэдерле сделала еще один шаг вперед.

— А я Рэдерле, — прошептала она. Что-то, словно пойманная птица, трепетало у нее в горле. — А Моргон… Кто теперь князь Хеда?

Мэтом издал какой-то звук. Мастер Кеннон молча глядел на нее с мгновение. Затем очень робко сказал:

— Элиард.

В неправдоподобном молчании упало, словно камень, одно-единственное слово, оброненное королем:

— Как?

— Никто… Никто в точности не знает… — Он умолк и проглотил комок. — Все, что известно Элиарду, — это что Моргона не стало пять дней назад. Мы не знаем, как и где это случилось, знаем только, что при весьма ужасных и загадочных обстоятельствах. Все это известно Элиарду, так как весь минувший год Моргон снился ему, и при этом было чувство… как если бы некая безымянная сила отягощала разум Моргона. И тот не мог… явно не мог освободиться. Он даже не знал в самом конце, кто он. Мы сочли, что не стоит гадать, что это за сила. Пять дней назад землеправление перешло к Элиарду. Первым делом мы вспомнили причину, по которой Моргон покинул Хед, и мы… Элиард решил… — Опять молчание; его усталое лицо слегка зарделось. Он с неуверенностью обратился к Рэдерле: — Не знаю, пожелаешь ли ты посетить Хед. Ты бы… Тебя бы встретили с распростертыми объятиями. Но мы сочли, что тебе следует сказать. Я уже был однажды в Кэйтнарде, вот и вызвался ехать.

— Понятно. — Она попыталась унять дрожь в голосе. — Скажи ему… Скажи ему, что я приеду. Я охотно приеду.

Его голова склонилась.

— Благодарю тебя за ответ.

— Год, — прошептал Дуак. — Вы знали, что с ним происходит. Знали. Почему вы никому не говорили? Почему вы не дали нам знать раньше?

Ладони Мастера Кеннона сжались в кулаки. Он с усилием сказал:

— А это мы… Это мы сами у себя теперь спрашиваем. Мы… Мы просто все надеялись и надеялись. Никто с Хеда никогда не просил помощи на стороне.

— Было какое-нибудь послание от Высшего? — спросил Элийу.

— Нет. Никакого. Но без сомнения, арфист Высшего рано или поздно объявится, чтобы выразить скорбь Высшего о смерти… — Он запнулся, пытаясь справиться с горечью своих слов. — Простите. Мы не можем… Не можем даже похоронить его на родине. За пределами Хеда я бестолков, как овца. Выйдя из этого дома, я едва ли разберусь, куда направиться, чтобы воротиться домой. Так что мне надо у вас спросить: а что, за пределами Хеда подобное случается с землеправителями так часто, что Высшему хоть бы хны?

Дуак шевельнулся, но Мэтом заговорил первым.

— Никогда, — решительно ответил он.

Кеннон, влекомый чем-то, тлеющим в глазах короля, шагнул в его сторону и вопросил срывающимся голосом:

— Тогда в чем дело? Кто убил его? И где, если Высшему все равно, мы сможем найти ответ?

Король Ана выглядел так, как будто проглотил крик, который мог бы выбить в зале окна. Он сурово произнес:

— Клянусь костями непобежденных королей Ана, что, даже если мне придется спуститься за ответом в обитель мертвых, я его найду.

Дуак уронил лицо в ладонь.

— Свершилось. — Затем он завопил, видя, как таращится на него в изумлении островитянин: — И если ты будешь бродить, точно коробейник, по обитаемому миру и тьма, что сгубила Моргона, выхватит тебя из времени и пространства, не вздумай тревожить меня во сне, ибо я не стану тебя искать!

— Тогда пригляди за моей страной, — кротко сказал Мэтом. — Дуак, есть в Обитаемом Мире нечто, что разъединяет умы землеправителей, что беспокойно вздымается под землей — и в его движении больше ненависти, чем даже в костях мертвецов Хела. И когда оно наконец восстанет, не будет ни одной былинки в этой стране, которой оно бы не коснулось.

Он исчез так быстро, что Дуак вздрогнул. Наследник стоял, глядя туда, где только что был Мэтом, улетучившийся, точно язык темного пламени на ветру. Ошеломленный Кеннон пробормотал:

— Простите, простите, я и не думал…

— Это не твоя вина, — приободрил его Элийу. В лице его не было ни кровинки. Он положил руку на запястье Рэдерле. Она глядела сквозь него. Элийу обратился к Дуаку: — Я останусь в Хеле. И сделаю что могу.

Дуак провел руками по лицу и по волосам.

— Благодарю тебя. — Повернулся к Кеннону. — Можешь ему верить. Он узнает, кто сгубил Моргона и почему, и расскажет вам об этом, даже если ему придется для этого выбраться из могилы. Он дал клятву, и теперь она связывает его и за пределами жизни.

Кеннон содрогнулся:

— На Хеде все куда проще. Если что-то мертво, оно умирает.

— О, если бы так было и в Ане.

Рэдерле, не сводившая взгляда с темного неба за окнами, внезапно коснулась плеча брата.

— Дуак…

Несомая переменчивым ветром, старая ворона развернулась над садом, а затем, хлопая крыльями, полетела над крышами Ануйна к северу. Дуак следил за ней взглядом, словно был не в силах оторваться от ее умышленно неторопливого полета. Затем устало произнес:

— Надеюсь, он не допустит, чтобы его подстрелили и сварили на обед.

Кеннон с испугом посмотрел на него. Рэдерле, наблюдая, как черные крылья сминают иссиня-серые сумерки, заметила:

— Кто-то должен поехать в Кэйтнард сказать Руду. Поеду я. — После чего зажала рот руками и принялась оплакивать ученика в белом одеянии начинающего, который когда-то приложил раковину к ее уху, чтобы она послушала шум моря.

Они доплыли до Кэйтнарда за четыре дня. Море, зеленое и белое как память Илона, внесло судно ее отца в гавань вместе с пышным облаком пены и Рэдерле с радостью сошла на берег как только они бросили якорь. Она стояла, наблюдая за матросами, выгружавшими с соседнего корабля мешки, овечьи шкуры и шерсть. Чуть дальше с корабля, отделанного оранжевым и золотым, выводили мохноногих лошадей и выносили позолоченные сундуки. Наконец, привели ее лошадь, и Бри Корбетт, корабельщик ее отца, раздавая приказы команде, спустился по трапу, чтобы сопровождать Рэдерле в училище. Он бросил холодный как устрица взгляд на моряка, глазевшего на Рэдерле из-под мешка с зерном, и рот того немедленно захлопнулся. Бри Корбетт взял поводья лошадей и они медленно двинулись сквозь запруженный народом док.

— Бьюсь об заклад, это Джосс Мерле из Остерланда, — заметил он, указывая Рэдерле на низкий с широким корпусом корабль с парусами цвета сосен. — До самого гика загружен мехами. Как его не закрутило волчком в этой кадушке, уму непостижимо. А вот Холстер Талл, по другую сторону от оранжевого корабля. Прошу прощения, госпожа. Для человека, который был когда-то торговцем, очутиться весной в Кэйтнарде — это все равно что спуститься в винный погреб твоего отца с пустым кубком. Не знаешь, куда глядеть.

Рэдерле слабо улыбнулась, лицо повиновалось с трудом, и она поняла, как давно этого с ней не случалось.

— Я не прочь о них послушать, — вежливо сказала она, так как знала, что ее молчание в минувшие дни тревожило корабельщика. Перед ними у сходен оранжевого с золотым корабля щебетала стайка молодых женщин. Их нарядные длинные платья, поблескивая, развернулись на ветру. Они оживленно указывали друг дружке то туда, то сюда, их лица сияли от возбуждения, а голоса звенели. Улыбка Рэдерле стала щедрее.

— Этот оранжевый корабль, он чей?

Корабельщик приоткрыл рот и тут же, нахмурившись, закрыл.

— Никогда раньше его не видел. Но готов поклясться… Нет, быть такого не может.

— Чего?

— Стражи Моргол. Она так редко покидает Херун.

— Стражи? Где они?

— Да вот эти молодые женщины. Хороши, как цветочки. Но покажи любой из них палец и пролетишь над водой полдороги к Хеду. — Он тут же смутился и прочистил горло. — Прошу прощения.

— И о воронах тоже лучше не болтай.

— Не буду. — Он медленно покачал головой. — Ворона. А ведь я бы сам доставил его, если бы потребовалось, по морю и вверх по Осе до горы Эрленстар.

Она обошла ненадежное сооружение из винных бочонков. Внезапно ее глаза скользнули по лицу Бри.

— Это правда? Ты бы довел отцовский корабль до самых верховьев Осе?

— Да нет же. Нет на свете корабля, который смог бы одолеть перевал со всеми его стремнинами и водопадами. Но я бы попытался его отвезти, попроси он меня.

— Как далеко мог бы он доплыть на этом корабле?

— До Краала морем, затем вверх по реке Зимней до ее слияния с Осе и Исига. Но это довольно медленное путешествие: вверх по реке, особенно весной, когда снега тают и талые воды устремляются к морю. И киль понадобился бы покороче, чем на корабле твоего отца.

— О…

— Она широка и спокойна, эта Зимняя, — на первый взгляд. Но может так сдвинуться за год, что иногда готов поклясться, будто это какая-то другая река. Она вроде твоего папаши — никогда наверняка не знаешь, что выкинет. — Он густо покраснел, но она лишь кивнула, любуясь лесом весело покачивающихся мачт.

— Хитро.

Когда они добрались до улицы, то оседлали коней и поскакали через суматошный город дорогой, вившейся над белыми пляжами, к древнему училищу. Там на траве расположилось несколько учеников. Они читали, подперев подбородки кулаками; никто из них не удостоил гостей взглядом, пока Бри каким-то особенным образом не постучал в дверь. Ученик в красном раздраженно открыл им и довольно резко спросил, в чем дело.

— Мы пришли повидать Руда из Ана.

— На вашем месте я бы поискал его в таверне. Наверняка он в «Пропащем Матросе», что у верфи, или в «Королевской Устрице»… — Тут он увидел Рэдерле, высившуюся в седле позади корабельщика, и шагнул к ней.

— А, Рэдерле. Прости. Не хочешь зайти и подождать?

Тут она вспомнила имя худощавого рыжего загадочника.

— Тес. Я тебя помню. Ты учил меня свистеть.

Его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Да, я был в синем, как Не-Совсем-Новичок. А ты… Ты… Вот что, — добавил он, покосившись на корабельщика. — В библиотеке Мастеров пусто, если вам угодно подождать.

— Нет, спасибо, — сказала она. — Я знаю, где «Пропащий Матрос». Но где «Королевская Устрица»?

— На улице Резчиков. Помнишь, там был кабак «Глаз Морской Ведьмы»? Это он.

— Во имя Хела, — рявкнул Бри. — Да ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Откуда ей знать, как зовется и где стоит всякий трактир в каждом городе Обитаемого Мира?

— Знаю, — сказала Рэдерле, слегка заикнувшись. — Всякий раз, когда я сюда приезжаю, Руд сидит, уткнув нос либо в книжку, либо в кубок. Я надеялась, что на этот раз — в книжку. — Она умолкла, беспокойно комкая в руке поводья. — А он… Вы здесь уже слышали новости с Хеда?

— Да. — Его голова наклонилась; он тихо повторил: — Да. Торговец привез новости вчера вечером. В училище все вверх тормашками. Я с вечера не видел Руда — всю ночь суетился с Мастерами. — Рэдерле вздохнула, и тут его голова приподнялась. — Я бы вам помог искать, но должен ехать в порт, чтобы сопровождать в училище Моргол.

— Все в порядке. Мы его найдем.

— Я его найду, — подчеркнул Бри Корбетт. — Умоляю, госпожа, кэйтнардские таверны не место для тебя. Она развернула коня.

— Когда твой отец летает по свету в вороньем обличье, начинаешь поневоле пренебрегать приличиями. Кроме того, я знаю любимые места моего братца.

Они заглядывали повсюду, но безуспешно. К моменту, когда они опросили народ в дюжине кабаков, их сопровождала орава жаждущих посодействовать учащихся, которые знали Руда и с поразительным усердием и добросовестностью прочесывали каждую таверну. Наблюдая в окно, как они заглядывают под столы, Рэдерле в изумлении пробормотала:

— И как он находит время заниматься?

Бри Корбетт снял шапку и обмахнул ею взопревшее лицо.

— Не знаю. Дозволь проводить тебя обратно на корабль.

— Нет.

— Ты устала. И наверняка голодна. А твой папаша сам примется ставить за меня паруса, если услышит о таком. Я найду Руда и доставлю прямиком на корабль.

— Я хочу сама его найти. Мне надо с ним поговорить.

Учащиеся вывалились на улицу без добычи. Один из них крикнул:

— Есть еще «Отрада Сердцу» на улице Рыбного Рынка! Пойдем-ка туда.

— Улица Рыбного Рынка?

— Да, в южном углу гавани. А ты бы, — задумчиво добавил он, — подождала нас здесь.

— Я с вами, — сказала она.

Улица под жарким взором послеполуденного солнца буквально колыхалась от запаха рыбы, лежащей с остекленелыми глазами в каплях влаги на рыночных прилавках. Бри еле слышно простонал. Рэдерле, подумав о путешествии, которое они совершили от располагающих к мирному созерцанию стен училища через лабиринт Кэйтнарда на самую шумную в городе улицу, захламленную рыбьими головами и хребтами, полную фыркающих кошек, вполголоса прыснула.

— Трактир «Отрада Сердцу».

— Ну и ну, — тяжко вздохнул Бри Корбетт, когда учащиеся исчезли внутри. Он почти утратил дар речи. Трактирчик был маленький, обшарпанный, задняя часть его осела от ветхости. За грязными окнами творилось нечто бурное и красочное. Корабельщик положил руку на шею скакуна Рэдерле и покосился на девушку.

— Хватит. Я везу тебя обратно.

Ее усталый взгляд остановился на потертом каменном пороге трактира.

— Не знаю даже, где еще смотреть. На пляжах, что ли? И все-таки я хочу сама его найти. Иногда лишь одно хуже, чем когда точно знаешь, что думает Руд, — это когда вообще не знаешь, что он думает.

— Я найду его. Клянусь. А ты… — Внезапно дверь трактира открылась, и Бри повернул голову. Один из учеников, который им помогал, стремительно низвергся на булыжники под носом у коня Корбетта. Затем, пошатываясь, поднялся и выдохнул:

— Он тут.

— Мой брат? — воскликнула Рэдерле.

— Он самый. — Юноша облизал кончиком языка рассеченную губу и добавил: — Вы только полюбуйтесь. Кошмарики. — Он пошире распахнул дверь и снова нырнул в бешеный водоворот синего, белого и золотого, который кипел, то отбрасываемый, то устремляющийся к пламенеющей алой сердцевине. Корабельщик с тоской уставился на невиданное зрелище. Рэдерле уронила лицо в ладони. Затем через силу соскользнула с лошади. Одеяние Полдороги-к-Мастерству без его обладателя внутри, пролетев у нее над головой, шлепнулось на золотую гладь лужи среди булыжников. Рэдерле шагнула к двери, протест корабельщика утонул в кабацком шуме. Руд в своем ослепительном разодранном одеянии время от времени выныривал из колышущейся мешанины тел.

Лицо у него было суровое и сосредоточенное, несмотря на разбитую скулу, как будто он спокойно занимался, а не раздавал ловкие удары в трактирной потасовке. Она, как зачарованная, глядела на ощипанного безголового гуся, который рассек воздух над самой макушкой брата и шмякнулся о стену. Затем окликнула брата, но он не услышал. Одно его колено упиралось в поясницу какого-то ученика, одновременно он стряхивал со своего локтя другого парня — маленького, жилистого, одетого в белое, — пока тот наконец не полетел на взбешенного трактирщика. Какой-то силач в золотом с безжалостной физиономией схватил Руда сзади за шею и запястье, вежливо промолвив: «Господин мой, не угодно ли остановиться, пока я не пересчитал твои кости?» Руд, слегка заморгав от боли, внезапно качнулся; силач выпустил его и медленно сел на мокрый пол, скорчившись и тяжело дыша. Последовало общее нападение сплоченного отряда учащихся, которые пришли с Рэдерле. Она снова потеряла из виду брата; вдруг он возник рядом с ней, грозно дыша, поглощенный схваткой с мускулистым рыбаком, на вид могучим и неодолимым, как Большой Белый Бык из Аума. Кулак Руда, заехавший рыбаку под ребра, едва ли того обеспокоил. Рэдерле терпела, пока рыбак не собрал одной лапищей горловину Рудова одеяния, а другую не сложил в кулак и не отвел. И тогда сестра занесла над верзилой винную флягу — где она ее только умудрилась подхватить? — и обрушила на бычью башку. Бугай выпустил Руда, плюхнулся на пол и заморгал, весь в вине и осколках. Рэдерле в смятении вытаращилась на него. Затем поглядела на Руда, который уставился на нее саму.

Как только он притих, тишина распространилась по всему заведению, разве что по углам еще шли мелкие свирепые драчки. От изумления Руд прямо на глазах у нее трезвел. Расплывшиеся, опьяненные боем лица оборачивались к ней по всему залу; трактирщик, ухвативший двоих за головы и собиравшийся стукнуть их друг о дружку, пялился на дочь короля Ана, разинув рот, и очень походил на рыбину с прилавков. Она уронила горлышко фляги; тоненькое звяканье растворилось в густой тишине. Рэдерле бросило в жар, и она сказала окаменелому Руду:

— Прости. Я не собиралась встревать. Но я ищу тебя по всему Кэйтнарду, и мне не хотелось, чтобы он тебя покалечил, прежде чем я успею с тобой поговорить.

Наконец, к ее облегчению, брат шевельнулся. Он обернулся, потерял было равновесие, восстановил его и сказал трактирщику:

— Пошли счет моему отцу.

Руд вышел на крылечко с каким-то дребезжанием — наверное, это стучали его зубы, — дотянулся до коня сестры и приник к нему, прижавшись лицом к чепраку, прежде чем что-то сказать. Вскоре он поднял голову и заморгал.

— Так ты и вправду здесь? А я-то решил: ну и набрался же я. Во имя Хела, зачем ты торчишь среди этих рыбьих костей?

— А как ты сам считаешь, во имя Хела? — спросила она. В ее голосе, измученном и тихом, выплеснулись наконец все ее горе, смятение и страх. — Ты мне нужен.

Он выпрямился, обхватил рукой ее плечи, прижал к себе и сказал корабельщику, который спрятал лицо в ладони и тряс головой:

— Спасибо тебе. Не пошлешь ли кого-нибудь забрать мои вещи из училища?

Голова Бри Корбетта поднялась.

— Все вещи, господин?

— Все. Каждое мертвое слово и высохшее винное пятно в спальне. Все.

Он отвел Рэдерле в приличную гостиницу в центре города. Сидя перед ней с флягой вина, он молча следил, как она пьет, его руки были сомкнуты на собственном нетронутом кубке. Наконец он тихо сказал:

— Я не верю в его смерть.

— Тогда во что же ты веришь? Что он просто лишился разума и утратил землеправление? Хорошее утешение. Из-за этого ты и разносил тот трактиришко?

Руд переместился на стуле и опустил глаза.

— Нет.

Он подался вперед, тронул рукой ее запястье и пальцы, готовые расплавить блестящий кубок, обмяк и упал грудью на стол. Она прошептала:

— Руд, этот ужас не выходит у меня из головы. Пока я ждала, пока все мы ждали, спокойные и уверенные, что он у Высшего, он был один и кто-то ощипывал его разум, как ты мог бы ощипывать лепестки нераскрывшегося цветка. А Высший и пальцем не пошевелил.

— Знаю. Один торговец принес вчера вести в училище. Мастеров точно оглушило. Моргон разворошил такое змеиное гнездо загадок — и вдруг так некстати погиб, не разгадав ни одной. Это переложило все заботы на их плечи. Ведь Училище существует, чтобы отвечать на то, на что можно ответить. Мастера уперлись в стену, которую сами воздвигли. Эта загадка буквально смертоносна, и они погрузились в размышления: а насколько же все-таки для них важна истина? — Он отпил глоток вина и снова взглянул на сестру.

— И знаешь, что случилось?

— Что?

— Восемь Мастеров и девять Подмастерьев проспорили всю ночь о том, кто двинется в путь к горе Эрленстар поговорить с Высшим. Каждый хотел взять это на себя.

Она коснулась разорванного рукава его одеяния.

— Ты тоже Подмастерье.

— Нет. Я сказал вчера Мастеру Тэлу, что ухожу. Затем я… Затем я пошел на пляж и сидел там всю ночь, ничего не делая, даже не думая. Наконец я вернулся в Кэйтнард и заглянул в этот трактиришко, чтобы чего-нибудь поесть. И пока… пока я ел, мне вспомнился спор, который был у нас с Моргоном, прежде чем он ушел: насчет жребия, к которому он равнодушен, насчет жизни, не соответствующей его меркам, когда все, чего он хочет, — это варить пиво и читать книги. Вот он пошел и встретил свой жребий в некоем глухом уголке Обитаемого Мира, влекомый зовом, безумный, как Певен. И вот я решил разнести этот трактиришко. В щепки. А затем пойти и разгадать загадки, которые не смог разгадать он.

Она кивнула: сдержанно, ничему не удивляясь.

— Думаю, ты мог бы. Есть еще одна новость, которую я должна тебе сообщить.

Он снова коснулся своего кубка и настороженно спросил:

— Какая?

— Наш отец покинул страну. Пять дней назад. Как раз с этой целью. Он… — Она вздрогнула, так как его руки резко ударили по столешнице, из-за чего торговец за соседним столом подавился пивом.

— Покинул Ан? И надолго?

— Он не… Он поклялся древними королями, что узнает, что погубило Моргона. Такие дела. Руд, не кричи.

Он удержался от выкрика и на минуту покорился бессловесности.

— Старая ворона…

— Да. Он оставил в Ануйне Дуака, чтобы тот дал объяснения владетелям. Вообще-то он собирался послать за тобой, чтобы ты помогал Дуаку, но отказывался растолковать почему, и Дуак разозлился, что отец хочет, чтобы ты бросил учебу.

— И Дуак послал тебя, чтобы ты привезла меня домой?

Она покачала головой:

— Он даже не хотел, чтобы я тебе говорила. Он поклялся, что не пошлет за тобой, пока призраки Хела не переступят наш порог в Ануйне.

— Правда? — с брезгливым недоумением произнес Руд. — Он начинает вести себя столь же нелепо, сколь и отец. Он хочет, чтобы я торчал в Кэйтнарде, добиваясь степени, которая стала мало что значить, в то время как он попытается поддерживать порядок среди живых и мертвых в Ане. Уж я бы предпочел отправиться домой и поиграть в загадки с усопшими королями.

— Так ты согласен?

— На что?

— Вернуться домой. Это более скромная просьба, чем пойти к горе Эрленстар, но ты нужен Дуаку. И наш отец…

— Весьма смышленая и ловкая старая ворона… — Он сидел, хмурый и молчаливый, царапая ногтем большого пальца дно кубка. Наконец откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Согласен. Я не могу свалить все на одного Дуака. По крайней мере, я буду рядом, чтобы подсказывать ему, кто из мертвых королей кто, если на большее не сгожусь. На горе Эрленстар я не мог бы совершить ничего, чего не совершил бы отец, и у него бы, пожалуй, вышло лучше. Я отдал бы Черную Степень Мастерства, чтобы взглянуть на мир его глазами. Но если он попадет в беду, не обещаю, что не стану его искать.

— Хорошо. Потому что Дуак как раз это и пообещал.

У него скривился рот.

— Похоже, у Дуака лопнуло терпение. Не могу сказать, что я его осуждаю.

— Руд… Ты помнишь, чтобы отец когда-нибудь был не прав?

— Сто раз.

— Нет. Не раздражен, раздосадован, обеспокоен, непонятен и озлоблен. Просто не прав.

— А что?

Она слегка передернула плечами.

— Когда он услышал о Моргоне… Помню, это был первый раз в моей жизни, когда я увидела его изумленным. Он…

— О чем ты думаешь? — Брат резко подался вперед. — О его обете, по которому следовало выдать тебя за Моргона?

— Да. Я всегда задумывалась, а не могло ли это быть предвидением. Я думала: может, поэтому он так изумился.

Она услышала, как брат сглатывает; его глаза, сосредоточенные и непроницаемые, напомнили ей о Мэтоме.

— Не знаю. Надо подумать. Если это так…

— Значит, Моргон жив.

— Но где он? Что с ним? И почему, во имя корней Мироздания, Высший не поможет ему? Вот величайшая из загадок: Эрленстар окутан безмолвием.

— Если отец туда попадет, безмолвие будет нарушено. — Она устало покачала головой. — Не знаю. Не знаю, на что и надеяться. Если он жив, можешь ли ты себе представить, каким чужим он должен быть даже для себя самого? И наверняка… Наверняка он ломает голову, почему никто из нас, тех, кто его любит, не попытался помочь.

Он открыл было рот, но уже готовый ответ, казалось, увял на кончике языка. Он закрыл ладонями глаза.

— Да. Я устал. Если он жив…

— Отец найдет его. Ты сказал, что не против помочь Дуаку.

— Не против. Но… Ладно. — Он опустил руки и устремил взгляд на вино. Затем медленно отодвинул стул. — Пошли-ка отсюда. Мне нужно собрать книги.

Она двинулась за ним следом на солнечную шумную улицу. С мгновение казалось, что улица плывет мимо нее, словно дивное и непостижимое многоцветное полотнище; она остановилась и заморгала. Руд тронул ее руку. И тогда она поняла, что чуть не нарушила небольшое изысканнее шествие. Его возглавляла женщина. Высокая и прекрасная, она сидела на черном скакуне, ее темные волосы, хитро сплетенные и украшенные самоцветами, лежали на голове, словно корона, свободная легкая зеленая накидка из неведомой ткани струилась, словно туман по ветру. Шесть молодых женщин, которых Рэдерле уже видела на пристани, по две следовали за ней, их одеяния, чепраки и поводья их коней — богатых ярких цветов, их копья — ясеневые, инкрустированные серебром. У одной из них, ехавшей за самой Моргол, были такие же черные волосы и такое же утонченное, с благородными чертами лицо. За стражами шли восемь мужчин. Они несли два сундука, расписанных и окованных медью и золотом. За ними следовали восемь юношей из училища; они ехали, выстроившись в соответствии со своими степенями и цветом одеяний: алый, золотой, синий и белый. Женщина, ехавшая через толпу с такой же безмятежностью, с какой скакала бы лугами, поравнявшись с гостиницей, вдруг бросила взгляд в их сторону. Краткая встреча с ее загадочными золотыми глазами вызвала у Рэдерле внезапный всплеск: что-то в глубине ее отозвалось на великую силу.

Руд прошептал едва дыша:

— Моргол Херунская…

Когда процессия ушла вперед, он так быстро сорвался с места, схватив сестру за руку и потащив, что она едва не потеряла равновесие. Она негодующе закричала: «Руд!», а он бежал, чтобы догнать шествие, волоча Рэдерле мимо изумленных зрителей, и при этом кричал сам.

— Тес! Тес! — И наконец, не выпуская раскрасневшуюся и раздраженную Рэдерле, он нагнал ученика в красном. Тот уставился на него.

— Что с тобой? Стукнулся мордой о пустую винную бутылку? Да?

— Тес, позволь мне занять твое место. Пожалуйста. — Он ухватился за поводья, но Тес тут же их вырвал.

— Прекрати. Ты хочешь, чтобы мы сбились с шага? Руд, никак ты пьян?

— Нет. Клянусь. Я трезв, как никогда. Она принесла книги Иффа; ты еще успеешь ими налюбоваться, но я нынче вечером еду домой…

— Что-что?

— Я должен уехать. Прошу тебя.

— Руд, — в отчаянии сказал Тес, — я бы согласился, но ты хоть понимаешь, какой у тебя вид?

— Давай переоденемся. Тес, ну будь добр, будь добр…

Тес вздохнул. Он резко придержал коня, вызвав путаницу среди ехавших сзади, спешился и принялся суетливо расстегивать одеяние. Руд через голову сорвал свое и поспешно натянул на себя Тесово, в то время как ехавшие сзади делали язвительные замечания касательно степени его трезвости. Он вскочил на коня Теса и наклонился за Рэдерле.

— Руд, моя коняшка…

— Тес ее пригонит. Тес, гнедой конь там, у гостиницы, на чепраке — инициалы. Давай. — Она поставила ногу ему на ступню, прочно державшуюся в стремени, он поспешно поднял и усадил ее в седло перед собой, понукая коня, так что тот пошел рысью и догнал вторую, уже удалявшуюся, вереницу учеников. Оглянувшись, Руд крикнул:

— Спасибо, Тес!

Булыжники были грубыми, и ее подбрасывало в седле; Рэдерле, стиснув зубы, воздерживалась от замечаний, пока Руд не подвел нескольких отставших из-за него всадников к невозмутимо двигавшейся процессии. Тогда, полуобернувшись, она спросила:

— Ты хотя бы понимаешь, как нелепо это должно выглядеть?

— А ты хотя бы знаешь, что нам предстоит увидеть? Как открывают книги, принадлежавшие волшебнику Иффу. Моргол дарит их училищу. Несколько недель Мастера ни о чем другом не говорили. Кроме того, она всегда вызывала у меня любопытство. Говорят, что все сведения в конечном счете проходят через дом Моргол и что ее любит арфист Высшего.

— Дет? — Она с любопытством сосредоточилась на этой мысли. — Тогда хотелось бы знать, известно ли ей, где он. Другим-то, кажется, нет.

— Если кому-то и известно, то ей.

Рэдерле хранила молчание, вспоминая странное озарение, которое испытала, встретившись глазами с Моргол, и то, насколько это ее потрясло. Мало-помалу шумные, полные народу улицы остались позади; дорога расширилась, поднимаясь к высокой скале и потемневшему от времени и непогоды зданию училища. Моргол, оглянувшись на шествие, задала более медленный шаг для подъема, чтобы не выбились из сил носильщики с сундуками. Дорога описала петлю над самым океаном, и Рэдерле увидела Хед, частично затуманенный иссиня-серой весенней бурей. Внезапно, как никогда прежде, ее поразила мысль: а что же таится в сердце этого простого маленького острова, если его жизнь и его история привели к явлению Звездоносца. А затем ей на миг показалось, будто сквозь дожди и туманы она четко видит край, где загорелый дотемна мускулистый юноша, схожий с крепким дубом, шагает через двор от амбара к дому и его золотистая шевелюра мокра от дождя.

Внезапно она шевельнулась, бормоча вполголоса. Руд коснулся ее рукой, чтобы успокоить:

— В чем дело?

— Ни в чем. Руд, я не знаю…

— Что?

— Да ничего.

Одна из стражей отделилась от своих и поехала к ним против движения процессии. Поравнявшись с ними, она опять развернула коня одним плавным движением, казалось, сразу непроизвольным и отработанным. Держась рядом с ними, девушка сказала учтиво и заинтересованно:

— Моргол, которой ученики уже были представлены у пристани, желает знать, кто присоединился к сопровождающим ее вместо Теса.

— Я Руд из Ана, — сказал Руд. — А это моя сестра Рэдерле. И я… точнее, был до вчерашнего вечера Подмастерьем в училище.

— Спасибо. — Она помедлила немного, глядя на Рэдерле; нечто юное, крайне изумленное прорвалось сквозь таинственную тьму в ее глазах. И внезапно она добавила: — Я Лиралутуйн. Дочь Моргол.

И легким галопом поскакала к голове шествия. Руд, не сводя глаз с высокой гибкой всадницы, вполголоса присвистнул.

— Хотел бы я знать, не нужны ли Моргол сопровождающие до Херуна.

— Но ты ведь едешь в Ануйн.

— Я могу поехать в Ануйн через Херун…

— Моргол, — сказала Лира, опять подъехав к ним, — была бы не против с тобой побеседовать.

Руд выехал из колонны и последовал за Лирой вверх по обочине. Рэдерле, наполовину сидя в седле, наполовину повиснув в воздухе, вцепившись одной рукой в брата, а другой в гриву коня, чтобы не свалиться, чувствовала себя несколько странно. Но лицо Моргол озарила улыбка, казалось, она весьма рада их видеть.

— Так вы дети Мэтома, — сказала она. — Я всегда желала познакомиться с вашим отцом. Вы довольно лихо присоединились к моему эскорту, и уж чего я вовсе не ожидала, так это увидеть в нем вторую красавицу Ана.

— Я прибыла в Кэйтнард, чтобы сообщить Руду кое-какие новости, — просто сказала Рэдерле.

Улыбка Моргол угасла. Она кивнула.

— Понятно. Мы узнали это лишь сегодня утром, когда причалили. Вышло довольно неожиданно. — Она взглянула на Руда. — Лира сказала мне, что ты больше не Подмастерье в училище. Ты утратил веру в Искусство Загадки?

— Нет. Лишь терпение. — Его голос прозвучал хрипло; Рэдерле, глядя на него, впервые в жизни заметила, что он покраснел.

Моргол доброжелательно сказала:

— Да. Я тоже. Я привезла семь книг Иффа и двадцать других, которые в течение столетий собирали в библиотеке Города Кругов, чтобы передать их училищу, и новости, которые, подобно новостям с Хеда, заставят шевелиться даже пыль в библиотеке Мастеров.

— Семь, — ахнул Руд. — И ты открыла семь книг Иффа?

— Нет. Только две. В день, когда мы отбывали в Кэйтнард, волшебник сам открыл остальные пять.

Руд дернул поводья. Рэдерле швырнуло на него. Чтобы не врезаться в коня Руда, стражи сзади нарушили строй; носильщики с сундуками поспешно остановились, а ученики, оказавшиеся невнимательными, налетели друг на дружку, шумно ругаясь. Моргол придержала коня.

— Ифф жив? — Казалось, Руд и не заметил случившегося.

— Да. Он скрывался среди моих стражей. Он был при дворе в Херуне то в одном, то в другом обличье в течение семи столетий. Ибо, как он сказал, это было в прежние дни место, славившееся ученостью. Он сказал… — Она запнулась, а когда заговорила вновь, они уловили в ее голосе необычное для нее изумление. — Он сказал, что был ученым, который помог мне открыть две книги. Потом ученый умер, и он сделался моим сокольничим, а затем — стражем. Но он не сам выбирал, кем стать. Он принял свой истинный облик в день, когда, как сказали, умер Моргон.

— Кто его освободил? — прошептал Руд.

— Он не знает.

Рэдерле приложила ладони ко рту: внезапно она увидела вместо лица Моргол старое, ширококостное лицо хелской свинарки и след великой и ужасной тьмы в ее глазах.

— Руд, — прошептала она. — Свинарка Райта. Когда она услышала вести о Звездоносце, которые Элийу принес с Исига, она завопила, да так, что хелские свиньи рассеялись, точно семена чертополоха. А затем исчезла. Она назвала… Одного борова она назвала Алойлом.

И услышала, как брат втянул носом воздух.

— Нун?

— Может быть, их освободил Высший.

— Высший… — Что-то в голосе Моргол, как она ни была задумчива, напомнило Рэдерле Мэтома. — Не знаю, с чего бы ему вздумалось помогать чародеям, а не Звездоносцу, но уверена: если все так, у него есть на то причины. — Она оглянулась на дорогу, увидела, что строй восстановился, и опять пустила коня шагом. Они почти достигли на вершины; у конца дороги показались ровные затененные лужайки с позолотой прошлогодней дубовой листвы.

Взглянув на Моргол, Руд произнес с необычной для него неуверенностью:

— Ты позволишь кое о чем тебя спросить?

— Конечно, Руд.

— Ты знаешь, где сейчас арфист Высшего?

С минуту Моргол не отвечала, не сводя глаз с массивного, сложенного из грубого камня здания, окна и двери которого пестрели многоцветьем: всюду толпились учащиеся, желавшие видеть ее приезд. Затем она взглянула на свои руки.

— Нет, от него не было ни слова.

Чтобы встретить Моргол, вышли Мастера, сумрачные, точно вороны, одетые в красное и золотое. Сундуки были внесены в библиотеку. Там Мастера любовно осмотрели книги, с удивлением слушая рассказ Моргол о том, как она открыла первые две. Рэдерле взглянула на одну, водруженную на специально приготовленную широкую подставку.

Черные письмена выглядели скупыми и суровыми, но, перевернув страницу, Рэдерле неожиданно обнаружила на полях изящные и точные рисунки полевых цветов. Это вновь пробудило воспоминание о свинарке, которая курила трубку, уперев босую ногу в дубовые корни, и девушка улыбнулась в глубокой задумчивости. Вдруг ее взгляд остановился на неподвижной фигуре Лиры. Та стояла у дверей в привычной стойке: спина прямая, стопы чуть врозь — словно ей поручили нести здесь охрану. Но ее глаза были будто подернуты дымкой, она ничего не видела.

В библиотеке воцарилось безмолвие: Моргол рассказывала Мастерам о возвращении волшебника Иффа. Она попросила Рэдерле повторить рассказ о свинарке, и Рэдерле выполнила просьбу, пересказав также поразительные вести, которые принес с Исига Элийу. Их еще не слыхал никто, даже Моргол, и они вызвали взрыв чувств у присутствующих. Доброжелательные голоса задавали ей вопросы, на которые она не могла ответить; они спрашивали друг друга, но и сами не находили ответа. Затем вновь заговорила Моргол. Рэдерле не слышала ее слов — только молчание, которое Мастер Мастеру передавал как нечто осязаемое.

— Мастер Ом, — взял слово утонченный и хрупкий Мастер, которого звали Тэл, — был с нами постоянно до минувшей весны, когда он на год отбыл в Лунголд для мирных занятий и созерцания. Он мог отправиться куда пожелает; и выбрал древний город волшебников. Его письма к нам приносили торговцы из Лунголда. — Он остановился, не сводя с лица Моргол своих бесстрастных опытных глаз. — Эл, ты известна и пользуешься уважением в нашем училище как человек осведомленный и честный, если у тебя есть какие-то сомнения, изложи их без колебаний.

— Честность училища в лице Мастера Ома, которого вы вряд ли когда-либо увидите вновь в этих стенах, — вот в чем я не уверена, Мастер Тэл, — тихо произнесла Моргол. — И я сомневаюсь в осведомленности каждого из нас, включая меня саму. Незадолго до моего отъезда из Херуна меня посетил король Остерланда, явившийся скромно и незаметно. Он хотел знать, есть ли у меня вести о Моргоне с Хеда. И сказал, что дошел до Исига, но до горы Эрленстар не добрался, ибо туманы и бури на перевале разыгрались не на шутку. Даже для тура. Будучи у меня, он сообщил кое-что, укрепившее мои подозрения, которые впервые возникли во время моего последнего приезда сюда. Он сообщил мне, что последнее слово, которое произнес чародей Сут, когда умирал на руках у Моргона, было «Ом». Ом. Гистеслухлом. Основатель Лунголда. Испуская последний вздох, Сут обвинял его. — Она умолкла, ее глаза перемещались с одного неподвижного лица на другое. — Я спросила Хара, не обращался ли он со своим вопросом в Училище. Он рассмеялся и заявил, что Мастера Знания неспособны распознать ни Звездоносца, ни Основателя Лунголда.

Она опять умолкла. Однако не раздалось ни возражений, ни оправданий тех, кто ее слушал. Она слегка наклонила голову:

— Мастер Ом в Лунголде с начала весны. Арфиста Высшего не видели с тех же пор, и, как утверждают повсеместно, сам Высший молчит столько же времени. Смерть князя Хедского освободила волшебников от силы, которая тяготела над ними. Я предполагаю, что чародеев освободил Основатель Лунголда, поскольку, убив Звездоносца, он больше не испытывал страха перед их могуществом или возможным вмешательством. Я также предполагаю, что, если училище по-прежнему хочет оправдывать свое существование, ему следует постичь суть этой невозможной головоломки.

Звук, похожий на вздох, пронесся по библиотеке; то был ветер с моря, ударивший о стену, словно пташка, желавшая вырваться на свободу. Лира резко повернулась; дверь захлопнулась за ее спиной. Глаза Моргол устремились на дверь, затем снова на Мастеров, которые опять заговорили приглушенными торопливыми голосами. Они начали собираться вокруг Моргол. Упираясь ладонями в один из столов, Руд стоял, склонившись над книгой, в его лице не было ни кровинки, плечи напряглись, и Рэдерле догадывалась, что он ничего в этой книге не видит. Она шагнула к нему, затем повернула, пробралась мимо Мастеров к двери и вышла. В коридоре она миновала толпу учащихся, с жадным любопытством ожидавших, когда им, наконец, позволят взглянуть на книги; едва ли она различала их голоса. И дальше, когда шла лужайками, едва ли почувствовала, что ветер в сумерках ранней весны стал прохладным и беспокойным. Под деревом на краю скалы она увидела Лиру, стоявшую спиной к училищу. Ее плечи оцепенели, голова склонилась. Пока Рэдерле шла, копье Лиры взметнулось, его наконечник описал в воздухе сверкающий круг, устремился вниз и вошел в землю.

Услыхав шорох прошлогодней листвы, которого не скрыл шум ветра в деревьях, Лира обернулась. Рэдерле замерла. Они молча поглядели друг на друга. Затем Лира, давая выход гневу и скорби, произнесла с вызовом:

— Я бы отправилась с ним. И защитила бы его ценой своей жизни.

Взгляд Рэдерле переместился с Лиры на море внизу… далеко-далеко внизу, с полумесяцем гавани, который оно выточило, с выступом суши на севере, за которым лежали другие земли, другие гавани. Она сжала пальцы в кулаки.

— Корабль моего отца здесь, в Кэйтнарде. Я могу доплыть на нем до Краала. Я хочу попасть к горе Эрленстар. Ты поможешь мне?

Губы девушки-стража шевельнулись. Рэдерле увидела, что на ее лице на миг вспыхнули изумление и неуверенность. Затем она ухватилась за древко своего копья, выдернула его из земли и горячо кивнула: «Я с тобой».

3

Позднее в тот же вечер Лира повела стражей Моргол в Кэйтнард искать ночлег, и Рэдерле последовала за ними. Перед лошадью Руда в конюшнях училища она оставила маленький моточек из яркой золотой нити, которую вытянула из оторочки рукава. Держа в уме моточек, она оставила в нем свое имя, представила себе сперва Руда, наступающего на моточек, а затем его коня — и далее, как Руд скачет по улицам Кэйтнарда, ни о чем не думая, повторяя каждый изгиб и петлю золотой нити, пока, доскакав, не избавится от чар и не обнаружит, что корабль и морской отлив его не дождались. Она понимала, что он ее заподозрит, но ему ничего не останется, кроме как ехать в Ануйн верхом, в то время как Бри Корбетт, повинуясь приказу, поведет корабль на север.

Стражам еще ничего не сказали. Рэдерле слышала обрывки их разговоров и смех, заглушаемые унылым и неуемным гулом волн, когда скакала за ними под гору. Почти стемнело. Ветер мешал лошади продвигаться, но, как и советовала Лира, Рэдерле все же держалась на одном и том же расстоянии от стражи. Она в течение всего пути чувствовала затылком взгляд Моргол.

Ей удалось догнать стражей в тихом переулочке близ пристани. У девушек был несколько изумленный вид. Одна из них сказала: «Лира, здесь нет ничего, кроме торговых складов». Лира, не отвечая, обернулась и увидела Рэдерле. Рэдерле встретила ее краткий испытующий взгляд. Затем Лира посмотрела на стражей. Что-то в ее лице их успокоило. Ее пальцы сомкнулись и вновь расслабились на копейном древке. Она подняла подбородок.

— Сегодня вечером я отбываю с Рэдерле Анской к горе Эрленстар. Я совершаю это без дозволения Моргол. Я дезертирую. Я не сумела защитить князя острова Хед, пока он был жив. Все, что я могу сейчас, — это узнать у Высшего, кто его убил и где убийца. Мы плывем в Краал на корабле ее отца. Корабельщика еще не поставили в известность. Я не могу… Минуточку. Я не могу просить вас мне помочь. Ибо не могу думать, что вы совершите столь постыдное и позорное дело, каким было бы оставить Моргол в одиночестве, без охраны в чужом городе. Не знаю, как я сама отваживаюсь на это. Но в чем я совершенно уверена, так это в том, что нам вдвоем корабль не угнать.

Когда она договорила, воцарилось молчание, разве что где-то хлопала на ветру дверь. Лица стражей были непроницаемы. Затем одна из них, девушка со светлой шелковистой косой и приветливым загорелым личиком, гневно воскликнула:

— Лира, да в своем ли ты уме? — Затем поглядела на Рэдерле. — Да в своем ли уме вы обе?

— Да, — ответила Рэдерле. — Во всем Обитаемом Мире нет человека, который доставит нас до цели, но корабельщик, служащий у моего отца, и сам почти готов отправиться туда. Он уважает вас и, как только оценит обстановку, думаю, не будет долго спорить.

— Но что скажет Моргол? И что скажут твои близкие?

— Не знаю. Мне все равно.

Девушка без слов покачала головой:

— Лира…

— Имер, вы можете выбрать одно из трех. Можете оставить нас здесь, вернуться в училище и сообщить обо всем Моргол. Можете силой доставить нас обратно в Училище, чем значительно превысите ваши полномочия и оскорбите народ Ана, не говоря уж обо мне. А можете идти с нами.

У Моргол есть двадцать стражей, которые ждут в Хлурле, чтобы сопровождать ее обратно в Город Короны; ей требуется только вызвать их в Кэйтнард, и они тотчас явятся. Она будет в безопасности. Однако, что она скажет вам, если узнает, что вы отпустили меня одну к горе Эрленстар, я предпочла бы не услышать.

Еще одна девушка, с простецким смуглым лицом и грубоватым акцентом Херунского нагорья в голосе, веско заметила:

— Она решит, что мы все дезертировали.

— Гох, я скажу ей, что взяла ответственность на себя.

— Вряд ли ты сможешь убедить ее, что всех нас заставила сделать это. Лира, прекрати валять дурака и возвращайся в Училище, — сказала Имер.

— Нет. И только попробуй тронь меня. Ты не имеешь права применять силу к земленаследнице Херуна. — Она выдержала паузу, переводя взгляд с лица на лицо.

Кто-то вздохнул.

— Как ты думаешь, далеко ли ты уйдешь, если корабль Моргол пустится в погоню? Она тебя настигнет.

— Тогда о чем вам беспокоиться? Вы ведь знаете, что не можете отпустить меня одну к горе Эрленстар.

— Лира, мы отборные стражи Моргол. Мы не воры. Не похитители.

— Тогда возвращайтесь в училище. — Презрение в ее голосе не давало им пошевелиться. — У вас есть выбор. Возвращайтесь в Херун с Моргол. Вы не хуже любого другого знаете, кем был Звездоносец. Вы знаете, как он погиб и как весь свет тем временем занимался своим делом. Если никто не потребует у Высшего назвать чародея, который его погубил, назвать оборотней, то, думаю, однажды, и очень скоро, сотни стражей в Городе Короны будет недостаточно, чтобы защитить Моргол от страшного бедствия. Если мне придется идти к горе Эрленстар пешком, я пойду. Поможете вы мне или нет?

Они опять молчали, стоя строем перед ней, словно готовясь к битве; на их лица падала тень, и ничего нельзя было предугадать. Затем маленькая черноволосая девушка, с нежными бровями вразлет, покорно сказала:

— Ладно, если мы не можем принудить тебя остаться, может быть, корабельщик приведет тебя в чувство? Каким образом ты предполагаешь угнать корабль?

Она рассказала как. Стражи поворчали, оспаривая ее доводы, но им не хватило запала; и в конце концов их голоса поутихли. Они покорились и стояли в ожидании. Лира повернула коня.

— За мной.

Девушки в случайном порядке выстроились позади нее. Рэдерле, ехавшая рядом с Лирой, увидела в падавшем из гостиничных окон свете, что руки той, сжимающие поводья, дрожат. Мгновение Рэдерле хмурилась, скосив взгляд на собственные поводья, затем протянула руку и тронула спутницу. Та подняла темнокудрую голову и сказала:

— Теперь предстоит самое легкое — угнать корабль.

— Едва ли мы его угоним. Это корабль моего отца, а отец не в том положении, чтобы ввязываться в игру. Я не… Никто в Ане не станет судить меня, но у тебя свои понятия о чести.

— Все в порядке. Просто я семь лет прослужила в страже Моргол, и в Херуне под моим началом тридцать стражей. Это несовместимо со всем, чему меня учили, — бросать Моргол подобным образом. Это неслыханно.

— В училище она в полной безопасности.

— Знаю. Но что она подумает обо мне? — Улица кончилась, Лира придержала коня и посмотрела на королевский корабль, покачивавшийся на якоре, освещенный луной. В штурманской рубке горел свет. С палубы послышался тяжелый топот, кто-то сказал, едва дыша:

— Последние из книг Руда. Если все мы не окажемся с ними вместе на дне морском, я съем любую из них вместе с железной оковкой. А сейчас пойду-ка и пропущу кружечку, пока мы не отчалили.

Лира оглянулась; двое из стражей спешились и бесшумно двинулись за матросом, который зашагал, посвистывая, вдоль причала. Остальные последовали за Рэдерле и Лирой к корабельным сходням. Рэдерле, слышавшая только хлюпанье воды, громыханье цепи и собственные приглушенные шаги, обернулась, дабы убедиться, что они все еще тут. Они двигались сверхъестественно тихо, и ей почудилось, будто позади нее идут призраки. Одна скользнула по сходням на самый верх, чтобы следить за палубой, две другие вместе с Лирой нырнули в трюм. Рэдерле выждала несколько секунд, давая им возможность сделать свою работу внизу. Затем вошла в рубку, где Бри Корбетт обменивался с каким-то торговцем сплетнями и потчевал его вином. Он в удивлении поднял глаза.

— Надеюсь, ты приехала не одна? Руд поднял на корабль лошадей?

— Нет. Он не придет.

— Не придет? Так что же я должен делать со всем его барахлом? — Он с подозрением поглядел на Рэдерле. — Он, случайно, не отправился куда-нибудь наобум, как и папаша?

— Нет. — Она проглотила сухой комок и откашлялась. — Наобум отправляюсь кое-куда как раз я. Я иду к горе Эрленстар. Ты доставишь меня в Краал. Если нет, то, надеюсь, корабельщик Моргол окажется более сговорчивым.

— Что? — Бри Корбетт поднялся, его седые брови взлетели до самой линии волос. Торговец ухмыльнулся. — Кто-то другой поведет корабль твоего отца? Только через мой труп. Ты потеряла рассудок, малышка, подойди, присядь, и мы…

В освещенном пространстве возникла Лира с копьем в руке, словно привидение, и он запнулся. Рэдерле слышала его дыхание. Торговец прекратил ухмыляться. Лира сказала:

— Большая часть команды в трюме. Их сторожат Имер и Гох. Сперва один решил, что мы шутим, но его пригвоздили стрелой к трапу за рукав и штанину — нет, он не ранен, — а Гох вторым выстрелом выбила пробку из винного бочонка. Они просят, чтобы кто-нибудь воткнул пробку на место.

— Ведь это их запас вина на все плавание, — ахнул Бри Корбетт. — Доброе херунское вино. — Торговец было поднялся, Лира перевела на него взгляд, и он замер.

Рэдерле заметила:

— Двое стражей последовали за парнем, который покинул судно; они разыщут всех остальных из команды. Бри, ты все равно хотел к горе Эрленстар. Ты сам говорил.

— Ты тогда… Но ведь ты не придала значения моим словам!

— Скорее, ты не придал им значения. А я-то да.

— Но твой отец! Он проклянет мои зубы, если узнает, что я взял его дочь и херунскую земленаследницу в недозволенное плавание. А Моргол призовет Херун к оружию.

— Если не хочешь командовать кораблем, найдем кого-нибудь другого. В тавернах и на причалах полно ребят, которым можно заплатить, чтобы они заняли твое место. Если хочешь, мы оставим тебя где-нибудь связанным вместе с этим торговцем, дабы убедить всех в твоей полной невиновности.

— Вышвырнуть меня с моего корабля! — Голос у него сорвался.

— Послушай меня, Бри Корбетт, — спокойно сказала Рэдерле. — Я потеряла друга, которого любила, и человека, за которого вышла бы замуж. Он находится где-то между Исигским перевалом и горой Эрленстар. Не скажешь ли ты мне, для чего мне возвращаться домой? Для нового бесконечного молчания и ожидания в Ануйне? Для того, чтобы Владетели Трех Уделов пререкались из-за меня, в то время как мир с треском разваливается, точно разум Моргона? Ради Райта Хедского?

— Знаю. — Он протянул к ней руку. — Понимаю. Но ты не можешь…

— Ты говорил, что дошел бы на этом корабле до порога Высшего, если бы мой отец попросил. А приходило ли тебе в голову, что мой отец может оказаться в такой же опасности, что и Моргон? И ты хочешь, чтобы я спокойно плыла обратно в Ануйн и оставила его в беде? Если тебе даже и удастся выставить нас с этого корабля, мы найдем другие способы попасть к цели. И ты захочешь в таком случае вернуться в Ануйн и сообщить Дуаку все эти новости, пока они еще свежие? У меня есть вопросы. Я ищу ответы на них и отправляюсь к горе Эрленстар. Так ты согласен вести наш корабль или мне искать для этого кого-нибудь другого?

Бри Корбетт обрушил на стол крепко стиснутый кулак. С минуту, покрасневший и безмолвный, он не сводил глаз со столешницы. Затем его голова опять медленно поднялась; он уставился на Рэдерле так, словно она только что переступила порог и он не знает, что ей нужно.

— В Краале потребуется пересесть на другой корабль. Я тебе это говорил.

— Знаю. — Ее голос слегка дрогнул, когда она взглянула ему в глаза.

— Я смогу найти для вас в Краале подходящий. Вы позволите мне везти вас вверх по Зимней?

— Я, пожалуй… Я, пожалуй, предпочла бы тебя кому угодно другому.

— У нас недостаточно припасов на путь до Краала. Придется зайти в Кэруэддин или, может быть, в Хлурле.

— Я никогда не видела Кэруэддина.

— Это красивый город; Краал и Исиг — замечательные места. Я не видел их с тех пор… Нам понадобится больше вина. Команда у нас хорошая, лучшая, с какой я когда-либо ходил в плавание. Но ребята достаточно требовательны.

— У меня есть при себе деньги и драгоценности. Я подумала, что они мне пригодятся.

— Ты предусмотрительна. — Он протяжно вздохнул. — Ты мне кого-то напоминаешь. Кого-то очень хитрого. — Торговец нечленораздельно выразил недовольство, а глаза Бри переместились на Лиру. — Что, — почтительно спросил Бри, — вы решили делать с ним? Если его отпустить, он примется колотить в дверь училища, прежде чем мы успеем выйти из гавани.

Лира подумала.

— Можно связать его и оставить на пристани. Утром его найдут.

— Я ни слова не скажу, — заверил торговец, и Бри рассмеялся.

Рэдерле быстро вставила:

— Бри, вот и свидетель тому, что ты не отвечаешь за случившееся. Теперь с твоей честью все в порядке?

— Госпожа, либо я иду с вами потому, что полдюжины полуженщин-полудевчонок захватили мой корабль, либо потому, что достаточно безумен, чтобы добровольно везти дочь Мэтома и земленаследницу Моргол к вершине мира одних одинешенек. В любом случае не так уж много остается от моей чести. Лучше разреши мне проверить, вся ли команда на месте. Пора в дорогу.

Обнаружилось, что недостающая часть команды как раз явилась, сопровождаемая по сходням двумя стражами Моргол. При виде Бри Корбетта матросы заволновались, пытаясь что-то объяснить. Бри невозмутимо прервал их:

— Нас захватили. За это удовольствие вы получите прибавку к жалованью. Мы направляемся на север. Проверьте, кто отсутствует, и спросите остальных в трюме, не будут ли они добры подняться и приступить к своей работе. И пусть закупорят вино; в Имрисе мы купим еще. И пусть знают, что я буду не на их стороне, если кто хоть пальцем тронет стражей Моргол.

Два стража вопросительно посмотрели на Лиру, она кивнула.

— Пусть одна стоит у люка, а другая наблюдает за берегом. Нужно охранять корабль, пока он не покинет гавань. — И добавила, обращаясь к Бри Корбетту: — Я доверяю тебе. Но я тебя не знаю, и меня приучили к осторожности. Поэтому я буду за тобой следить. И помни: я провела под открытым небом больше ночей, чем могу сосчитать, и знаю, какие звезды указывают, где север.

— А я, — отозвался Бри Корбетт, — видел стражей Моргол на учениях. И ни в чем не стану вам перечить.

Появилась команда, раздосадованная и смущенная тем, что приходится приступать к своим обязанностям под бдительными взорами стражей. Последний матрос, напевая, поднялся на палубу. Он самодовольно уставился на стражей, подмигнул Лире и потянулся к Имер, которая, стоя на коленях, связывала запястья торговцу, приподнял ее подбородок и чмокнул.

Она отшвырнула его, потеряв равновесие, и торговец, сбросив с рук веревку и поднимаясь, ударил ее головой под подбородок. Она тяжело плюхнулась на палубу. Торговец, сбив по дороге с ног матроса, юркнул к сходням. Что-то, едва различимое в воздухе, слабо поблескивающее, упало перед ним, когда он бежал вниз. Он не обращал внимания на стрелу, вонзившуюся в дерево, пока не задел ее ногой. Охваченные любопытством матросы сгрудились у поручня вблизи стражей, когда те принялись стрелять. Бри Корбетт, втиснув могучие плечи между Лирой и Рэдерле, выругался.

— Пожалуй, не стоит его задевать, — задумчиво сказал он. Лира дав команду прекратить стрельбу, ничего не ответила. Раздались внезапный вскрик и всплеск; они вытянулись, перегибаясь через поручень.

— Что с ним? Он ранен? — И тут они услышали, как торговец бранится в воде; затем зашевелился швартов — это он выбирался на берег. Снова раздались его шаги — быстрые и уверенные. И новый всплеск.

— Кости Мадир, — ахнул Бри. — Да он что, ослеп? Он возвращается к нам. Не иначе как пьян. Он теперь всему свету станет рассказывать, что у меня на борту Моргол, король Ана и четырнадцать чародеев, и кто-нибудь наверняка поверит его россказням. Он что, опять к нам? — Раздался глухой стук. — Нет, упал в гребную шлюпку. — Бри посмотрел на Рэдерле, которая тихонько захихикала.

— Я и забыла, что там вода. Бедняга.

Глаза Лиры с неуверенностью скользнули к ее лицу.

— Ты что-то сделала? Что именно?

Рэдерле показала ей обтрепанный край отороченного золотом рукава.

— Да просто один пустячок с помощью моточка нитки, которому обучила меня свинарка…

Корабль наконец тронулся и заскользил, точно видение, прочь из темной гавани, оставляя позади рассеянные огоньки города и два ярких маяка, на концах замыкающих гавань черных мысов. Лира позволила стражам отдыхать, как только корабль уверенно повернул на север и западный ветер хлестнул по щекам, а сама присоединилась к Рэдерле у борта. Некоторое время они молчали; горстка огней исчезла, как только их заслонила скала, выросшая под звездами. Зубчатый ободок незнакомой земли, бежавший, словно черная нить у края неба, был единственным, что они видели. Затем Рэдерле, немного подрагивая от прохладного ночного ветра и крепко держась обеими руками за поручень, негромко сказала:

— Как раз это я и хотела сделать вот уже два года, с тех пор как он где-то здесь потерял свою корону и она угодила на морское дно. Но я бы не справилась одна. Я никогда в жизни не бывала дальше Кэйтнарда, а Обитаемый Мир кажется просто громадным. — Она умолкла, не сводя глаз с освещенной луной белой пены, то взлетавшей вихрями, то падавшей с гребней вниз. Затем просто и горестно добавила: — Жаль только, что это не вышло раньше.

Лира красивым и норовистым движением оттолкнулась от борта.

— А как кто-либо из нас мог узнать, что надо идти? Он был Звездоносцем, его вел его жребий. Тех, кому дан жребий, хранит особая сила. И он направлялся к Высшему, сопровождаемый арфистом Высшего. Откуда мы могли знать, что даже Высший не поможет ему? И не поможет даже своему арфисту?

Рэдерле взглянула на ее затененный профиль.

— Дет? Моргол думает, что он мертв?

— Она не знает… Она… Одна причина, по которой она явилась сюда, — узнать, нет ли у Мастеров каких-то сведений о том, что могло с ним случиться.

— Почему она не отправилась к горе Эрленстар?

— Я спрашивала ее. Она ответила: потому что последнего землеправителя, который ушел, чтобы встретиться с Высшим, никто с тех пор не видел и никто о нем больше не слышал.

Рэдерле хранила молчание. Что-то, но не ветер, вызвало у нее по всему телу холодную дрожь.

— Я всегда считала, что гора Эрленстар — это безопаснейшее и прекраснейшее место на свете.

— Я тоже. — И Лира обернулась, так как маленькая темноволосая девушка-страж окликнула ее по имени. — Что такое, Киа?

— Корабельщик отвел для нас королевскую каюту; он говорит, это единственная, которая достаточно велика для нас всех. Нужно выставить часовых на ночь?

Лира поглядела на Рэдерле. Было слишком темно, чтобы различить лицо Лиры, но Рэдерле чувствовала, что оно выражает вопрос. И Рэдерле медленно произнесла:

— Я доверяю ему. Но зачем вводить его в искушение повернуть назад? Вы можете сторожить всю ночь?

— Да. Посменно. — Лира опять оборотилась к Кие. — Один страж у руля, смена каждые два часа — и до зари. Я держу первую вахту.

— Я с тобой, — сказала Рэдерле.

Она провела большую часть двухчасовой смены, пытаясь обучить Лиру простым чарам, которые наложила на торговца. Они воспользовались куском бечевки, который дал им разбираемый любопытством кормчий.

Лира, мрачно поглядев на бечевку минуту-другую, бросила ее на пути матроса, который переступил ее и безмятежно двинулся дальше по своим делам.

Кормчий запротестовал:

— Ты нас всех спихнешь за борт.

Но Лира покачала головой:

— Я не могу. Я все глазею и глазею на нее, но ведь это же просто обрывок старой бечевки. В моей крови нет магии.

— Есть, — возразила Рэдерле. — Я чувствую. В Моргол.

Лира с любопытством уставилась на нее.

— А я никогда не чувствовала. Однажды я обрету ее силу взгляда. Но это чисто житейская способность, ничего общего не имеющая с волшебством. А вот этого я не понимаю.

— Гляди на нее, представляя, что это вовсе не бечевка, а тропа, петляющая, вьющаяся и запутавшаяся, которая любого, кто на нее ступит, заставит совершать все эти повороты… Увидь это. А затем помести туда свое имя.

— Как?

— Ты знаешь, что ты — это ты, а она — она; и связь между вами — это знание.

Лира снова склонилась над бечевкой. Она довольно долго молчала, Рэдерле и кормчий наблюдали за ней. Затем из рубки вышел Бри Корбетт, и Лира метнула бечевку под его сапог.

— Куда ты нас везешь, во имя Хела? — обратился он к кормчему. — Что ты уперся носом в Имрисский берег? — Он уверенно шагнул к рулю и выправил курс.

Лира со вздохом встала на ноги.

— Я — это я, а это старый моток бечевки. Только досюда я и могу добраться. А что ты еще умеешь?

— Всего лишь несколько мелочей. Сплести сеть из травы. Заставить стебель куманики казаться непроходимыми колючими зарослями, отыскать дорогу в лесах Мадир, где кажется, будто деревья передвигаются с места на место… Ерунду всякую. Я унаследовала силу от колдуньи Мадир и от одного… Его звали Илон. По какой-то причине ни один из моих братьев ничего такого не умеет. Свинарка говорила, что магия сама находит себе выход. Правда, это здорово расстраивало их, когда мы были маленькими, и я всегда могла найти дорогу из лесов Мадир, а они — нет.

— И что это за чудное королевство, ваш Ан! В Херуне совсем немного магии.

— А в Ане от нее колышется земля. Вот почему нас всех так обеспокоило, что мой отец покинул страну. Без него магия высвобождается и пробуждаются мертвецы со своими воспоминаниями.

— И что они делают? — Лира понизила голос до шепота.

— Вспоминают старые распри, былые счеты, древние битвы и стремятся их возобновить. Война между Тремя Уделами в прежние дни была жаркой; большинство древних королей и владетелей умирали в зависти и гневе.

— А Илон? Кто он был?

Рэдерле наклонилась, чтобы подобрать бечевку, и обвила се вокруг пальцев.

— Он загадка.

Тут явилась Имер сменить Лиру, и, поблагодарив ее, девушки отправились спать. Легкое покачивание корабля быстро усыпило Рэдерле. Она проснулась на рассвете, перед самым восходом солнца. Оделась и вышла на палубу. Море, ветер, долгая линия Имрисского побережья уныло серели под светлеющим небом. Туманы вдоль необозримого и пустынного восточного горизонта понемногу становились все белее под робкими солнечными лучами. Последний часовой, у которого уже затуманивались глаза, поглядел на небо и направился в каюту. Рэдерле подошла к борту, чувствуя себя сбитой с толку в бесцветном мире. Она увидела крохотную рыбачью деревушку, горсточку хибарок у костяного цвета скал, безымянное поселение на чужой земле; здешний крохотный лодочный флот тянулся от берега в открытое море. Стая чаек, серых с белым, крича, вилась над головой, затем они рассеялись и полетели на юг. Рэдерле подумала, не в Ан ли. Ее пронзили холод и ощущение бесцельности, и она задалась вопросом, а не оставила ли она свое имя вместе с тем, чем владела в Ануйне.

Кого-то рядом вырвало, и она обернулась на звук. Оторопело уставилась на незнакомое лицо, испугавшись на миг, не угнала ли она из Кэйтнарда корабль, полный оборотней. Но тут же решила, что ни один оборотень не принял бы добровольно вид такой несчастной юной девушки. Она ждала, пока девушка не вытрет рот и не сядет, скорчившись, на палубу, вся измученная и бледная. Глаза девушки закрылись. Вспомнив, как скверно приходилось на корабле Руду, Рэдерле пошла на поиски ведра с водой. Возвращаясь с черпаком, она ожидала, что видение исчезнет, но нет, оно было здесь, робкое и безобидное, похожее на узел старой одежды в углу.

Рэдерле встала на колени, и девушка подняла голову. Она приоткрыла глаза, поглядела несколько затравленно, словно подозревала, что море и корабль сговорились против нее. Ее рука дрожала, когда она принимала черпак; очень худая рука, сильная, загорелая и мозолистая, слишком крупная, пожалуй, для такого стройного тела.

— Спасибо, — прошептала девушка и закрыла глаза. — Никогда еще, ни разу в жизни мне не было так паршиво.

— Это пройдет. Кто ты? Как попала на корабль?

— Я пришла… Я пришла нынче ночью. Спряталась в одной из шлюпок под парусиной, но только… Только в конце концов пришлось оттуда вылезать. Корабль кренило в одну сторону, шлюпку — в другую. Я думала: вот-вот помру… — Она страдальчески сглотнула, открыла глаза и быстро закрыла снова. Немногочисленные веснушки резко выступали на ее скулах. Что-то в чертах этого лица, в изящной определенности лицевых костей вызвало в горле у Рэдерле внезапный спазм. Девушка, глотнув ртом ветер, продолжала: — Вчера вечером я искала, где бы переночевать, и вдруг услышала, как вы разговариваете у складов. Ну, и я просто… Просто пошла за вами следом на корабль, потому что вы отправляетесь как раз туда, куда мне надо.

— Кто ты? — прошептала Рэдерле.

— Тристан Хедская.

Рэдерле села на пятки. Краткое и мучительное воспоминание: лицо Моргона, видимое как никогда отчетливо, наложилось на лицо Тристан, и Рэдерле вновь ощутила спазм. Тристан поглядела на нее со странной задумчивостью, затем быстро отвернула лицо, поплотнее закутавшись в свой простой бесформенный плащ. Корабль накренился, она простонала и произнесла сквозь стиснутые зубы:

— Думаю, мне предстоит умереть. Я слышала, что говорила земленаследница Моргол. Ты угнала корабль; ты никому ничего не сказала. Я слышала, как ночью матросы беседовали о том, как стражи вынудили их идти на север и что… что лучше без проволочек сделать вид, будто им и самим туда хочется попасть, чем воспротивиться и стать посмешищем Обитаемого Мира. Затем они заговорили о Высшем, и голоса зазвучали тише; я не могла разобрать.

— Тристан…

— Если меня высадят на берег, я пойду пешком. Ты сама сказала, что готова идти пешком. Я слышала, как Элиард кричал во сне, когда ему снился Моргон; и я вынуждена была его будить. Однажды ночью он сказал… Однажды ночью он увидел во сне лицо Моргона и не мог… Не мог его узнать. Тогда он захотел отправиться к горе Эрленстар, но была страшная зима, самая скверная на Хеде за семьдесят лет, как сказал старый Окленд; и его убедили подождать.

— Он не смог бы одолеть перевал.

— Вот это и сказал ему Грим Окленд. Элиард все равно рвался в путь. Но Мастер Кеннон пообещал, что весной они пойдут вместе. И вот настала весна… — Ее голос умолк; с мгновение она сидела совершенно тихо, глядя на свои руки. — Настала весна, и Моргон умер. И я постоянно видела в глазах Элиарда, чем бы он ни занимался, один вопрос: «Почему?» Вот я и собралась к горе Эрленстар, чтобы выяснить это.

Рэдерле вздохнула. Солнце прорвалось наконец сквозь туманы и через перекрестье снастей обволокло палубу паутиной света. Тристан от его теплого прикосновения стала казаться не такой восковой, она даже немного выпрямилась и перестала дрожать. Она добавила:

— Ты не можешь сказать ничего, что заставило бы меня изменить решение.

— Не я, а Бри Корбетт.

— Тебя и Лиру он взял.

— Меня он знает, а спорить со стражами Моргол — дело трудное. Но он может упереться по поводу хедской земленаследницы, особенно если учесть, что ни одна душа не знает, где ты. Он может развернуть корабль и повести его прямехонько в Кэйтнард.

— Я написала Элиарду записку. Да и стражи не позволят корабельщику повернуть.

— Не в открытом море, где нам не найти никого другого, кто повел бы корабль.

Тристан со страданием поглядела на раскачивающуюся рядом шлюпку.

— Я могу опять спрятаться. Меня никто не видел.

— Нет. Подожди. — Рэдерле помолчала и подумала. — Моя каюта. Можешь посидеть там. Я принесу тебе поесть.

Тристан отвернулась.

— Вряд ли мне скоро захочется есть.

— Идти можешь?

Тристан с усилием кивнула. Рэдерле помогла ей подняться на ноги, быстро оглядев палубу, и повела ее по ступенькам в свою маленькую каюту. Она дала Тристан немного вина и, когда та упала на койку при внезапном толчке корабля, накрыла ее плащом. Гостья лежала вся обмякшая, и было почти незаметно, как она дышит, да и саму ее было почти не видно, но, закрывая дверь, Рэдерле услышала ее голос, гулкий, точно из могилы: «Спасибо…»

Лиру, закутанную в необъятный темный плащ, Рэдерле нашла на корме; Лира наблюдала, как всходит солнце, и, когда Рэдерле присоединилась к ней, приветствовала ее искренней лучезарной улыбкой.

Рэдерле сказала вполголоса, чтобы не услышал кормчий:

— У нас осложнение.

— Бри?

— Нет. Тристан Хедская.

Лира с недоверием воззрилась на собеседницу. Затем молча выслушала объяснения Рэдерле и нахмурила брови.

Бросив стремительный взгляд на каюту Рэдерле, как если бы она могла разглядеть сквозь стены неподвижный холмик на койке, Лира уверенно сказала:

— Мы не можем ее взять.

— Знаю.

— Народ Хеда уже достаточно настрадался за время отсутствия Моргона; она хедская земленаследница и должна быть… А сколько ей лет?

— Наверное, тринадцать. Она оставила дома записку. — Рэдерле потерла глаза пальцами.

— Если мы вернемся, — сказала Лира, — то, скорее всего, столкнемся нос к носу с кораблем Моргол. Но Тристан нужно доставить обратно на Хед. Ты ей это уже говорила?

— Нет. Я решила сперва подумать. Бри сказал, нам придется заходить за припасами. Можно будет поискать торговый корабль, который заберет ее.

— А она согласится?

— Сейчас она не в том состоянии, чтобы спорить. Она никогда в жизни не покидала Хед; сомневаюсь, имеет ли она понятие, где находится гора Эрленстар. Вероятно, она вообще никогда не видела гор. Но у нее… Упрямства у нее не меньше, чем у Моргона. Если нам удастся снять ее с одного корабля и перенести на другой, пока у нее морская болезнь, то она может ни о чем и не догадаться, пока не окажется у родного крыльца. Это выглядело бы бессердечным, но если она… Если что-нибудь случится с ней по пути к горе Эрленстар, не думаю, что кто-нибудь на Хеде или вне его перенесет такую новость. Торговцы нам помогут.

— Бри Корбетту скажем?

— Он повернет.

— Следовало бы повернуть, — беспристрастно заметила Лира, не сводя глаз с белых бурунов у Имрисского берега. Затем оглянулась на Рэдерле. — Мне будет непросто предстать перед Моргол.

— Я не собираюсь возвращаться в Ануйн, — тихо сказала Рэдерле. — Возможно, Тристан нас никогда не простит, но она получит ответ. Клянусь костями мертвецов Ана. Клянусь именем Звездоносца.

Лира коротко и умоляюще качнула головой.

— Не надо, — прошептала она. — Это звучит так страшно, словно тебе в жизни больше ничего не осталось.

Тристан проспала почти весь день. Вечером Рэдерле принесла ей немного горячего супу; гостья поднялась, поела немного, а затем, когда ночные ветры, явившиеся с запада и остро пахнущие перевернутой землей, основательно закачали корабль, снова исчезла под плащом. Гостья в отчаянии стонала, но Бри Корбетт в рубке был доволен.

— Мы придем в Кэруэддин утром, если ветер продержится, — сказал он Рэдерле, когда она явилась пожелать ему доброй ночи. — Превосходный ветер! Два часа потребуется на погрузку припасов, и при этом мы оторвемся от любого возможного преследователя.

— Подумать только, — сказала Рэдерле, когда зашла к Лире за пледом, поскольку под ее одеялом посапывала Тристан, — ведь это он первый и предложил.

Она приготовила себе не слишком удобную постель на полу, кое-как проспала ночь и проснулась одеревенелая и слегка нездоровая. Ковыляя, она выбралась на солнышко, глубоко и вволю надышалась благословенным воздухом и услышала, как Бри Корбетт на носу разговаривает сам с собой.

— Они не из Краала. И это не имрисские торговые суда, слишком лоснятся и глубоко сидят, — бормотал он, вытянувшись вперед.

Рэдерле, стараясь уберечь волосы от брызжущей по ветру морской пены и моргая, различила все-таки идущую им навстречу полудюжину кораблей. Корабли были низкие, длинные, одномачтовые; поднятые на них паруса — густо-синие с тонкой серебряной зубчатой каймой. Бри положил руку на поручень и громко воскликнул:

— Кости Мадир! Я не видел их десять лет, с тех пор как я служу твоему отцу. Но в Кэйтнарде я об этом ни слова не слышал!

— О чем?

— О войне. Это боевые корабли Имриса.

Рэдерле устремила взор на легкий проворный флот.

— Они только что закончили войну, — негромко заметила она, ни к кому не обращаясь. — И года не прошло.

— Вероятно, что-то пролетело мимо наших ушей. Это новая прибрежная война. И они выслеживают грузы оружия.

— Они нас остановят?

— А с чего бы? Разве наш корабль похож на торговый? — И умолк. Они уставились друг на друга, пораженные одной и той же догадкой.

— Нет, — заявила Рэдерле. — Сразу видно, что это — личный корабль короля Ана, и выглядит он здесь не менее подозрительно, чем свинья на дереве. А что если они дадут нам сопровождающих до Кэруэддина? И как ты намерен объяснить присутствие стражей Моргол на…

— Как я собираюсь объяснить? Разве я слышал какие-то жалобы на цвет моих парусов, когда вы налетели на мой корабль и потребовали, чтобы я вез вас на север?

— Откуда мне было знать, что Имрис затеет войну? Ты, а не кто-нибудь, чесал языком с торговцем. Он о войне не обмолвился? И это тебе не следовало держаться так близко к суше; будь расстояние между нами и берегами Имриса побольше, мы бы не наткнулись на флот имрисского короля. Или ты об этом знал? И надеялся, что нас остановят?

— Борода Хагиса! — в негодовании огрызнулся Бри. — Если бы я захотел повернуть, не нашлось бы стража, который мне бы помешал — при всей их выучке. Мы идем на север, потому что я этого хочу… А это еще кто, во имя Хела?

Его красное, в пурпурных прожилках лицо оборотилось на Тристан, которая, пошатываясь, выбралась на палубу, чтобы отрыгаться через поручень. Слова застряли в глотке у Бри, оттуда вылетали лишь короткие нечленораздельные звуки. Тристан, бледная, как облачко, и покрытая испариной, выпрямилась, и он снова обрел дар речи.

— Кто это?

— Это просто… просто заяц, — не надеясь его успокоить, сказала Рэдерле. — Бри, не нужно расстраиваться. Она сойдет в Кэруэддине…

— Ничего подобного, — медленно, но отчетливо сказала Тристан. — Я Тристан Хедская, и я не сойду, пока мы не доберемся до горы Эрленстар.

У Бри беззвучно шевельнулись губы. Казалось, его надуло воздухом, словно парус; Рэдерле, содрогаясь, ждала решающего удара, но, даже не взглянув на нее, Бри Корбетт через всю палубу заорал кормчему, который подскочил, как если бы рядом треснула мачта.

— Достаточно! Разворачивай судно. Пусть его нос будет в гавани Тола, едва оно оставит отражение в имрисских водах.

Корабль стал поворачивать. Тристан, стиснув губы, горестно приникла к поручню. Лира, проскользнув несколько остававшихся до Рэдерле шагов, увидела Тристан и обреченно спросила:

— Что случилось?

Рэдерле беспомощно покачала головой. И тут же между ними и солнцем возникла гордая синь имрисских парусов; Рэдерле прочистила горло.

— Бри! — Один из кораблей, обошедший их так близко, что она чувствовала на губах мелкие брызги из поднятой им пены, казалось, тут же превратился в точку на их пути. — Бри! — Он вопил на матросов, но она наконец все же привлекла его внимание. — Бри! Боевые корабли! Они думают, что мы от них удираем!

— Что? — Он дико сверкнул глазами в сторону корабля, который лавировал, чтобы перехватить их, и внезапно надтреснутым голосом отдал новый приказ. Корабль опять накренило. Он потерял скорость. Пошел еще медленней. Между тем имрисский корабль подошел так близко, что стали различимы кольца брони и рукояти мечей стоявших на нем воинов. Анский корабль завертелся на месте, словно волчок. Еще один военный корабль двинулся в наветренную сторону; третий встал за кормой. Бри уронил голову на руки. Над водой пролетел чей-то голос. Повернув голову, Рэдерле уловила лишь несколько отдельных слов из произнесенного беловолосым человеком.

Бри, прокричав в ответ, что подчиняется, коротко и тяжело сказал:

— Порядок. Правь опять на север. Нам дали королевский эскорт до Кэруэддина.

— Кто?

— Астрин Имрис.

4

Они вступили в Кэруэддинскую гавань, сопровождаемые военными кораблями: один шел справа, другой — слева. Устье самой реки охранялось; в него обычно входило лишь несколько торговых судов, их останавливали и обыскивали, прежде чем разрешить им подниматься дальше, к докам, по широкой медленной реке. Рэдерле, Тристан, Лира и стража стояли у поручня, окидывая взглядом скользивший мимо город. Дома, лавчонки и мощенные булыжником извилистые улицы выплеснулись далеко за пределы древних стен и башен. Жилище короля, расположенное на возвышенности в центре города, казалось крепким и могучим оплотом власти: стены, сложенные из массивных глыб, башни по углам; строители тщательно подбирали камни по цвету, и это придало замку неожиданную привлекательность. Рэдерле вспомнила королевскую резиденцию в Ануйне, выстроенную после того, как прекратились войны: ракушечно-белые стены, высокие стройные башни; Ануйнский замок показался бы хрупким перед лицом сил, которые бросили вызов королю Имриса. Тристан, воодушевившаяся при виде спокойных вод, стояла рядом с ней и глазела по сторонам, разинув рот, и Рэдерле тут же, как соринку, смахнула еще одно воспоминание о небольшом и тихом дубовом зале, за окнами которого простерлись мирные, омытые дождем поля.

Лира, хмуро покосившись на город, негромко сказала Рэдерле, в то время как Бри Корбетт позади них угрюмо отдавал приказ:

— Унизительно. Они не имеют права так поступать с нами.

— Они спросили Бри, не направляется ли он в Кэруэддин, и ему пришлось ответить «да». Он так отчаянно выкручивался, что это должно было показаться подозрительным. Вероятно, они подумали, — добавила она, — что Бри угнал корабль. Теперь они, наверное, готовы приветствовать моего отца в Кэруэддине. Они будут ошеломлены.

— Где мы? — спросила Тристан. То были первые слова, которые она произнесла в течение часа. — Где-нибудь близ горы Эрленстар?

Лира с недоверием посмотрела на нее:

— Ты когда-нибудь видела карту Обитаемого Мира?

— Нет. Как-то не было надобности.

— Мы так далеко от горы Эрленстар, как если бы находились в Кэйтнарде. А там мы в любом случае будем через два дня…

— Нет, — резко вмешалась Рэдерле. — Я назад не собираюсь.

— Я тоже, — подхватила Тристан.

Лира увидела, что Рэдерле смотрит поверх ее головы.

— Отлично. Но есть ли какие-нибудь предложения?

— Я думаю.

Корабль подошел к пристани с одним из военных судов; другое судно выждало — что означало одновременно учтивость и благоразумие, — пока Бри не бросил якорь, повернуло и опять направилось в открытое море. Всплеск от падения железного якоря, последующее долгое громыхание и глухой стук прозвучали, словно последний довод в споре. Когда трап соскользнул вниз, они увидели небольшую группу только что прибывших всадников, богато одетых и вооруженных. Бри Корбетт спустился им навстречу. Человек в голубой ливрее нес знамя — голубое с серебром. Рэдерле, поняв, что это значит, почувствовала, что кровь внезапно приливает к ее лицу.

— Один из них наверняка король, — прошептала она, и Тристан бросила на нее перепуганный взгляд.

— Я не буду сходить. Посмотри на мою юбку.

— Тристан, ты земленаследница Хеда; как только они это узнают, будь наша одежда хоть из листьев и ягод, они не придадут этому никакого значения.

— Копья надо брать? — озабоченно спросила Имер. — Если бы с нами была Моргол, мы бы их взяли.

Лира считала положение однозначным. Ее рот немного скривился:

— Я, в сущности, дезертировала. Копье в руке опозоренного стража — это не символ, а вызов. Однако, поскольку ответственность на мне, вы вправе принимать решение.

Имер вздохнула:

— Сама знаешь, мы могли бы запереть тебя в каюте и сказать Бри Корбетту, чтобы поворачивал. Мы обсуждали это в первую ночь, пока ты несла вахту. То была одна из ошибок, которые ты совершила. И тогда мы приняли решение.

— Имер, но для меня-то все иначе. Моргол придется в конце концов меня простить, но как вы-то все вернетесь домой?

— Если мы явимся домой и привезем тебя, — спокойно ответила Имер, — Моргол, вероятно, поведет себя куда разумней, чем ты. Думаю, она скорее предпочтет, чтобы мы явились с тобой. Король, — добавила она с некоторым беспокойством, глядя через плечо Лиры, — поднимается на борт.

Рэдерле, обернувшись в сторону трапа, почувствовала, как Тристан вцепилась в ее запястье. У короля на первый взгляд был весьма грозный вид: смуглый, могучий и мрачный, в броне, походившей на нежную серебряную рыбью чешую под голубой с черным накидкой, обильно расшитой серебряными узорами. Беловолосый человек с военного корабля взошел на борт с ним вместе, у него был лишь один глаз, тоже белый; другой глаз запечатало что-то увиденное им. Когда они стояли рядом, Рэдерле почувствовала между ними связь, подобную связи меж Дуаком и Мэтомом, и признала не без легкого изумления чудаковатого земленаследника короля Имриса. Его здоровый глаз внезапно вперился ей в лицо, как если бы одноглазый догадывался, что узнан. Король с минуту оглядывал их. Затем сказал, просто и с неожиданной доброжелательностью:

— Я Хьюриу Имрис. Это мой земленаследник и брат Астрин. Ваш корабельщик сказал мне, кто вы и что к вашему совместному путешествию привели особые обстоятельства. Он попросил дать вам охрану на весь ваш путь вдоль побережья Имриса, поскольку мы ведем войну, и он хочет, чтобы с такими уважаемыми путешественниками не приключилось беды. У меня есть семь боевых судов, готовых выступить на заре в Меремонт. Они сопроводят вас на юг. А пока добро пожаловать на мои земли и в мой дом.

Он умолк, выжидая. У Лиры слегка вспыхнуло лицо, и она внезапно спросила:

— А Бри Корбетт сказал вам, что мы захватили его корабль? Что мы… что я… Что никто из стражей Моргол не действует с ее ведома? Я хочу, чтобы ты понимал, кого готов приветствовать в своем доме.

В его глазах мелькнуло изумление, сменившееся вскоре выражением своего рода признательности. Он доброжелательно заметил:

— Не кажется ли вам, что вы пытаетесь совершить именно то, о чем многие из нас в минувшем году только подумывали? Для меня большая честь вас принимать.

Они последовали за королем и его земленаследником вниз по трапу. Пока на причал выводили лошадей, Хьюриу представил гостям Высоких Владетелей Марчера и Тора и рыжеволосого Высокого Владетеля Умбера. Затем они оседлали коней и утомленная и слегка потрепанная процессия выстроилась позади короля.

Лира, ехавшая рядом с Рэдерле и не спускавшая глаз со спины Хьюриу Имриса, прошептала: «Семь боевых судов. Он решил, что осторожность не помешает. А что, не бросишь ли ты перед ними в воду обрывок золотой нити?»

— Я подумаю, — пробормотала Рэдерле.

В королевском замке им отвели небольшие, светлые, богато обставленные покои, где они могли помыться и отдохнуть без помех. Рэдерле, тревожившаяся за Тристан в большом незнакомом доме, проследила за ней, пока та, отвергнув помощь слуг и любые роскошества, не заползла с благодарностью в постель, которую наконец-то не раскачивало. В собственном покое Рэдерле смыла с волос морские брызги и, почувствовав себя чистой впервые за эти дни, встала у открытого окна, расчесывая волосы, ожидая, пока они не высохнут, и оглядывая чужую землю. Ее глаза блуждали все дальше по оживленному лабиринту улиц, выхватывая из них старую городскую стену, разорванную здесь и там воротами и арками, вздымавшимися над улицами. Город, рассеиваясь, переходил постепенно в леса, крестьянские домики, поля и огороды, едва очерченные вдали мягкой голубой дымкой. Затем ее взор опять обратился на восток к морю, и она заметила нечто, заставившее ее отложить гребень и высунуться из открытого окна.

То была каменная стена, величественная и загадочная, на скале неподалеку от города. Она высилась, точно полузабытое воспоминание или обрывки ветхой страницы из разрозненного древнего сборника загадок. Рэдерле узнала эти камни: мощные, прекрасные, живые по цвету. Само сооружение, бывшее некогда грандиозным, оказалось однажды разрушенным, и, похоже, столь же легко, сколь она, Рэдерле, стряхнула бы с яблони спелые яблоки. Рэдерле проглотила комок, вспоминая сказания, которые задавал ей учить отец, и кое-что, бегло упомянутое Моргоном в одном из его писем, и особенно — вести, которые принес из Исига Элийу: о пробуждении в беззвучных глубинах горы детей Властелинов Земли. Затем нечто выше всякого понимания: жажда, тоска одиночества, чувство прозрения, взыгравшие в подсознании, поразили ее печалью и узнаваемостью, испугали своей мощью настолько, что она уже не в состоянии оказалась ни глядеть на безымянный город, ни отвести от него взгляд.

Раздался негромкий стук в дверь; она осознала, что стоит ничего не видя и слезы бегут по ее щекам. Мир с немалым физическим усилием, как если бы два огромных камня грозно и тяжело сдвинулись вплотную, опять возвратился к привычным очертаниям. Стук повторился. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и пошла открывать.

Имрисский земленаследник, стоящий за дверью, с его странным лицом и единственным выцветшим глазом, едва ли не испугал ее. Затем она разглядела, что лицо его молодо и лишь изборождено болью и страданием. Он сказал быстро и учтиво:

— Что-нибудь неладно? Я пришел поговорить с тобой о… о Моргоне. Я могу уйти.

Она покачала головой.

— Нет. Пожалуйста, входи… Я просто… Я… — Она беспомощно умолкла, думая, сумеет ли он понять слова, которые ей придется использовать. Чутье побудило Рэдерле потянуться к нему, ухватиться за него, как если бы понадобилось восстановить равновесие; и она сказала, опять почти не видя: — Я слышала о том, что ты жил среди руин иного времени и знал неземное. Есть кое-что… кое-что, о чем мне надо тебя спросить.

Он вошел в комнату и затворил за собой дверь.

— Садись, — сказал он.

Она села на один из стульев у холодного очага. Он подал ей кубок вина, а затем расположился на стуле рядом. Так как он был все еще в кольчуге и темном воинском одеянии своего королевства, то и выглядел воинственно, но некоторое смущение на его лице свидетельствовало об уме, не столь уж грубом.

— Ты обладаешь могуществом, — внезапно сказал он. — Тебе это известно?

— Известно. Есть немного. Но думаю, во мне может обнаружиться и еще кое-что, о чем я никогда… никогда не знала… — Она отхлебнула вина. Ее голос зазвучал спокойнее. — Ты знаешь загадку Эна и Илона?

— Да. — Что-то мелькнуло в его зрячем глазу. Он снова негромко повторил: — Да. Илон был Меняющим Обличья.

Она слегка отстранилась, словно ей было больно.

— Его кровь течет в жилах рода королей Ана. В течение столетий это было едва ли больше, чем печальная повесть. Но теперь я хочу… Мне нужно знать. Он вышел из моря, подобно Меняющему Обличья, которого видела Лира и который чуть не убил Моргона, — он был того же цвета и столь же неистов. Любое… Все могущество, которым я обладаю, исходит от Мадир. И от Илона.

Он довольно долго молчал, обдумывая загадку, которую она ему задала, а она между тем потягивала вино, и кубок в ее ладонях слегка дрожал. И наконец он неуверенно спросил:

— Отчего ты плакала?

— Этот мертвый город… Во мне что-то всколыхнулось. И это что-то знает… знает, что там было.

Его зрячий глаз поглядел ей в лицо. Его голос запнулся:

— И что там было?

— Я была… Я стояла на пути. Это походило на чьи-то чужие воспоминания во мне. Это напугало меня. Я подумала, когда увидела тебя, что ты можешь понять.

— Я не понимаю ни тебя, ни Моргона. Возможно, ты, как и он, отдельная частица какой-то огромной головоломки, столь же древней и сложной, сколь и город на Равнине Королевских Уст. Все, что я знаю о нем, мне известно лишь по обломкам, которые я иногда нахожу. Моргону приходится брести на ощупь, постигая свое могущество, как придется и тебе; то, что он теперь, после…

— Погоди. — Ее голос невольно дрогнул. — Погоди.

Он наклонился вперед, взял у нее задрожавший кубок и поставил его на пол. Затем взял ее руки в свои.

— Ты, разумеется, не веришь, что он мертв?

— Ну а что же мне еще остается? Какова оборотная сторона подброшенной монеты — жив он или мертв, мертв или разум его сломлен той жуткой мощью…

— Кто и чью мощь сломил? Впервые за семь столетий волшебники освободились…

— Потому что Звездоносец мертв! Потому что тому, кто его убил, больше не нужно страшиться их могущества.

— И ты этому веришь? Именно так говорит Хьюриу — и Рорк Умбер. Я видел, как волшебник Алойл, который был деревом на Равнине Королевских Уст в течение семи столетий, обрел прежний облик, изумляясь тому, что освобожден. Он лишь очень коротко со мной переговорил; он не знал, почему освободился, и никогда не слышал о Звездоносце. У него были смертельной белизны волосы и глаза, которые видели собственную гибель. Я спросил его, куда он отправится, а он лишь рассмеялся и тут же исчез. Несколько дней спустя торговцы принесли с Хеда ужасную весть о муках Моргона и о перемене землеправления в день, когда освободился Алойл. Но я никогда не верил, что Моргон мертв.

— Что… Но что же тогда от него осталось? Он потерял все, что любил, потерял даже свое имя. Когда Аун… Когда Аун из Ана утратил землеправление при жизни, он покончил с собой. Он не мог…

— Я жил бок о бок с Моргоном, когда он был безымянным. Он вновь отыскал свое имя среди звезд, которые несет. Я не верю, что он мертв.

— Почему?

— Потому что это не тот ответ, который он ищет.

Рэдерле с недоверием воззрилась на собеседника:

— Ты не думаешь, что у него здесь есть выбор?

— Нет. Он Звездоносец. Думаю, ему назначено жить.

— У тебя это звучит как приговор судьбы, — прошептала она. Он выпустил ее ладони и поднялся, подошел к тому самому месту у окна, откуда она смотрела на безымянный город.

— Возможно. Но я бы не стал недооценивать этого земледельца с Хеда. — Внезапно он обернулся. — Не проедешься ли ты со мной на Равнину Королевских Уст, чтобы взглянуть на древний город?

— Прямо сейчас? Я думала, ты занят войной.

Его осунувшееся лицо согрела неожиданная улыбка.

— Был занят войной, пока мы не увидели твой корабль. Ты дала мне передышку до зари, когда я поведу тебя и твоих сопровождающих из Кэруэддина, Эта равнина небезопасное место. Там была убита жена Хьюриу. Теперь никто там не показывается, кроме меня, и даже я осторожен. Но ты можешь что-нибудь найти: камушек, сломанную вещицу — и они тебе что-то скажут.

Она проскакала с ним вместе через Кэруэддин, а затем по крутому скалистому склону на равнину, что раскинулась над морем. Морские ветры глухо и протяжно выли, гуляя из конца в конец меж огромных недвижных камней, которые за бессчетные столетия глубоко вросли в землю. Рэдерле, спешившись, непроизвольно положила руку на один из них: он был чистым и гладким на ощупь, по нему густо бежали изумрудно-зеленые прожилки.

— Какой красивый… — Она внезапно взглянула на Астрина. — Так вот откуда брали камни для твоего дома.

— Да. Рисунок, который образовывали эти камни, безнадежно нарушен. Камни было почти невозможно передвигать, но король, который их брал, Галил Имрис, был человеком настойчивым. — Астрин резко наклонился, поискал в длинной траве и в кривой расселине меж двух камней и снова поднялся, держа что-то в руке. Протер находку. Она замерцала на солнце звездной голубизной. Рэдерле взглянула на то, что покоилось на его ладони.

— Что это?

— Не знаю. Кусочек резного стекла, камешек… Трудно сказать что-либо наверняка о том, что встречается здесь… — Он перебросил находку в ее ладонь и легонечко сомкнул ее пальцы. — Подержи-ка.

Рэдерле с любопытством повертела находку, любуясь, как та искрится.

— Ты любишь эти большие камни, как бы опасны они ни были.

— Да. Потому меня в Имрисе считают чудаком. Я бы предпочел ковыряться среди забытых вещей, подобно ученому старому отшельнику, нежели вести на битву семь кораблей. Но война на южном побережье — это старая рана, которая постоянно гноится и, кажется, никогда не заживет. Поэтому Хьюриу нужно, чтобы я был там, даже если бы я попытался доказать ему, что могу нащупать, унюхать и постичь вкус чего-то жизненно важного, скрытого здесь. А ты? Ты что-нибудь чувствуешь?

Она подняла глаза от крохотного камешка и пробежала взглядом по рассеянным вокруг мощным глыбам. Равнина была пустынна, разве что — эти глыбы, трава с серебряными краями и один-единственный дуб, искривленный и перекрученный морским ветром. Безоблачное небо выгнулось, отстраняясь от равнины, доводя до невероятности Великое Ничто. Рэдерле задумалась: какая сила могла бы вновь вырвать камни из этой земли, заставить их покинуть привычные места, столкнуть друг с другом и выстроить из них нечто грандиозное, так, чтобы оно издалека светилось мудростью, красотой и свободой, подобной свободе ветра? Но они лежали недвижно, намертво схваченные землей, и дремали. Она прошептала: «Безмолвие», и ветер умер.

В этот миг она почувствовала, что вроде бы все на свете остановилось. Трава на солнце была неподвижна. Тени мощных глыб казались измеренными и прикованными к земле. Заглохли даже буруны, ревевшие у подножия скалы. Воздух, который она втянула в рот, тоже замер, застыл. Тут Астрин прикоснулся к ней, и она с удивлением услышала, как, шипя, вылетел из ножен его меч. Земленаследник притянул ее к себе, крепко держа. Она ощутила, как тяжко бьется его сердце под холодными кольцами брони.

И был исторгнут вздох из самого сердца мира. Волна, которая, как казалось, никогда не кончит подниматься, сотрясла скалу так, что та разбилась, и отступила. Рука Астрина упала. Отступая назад, Рэдерле видела его лицо; ее испугал его искаженный, опустевший взгляд. Вскрикнула чайка, паря у края скалы, а затем исчезла; Рэдерле увидела, что земленаследник дрожит. Он коротко сказал:

— Я в ужасе. Я не могу думать. Давай уйдем.

Они оба молчали, пока ехали по склону вниз, к полям и оживленной дороге, ведущей в город с севера. Когда они срезали путь через луг, где уйма овец блеяла в негодовании по случаю стрижки, ужас покинул лицо Астрина. Глядя на спутника, Рэдерле почувствовала, что он опять доступен для общения, и негромко сказала:

— Что это было? Все словно остановилось.

— Не знаю. В прошлый раз… В прошлый раз, когда я это почувствовал, умерла Эриэл Имрис. Я испугался за тебя.

— За меня?

— В течение пяти лет после ее смерти король жил с оборотнем, которого принимал за жену.

Рэдерле закрыла глаза. Она почувствовала, что в ней внезапно возникло нечто подобное крику, который ей захотелось разрядить в Астрина и который заглушил бы даже вопли овец. Рэдерле стиснула кулаки, пытаясь овладеть собой; она не замечала, что остановилась, пока Астрин не окликнул ее по имени. Тогда она открыла глаза и произнесла:

— По крайней мере, у него не было земленаследника, которого пришлось бы запереть в башне у моря. Астрин, кажется, во мне что-то спит, и, если его разбудить, я буду жалеть об этом до конца света. Во мне течет кровь Меняющего Обличья, и есть частица его силы. Довольно неудобное наследие. — Его взгляд, опять спокойный, казалось, решил загадку.

— Доверяй себе, — предложил он, и его спутница испустила глубокий вздох.

— Это все равно что наступить с закрытыми глазами на одну из моих собственных спутанных ниток. У тебя такой обнадеживающий взгляд на вещи.

Он легонько схватил ее запястье перед тем, как они снова тронулись. И она обнаружила, когда ее ладонь сама собой раскрылась, что крохотный камешек оставил глубокий отпечаток.

Когда они вернулись в жилище короля, Лира пришла поговорить с ней. Рэдерле сидела у окна, глядя на то, что искрилось в ее руке, точно капля воды.

— Ты уже придумала, как выкрутиться? — спросила Лира.

Рэдерле, подняв голову, ощутила беспокойство и досаду в ее напряженных, тщательно сдерживаемых движениях, подобных движениям зверя, которого поймали в ловушку и основательно приручили. Она с усилием собрала мысли.

— Думаю, Бри Корбетта можно будет убедить везти нас на север, если удастся отправить Тристан домой. Но, Лира, я не знаю, как убедить Астрина Имриса, чтобы он нас отпустил.

— Решать нам, Имрис здесь совершенно ни при чем.

— Было бы нелегко доказать это Астрину или Хьюриу.

Лира резко отвернулась от окна, прошлась до пустого очага и вернулась обратно.

— Мы бы могли найти другой корабль. Хотя нет. Они обыщут его на выходе из гавани — и только. — Она, как никогда, выглядела готовой бросить все, кроме оружия. Затем, посмотрев на Рэдерле, неожиданно добавила: — В чем дело? У тебя встревоженный вид.

— Да, я в тревоге, — ответила внезапно Рэдерле. Ее голова склонились; рука вновь сомкнулась вокруг камешка. — Астрин… Астрин сказал мне, что он думает, будто Моргон жив.

Она расслышала возглас, застрявший тут же в горле у Лиры. Лира внезапно села с ней рядом, вцепившись руками в каменный подоконник. Лицо ее побелело. Но вот она вновь обрела дар речи и взмолилась:

— Что… Что побудило его так думать?

— Он сказал, что Моргон искал ответы и смерть не была одним из них. Он сказал…

— Это означало бы, что он утратил землеправление. А он боялся этого больше всего на свете. Но никто, никто не может уничтожить чутье земли, только Высший. Никто… — Она остановилась. Рэдерле услышала, как Лира вдруг стиснула зубы. Она устало откинулась назад; камешек, точно слеза, светился на ее ладони. Голос Лиры прозвучал вновь, чужой, начисто лишенный любых страстей:

— Я убью его за это.

— Кого?

— Гистеслухлома.

Губы Рэдерле раскрылись и вновь сомкнулись. Она выждала, пока не уймется холодок, который возбудил в ней этот странный голос, затем сказала:

— Сперва тебе потребуется его найти. Это может оказаться трудным.

— Я найду его, Моргон знает, где он.

— Лира… — Та обернулась к ней, и благоразумные увещевания застряли у Рэдерле в горле. Она опустила взгляд. — Сперва нам нужно выбраться из Кэруэддина.

Нечто темное и чужое покинуло Лиру. Она озабоченно сказала:

— Не говори Тристан того, о чем сказала мне. Все слишком неопределенно.

— Буду молчать.

— Не могла бы ты для нас что-нибудь сделать? Мы не можем сейчас повернуть обратно. Только не сейчас. Прикажи ветру отнести от нас боевые суда, пошли им видение, будто мы идем на юг.

— За кого ты меня принимаешь? За волшебницу? Не думаю, что даже Мадир умела такое проделывать. — Загадочный камешек уловил бисеринку солнечного света. Рэдерле внезапно выпрямилась. — Погоди. — Она взяла камешек большим и указательным пальцами, ловя лучи солнца. Лира заморгала, когда свет попал ей в глаза.

— Что? Что это?

— Это камешек, который Астрин нашел на Равнине Королевских Уст, в городе Властелинов Земли. Он отдал его мне.

— И что ты собираешься с ним делать? — Глаза Лиры опять сощурились, как только в них брызнул яркий свет, и Рэдерле опустила камешек.

— Полыхает, как зеркальце… Все, чему я научилась у свинарки, касается ложных видений, когда маленькое кажется большим, пригоршня воды кажется лужей, прутик — большим бревном, один-единственный побег куманики — непроходимой чащей. Если бы я могла… Если бы я могла ослепить воинов на их судах этой штучкой, заставить ее вспыхнуть в их глазах, точно солнце, они бы не увидели, как мы поворачиваем на север, и уж всяко не смогли бы нас нагнать.

— Этой штучкой? Она не больше ногтя. Кроме того, — с опаской добавила Лира, — откуда ты знаешь, что это? Ты знаешь, что пригоршня воды — это пригоршня воды. Но ты не знаешь, для чего предназначался этот камешек, так как ты можешь предвидеть, чем он обернется?

— Если ты не хочешь, чтобы я его испробовала, — ладно, не надо. Решение касается нас всех. Кроме того, это единственное, что мне пришло в голову.

— Тебе, видимо, все же предстоит его испытать. Но какое имя могли дать ему Властелины Земли? Я не боюсь ни за нас, ни за корабль. Но твой разум…

— А разве, — прервала ее Рэдерле, — я спрашивала у тебя совета?

— Нет, — с неохотой призналась Лира. — Но я знаю, что делать.

— Да. Ты добьешься того, что тебя уничтожит волшебник. А разве я спорю?

— Нет. Но… — Она вздохнула. — Хорошо. Теперь все, что нам остается, — это сказать Бри Корбетту, куда мы направляемся, чтобы он знал, чем и как запастись. И нам необходимо отправить домой Тристан. Ты можешь придумать, как это лучше устроить?

Обе призадумались. Час спустя Лира незаметно выскользнула из королевской резиденции и направилась сообщить Бри, что они держат путь на север, а Рэдерле двинулась в тронный зал переговорить с Хьюриу Имрисом.

Она застала его в окружении вельмож, обсуждалось положение в Меремонте. Увидев, как она замерла в нерешительности у входа в огромный зал, король приблизился к ней. Встретив его ясный прямой взгляд, она поняла, что они с Лирой решили правильно: его будет не так трудно обмануть, как Астрина, и у нее вызвало облегчение, что Астрина здесь не было. Он спросил: — Тебе что-то понадобилось? Я могу чем-то помочь?

Она кивнула:

— Можно отвлечь тебя на минуточку?

— Конечно.

— Ты не мог бы… Нельзя ли на одном из твоих боевых судов отправить домой Тристан? Бри Корбетту понадобится остановиться в Кэйтнарде, чтобы высадить Лиру и взять на борт моего брата. Тристан приняла неразумное решение отправиться к горе Эрленстар, и если она придумает, как ей покинуть корабль Бри в Кэйтнарде, она это сделает. Она двинется на север либо на торговом судне, либо пешком, причем и так, и эдак она может угодить в самое пекло вашей войны.

Его темные брови сдвинулись:

— Похоже, она упряма. Точь-в-точь как Моргон.

— Да… И если она… Если и с ней что-нибудь случится, это будет истинным бедствием для жителей Хеда. Бри мог бы доставить ее на Хед, прежде чем отвезет нас в Кэйтнард, но не так-то легко переправиться через тамошние воды. Там утонули Атол и Спринг с Хеда, да и Моргон чуть не лишился жизни. Мне было бы спокойнее, если бы у нее оказалась чуть более надежная защита, чем несколько стражей и моряков.

Он быстро и молча вздохнул.

— Об этом-то я и не подумал. Только на пяти из боевых кораблей большое вооружение и большие команды; два других — более легкие сторожевые суда. Я могу выделить одно из них, чтобы доставить ее домой. Если бы я мог, я бы послал эти корабли сопровождать вас до самого Кэйтнарда. Я еще ни разу в жизни не видел, как столь достойное общество совершает столь непродуманное и небезопасное путешествие.

Она слегка вспыхнула:

— Знаю. Напрасно мы взяли Тристан даже сюда.

— Тристан! А как насчет тебя и земленаследницы Моргол?

— Это другое дело…

— Но почему, во имя Ирта?

— Мы хотя бы знаем, что между Хедом и обителью Высшего — целый мир.

— Да, — хмуро согласился он. — И здесь не место никому из вас в такое время. Я убедился, что ваш корабельщик тоже это понимает. Не знаю, что на него нашло и как он отважился покинуть с вами на борту Кэйтнардскую гавань.

— Он не виноват. Мы не оставили ему выбора.

— И до какой степени вам пришлось на него давить? Стражи Моргол искусны, но едва ли неразумны. И вы вполне могли бы встретиться у берегов Имриса с чем-то похуже, чем мои боевые корабли. Бывают времена, когда я верю, что борюсь лишь против своих собственных мятежников, но порой не вполне уверен, как далеко эта война зайдет и смогу ли я не позволить ей распространиться дальше. Бри Корбетт не мог бы выбрать времени хуже, чтобы подойти с вами так близко к Меремонту.

— Он не знал о войне…

— Если бы на борту находился твой отец, он бы позаботился о том, чтобы все разузнать. Я ему и об этом напомнил. Что же до того, что Астрин брал тебя сегодня на Равнину Королевских Уст, — это было полнейшей глупостью. — Он умолк. Она увидела белые проблески света у его скул, прежде чем он поднял руки к глазам и подержал их так с мгновение. Она опустила взгляд и сглотнула комок.

— Полагаю, ты ему это сказал.

— Да. И он со мной как будто согласился. Нынче не время для людей вроде Астрина, тебя и Бри Корбетта забывать здравый смысл. — Тут он положил руку ей на плечо, и его голос зазвучал мягче. — Я понимаю, что вы пытались сделать. Я понимаю почему. Но предоставьте это тем, у кого это выйдет лучше.

Она удержалась от ответа и склонила голову, покорно оставив за ним последнее слово. Затем произнесла с неподдельной благодарностью:

— Спасибо за корабль. Поговоришь с Тристан утром?

— Я лично буду сопровождать ее на борт.

Позднее Рэдерле и Лира снова увиделись в галерее, идя на ужин. Лира негромко сообщила:

— Бри вздумал спорить, но я поклялась всем, что осталось от моей чести, что ему не придется состязаться в скорости с боевыми судами. Ему это не понравилось, но он помнит, что ты проделала с тем обрывком нити. Он сказал: что бы ты ни стала делать завтра, хорошо бы, чтобы это удалось, потому что он не осмелится снова встретиться лицом к лицу с Хьюриу Имрисом.

Рэдерле почувствовала, что ее лицо слегка зарделось при воспоминании.

— Я тоже не осмелюсь, — пробормотала она. Затем из своего покоя вышла Тристан, изумленная и слегка испуганная, как будто только что проснулась. При взгляде на Рэдерле и Лиру ее лицо просветлело; увидев, сколько доверия в ее глазах, Рэдерле ощутила укол совести. Она сказала:

— Ты не голодна? Мы идем в Тронный зал ужинать.

— Прямо при всех? — Она с отчаянием оправила свою смявшуюся юбку. Затем остановилась, оглядела превосходно расписанные стены, поблескивающие в свете факелов, висящие на них старинные бронзовые и серебряные щиты, древнее оружие, все в драгоценных камнях. Тристан прошептала:

— Моргон был в этом доме. — Ее плечи расправились, и она последовала за остальными в зал.

На следующее утро они пробудились до зари. Укутанные в богатые теплые плащи, которые преподнес им Хьюриу, они поскакали вместе с ним, Астрином, Высокими Владетелями Умбера и Тора и тремястами вооруженными воинами по тихим улицам Кэруэддина. Они видели, как тут и там растворяются окна, как свет вдруг брызжет из чьих-то дверей и кто-то, высунувшись, глядит на скорую и безмолвную вооруженную процессию. У причалов темные мачты выступили из жемчужного тумана над водой; рассветные голоса и шаги казались приглушенными, утратившими плоть. Воинский строй рассыпался, и отплывающие стали всходить на борт. Спустившийся по трапу Бри Корбетт бросил на Рэдерле хмурый затравленный взгляд, прежде чем принял у нее коня. Стражи Моргол последовали за ним со своими скакунами.

Рэдерле выждала с минуту, чтобы услышать, как Хьюриу говорит Тристан:

— Я посылаю тебя домой с Астрином на одном из этих кораблей. С ним ты будешь в безопасности, его люди тебя защитят. Это быстроходное судно, и ты скоро будешь дома.

Наблюдая за ними, Рэдерле не могла с мгновение решить, кто больше поражен: Тристан или Астрин. Тристан открыла рот, чтобы возмутиться. Прежде чем она успела заговорить, Астрин произнес:

— Это свыше двух дней пути и день на дорогу в Меремонт. А корабль понадобится тебе, чтобы охранять побережье.

— Я могу несколько дней обойтись без него. Если мятежники послали за оружием, то они, вероятнее всего, прибудут с севера, и я могу попытаться остановить их у Кэруэддина.

— Оружие, — возразил Астрин, — это не все, за чем мы следим. — Затем его взгляд медленно переместился с лица Хьюриу на лицо Рэдерле.

— А кто придумал это все с кораблем?

— Решение принял я, — твердо ответил Хьюриу, и, услышав его голос, Тристан, которая опять приоткрыла рот, тут же его захлопнула.

Астрин не сводил глаз с Рэдерле, его брови хмурились, он недоумевал и вроде бы что-то заподозрил. Он коротко сказал королю:

— Отлично. Я пошлю тебе весточку из Меремонта, когда вернусь.

— Спасибо. — Пальцы Хьюриу сжались на миг на плече Астрина. — Будь осторожен.

Рэдерле поднялась на борт. Она направилась на корму, слушая, как голос Бри отдает у нее за спиной команды до странного бесцветным голосом. Первое из боевых судов принялось медленно выбираться на середину реки. Как только оно тронулось, туман завертелся и заколебался над спокойной серой водой, и первые лучи солнца упали на высокие стены королевского жилища.

Лира подошла и встала рядом с Рэдерле. Ни одна из них ничего не сказала. Корабль, уносивший Тристан, скользнул мимо них, и Рэдерле увидела лицо Астрина, неестественно бледное, с новыми морщинами; он наблюдал за тем, как прочие суда выстраиваются позади него в походный порядок. Бри Корбетт с его более медленной и тяжелой посудиной шел последним в кильватере шахматного строя. Замыкало это шествие встающее солнце. Оно зажгло пену на волнах. Бри сказал кормчему:

— Будь готов к повороту с полуслова.

— Не тревожься, — пробубнила Рэдерле. Камешек в ее ладони вспыхнул, словно королевская драгоценность. — Бри, нужно, чтобы эта вещица плыла позади нас, или она всех нас ослепит. У тебя не найдется куска дерева или чего-нибудь вроде того?

— Сейчас найду. — Мирный вздох утреннего отлива донесся до их ушей, и Бри повернул голову. Первый корабль уже шел в открытом море. Корабельщик повторил, на этот раз с беспокойством, так как соленый ветер разыгрался с парусами: — Сейчас найду. Делай все, что считаешь нужным.

Рэдерле наклонила голову и устремила взгляд на камешек. Он сверкал, точно льдинка под лучом солнца, свет перепрыгивал с одной крохотной плоскости на другую по всему причудливому многограннику. Она призадумалась, а чем же он был некогда, и представляла его себе то камнем в кольце, то главным украшение короны, то навершием рукояти ножа, — возможно, он темнел в минуту опасности. Не пользовались ли чем-то таким Властелины Земли? Он принадлежал им или какой-нибудь прекрасной даме Имрисского двора, которая обронила его, скача верхом, или какому-нибудь торговцу, который приобрел его в Исиге, а затем потерял, выронив из тюка, когда пересекал Равнину Королевских Уст? Если камешек способен сверкать, точно звездочка, в руке Рэдерле под лучами солнца, нетрудно себе представить, как заполыхает от него море, — ни с одного корабля не будет видно, что происходит, и никто не пройдет сквозь наваждение, как бы ни дерзал. Но что это такое?

Свет мягко заиграл внутри ее разума, рассеивая старые ночные тени, нелепые предрассудки, мелкие и ворчливые воспоминания о былых снах. Мысли Рэдерле вернулись к обширной равнине, где был найден камешек и где мощные глыбы высились, словно надгробия древних героев. Она увидела, как солнечный свет оживил цветные прожилки одной из глыб и собрался малюсеньким серебряным пятнышком в самом углу. Рэдерле наблюдала за этим огонечком, затерявшимся в душе, давая ему разгореться все ярче от лучей солнца, пойманных камешком на ее ладони. Камешек грозно засиял. Она подкормила им свет в своем разуме; свет брызнул на не ведавшие возраста глыбы, рассеивая тени; она почувствовала тепло этого света на своей ладони и на лице. Свет начал поглощать мощные глыбы в ее разуме, дугой перекинулся через ясное небо, и вот уже стал ослепительно-белым; Рэдерле, словно из какой-то другой эпохи, услыхала негромкое восклицание Бри Корбетта; два источника света придавали сил друг другу — тот, что в руке, и тот, что в сознании. А где-то вокруг царила сумятица слов и восклицаний, еле слышных и ничего не значащих. Корабль колыхнулся. Рэдерле тряхнуло, она вытянула руки, чтобы восстановить равновесие, свет ударил ей в лицо и обжег глаза.

— Отлично, — едва дыша, сказал Бри. — Отлично. Ты добилась своего. Убери его. Ниже. Положи его вот на это. — Его собственные глаза были почти сомкнуты, он болезненно морщился.

Она позволила корабельщику двигать ее рукой и услышала, как камешек падает в маленькую деревянную мисочку в руках Бри. Матросы опустили мисочку за борт в сетях, как если бы погружали в морскую воду солнце. Легкие волны отнесли ее от корабля. Рэдерле мысленно следила за этим движением, и белый свет образовывал в ее сознании одну ячейку за другой, грани и поверхности проступали все четче, пока весь ее разум не стал подобием единого драгоценного камня, и, вглядевшись в него, Рэдерле начала понимать свою цель.

Она увидела, как некто стоит, как теперь она, и держит камешек. Он находится посреди равнины в некой стране в некую эпоху, и, как только полыхнет камешек на его ладони, всякое движение вокруг него, возникающее за горизонтами ее сознания, начинает устремляться к центру. Она никогда прежде не видела этого человека, но внезапно почувствовала, что следующее его движение, рисунок его лицевых костей, если он обернется, выдадут ей его имя. Она с любопытством ждала этого мгновения, следя за незнакомцем, в то время как он следил за камешком, затерянный в безвременье своего существования. А затем она ощутила, что кто-то чужой проник в ее разум и ждет с ней вместе. Его любознательность была отчаянной и опасной. Она, испугавшись, попыталась оторваться от него, но тревога и непривычное ощущение чуждого присутствия не покидали ее. Она чувствовала, как важен для того, чужого, безымянный незнакомец, следующее движение которого, наклон головы, сгибание пальцев выдадут ей, кто он и что. Ее охватил ужас, безнадежный и дикий, при мысли о том, что она вот-вот его опознает, о том, что он откроет любое имя, какое бы ни таил, темному и могучему уму, желающему его заполучить. Она не жалела сил, чтобы разрушить этот образ, прежде чем он шелохнется. Но ей препятствовало нечто непонятное; она не могла ни изменить образ, ни стереть его, как если бы глаза ее души, лишенные век, вглядывались в сердцевину непостижимой тайны. Затем чья-то рука быстро и жестко хлестнула ее по лицу, и она отпрянула, стремясь избежать цепкой хватки.

Корабль, мчавшийся по ветру, взмыл на гребне волны, и Рэдерле сморгнула морскую пену с глаз. Лира, крепко держа ее, шепнула: «Прости, прости. Но ты кричала». Свет исчез. Королевские боевые суда кружили друг за другом поразительно далеко позади. Бри с бесцветным лицом, взглянув на нее, спросил:

— Отвезти тебя обратно? Одно только слово, и я поверну.

— Нет, все в порядке.

Лира медленно отпустила ее. Рэдерле снова повторила, прикрывая тыльной стороной ладони рот:

— Теперь все в порядке, Бри.

— Что это было? — спросила Лира. — Что это за камешек?

— Не знаю. — Она чувствовала, что чужой разум не исчез полностью, а чего-то требует и ждет; она содрогнулась. — Еще вот-вот, и я бы кое-что узнала…

— Что?

— Понятия не имею. Что-то важное для кого-то. Но непонятно что. И непонятно почему… — Она беспомощно покачала головой. — Это было похоже на сон. Тогда все казалось очень важным, а теперь… Теперь в этом нет смысла. Все, что я знаю, — их двенадцать.

— Чего двенадцать?

— У этого камешка двенадцать граней. Он вроде компаса. — Она увидела удивление на лице Бри Корбетта. — Я знаю, это бессмыслица.

— Но, во имя Хела, что заставило тебя так кричать? — спросил он.

Она вспомнила мощный безжалостный разум, в капкан которого завело ее любопытство, и поняла, что, даже если Бри повернет, не убоявшись новой встречи с имрисскими судами, если она этого потребует, в мире нет места, где она была бы отныне в полной безопасности. Она негромко сказала:

— В этом камешке — частица великой силы. Мне следовало бы воспользоваться чем-нибудь попроще. А пока что я хочу отдохнуть.

Она больше не выходила из своей каюты до вечера. А затем подошла к борту и стояла там, глядя, как звезды сияют, точно отдаленные отражения работы ее ума.

Внезапно что-то побудило ее повернуть голову. И, покачиваясь в такт движениям корабля, она увидела, что на носу стоит, точно резная фигура, Тристан с Хеда.

5

Два дня Тристан отказывалась говорить с кем бы то ни было. Бри Корбетт, разрывавшийся между желанием доставить ее обратно и жаждой любой ценой избежать встречи с одураченным одноглазым имрисским земленаследником, ругательски ругался, а затем, уступив немой, полной упрека решимости Тристан, в растерянности вел корабль все дальше на север. По окончании этих двух дней они оставили позади Имрисское побережье. Пустынные лесные края, длинная полоса бесплодных холмов между Херуном и морем — вот и все, что они пока видели. Постепенно они успокоились. Ветер был резвым; Бри Корбетт, с лицом радостным и покрасневшим на непрерывном солнышке, не давал матросам покоя. Стражи, не привыкшие к праздности, упражнялись в метании ножа по мишени на стене рубки. Когда при внезапном крене судна летящий нож едва не перерезал канат, Бри положил конец этой забаве. Тогда стражи занялись рыбалкой, закинув в воду с кормы длинные лески. Матросы, глядя, как они перегибаются через поручень, вспоминали, как основательно входило лезвие ножа в стену рубки, и старались с ними не связываться.

После тщетных попыток задобрить Тристан, которая держалась в стороне от всех и молчала, глядя на север, Рэдерле сдалась и оставила ее в покое. Она тоже держалась особняком, читая книги Руда или играя на флейте, которую захватила из Ануйна, — на той самой, которую смастерил для нее Элийу из Хела. Как-то ближе к вечеру она сидела с флейтой на палубе, наигрывая песенки и анские придворные танцы, а также горестные баллады, которым несколько лет тому назад обучила ее Кионе. И вот Рэдерле набрела на простую и печальную мелодию, названия которой не могла вспомнить, а когда закончила играть, обнаружила, что Тристан отвернулась от поручня и наблюдает за ней.

— Это — мелодия с Хеда, — внезапно сказала она. Рэдерле положила флейту на колени и попыталась вспомнить.

— Ей меня обучил Дет.

Тристан, поколебавшись, наконец оторвалась от поручня, подошла и присела рядом с Рэдерле на теплую палубу. Ее лицо ничего не выражало. Она ничего не говорила.

Рэдерле, не сводя глаз с флейты, чуть слышно произнесла:

— Прошу тебя, попытайся понять. Когда пришла весть о смерти Моргона, это не только на Хеде восприняли как утрату, но и повсюду, ибо ему везде помогали, его везде любили, о нем везде беспокоились. Мы с Лирой и Бри просто попытались избавить остальных, а особенно твой народ, от новых страхов и тревоги — за тебя. В наше время Хед, кажется, стал особенным и весьма уязвимым местом. Мы не собирались причинять тебе вред, но не хотели, если что-то случится с тобой, снова причинить вред себе самим.

Тристан хранила молчание. Она медленно подняла голову и откинулась назад.

— Ничего со мной не случится. — С минуту она глядела на Рэдерле, затем не без робости спросила: — А ты бы вышла за Моргона?

Рэдерле скривила губы.

— Я два года ждала, когда он явится в Ануйн и попросит меня.

— Хорошо бы. Он всегда был не особенно разумен. — Она подтянула колени, уперла в них подбородок и призадумалась. — Я слышала, торговцы говорили, что он может оборачиваться зверем. Это напугало Элиарда. А ты можешь?

— Оборачиваться? Нет. — Ее руки стиснули флейту. — Нет.

— А еще они говорили… Говорили, что минувшей весной он нашел меч со звездами и убивал им. Это на него не похоже.

— Не похоже.

— Но Грим Окленд сказал, что, если бы кто-то попытался убить его, он бы стал стоять сложа руки в ожидании смерти. Я могу это понять. Это оправдано. Но… после того как арфа и меч достались ему из-за звезд у него на лице, он, казалось, больше уже не принадлежал Хеду. Казалось, он больше не может вернуться и вести себя просто, как прежде: кормить свиней, спорить с Элиардом, готовить пиво в погребе. Он был с нами, но, казалось, уже покинул нас навсегда, потому что мы больше его по-настоящему не понимали.

— Понимаю, — прошептала Рэдерле. — Я тоже что-то такое чувствовала…

— Так что… Некоторым образом… было не столь уж тяжело, когда его не стало. А что было тяжело, так это узнать… узнать, через что он прошел, прежде чем умер, и быть не в состоянии… не… — Ее голос дрогнул, она прижала сомкнутые губы к руке. Рэдерле откинула голову, уперевшись затылком в борт, следя глазами за тенью, которая перерезала палубу.

— Тристан. В Ане перемена землеправления — это нечто сложное и ошеломляющее. Говорят, это как если бы вдруг вырос третий глаз, чтобы видеть во тьме, или новое ухо, чтобы слышать творящееся под землей… А на Хеде это так?

— Мне не показалось, что так. — Ее голос зазвучал тверже, когда она принялась подбирать ответ. — Элиард был в поле, когда это случилось. И он сказал, что почувствовал, будто внезапно все — листья и звери, реки, сеянцы — обрело смысл. Отныне он знал, кто они и почему с ними происходит то, что происходит. Он попытался объяснить это мне. Я сказала, что все должно было иметь смысл и прежде, или почти все, но он ответил, что теперь все выглядит иначе. Он стал все видеть очень ясно, а то, чего не мог увидеть, чувствовал. Он не мог этого как следует объяснить.

— Он почувствовал, что Моргон умер?

— Нет. Он… — Ее голос умолк, руки сдвинулись и цепко охватили колени. Она продолжала шепотом: — Элиард говорил, что Моргон должен был даже забыть, кто он, когда умер. Из-за этого.

Рэдерле вздрогнула. Она положила ладонь на оцепеневшую руку Тристан.

— Прости. Я не хотела быть с тобой жестокой. Я просто…

— Любопытно. Прямо как Моргон.

— Нет! — Боль в ее голосе побудила Тристан поднять голову и с изумлением взглянуть на нее. Тристан опять хранила безмолвие, изучая Рэдерле, точно никогда прежде ее не видела. Она произнесла:

— Есть кое-что, что непрерывно занимает меня с тех самых пор, как только я о тебе услышала.

— Что?

— Кто первая красавица в Ане. — Она слегка зарделась, заметив внезапную улыбку Рэдерле, и тут же в ее глазах появилась ответная робкая улыбка. — Мне это всегда было любопытно.

— Первая красавица в Ане — сестра Мапа Хвиллиона, Мара, которая вышла за владетельного Кина Крэга из Аума. Ее называют Цветком Ана.

— А тебя как называют?

— Второй Красавицей. А что?

— Никогда не видела никого прекрасней тебя. Когда Моргон впервые рассказал нам о тебе, я испугалась. И представить себе не могла, как бы ты стала жить на Хеде в нашем доме. Но теперь… Не знаю. Жаль… Жаль, что все обернулось иначе.

— Мне тоже, — чуть слышно отозвалась Рэдерле. — А теперь не расскажешь ли ты мне кое-что? Каким образом тебе удалось покинуть сторожевое судно и попасть на наш корабль, да так, что никто — ни Астрин, ни Хьюриу, ни Бри, ни кто-нибудь из воинов — ничего не заметил?

Тристан улыбнулась:

— Я просто последовала за королем на палубу того корабля, а затем последовала за ним обратно. Никто не ожидал увидеть меня там, где мое присутствие не предполагалось, вот меня и не замечали. Все очень просто.

Ночью они приблизились к Хлурле. Бри Корбетт, подумывая о новой бочке херунского вина, предложил ненадолго завернуть в порт, но Лира напомнила ему о двадцати стражах, ожидающих в Хлурле, чтобы сопровождать Моргол обратно в Херун. Он поспешил отказаться от этой мысли, и они сделали остановку дальше по берегу, в устье беспокойной Осе, где с удовольствием ненадолго отдохнули от моря. Городок был невелик, полон рыбаков и звероловов, дважды в год приносивших из глухих мест меха на продажу. Бри купил вина и свежих яиц — столько, сколько ему их удалось найти, и пополнил запасы воды. Лира, Рэдерле и Тристан оставили письма, чтобы торговцы захватили их на юг. Никто не опознал путниц, но их посещение возбудило любопытство, долго потом не унимавшееся, которого не убавили письма с необычными адресами.

Три дня спустя утром они достигли Краала.

Город, раскинувшийся по берегам Зимней реки, был вырублен из грубого камня и остерландского дерева. Сразу за городом они впервые увидели так близко дикие места, ощетинившиеся соснами, а еще дальше — голубовато-белые туманные горы. Гавань кишела торговыми судами, барками с ровными рядами блестящих весел, речными корабликами, которые медленно пробирались по глубоким зеленым водам.

Тщательно маневрируя в этой толчее, Бри следил за каждым подрагиванием доски под ногами, за всеми складочками, появлявшимися на парусах. Один раз он взял у кормчего руль, и Рэдерле услышала, как он говорит:

— Не иначе как течением снесло ракушки с нашего корпуса. Никогда еще не видел такой высокой воды. Наверняка за перевалом выдалась ужасная зима.

Неожиданно отыскалось свободное место у оживленных пристаней. Вид синих с пурпурным парусов короля Ана и престранного общества на палубе вызвал бурный интерес у горожан. Женщин, стоявших у поручня, узнали даже прежде, чем корабль окончательно пришвартовался. У Тристан отвисла челюсть, когда она услышала свое имя, а затем сразу же — нелестную оценку состояния ума Бри Корбетта, выкрикнутую с ближайшего корабля. Бри и ухом не повел, но его обгоревшее на солнце лицо, казалось, стало еще краснее. Он сказал Рэдерле, как только спустили трап:

— Вам не дадут покоя в этом городе, но, по крайней мере, если вы желаете прогуляться — свита у вас хоть куда. Я попытаюсь подыскать барку и гребцов; это произойдет не сразу и будет недешево стоить. Но если мы станем ждать, пока спадет паводок и выдастся сколько-нибудь подходящий ветер, мы можем дождаться того, что к нам сюда явится сама Моргол. А уж это-то и впрямь даст здешним безмозглым пустозвонам, у которых вот-вот зубы вывалятся, пищу для сплетен.

И он принялся за дело с рвением, которое, как подозревала Рэдерле, было вызвано угрозой увидеть среди речных посудин туго натянутый сияющий парус имрисского боевого корабля, и к вечеру нашел и барку, и гребцов, и припасы. Лира, Рэдерле, Тристан и стражи вернулись, проведя безумный день среди любопытствующих торговцев, звероловов и земледельцев Остерланда, а к тому времени их кони и снаряжение уже оказались в барке. Они взошли на плоское, неказистое на вид суденышко и расположились на ночлег почти что друг у друга на головах. Барка, которой в предрассветный час помог отлив, покинула Краал, пока они спали.

Путешествие вверх по реке было долгим, утомительным и невеселым. Воды разлившейся Осе затопили деревни и усадьбы. Путники продвигались медленно, оставляя в кильватере искривленные, мотаемые водоворотами, вырванные с корнем деревья и трупы животных. Бри ругался, так как часто приходилось останавливаться, чтобы избавиться от коряг, веток и обломков мебели, цепляющихся к барке по пути. Один раз гребец, оттолкнувшись от чего-то темного и запутанного, высвободил нечто, устремившее к солнцу мертвенно-белое бесформенное лицо за миг до того, как течение унесло его прочь. Рэдерле, у которой сжалось горло, услышала, как ахнула Тристан. Сами воды, в которых мелькали тени деревьев, казались безжизненными, серыми, какими устремились однажды вниз от порога Высшего. Насмотревшись в течение недели на людей, убиравших обломки амбаров и трупы животных со своих угодий по берегам, и налюбовавшись всякой безымянной пакостью, которая выныривала из водных глубин при малейшем движении весла, даже стражи приобрели измученный вид. Как-то раз Лира прошептала Рэдерле: «А что, река такая же, как и там, где она сбегает с горы Эрленстар? Меня это пугает».

Однако в месте, где Зимняя река вытекает из Осе, воды прояснились, и цвет их сделался живым и бело-голубым.

Здесь Бри бросил якорь, поскольку барка не могла подниматься дальше. Они разгрузили свои пожитки и отослали суденышко обратно вниз по безмолвной затененной реке. Глядя, как оно исчезает за деревьями, Тристан пробормотала:

— Не беда, если придется идти домой пешком; по этой реке я больше не поплыву. — Затем обернулась, подняв голову, чтобы посмотреть на зеленый фасад горы Исиг, словно часовой, возвышающейся перед перевалом. Теперь их со всех сторон окружали горы — большая гора, у подножия которой жил король Остерланда, и холодные дальние пики за мертвыми северными пустынями. Утреннее солнце полыхало над вершиной горы Эрленстар, где сияли нерастаявшие снега. Казалось, свет превратил тени, долины, гранитные скалы, которые обступали перевал, в стены некоего прекрасного дома, открытого всему миру.

Бри, на языке которого вертелись имена и предания, чудом не позабытые за столько лет, вел их конный отряд вверх вдоль последнего участка реки перед перевалом. Чистые и теплые ветры, выплывавшие с Задворок Обитаемого Мира, помогали забыть на время оставшуюся позади томительную серую реку и всю ту неведомую муть, что всплывала из ее глубин.

Они остановились на ночлег в крохотном городишке, расположенном в тени горы Исиг. На другой день после полудня они достигли Кирта и увидали наконец гранитные колонны, обточенные водами Осе, — здесь был порог Исигского перевала. Солнечный свет, казалось, скакал, словно коза, с вершины на вершину. Воздух похрустывал от запаха тающего льда. Они задержались у поворота дороги, в одну сторону отсюда был путь на Кирт, в другую — через мост — к Исигу. Рэдерле подняла голову. Перед ними без конца и края высились вековые деревья, поднимаясь выше и выше в гору, пока не сливались воедино где-то у самого неба. Чаща почти скрывала дом с темными грубыми стенами и башнями, наподобие мозаики, сложенными из самоцветов. Над домом вились ленточки дыма, по дороге к нему катилась тележка, то нырявшая за деревья, то вновь выныривавшая. Арка ворот, массивная и грозная, словно врата перевала, открывала путь в сердце горы.

— Вам понадобятся припасы, — сказал Бри Корбетт, и Рэдерле с усилием вывела свои мысли из увиденного горного леса.

— Зачем? — немного устало спросила она. Его седло скрипнуло, когда он поворачивался, чтобы указать на перевал. Лира кивнула.

— Он прав. Мы можем по дороге охотиться и удить рыбу, но нам нужна еще кое-какая еда, побольше одеял, конь для Тристан. — Ее голос тоже звучал устало, до странного лишенный тембра в безмолвии гор. — Нам негде будет остановиться, пока мы не доберемся до горы Эрленстар.

— А Высший знает, что мы идем? — внезапно спросила Тристан, и все они невольно воззрились на перевал.

— Полагаю, что да, — сказала Рэдерле минуту спустя. — Должен знать. Как-то я об этом до сих пор не задумывалась.

Бри, выглядевший немного беспокойным, откашлялся:

— Вы прямо так и двинетесь через перевал?

— Мы не можем туда плыть, а летать мы не умеем; у тебя есть предложение получше?

— Есть. Я предлагаю сообщить кому-нибудь о ваших намерениях, прежде чем вы ринетесь очертя голову туда, где Хедского князя ждала гибельная западня. Вы могли бы оповестить Данана Исига, что вы в его стране и собираетесь пройти через перевал. Если мы не вернемся оттуда, то, по крайней мере, кто-то в Обитаемом Мире будет знать, где мы сгинули.

Рэдерле снова бросила взгляд на огромное королевское обиталище, неподвластное времени и безмятежное под беспокойным небом.

— Я не собираюсь сгинуть, — пробурчала она. — Прямо не верится, что мы здесь. Вот она, великая гробница детей Властелинов Земли, место, где звездам были приданы облик и назначение более древнее, чем сам Обитаемый Мир… — Она почувствовала, как позади нее встрепенулась Тристан, и увидела, как тень на земле мотнула головой.

— Это не могло иметь с Моргоном ничего общего! — взорвалась она, ошарашив остальных. — Он отродясь знать не знал о подобных местах. Хед можно уронить сюда, словно пуговку, и больше никогда не увидеть. Как мог… Как могло нечто протянуться так далеко, через горы, реки и море, к Хеду, чтобы поместить эти звезды на лице Моргона?

— Этого никто не знает, — сказала Лира с неожиданной мягкостью. — Поэтому мы здесь. Чтобы спросить Высшего. — Она окинула взглядом Рэдерле, и у нее неуверенно поднялись брови. — Ну, так мы скажем Данану?

— Он может быть против. А у меня неподходящее настроение для споров. У этого дома только одна дверь, и никто из нас не знает, каков из себя Данан Исиг. Зачем нам докучать ему делами, которым он все равно не станет содействовать? — Она услышала, как вздыхает Бри, и добавила: — Ты можешь подождать в Кирте, а мы тем временем двинемся через перевал. Ну а если мы не вернемся, то, по крайней мере, ты будешь знать.

Его ответ был предельно краток. Она приподняла брови.

— Ну, раз ты к этому так относишься…

Лира повернула коня в сторону Кирта.

— Мы пошлем весточку Данану.

Бри выплеснул свое возражение мощным взмахом рук.

— Весточку, — угрюмо повторил он. — Этот город набит торгашами, как амбар зерном, сплетни дойдут до короля раньше любой весточки.

Добравшись до городка, они убедились, что его оценка способностей торговцев была небезосновательной. Город вился по одному из берегов Осе, в гавани было полно лодок и барок, тяжело груженных мехами, металлами, оружием, дорогой посудой, кубками, драгоценностями из дома Данана. Швартовочные тросы были туго натянуты, казалось, еще чуть-чуть — и все суденышки унесет течением. Лира поручила трем из стражей найти коня для Тристан, а остальным — закупить все, что сочтут нужным, из пищи и утвари. На пропахшей насквозь улице дубильщиков она разыскала кожи, на которых можно будет спать, а в лавочке тканей — подбитые мехом одеяла. Вопреки ожиданиям Бри, их здесь редко узнавали, но, поскольку купцы, розничные торговцы и ремесленники этого города сидели без дела долгую суровую зиму и вконец раскисли, теперь лица их выражали неподдельную радость. Бри, без толку брюзжавший, сам был узнан и, пока Рэдерле расплачивалась за одеяла, пересек улицу, чтобы переговорить с приятелем в дверях таверны. Девушки ненадолго задержались в лавочке, разглядывая прекрасные меха и странные толстые шерстяные ткани. Тристан задумчиво бродила близ большого светло-зеленого рулона, пока ее лицо не стало вдруг неистовым и мрачным и она не купила себе отрез, которого хватило бы на три юбки. Затем, нагруженные свертками до подбородка, они опять выбрались на улицу и стали высматривать Бри Корбетта.

— Наверняка он пошел в таверну, — сказала Рэдерле, а так как у нее ныли ноги и она не отказалась бы от кубка вина, добавила несколько раздраженно: — Мог бы нас подождать. — И тут же она увидела над крышей таверны бесконечный темный откос гранитной скалы и сам перевал, испускавший нестерпимо ледяной блеск: где-то там заходило солнце, и его последние лучи падали то на одну, то на другую белую вершину. Рэдерле полной грудью вдохнула лучезарный воздух, чувствуя холодное прикосновение страха, и впервые с тех пор, как оставила Ан, задумалась, а хватит ли у нее храбрости встретиться лицом к лицу с Высшим.

Пока они смотрели, свет угасал; вперед скользнули тени, освещая перевал пурпурным и серым. Лишь одна гора, где-то далеко-далеко, все еще горела белизной, поймав свет. Наконец солнце удалилось за пределы мира, и величавые склоны и вершины обрели новую белизну: унылую и тусклую, подобную лунной. Тут Лира шевельнулась, и Рэдерле вспомнила, что она не одна.

— Это был Эрленстар? — прошептала Лира.

— Не знаю. — Она увидела, как Бри Корбетт выходит из таверны, а затем пересекает улицу. Лицо его было до странного мрачным; когда он поравнялся с ними и застыл, глядя на них, показалось, что он утратил дар речи. Несмотря на прохладу, его физиономия выглядела потной; он снял шапку, провел пальцами по волосам и снова надел ее.

Затем сказал, обращаясь почему-то к Тристан:

— Мы сейчас двинемся к горе Исиг, чтобы поговорить с Дананом Исигом.

— Бри, что случилось? — торопливо спросила Рэдерле. — Что-нибудь… На перевале что-то не так?

— Ты не пойдешь через перевал. Ты вернешься домой.

— Что?

— Завтра же я забираю тебя домой; здесь стоит килевая шлюпка, которая держит путь вниз по Осе…

— Бри, — невозмутимо заметила Лира, — ты не заберешь никого дальше конца этой улицы, не объяснившись.

— Думаю, вам все достаточно хорошо объяснит Данан. — Неожиданно он наклонился, положил руки на плечи Тристан, и привычное упрямство в ее взгляде чуть дрогнуло. Он поднял одну руку, опять нащупал свою шапку и запустил ее на середину улицы. Затем ласково сказал: «Тристан…» — и рука Рэдерле внезапно скользнула по ее лицу.

Тристан устало спросила:

— Что такое?

— Я не… Прямо не знаю, как тебе сказать.

Кровь отхлынула от ее щек. Она в упор воззрилась на Бри и прошептала:

— Да просто возьми и скажи. Что-то с Элиардом?

— Нет. О нет. С Моргоном. Его видели в Исиге, а три дня назад — при дворе короля Остерланда. Он жив.

Пальцы Лиры сомкнулись выше локтя Рэдерле болезненной хваткой. Голова Тристан поникла, волосы рассыпались по лицу. Она стояла такая тихая, что они не поняли, что она плачет, пока дыхание ее не споткнулось, вызвав жуткий стон, и Бри не обнял ее за плечи.

Рэдерле шепнула: «Бри», и мореход обернулся к ней.

— Сам Данан Исиг поведал об этом торговцам. Он может сказать и тебе. Торговец, с которым я беседовал… Он еще кое-что сообщил. Вы сами должны все услышать от Данана.

— Отлично, — подавленно произнесла она. — Превосходно. — Она взяла у Тристан сверток, пока Бри вел их к лошадям. Но обернулась, чтобы увидеть потемневший и ошеломленный взгляд Лиры, а дальше — тьму, нисходящую по перевалу над верховьями серебристой Осе.

Перед тем как покинуть город, они разыскали стражей. Лира коротко попросила их найти пристанище в Кирте; они все приняли без обсуждений, но лица их выразили растерянность. Четверо двинулись по дороге через мост вверх по склону горы, погрузившейся в тень и отрешенное молчание, которое не тревожили даже удары конских копыт по прошлогодней сосновой хвое. Дорога заканчивалась под каменной аркой, за которой располагался двор Данана. Многочисленные мастерские, печи для обжига и кузницы казались покинутыми, но когда они ехали сумеречным двором, дверь одной из мастерских внезапно отворилась. Оттуда полыхнул свет факела; мальчишка, по виду — подручный кузнеца, глядя на металлическое изделие, которое держал в руках, сунулся прямо под ноги коню Бри. Конь испугался, но Бри удалось его сдержать; парнишка, взглянув на них в изумлении, с виноватым видом положил руку на шею коня, и животное успокоилось. Мальчишка заморгал. Он был широкоплеч, с прямыми черными волосами и миролюбивым взглядом.

— Все ужинают, — сказал он. — Позвольте мне сообщить Данану, кто прибыл, и поешьте с нами.

— Уж не сын ли ты Роула Илета, а? — несколько угрюмо спросил Бри. — Волосы-то похожи…

Паренек кивнул:

— Я Бере.

— А я Бри Корбетт, корабельщик на службе Мэтома Анского. Мне доводилось ходить в плаванье с твоим отцом, когда я был торговцем. Это дочь Мэтома, Рэдерле Анская; земленаследница Моргол, Лира; а это — Тристан Хедская.

Взгляд Бере медленно перемещался с лица на лицо. Он совершил внезапное движение, как если бы подавил желание припустить со всех ног, зовя Данана. Но он всего лишь сказал:

— Данан у себя в зале. Я приведу его… — И вдруг речь его оборвалась возбужденным возгласом, и он шагнул к Тристан. Он бережно придержал ее стремя; она спешилась и изумилась, глядя на его склоненную голову. Наконец он отступил, пробежал через темный двор, распахнул двери зала, откуда выплеснулись свет и шум, и путники услышали, как его голос звенит, перекрывая прочие звуки: «Данан! Данан!» Бри, заметив, как ошарашена Тристан, дружелюбно объяснил:

— Твой брат спас ему жизнь.

Король Исига вышел следом за Бере. Это был крупный кряжистый мужчина, в пепельных волосах которого нет-нет да и поблескивало золото. Загорелое, все в шрамах лицо походило на древесную кору и было проникнуто блаженным спокойствием, которое готово было смениться тревогой, едва Данан взглянул на них.

— От всего сердца приветствую вас в Исиге, — сказал он. — Бере, прими у них коней. Меня изумляет, что я не слышал ни слова о вашем прибытии.

— Мы держим путь к горе Эрленстар, — произнесла Рэдерле. — И никому не сообщили о своем приезде. Мы закупали припасы в Кирте, когда Бри… когда Бри сообщил нам новость, которой мы с трудом можем поверить. И тогда мы пошли сюда, чтобы расспросить об этом тебя. О Моргоне.

Она почувствовала, что король с мгновение изучает ее лицо в темноте, и тут же вспомнила, что он видит ночью, как днем. Он сказал: «Входите», и они последовали за ним в обширный внутренний зал. Огонь и свет переплелись, словно гладкие каменные стены были увешаны колышущимися узорчатыми тканями. Бодрые голоса горняков и ремесленников словно бы дробились и тонули в величавом безмолвии камня. Вода, вся в отсветах пламени, бежала по изгибам желоба, прорубленного в полу, и уносилась во тьму. Необработанные самоцветы, врезанные в стены, посверкивали в свете факелов. На миг Данан остановился, чтобы что-то вполголоса приказать слуге, затем повел их по боковой лесенке, которая вилась посередине каменной башни. В дверях он остановился и отвел рукой занавеси из чистого белого меха.

— Присаживайтесь, — предложил он путникам, когда те вошли. Они тут же расположились в креслах, покрытых звериными шкурами. — У вас усталый и голодный вид; еду сейчас принесут, а пока вы будете подкрепляться, я расскажу вам все, что могу.

Тристан, лицо которой опять выразило крайнее изумление, внезапно спросила Данана:

— Это ты научил его оборачиваться деревом?

Он улыбнулся:

— Да.

— Так странно было услышать об этом на Хеде. Элиард не мог понять, как Моргон это делает. Он частенько останавливался и глазел на яблони; он говорил, что не может взять в толк, куда деваются его волосы и как он дышит. Элиард. — Ее ладони стиснули подлокотники. Все увидели вспышку радости в ее глазах, несколько омраченную усталостью. — Все в порядке? С Моргоном все в порядке?

— Мне показалось, что да.

— Но я не понимаю, — произнесла она почти умоляюще. — Ведь он утратил землеправление. Как он мог остаться в живых? А если он жив, как с ним может быть все в порядке?

Данан открыл рот, но снова сомкнул его, так как вошли слуги с большими подносами, полными еды и вина, и чашами воды. Он выждал, пока не разведут огонь, дабы развеять прохладу горного вечера, и пока гости не умоются и не приступят к еде. Затем заговорил приветливо, словно рассказывал сказку кому-нибудь из своих внуков:

— Неделю назад, шагая через пустынный двор в сумерках, я заметил, как некто движется мне навстречу. Некто, казалось прямо на ходу создававший себе обличье из сумерек, едких дымков, ночных теней, — некто, кого я больше не чаял повидать в этом мире… Как только я узнал Моргона, мне почудилось на миг, будто он лишь недавно покинул мой дом и тут же вернулся, — но это было первое впечатление. Затем, когда я вывел его на свет, я заметил, что он осунулся, — как если бы его долго сжигала изнутри некая мысль, и что волосы его здесь и там побила седина. Мы с ним проговорили до поздней ночи, и он рассказал мне о многом — но все же казалось, что осталось какое-то важное и темное воспоминание, которого он мне не открыл. Он сказал, что знает о том, что утратил землеправление, и спросил о новостях с Хеда, но я почти ничего не мог ему сообщить. Он попросил меня передать торговцам, что он жив, чтобы вы узнали об этом.

— Он возвращается домой? — отрывисто спросила Тристан.

Данан кивнул.

— В конечном счете, но… он сказал мне, что применяет все чудесные умения, которым научился, просто чтобы остаться в живых…

Лира подалась вперед.

— Что значит «научился»? Гистеслухлом его чему-то научил?

— Некоторым образом. Ненамеренно. — Тут брови короля сдвинулись. — Но как вы об этом узнали? Как вы поняли, в чью западню угодил Моргон?

— Моя мать догадалась. Гистеслухлом, кстати, был одним из Наставников в Кэйтнарде, когда Моргон там учился.

— Да. Он говорил мне об этом. — Тут в его мирных глазах мелькнула суровость. — Очевидно, Основатель Лунголда что-то искал в разуме Моргона, какие-то сведения, и, прощупывая каждое воспоминание, каждую мысль, врываясь в самые глубокие и тайные закоулки, он невольно раскрыл собственный разум, и Моргон этим воспользовался. И вот так он в конце концов освободился от Гистеслухлома — почерпнув из разума волшебника знания о его сильных и слабых местах, использовав против него его же мощь. Моргон сказал, что ближе к концу он порой не понимал, который разум чей, особенно после того, как волшебник начисто лишил его чутья земли. Но в миг решающей схватки он помнил свое имя и знал, что за долгий, черный, ужасный год он стал сильнее, чем сам Основатель Лунголда…

— А как же Высший? — спросила Рэдерле. Она почувствовала, как что-то произошло; мощные камни, окружавшие очаг, горы, обступавшие башню и дом, казались теперь до странного хрупкими; а самый свет — прихотью тьмы, затаившейся у рубежей мира. Голова Тристан была склонена, лицо скрыто волосами; Рэдерле понимала, что сестра Моргона беззвучно плачет. Она почувствовала, как что-то дрогнуло и у нее в горле, и стиснула его ладонями. — Что… Почему Высший не помог ему?

Данан испустил глубокий вздох.

— Моргон не говорил мне, но то, о чем он рассказал, позволяет мне догадываться.

— А Дет, арфист Высшего? — прошептала Лира. — Гистеслухлом убил его?

— Нет, — ответил Данан, и при звуке его голоса даже Тристан подняла голову. — Насколько мне известно, он жив. Потому что Моргон поведал мне, что, прежде чем он вернется на Хед, он хочет покончить с одним делом. Дет предал Моргона, привел его прямо в руки Гистеслухлома, и Моргон намерен убить предателя.

Тристан закрыла рот ладонями. Лира нарушила хрупкое, как стекло, молчание, приподнявшись из кресла, но тут же споткнувшись о него. Она двинулась по прямой через комнату и шагала, пока на пути у нее не оказалось окно. Тогда она подняла ладони и приложила их к переплету. Бри Корбетт пробормотал что-то невнятное. Рэдерле обнаружила, что все-таки разразилась слезами, вопреки всем усилиям; она произнесла, пытаясь хотя бы управлять своим голосом:

— Это ни на одного из них не похоже.

— Не похоже, — согласился Данан Исиг, и в его голосе опять послышались суровые нотки. — Звезды на лице Моргона появились от некоей мысли, рожденной в этой горе. Звезды на его мече и на арфе вырезаны за тысячу лет до того, как он родился. Мы касаемся края жребия, и, возможно, самое большее, на что можем надеяться, — это хоть что-то понять. Я решил связать все имеющиеся у меня надежды с этими звездами и с самим Звездоносцем с Хеда. По этой причине я уступил его требованию и отказался отныне и навсегда принимать арфиста Высшего в своем доме или дозволять ему пересекать границы моих владений. Я предупредил об этом мой народ и попросил торговцев разнести новость.

Лира обернулась. Лицо ее было бескровным и бесслезным.

— Где он? Где Моргон?

— Он сказал мне, что направляется в Ирье, чтобы поговорить с Харом. Его преследуют Меняющие Обличья; он с величайшей осторожностью перебирается из одного места в другое, принимая все новые и новые образы, ибо страшится их. Как только в полночь он покинул мой дом, он исчез — веткой ясеня, малым ночным зверьком — не знаю, чем он стал. — С минуту он молчал, затем устало добавил: — Я сказал ему, чтобы он забыл о Дете, сказал, что волшебники его в конце концов убьют, что у Звездоносца есть более могущественные противники; но он отвечал, что порой, когда он лежал без сна, с разумом, изнуренным и опустошенным Гистеслухломовыми прощупываниями, и приникал к отчаянию, словно к нерушимой скале — ибо знал, что отчаяние — единственное, что точно принадлежит ему, он слышал, как Дет складывает новые песни на своей арфе… Гистеслухлома, Меняющих Обличья он в какой-то мере может понять, а Дета не может. Он глубоко уязвлен, он испытывает крайнюю горечь…

— А мне показалось: ты сказал, будто с ним все в порядке, — прошептала Тристан. Она подняла голову. — В какой стороне Ирье?

— О нет! — решительно возразил Бри Корбетт. — Нет. Кроме того, он уже наверняка покинул Ирье. Никто из вас не сделает больше ни шагу на север. Мы немедленно плывем вниз по Зимней к морю, а затем — домой. Все. Это дельце попахивает, точно трюм, набитый гнилой рыбой.

Воцарилось недолгое молчание. Глаза Тристан были скрыты, но Рэдерле видела решительную и упрямую линию ее челюсти. Спина Лиры была как невысказанное, но непоколебимое мнение. Бри понял это молчание по-своему, у него был удовлетворенный вид.

Прежде чем кто-либо успел его разуверить, Рэдерле поспешила сказать:

— Данан, мой отец оставил Ан свыше месяца назад в обличье вороны, чтобы узнать, кто убил Звездоносца. Ты не видел отца? Или, может, что-нибудь слышал о нем? Думаю, он направился к горе Эрленстар, он вполне мог пролететь и здесь.

— В обличье вороны…

— Ну, он… Он в некотором роде похож на них.

Брови короля сдвинулись.

— Нет, к сожалению. Он направился прямо туда?

— Не знаю. Всегда трудно предвидеть, что он станет делать. Разумеется, Гистеслухлома сейчас не должно быть нигде близ перевала. — Тут в ней пробудилось воспоминание о безмолвных серых водах реки, сбивающих из теней, точно масло из сливок, безликие и бесформенные образы смерти. В горле у нее запершило, она прошептала: — Данан, я не понимаю. Если Дет был с Гистеслухломом весь этот год, почему Высший сам не предупредил нас насчет него? Если бы я тебе сказала, что мы намереваемся выйти в путь завтра и пройти через перевал к горе Эрленстар, чтобы побеседовать с Высшим, какой совет ты бы нам дал?

Она увидела, как его рука приподнялась в плавном урезонивающем жесте.

— Отправляйтесь домой, — мягко сказал он. Но постарался не встречаться с ней взглядом. — Пусть Бри Корбетт доставит вас домой.

В ту ночь после того, как они закончили разговор и дочь хозяина Верт проводила их в небольшие уютные спальни в башне, она допоздна сидела и думала. От толстых стен веяло прохладой; весна в горах еще как следует не началась, и Рэдерле развела в очаге огонек. Она глядела в беспокойное пламя, обхватив руками колени. Огоньки плясали, точно ее мысли. То и дело всплывали обрывки знания, которыми она располагала; Рэдерле смахивала их, один за другим возвращая к изначальной бесформенности. Где-то за пределами досягаемого, и она это знала, навсегда застыли воспоминанием мертвые дети Властелинов Земли; огонь, трепещущий у ее рук, мог вызвать их облик из их черного убежища, но не мог их согреть. Звезды, которые выросли в той же тьме, вызванные на свет и получившие свое назначение в доме Данана, сгорели бы в пламени, но они мало о чем могли поведать, кроме как о своем месте во всеобщем замысле. Мысль о них озарила ее разум, точно голубовато-белый камень, который дал ей Астрин. Она снова увидела его загадочное лицо, в любую минуту готовое обернуться к ней, чтобы она узнала, кто это. Затем в ее мыслях всплыло другое лицо: замкнутое и суровое лицо арфиста, который расположил ее неуверенные пальцы на ее первой флейте, безупречно игравшего на арфе и обладавшего бдительным умом, арфиста, который был в течение столетий посланцем Высшего. И это лицо было маской; друг, который увел Моргона с Хеда и почти что помог ему отыскать верную погибель, в течение столетий был кем-то иным.

Она выпрямила спину. Пламя разделилось надвое и вновь слилось. Одно не сходилось с другим, логика отсутствовала. Тут в ее мысли вторгся Илон и морская арфа; море, из которого он вышел, наделило и ее, и Мэтома чудесным даром; а Моргону оно чуть не принесло смерть. Что-то в ней зарыдало при воспоминании о разрушенном городе на Равнине Королевских Уст; что-то в ней содрогнулось, ужаснулось — как опасно знание, таящееся в крохотном голубом камешке. Моргон отправился к дому Высшего, и арфист Высшего завел его в кромешный мрак. Волшебник вырвал из его разума право, с которым он родился; землезакон, который никто, кроме Высшего, не мог изменить — и Высший ничего не сделал. Она закрыла глаза, чувствуя покалывание бисеринок пота вдоль линии волос. В течение пяти веков арфист действовал от имени Высшего; и все эти пять веков вызывал везде и всюду полное доверие. И вот, следуя некоему собственному тайному замыслу, совершил нечто неслыханное и непостижимое — решил коварством извести землеправителя. В прежние дни Высший порой изменял чей-либо жребий из-за сомнительных намерений человека. Почему же он ничего не предпринял против того, кто предал не только Звездоносца, но и его самого? Почему Высший ничего не предпринял против Гистеслухлома? Почему?.. Она открыла глаза, огонь оказался слишком ярок для ее расширенных зрачков, и она заморгала, оглядывая освещенную пламенем спальню. Почему Гистеслухлом, который свободно располагает всеми Задворками Обитаемого Мира и которому следовало бы чувствовать необходимость затаиться, держал Моргона так близко к горе Эрленстар? Почему, когда Дет перебирал струны арфы весь тот долгий год, а Моргон проникался отчаянием, Высший ни разу не услышал ту музыку? Или услышал?

Она с трудом поднялась, прочь от жаркого пламени, прочь от разгадки, невозможной, устрашающей, которую она лишь чудом могла бы облечь в слова. Занавеси в дверном проеме раздвинулись так бесшумно, что сперва показалось, будто огонь вызвал наваждение. Разглядев в неясном свете темноволосую женщину, она решила, что это Лира. Затем, посмотрев в спокойные темные глаза вошедшей, почувствовала, как все содрогнулось где-то глубоко внутри, словно падение камня нарушило напряженное молчание пропасти у горы Исиг.

Она прошептала, едва ли догадываясь, что это ее слова:

— Так я и думала.

6

В ее разум вторглись и стали его умело прощупывать. На этот раз, когда вновь возник образ из камешка, вызванный памятью: чужое и неуловимое лицо, — она не сопротивлялась. Она ждала, как ждала та женщина, движения, поворота головы, который откроет ей имя незнакомца, а также даст имя его неотвратимому жребию. Но, казалось, все застыло в самый последний миг; незримое стремление к нему натыкалось на препятствие, на барьер. Наконец образ угас; женщина принялась за другие воспоминания, яркие сумбурные сцены из прошлого Рэдерле. Она снова увидела себя ребенком, болтающим со свиньями, в то время как Кионе беседует со свинаркой; а вот она бежит через леса Мадир, легко отличая истинное дерево от мнимого, и слышит, как за спиной кричат от досады Дуак и Руд; вот она спорит с Мэтомом по поводу бессчетных загадок, которые он заставляет ее учить, а летнее солнце лежит на камнях у ее ног, словно неизменный золотой диск. Женщина довольно долго исследовала ее отношения со свинаркой и то нехитрое колдовство, которому свинарка ее обучила. Замыслы Мэтома касательно брака дочери, кажется, тоже вызвали у женщины любопытство, равно как и неколебимое упрямство, которое было его ответом на сопротивление анской знати, Дуака, Кионе и самой Рэдерле, понявшей в конце концов, что он делает. Унылая и темная Аумская башня воздвигалась в ее сознании — незваная, одинокая тень в дубовом лесу; в этот миг женщина отпустила ее, и Рэдерле впервые почувствовала, что женщина поражена.

— Ты ходила туда? К башне Певена?

Рэдерле кивнула. Огонь в очаге догорел; Рэдерле дрожала равно от усталости и от прохлады. Женщина, казалось, парила, как мотылек, у грани слабого света. Она устремила взгляд на угли, и пламя взмыло вновь, узкое и белое, вновь резко выхватив из темноты спокойное и нежное лицо.

— Мне было нужно. Я должна была узнать, какую цену назначил отец за мое имя, прежде чем я вообще родилась. Вот я и пошла туда. Впрочем, попасть внутрь мне не удалось. Это было давным-давно. Я боялась… — Она покачала головой, прогоняя старое воспоминание. Затем вновь взглянула на женщину через необычный огонь; белое пламя сплеталось и пылало в глубине спокойных глаз.

— Кто ты? Кажется, я тебя знаю.

— Илон. — Пламя изогнулось подобием улыбки. — Мы с тобой родственники.

— Знаю. — Ее голос прозвучал сухо и протяжно; ее сердце словно колотилось в пустоте. — У тебя много родственников по линии королей Ана. Но что ты такое?

Женщина присела у очага; протянула руку к пламени, изящно и при этом по-детски. Затем сказала:

— Я Меняющая Обличья. Я убила Эриэл Имрис и приняла ее облик; я ослепила на один глаз Астрина Имриса; мне почти что удалось убить Звездоносца, хотя мне была нужна вовсе не его смерть. Тогда. И твоя смерть не нужна, если это тебя беспокоит.

— Беспокоило, — прошептала Рэдерле. — Что… Что же тебе нужно?

— Разгадка.

— А какова загадка?

— Сама узнаешь. И довольно скоро. — Она молчала. Ее глаза смотрели в огонь, руки покоились на коленях — и так было, пока взгляд самой Рэдерле не перешел на пламя и она ощупью не отыскала сзади стул.

— Эта загадка стара, как трещины в корнях вековых деревьев, как безмолвие, образовавшее крестовые своды внутри Исига, как окаменелые лица мертвых детей Властелинов Земли. Она вездесуща, как ветер или огонь. Время ничего для меня не значит, оно лишь долгое-долгое мгновение между моим вопросом и ответом на него. Ты почти что дала мне ответ на корабле, но, вопреки моим усилиям, разорвала связь между собой и камнем. Это поразило меня.

— Это вовсе… Нет, я не могла ее разорвать. А, помню. Меня ударила Лира. Это ты. Ты была в моем разуме. И загадка. Тебе нужно назвать по имени то видение?

— Да.

— А затем? Что затем? Что случится?

— Ты и сама сильна в загадках. Почему я должна играть за тебя?

— Это не забава. Ты играешь нашими жизнями.

— Ваши жизни ничего для меня не значат, — бесстрастно произнесла женщина. — Мы со Звездоносцем ищем ответы на одни и те же вопросы; он убивает, когда ему требуется; наши средства во многом сходны. Мне необходимо найти Звездоносца. Его могущество весьма возросло, и он сделался неуловимым. Я подумывала о том, чтобы использовать тебя или Тристан как приманку, но пока что я предоставлю ему торить свою дорогу. Догадываюсь, куда она его приведет.

— Он хочет убить Дета, — оцепенело сказала Рэдерле.

— То будет не первый великий арфист, которого он убьет. Но он не посмеет и слишком надолго упустить из виду Гистеслухлома. Либо Моргон, либо чародеи должны убить Основателя. У чародеев, судя по тому, что они сейчас тайно подбираются к Лунголду, какие-то свои счеты с Гистеслухломом. Несомненно, они истребят друг друга, что, впрочем, не важно: едва ли они живы эти семь веков. — Она уловила то, что отразилось на лице Рэдерле, постигла слова, которые та удержала, и улыбнулась. — Нун? Я понимаю, какой она была в Лунголде, такой могущественной и прекрасной. Едва ли она согласится, что пасти свиней и плести сети из травы — это жизнь.

— А то, чем ты занята, — это жизнь?

— Я выжидаю. — Она умолкла на миг, не сводя невозмутимых глаз с лица Рэдерле. — А тебе охота узнать кое-что о себе? О том, насколько простирается твое могущество? Тебе немало дано.

— Нет.

— Я была с тобой честна.

Руки Рэдерле расслабились на подлокотниках. Ее голова склонилась; при последних словах женщины она снова почувствовала их странную связь и если не доверие, то неизбежное понимание. И она негромко сказала, снова охваченная отчаянием:

— Кровь Илона течет в нескольких поколениях моей семьи; и никто, как бы она его ни тревожила, ни разу не осознал, что он нечто большее, нежели сын морского чуда, и это еще одна загадка магии Ана. Теперь я знаю, кто был его отцом. Один из вас. Да, мы с тобою в родстве и в чем-то схожи. Но не больше. Ни твое бесстрастие, ни готовность разрушать…

— Только наше могущество. — Женщина слегка переместилась вперед… — Отец Илона и я пытались сделать одно и то же: поколебать землеправление в Имрисе и Ане, дав королям наследников смешанной крови и с искаженным чутьем. Это делалось намеренно, но обернулось неудачей. Земля сама о себе позаботилась. Зато Илону досталась мука землеправления; а его могущество было утрачено его потомками, оно не проявилось, уснуло. Не считая тебя. Возможно, однажды ты смогла бы назвать по имени эту силу, и тогда имя ее поразило бы тебя. Но ты до этого не доживешь. Тебе ведома только печаль Илона. Но задумывалась ли ты, раз уж мы так ужасны, что побудило его вырваться из заточения и вернуться к нам?

— Нет, — прошептала Рэдерле.

— Не сочувствие, но страсть… — Тут в ее голосе что-то раскрылось, подобно тому, как луч света, упав в глубины Исига, открывает взгляду неожиданно богатую жилу, и она умолкла. Затем потянулась, тронула белое пламя одной рукой, бережно выплела из него паутину, вылепила полированную кость, рассыпала звездами, собрала в прихотливую молочно-белую раковину, форма перетекала в форму, падая из ее руки: пучок ослепительных цветов, узловатая сеть, сверкающая, словно от морской воды, арфа с тонкими блестящими струнами. Наблюдая, Рэдерле почувствовала, как в ней пробудился настоящий голод, страстное желание обладать знанием природы огня, самим огнем. А женщина как будто начисто забыла о Рэдерле, поглощенная своим занятием; казалось, ее саму поражает изумление при виде каждой прекрасной огненной вещицы. Затем она сбросила огонь обратно в очаг, словно дождевые капли или слезы.

— Я черпаю свое могущество, как и ты свое, из сердцевины вещей, распознавая каждую вещь. Из внутреннего изгиба зеленой былинки, из жемчужины, беспокоящей устрицу в ее раковине, из запаха деревьев. Так ли уж это тебе незнакомо?

— Нет. — Голос Рэдерле, казалось, прозвучал издалека, откуда-то из-за пределов маленькой спальни, затерянных камней.

Женщина чуть слышно продолжала:

— Ты можешь постичь это — сущность огня. У тебя есть мощь. Распознать его, удержать его, ваять из него, даже стать огнем, раствориться в его великой красоте, не связанной людскими законами. Ты искусна в наваждениях; ты играла со сновидениями солнечного огня. Теперь поработай с самим огнем. Разгляди его. Пойми его. Не глазами и не разумом, но с помощью силы, которая дает тебе знать и принимать без страха, без вопросов вещь как таковую. Подними руку. Держи вот так. Коснись огня.

Ладонь Рэдерле медленно шевельнулась. С мгновение нечто перемещающееся перед ней, белое, словно кость, известное ей всю жизнь и при этом совершенно неизвестное, показалось — в то время как оно то вплеталось во тьму, то выплеталось из тьмы — детской загадкой. Она потянулась к этому нечто — испытующе, с любопытством. А затем осознала, что, когда тянется к нему, отворачивается от своего собственного имени, от родового наследия в Ане, определяющего, кто ты и что ты с рождения, — и простирает руки к имени, которого никто не знает. Ее рука, вытянутая навстречу пламени, внезапно дрогнула. И тогда она ощутила жар, оберегающий огонь, и поспешно отдернула руку. Ее голос отломился от нее, точно ветка.

— Нет.

— Ты сможешь, если пожелаешь. Когда утратишь страх перед источником своего могущества.

— И что тогда? — Рэдерле с усилием отвела взгляд от руки. — Почему ты мне это говоришь? Какое тебе до меня дело?

Что-то мгновенно изменилось в чертах лица женщины, как если бы далеко-далеко во тьме затворилась дверь.

— Просто так. Мне любопытно. Насчет тебя, насчет обета твоего отца, связавшего тебя и Звездоносца. Было ли это предвидением?

— Не знаю.

— Я ожидала Звездоносца, но не тебя. Может, ты скажешь ему или позволишь догадаться, если когда-либо увидишь его снова, что ты в родстве с теми, кто пытается его погубить. Если ты когда-либо родишь ему детей, скажешь ли ты ему, чья кровь в них течет?

Рэдерле сглотнула. В горле у нее было сухо, кожа на лице туго натянулась и высохла, точно пергамент. Ей вновь пришлось проглотить комок, пока к ней не вернулся голос.

— Он Мастер Загадок. Ему не нужно ничего говорить.

И тут она обнаружила, что стоит; и внутри ширится пустота, огромная, невыносимая. Она вслепую отвернулась от женщины.

— Значит, он завоюет меня благодаря одной загадке и утратит благодаря другой, — добавила она, едва ли осознавая, что говорит. — И тебе до этого есть дело?

— А почему еще я здесь? Ты боишься прикоснуться к мощи Илона. Так вспомни его тоску.

Безнадежная печаль хлынула, точно волна прилива, потекла сквозь Рэдерле, и вот уже она ничего не видела, ничего не слышала, ничего не чувствовала, кроме горестной тоски, сродни той, что охватила ее на Равнине Королевских Уст. Но от этой тоски она не могла бежать. С ней сплелась ее собственная печаль. Она ощущала горький запах моря, сухих водорослей, заржавевшего от постоянных морских брызг железа — то, что некогда чуял Илон; слышала унылые толчки набегающих волн о камни основания его башни, чмоканье, с которым они отступают через расселины острых позеленелых скал. Она слышала сетованья морских птиц, бесцельно кружащих по ветру. А затем услышала из мира за пределами зрения, из мира за пределами надежды музыку арфы, созвучную ее скорби, повторявшую с удивительной чуткостью ее тайные жалобы. То была очень слабая музыка, едва слышимая сквозь шелест дождя над морем и говор волн. Рэдерле невольно потянулась на звук, двинулась к нему, и все тянулась и двигалась, пока ее руки не коснулись холодного стекла, как, наверное, касались руки Илона железных прутьев в его окне. Она смахнула наваждение; музыка и шум моря медленно затихли. И вместе с ними затихли женские голоса, успевшие ее спросить:

— Все мы созвучны этой музыке. Моргон убил арфиста, отца Илона. Так на что же в мире, где все оборачивается столь неожиданно, опирается твоя уверенность?

Молчание после исчезновения гостьи было словно глубокое и грозное затишье перед бурей. Рэдерле оторвалась от окна и сделала шаг к двери. Но Лира не сможет ей помочь, а возможно, даже не поймет. Она услышала звук, который у нее вырвался и дрожа рассек тишину. Она удержала его. В ее мысли проскользнуло чужое, незнакомое лицо, теперь — изнуренное, горестное, встревоженное. Моргон тоже не сможет ей помочь, но он вынес ужасную правду и вместе с ней встретит лицом к лицу еще одну. Ее руки сами собой пришли в движение, выкидывая одежду из тюка и кидая туда собранные со столика плоды, орехи и сласти, запихивая сверху мягкую шкуру, брошенную в кресле, и снова застегивая ремень. Рэдерле накинула на плечи плащ и бесшумно покинула спальню, где оставила, точно послание, перекрученное белое пламя.

В темноте она не нашла конюшню и тогда вышла пешком с королевского двора, в скудном свете луны зашагала по горной дороге вниз, к Осе. Она помнила, что на карте Бри Осе бежит немного на юг, огибая предгорья Исига; можно идти вдоль берега, пока река не начнет сворачивать на восток. Она гадала: двинется ли Моргон на юг, покинув Остерланд, в Херун, или он сейчас, как и волшебники, на пути в Лунголд? Какая разница; ему все равно придется идти на юг, и, возможно, благодаря чуткому к опасности чародейскому уму он узнает, что она путешествует одна и пешком, ища его на Задворках Мира.

Рэдерле наткнулась на тянущиеся вдоль реки старые тележные колеи, изрытые и заросшие, и попыталась идти вдоль них. В начале бегства из королевского дома скорбь, казалось, сделала ее нечувствительной к усталости, холоду и страху. Но скорый и неуемный говор Осе вернул ее из раздумий в зябкую черную ночь. Дорога была в пятнах теней и лунного света, голос реки заглушал прочие голоса, прочие звуки. У путницы не было уверенности, слышится или не слышится сзади шорох. Древние сосны со спокойными сморщенными лицами — как у Данана — успокоили ее. Один раз она услышала поблизости треск и звериный рык, остановилась ненадолго; затем поняла, что ей вообще-то безразлично, что с ней будет, и, вероятно, им тоже. Река медленно унесла прочь шум звериной ссоры. Рэдерле шла, пока тележные колеи не оборвались вдруг среди кустов куманики и не начала заходить луна. Тогда девушка распаковала шкуру, легла и укрылась. Изнуренная, Рэдерле быстро уснула и во сне слышала музыку арфы над неугомонной Осе.

Она пробудилась на рассвете; прикосновение солнца обожгло ей глаза. Встав, она плеснула себе в лицо воды из реки, попила, а затем съела немного пищи из своего тюка. Ее кости ныли; мышцы противились каждому движению, пока она не расходилась и не позабыла о них. Прокладывать для себя новую тропу вдоль реки оказалось нетрудно. Она обходила заросшие куманикой участки, карабкалась по скалам, а когда берега сделались чересчур крутыми, подобрала разодранные полы и подалась вброд, и омывала в реке свои израненные, исцарапанные ладони, и чувствовала, как солнце падает ей на лицо. Она не замечала, как идет время, и вообще для нее не существовало ничего, кроме ее движения, — пока Рэдерле не поняла, что ее преследуют.

Тогда она остановилась. Усталость и боль, накопившиеся в теле, хлынули густым потоком — и она зашаталась, с трудом держась на речном камне. Рэдерле наклонилась, выпила воды и опять оглянулась. Ничто не нарушало ленивую неподвижность жаркого полудня, и все же она ощущала какое-то движение и свое имя в чьем-то уме. Она опять отпила из реки, вытерла рукавом рот и принялась возиться с кусочком серебряной нити.

Она оставила несколько моточков на своем пути, хитро перевитых и запутанных. Она стянула вместе несколько длинных былинок и связала их узлом; хрупкое сооружение на первый взгляд, но человеку или коню, который на них наскочит, они покажутся крепкой, тугой веревкой. Она разбросала наобум по тропе куманичные стебельки, представив себе, что это жуткие колючие заросли, которые должен будет увидеть любой другой. В одном месте она выкопала ямку размером с кулак, выложила ее листьями, а затем наполнила водой, которую принесла в горсти. И в синее небо, точно глаз, уставилась безобидная круглая лужица, которая вдруг раскинется перед преследователями широким озером. Теперь мысль о погоне досаждала меньше; Рэдерле догадалась, что погоня уже наткнулась на некоторые из ее ловушек. И тогда немного замедлила шаг. Давно перевалило за полдень. Солнце висело над вершинами сосен. Легкий ветерок, все усиливающийся, колыхал хвою. Он принес щемящую тоску, тоску Задворок Мира. И тогда она окинула взглядом долгую последовательность дней и ночей впереди, одинокий путь через незаселенные земли, почти невозможный для безоружного и пешего. Но позади лежал Исигский перевал с его темной тайной; в Ане не было никого, кто хоть что-то ей подсказал бы. Она могла только надеяться, что, будучи в крайности, сама наткнется вслепую на источник утешения. Она задрожала — не из-за ветра, но из-за бессмысленности шелеста, раздавшегося ему вслед, — и пошла дальше. Солнце садилось, протянув пальцы сквозь древесные кроны; сумерки пали на мир в неземном молчании. А она все двигалась, не думая ни о чем, не останавливаясь, чтобы перекусить, не осознавая, что бредет на грани изнурения. Взошла луна. Рэдерле, то и дело натыкавшаяся на что-то невидимое в темноте, мало-помалу замедлила шаг. Один раз она упала, вроде бы без всякой причины, и удивилась, когда обнаружила, что подняться трудно. Снова упала несколько шагов спустя и точно так же удивилась. Почувствовала, что по колену течет кровь, а поднимаясь, угодила рукой в заросли крапивы. Она стояла, положив обожженную ладонь под мышку, и не могла понять, почему дрожит всем телом, хотя ночь нехолодная. И тут увидела то, на что и не надеялась: легкое и теплое пламя, пляшущее за деревьями. Зашагала к нему, мысленно твердя лишь одно имя. И, дойдя до цели, обнаружила в круге света арфиста Высшего.

В первый миг, стоя на рубеже света и тьмы, она только увидела, что это не Моргон. Он сидел спиной к камню у костра, склонив голову. Рэдерле видела лишь его серебристо-белые волосы. Затем он поднял голову и поглядел на нее. Она услышала, как он подавил вздох.

— Рэдерле?

Она отступила на шаг, и он подался в ее сторону, готовый вскочить и задержать ее, пока она опять не исчезла в темноте. Но тут же справился с собой, нарочито откинувшись назад, спиной к камню. Она еще никогда не видела у него такого лица, и это удержало ее на краю светового круга. Он указал на костер, над которым на вертеле жарился заяц.

— У тебя усталый вид. Сядь, отдохни. — Он повернул вертел; ее обдало духом жареного мяса. Волосы у него были в беспорядке; лицо — измученное, изборожденное морщинами, необычайно открытое. Голос его, мелодичный, не лишенный иронии, не изменился.

Она прошептала: «Моргон сказал, что ты… что ты играл на арфе, пока он лежал полумертвый во власти Гистеслухлома». И увидела, как напряглись его лицевые мышцы. Он потянулся, направил в огонь сломанную ветку.

— Это правда. И я еще получу свою награду за ту музыку. Ну а пока не хочешь ли ты поужинать? Я обречен. Ты голодна. Одно имеет мало общего с другим, так что у тебя нет причины не поесть со мной.

Она сделала еще один шаг, на этот раз — к нему. Он наблюдал за ней, но его лицо не изменилось, и она опять шагнула. Он вынул из своего тюка кубок и наполнил его вином из бурдюка. Наконец она подошла совсем близко и протянула ладони к огню. Руки болели. Приглядевшись, она увидела на них царапины от колючек, белые волдыри от крапивы. Опять раздался его голос:

— У меня есть вода… — и угас.

Она взглянула в его сторону и принялась наблюдать, как он наливает воду в миску из другого бурдюка. Его пальцы слегка дрожали, когда он закупоривал бурдюк; больше он ничего не говорил. Наконец она села, смыла с ладоней грязь и засохшую кровь. По-прежнему молча он передал ей вино, хлеб и мясо, сам же медленно потягивал вино, пока она ела. Затем заговорил, и его голос так ровно заскользил в тишине, что это не испугало ее.

— В ночи близ моего костра я ожидал обнаружить Моргона или кого-либо из пяти волшебников, но едва ли Вторую Красавицу Трех Уделов Ана.

Она рассеянно оглядела себя.

— Не думаю, что я теперь являюсь тем, кем была прежде. — Жгучая скорбь сжала ей горло, и она поперхнулась. Отложив еду, она прошептала: — Даже я изменила обличье. Даже ты.

— Я всегда был собой.

Она с непривычным оттенком насмешки взглянула на тонкое, неуловимое лицо. И спросила, ибо и вопрос, и ответ казались безличными, отдаленными:

— А Высший? Кому ты играл на арфе столько веков?

Он резко подался вперед и стал ворошить в угасающем костре:

— Ты знаешь, какой вопрос задать. Ты знаешь, каков ответ. Прошлое прошло. А будущего у меня нет.

В горле у нее пылало.

— Почему? Почему ты предал Звездоносца?

— Мы играем в загадки? Я дам ответ за ответ.

— Нет. Никаких игр.

Оба опять замолчали. Она потягивала вино, чувствуя, как в теле оживают все болячки, подергиванья близ порезов, нытье в мышцах, жжение… Он снова наполнил кубок, когда тот опустел. Она нарушила молчанье, почему-то ничуть не тягостное — как если бы их окутывала чернота одной и той же скорби.

— Он уже убил одного арфиста.

— Что?

— Моргон. — Она пошевелилась, отстраняясь от имени, вызывавшего у нее такую жажду. — Отца Илона. Моргон убил отца Илона.

— Илон, — равнодушно произнес он; она подняла голову и встретила его взгляд. Тогда он рассмеялся, его руки крепко сплелись вокруг чаши. — А, вот ты о чем! И это увело тебя в ночь. И ты думаешь, что среди хаоса и распада это что-нибудь значит?

— Значит. Я унаследовала могущество Меняющих Обличья… Я это чувствую! Если я протяну руку и коснусь огня, я смогу удержать его в ладони. Взгляни…

Что-то: вино, безразличие арфиста, безнадежность — побуждало ее к безрассудству. Она протянула руку и задержала, выгнув, как бы лаская жаркий изгиб пламени. Отсветы огня замелькали в глазах Дета, свет мирно улегся в бороздах и пустотах камня, к которому он прислонялся, выхватил из мглы корни вековых деревьев, пытаясь их расплести. Она позволила отблеску пронизать свои мысли, прослеживая каждое изменение цвета и новое движение, всякое угасание и таинственное возрождение из ничего. То был свет нездешней природы, он поглощал тьму и не умирал. Его язык был древнее людей. И оттуда, где дремало в глубине ее души беззаконное наследие, взметнулся горячий и страстный отклик. Ее заполонило лучезарное и бессловесное знание природы огня. Негромкое шуршание стало языком, непрестанное плетение обрело цель, цвет огня сделался цветом мира, цветом ее души. И тогда она коснулась пламени и приняла его в ладонь, как цветок.

— Взгляни, — сказала она не дыша и сомкнула руку над огненным цветком, погасив его, прежде чем чудо разорвет связь между ними, разделит их, — и ей стало больно. Когда крошечный огонек сгинул, на землю снова пала ночь. Рэдерле увидела лицо Дета, неподвижное, непроницаемое, губы разомкнуты.

— Новая загадка, — прошептал он.

Она потерла свою ладошку о колено, ибо, несмотря на осторожность, немного обожгла кожу. Дыхание рассудка, словно прохладный воздух северных вершин, пронеслось через ее сознание. Она задрожала и медленно произнесла, припоминая:

— Она хотела, чтобы я удержала огонь. Ее огонь…

— Кто?

— Женщина. Темная женщина, которая в течение пяти лет была Эриэл Имрис. Она явилась ко мне и сказала, что мы родня, о чем я и так догадалась.

— Мэтом хорошо тебя выучил, — заметил Дет, — чтобы ты сгодилась в жены Мастеру Загадок.

— Ты и сам был Мастером. Ты однажды сказал ему об этом. Так я ловка по части загадок? Но к чему они ведут, кроме предательства и скорби? Взгляни на себя. Ты предал не только Моргона, но еще моего отца и всех в Обитаемом Мире, кто тебе доверял. И взгляни на меня. Кто из владетелей Ана рискнул бы просить меня, если бы знал, какие родичи у меня объявились?

— Ты бежишь от себя, а я бегу от смерти. Вот они каковы, догмы Искусства Загадок. Лишь тот, чьи сердце и мозг неумолимы, как самоцветы Исига, может вынести приверженность им. Я понял, чего стоят любые загадки, пять столетий назад, когда Гистеслухлом позвал меня на гору Эрленстар. Я думал: ничто в Обитаемом Мире не может сокрушить его власть. Но я ошибся. Он был сокрушен, когда столкнулся с незыблемыми устоями жизни Звездоносца, и бежал, бросив меня, беззащитного, лишившегося арфы…

— Где твоя арфа? — спросила она в изумлении.

— Не знаю. Наверное, все еще на горе Эрленстар. Я не смею больше играть. Моя музыка была единственным, что слышал Моргон в течение года, кроме голоса Гистеслухлома.

Она вздрогнула, ей захотелось бежать от него, но тело ей не подчинялось. Она закричала на него:

— Ты был наделен королевским даром!

Он не ответил. Его чаша поднялась и снова вспыхнула в свете костра. Когда он наконец заговорил, его голос звучал смутно, точно голос догорающего огня.

— Я играл с Мастером и проиграл. И он потребует возмездия. Но я сожалею о том, что утратил арфу.

— А как Моргон должен сожалеть, что утратил землеправление! — Ее голос дрогнул. — Вот что мне охота понять. Как сумел Гистеслухлом уничтожить в нем это — чутье землезакона, который известен только Моргону и Высшему? Какое знание рассчитывал обнаружить Основатель глубже, чем знание о том, когда начинает прорастать ячмень или какие деревья в плодовом саду поразила болезнь, тайно гложущая их сердцевину?

— Это свершилось. Нельзя ли оставить…

— Нет, нельзя. Ты думаешь, ты предал только Моргона? Ты обучал меня играть «Любовь Полета и Жаворонка», когда мне было девять. Ты стоял позади меня и ставил мои пальцы куда полагается. Но едва ли это что-то значит перед тем, что почувствуют землеправители Обитаемого Мира, когда узнают, какие почести оказывали арфисту Основателя Лунголда. Ты достаточно больно ранил Лиру, но что подумает сама Моргол, когда повесть Моргона дойдет до нее? Ты… — Она остановилась.

Дет не двигался. Он сидел так же, как когда она его впервые увидела: голова склонена, одна рука на согнутом колене, и в ней — кубок с вином. Что-то совершилось в ней, охваченной гневом. Она подняла голову, принюхалась к чудесному, прохладному, с запахом сосен воздуху Исига, ощутила ночь, которая ее окутывала, словно тень. И присела у крохотного костерочка, затерянного в необъятной черноте, — платье разодрано, волосы грязны и перепутаны, лицо исцарапано и, вероятно, так измождено, что ни один из Владетелей Ана ее не узнал бы. И тут она вложила руку в огонь и удержала ее. Казалось, такой же ясный свет озаряет ее разум. Она прошептала: «Назови мое имя».

— Рэдерле.

Ее голова поникла. Некоторое время она сидела тихо, вслушиваясь в свое имя, точно в удары сердца. Наконец вздрогнула и отпустила его.

— Да. Та женщина почти что заставила меня забыть. Я бежала с Исига среди ночи, чтобы искать Моргона где-то на Задворках Мира. Кажется невероятным, не так ли, что я его где-то там найду?

— Пожалуй.

— И никто в доме Данана не знает, жива я или мертва. Это неосмотрительно. Я забыла, что, обладая мощью Илона, я ношу все же свое имя. И в нем великая мощь, в нем одном. Она дана, чтобы видеть…

— Да. — Он наконец поднял голову, поднес к губам кубок, чтобы снова отпить, но вдруг преувеличенно-бережно опустил его наземь. Сел, как прежде, только лицо его было теперь ярко освещено и насмешливость пропала. Рэдерле подтянула к себе колени и съежилась. Арфист сказал:

— Тебе холодно. Возьми мой плащ.

— Нет.

Его рот слегка скривился, но он только спросил:

— Что делает Лира на горе Исиг?

— Мы шли, чтобы вопросить Высшего: Лира, Тристан Хедская и я… Но Данан поведал нам, что Моргон жив, и отсоветовал идти через перевал. Я не один час думала почему. И столько же — день и две ночи — ломала голову над другим. Но спросить некого, кроме Моргона и тебя.

— И ты бы оказала мне доверие вопросом?

Она кивнула не без досады:

— Я не понимаю тебя больше; твое лицо изменяется всякий раз, как я на тебя взгляну, — ты то чужой, то человек из моих воспоминаний… Но, кто бы ты ни был, ты по-прежнему знаешь столько же, если не больше, о том, что происходит в Обитаемом Мире. Если Гистеслухлом занял место Высшего на горе Эрленстар, то где сам Высший? Ведь кто-то до сих пор поддерживает порядок в Обитаемом Мире.

— Верно. — Он замолчал, плотно сжав рот. — Я спросил об этом Гистеслухлома пятьсот лет назад. Он мне не ответил. И я утратил любопытство. Теперь, когда моя смерть неизбежна, меня это не очень волнует, не более, чем самого Высшего, где бы он ни был, которого мало что занимает в Обитаемом Мире, кроме землезакона.

— Возможно, его никогда и не существовало. Возможно, он лишь легенда, порожденная тайной разрушенных городов, пережившая века, до того, как Гистеслухлом принял ее облик…

— Легенда вроде Илона? Легенды имеют неприятное обыкновение вплетаться в правду.

— Тогда почему он не остановил тебя, игравшего, прославляя его? Ведь он был должен.

— Не знаю. Вне сомнений, у него свои причины. Он меня осудил или Моргон, разница невелика. Итог будет один и тот же.

— И тебе некуда пойти? — спросила она, удивив как его, так и себя саму. Он кивнул:

— Моргон затворит для меня все двери. Даже двери Херуна. В любом случае я туда не пойду. Меня уже изгнали из Остерланда, три ночи назад я переправился через Осе. Король-волк воззвал к своим волкам… Их стая разыскала мою стоянку на его земле, в самом отдаленном ее уголке. Волки не тронули меня, но дали понять, что я нежеланный гость. Когда вести достигнут Имриса, случится то же. И в Ане… Звездоносец будет гнать меня, куда пожелает. Я видел пролом, который образовался в доме Высшего, когда он наконец вырвался на свободу… Как будто сама гора Эрленстар оказалась слишком мала, чтобы его удержать. Он задержался, чтобы сорвать струны с моей арфы. Я не оспариваю его суждений обо мне, но… Это было единственное в жизни, что я делал хорошо.

— Нет, — прошептала она. — Ты многое делал хорошо. Опасно хорошо. Не было мужчины, женщины или ребенка в Обитаемом Мире, которые бы тебе не доверяли: ты знал, как их расположить. Настолько, что я до сих пор сижу рядом и разговариваю с тобой, хотя ты ранил кое-кого из тех, кого я люблю, и рана никогда не заживет. Не знаю, почему я сейчас не ушла.

— Не знаешь? Да просто мы одни, в глухих краях, под небом, черным, как глазница мертвого короля, и у нас не осталось ничего, кроме твоей честности. И наших имен. В твоем — целое богатство, — добавил он почти радостно. — А в моем нет даже надежды.

Вскоре она уснула у его костра, а он между тем тихо сидел, пил вино и подбрасывал сучья в огонь. Когда она проснулась утром, арфиста не было. Она услышала шорох в подлеске, голоса; беспокойно завозилась, освобождая руку, чтобы сбросить одеяло. Затем насторожилась. И внезапно села, в упор глядя на руку, на которой минувшей ночью, как продолжение ее самой, горел огонек. На ладони белые рубцы образовывали двенадцать граней и более тонкие внутренние линии камня, который дал ей Астрин на Равнине Королевских Уст.

7

И тут на полянку, где сидела Рэдерле, выехали из-за деревьев Лира, Тристан и стражи. Лира, увидев Рэдерле, резко осадила коня и спешилась без единого слова. Она тоже выглядела растрепанной, неприбранной и утомленной. Подойдя к Рэдерле, она опустилась рядом с ней на колени. Приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать, но не нашла слов. И тогда разомкнула пальцы и уронила наземь три грязных спутанных обрывка нити.

Рэдерле уставилась на них, потрогала.

— Так это была ты, — прошептала она. И выпрямилась, убирая с лица волосы. Стражи спешивались. Тристан, все еще на коне, таращилась на Рэдерле во все глаза, безмерно перепуганная. И вдруг соскользнула наземь и приблизилась к Рэдерле.

— С тобой все в порядке? — В ее голосе звенела тревога. — Все в порядке? — Она бережно вытащила из волос Рэдерле сосновые иглы и обломки рыжей коры. — Тебя кто-нибудь обидел?

— От кого ты бежала? — спросила Лира. — От Меняющего Обличья?

— Да.

— Что случилось? Я была в двух шагах. Мне не спалось. Но я даже не слышала, как ты ушла. Не слышала… — Внезапно она умолкла, словно что-то вспомнив. Рэдерле вяло отбросила плащ, которым была укрыта; он был жарким и тяжелым в это ослепительное утро. Она подтянула колени, уронила на них лицо — каждая косточка ныла при малейшем движении. Остальные молчали, она чувствовала, что они ждут, и миг спустя запинаясь сказала:

— Это была… Одна из Меняющих Обличья явилась ко мне в спальню, заговорила со мной. После ее ухода я захотела… Я отчаянно захотела найти Моргона, чтобы с ним поговорить. В голове у меня помутилось. Я покинула дом Данана и шла ночью, пока не погасла луна. Затем я вздремнула и опять пошла, и так пока… пока не попала сюда. Простите за ловушки.

— Что сказала эта женщина? Что она тебе наговорила такого, что тебе вздумалось удирать?

Рэдерле подняла голову.

— Лира, я не могу сейчас об этом говорить, — прошептала она. — Я непременно вам расскажу, но не сейчас.

— Ладно. — Лира откашлялась. — Подождем. Ты встать можешь?

— Да. — И она поднялась с помощью Лиры; Тристан подняла и стала сворачивать плащ, глядя на него с опаской.

Рэдерле оглянулась. Похоже, не осталось никаких следов Дета, он к утру пропал, словно сон, но одна из стражей, Гох, внимательно осмотрев полянку, заметила:

— Здесь был кто-то конный. — И поглядела на юг, как если бы наблюдала за его передвижением. — Он поскакал туда. Конь у него анской породы, судя по размерам копыт. И это не лошадка пахаря и не имрисский боевой скакун.

— Это был твой отец? — с некоторым недоверием спросила Лира. Рэдерле покачала головой. Тут она словно впервые увидела тяжелый, богатый сине-черный плащ в руках Тристан. Стиснула зубы. Взяла у Тристан плащ и швырнула в золу кострища, видя, как на ткани проступает лицо арфиста, меняющееся при каждом движении пламени. Скрестив на груди руки, она произнесла голосом, опять зазвучавшим твердо:

— Это был Дет.

— Дет, — ахнула Лира, и Рэдерле увидела мелькнувшую у нее на лице тоску. — Он был здесь? Ты с ним разговаривала?

— Да. Он накормил меня. Я его не понимаю. Он сказал мне, что все, что говорит о нем Моргон, правда. Все. Я его не понимаю. Он оставил мне свой плащ, пока я спала.

Лира резко повернулась и склонилась, чтобы проверить след, который отыскала Гох. Затем опять выпрямилась, глядя на юг.

— Как давно он уехал?

— Лира, — негромко окликнула ее Имер, и Лира обернулась к ней. — Если ты намерена выслеживать арфиста по всем Задворкам Обитаемого Мира, ты поедешь одна. Нам всем пора возвращаться в Херун. Если мы поторопимся, то окажемся дома до того, как там будет Моргон, и ты сможешь задать ему свои вопросы. А сами вести, мне кажется, доберутся до Херуна раньше, чем кто-либо из нас, и ты понадобишься Моргол.

— Для чего? Чтобы охранять рубежи Херуна от Дета?

— Возможно, — умиротворяюще сказала Гох, — у него есть какое-то объяснение, которое он даст только Моргол.

— Нет, — вмешалась Рэдерле. — Он сказал, что не пойдет в Херун.

Они молчали. Поднялся ветер, душистый, легкомысленный, крадущийся к югу, словно охотник. Лира не могла оторвать взгляда от плаща в золе. Она безучастно сказала:

— Я еще могу допустить, что он предал Звездоносца, если он не лжет, — но как я могу поверить, что он предал Моргол? Он любил ее.

— Поехали, — осторожно произнесла Киа. — Пора возвращаться в Херун. Все равно теперь никто из нас не знает, что делать. Здесь пустынно и опасно; и мы здесь чужие.

— Я отправляюсь в Херун, — внезапно сказала Тристан, ошеломив их своей решительностью. — Где бы он ни находился. Если именно туда направляется Моргон.

— Если мы двинемся морем, — отозвалась Рэдерле, — мы можем попасть туда еще до него. А Бри… Кстати, где Бри Корбетт? Он позволил вам одним ехать за мной?

— Мы, собственно, не потрудились спросить у него позволения, — съязвила Лира. Стражи стали садиться на коней. — Я привела твою лошадь. Когда я в последний раз видела Бри, он обшаривал рудники вместе с горняками и королем Дананом.

Рэдерле взяла поводья и через силу забралась на лошадь.

— Они ищут меня? А почему они думают, будто я могла заинтересоваться рудниками?

— Потому что Моргон пытался попасть туда, когда был здесь, — ответила Тристан. Она легко вскочила на маленького косматого пони, которого приобрели для нее стражи. Ее все еще снедала тревога. И даже на величественный профиль Исига она взирала с неодобрением. — Так говорит Данан. Я встала под утро, чтобы потолковать с тобой, потому что мне приснился дурной сон. А ты исчезла. Там только горел этот огонь, белый, как репка. Он напугал меня, и я разбудила Лиру. А она разбудила короля. Данан велел нам оставаться в доме, пока он обыщет рудники. И еще он боялся, а вдруг тебя похитили. Но Лира сказала, что нет.

— Откуда ты узнала? — удивившись, спросила Рэдерле.

Они ехали обратно через лес, стражи образовали вокруг них широкое кольцо и были начеку. Лира ответила напрямик:

— А с чего бы ты взяла свой тюк и всю еду из спальни, если бы тебя похитили? Это бессмыслица. Так что пока Данан обшаривал дом, я отправилась в город и разыскала стражей. Я оставила сообщение для Данана, куда мы уехали. Напасть на твой след было легче легкого; земля еще сырая; и ты оставила обрывки платья в куманике у реки. Но затем твой конь наступил на одну из ниток, которые ты бросила, и вырвался у Гох; мы его битый час ловили. А после того как наконец поймали, Киа наехала на другую нитку и поскакала куда-то напролом, прежде чем кто-то спохватился. И мы угробили еще больше времени на ее поиски. После этого я следила, не тянется ли где еще одна ниточка. Но я далеко не сразу поняла, почему наши кони спотыкаются обо что-то, чего нет, и откуда взялись поросшие куманикой горы у реки, среди которых исчезал твой след… А затем мы выехали к этому озеру… — Воспоминание об озере вызвало у нее на миг предгрозовое молчание. Кровь так и хлынула в лицо слушавшей ее Рэдерле.

— Прости, что тебе так досталось. А… Значит, подействовало?

— Подействовало. Мы потратили полдня, пытаясь объехать его берегом. И все без толку. Оно вроде не казалось бесконечным, но куда ни повернешь — везде вода. Наконец Гох заметила, что нет никаких признаков, что ты его обошла, и я догадалась, что к чему. Я так изжарилась и устала, что сошла с коня и потопала напрямик. Меня не беспокоило, что я промокну. И озеро исчезло. Я оглянулась и увидела, что мы кружили вокруг сухого места.

— Она стояла по пояс в воде и ругалась, — ухмыляясь, вмешалась Имер. — Прямо умора. Затем, когда мы опять выбрались к реке и нашли там твой след, а сзади увидели лужицу, не больше чем с кулак, все стали ругаться. Не представляю себе, кто, если не волшебник, мог бы проделать такое с водой.

Меченая ладонь Рэдерле внезапно сомкнулась.

— Я никогда раньше такого не делала. — Эти слова прозвучали неубедительно, и она почувствовала себя странно пристыженной, как если бы у нее, словно у Дета, стало чуждое этому миру лицо. Спокойный древний лик Исига вздымался над ними, такой дружелюбный в утреннем свете, его суровые вершины стали добрее, чем прежде. Рэдерле с неожиданным удивлением воскликнула:

— Я ушла не очень далеко, верно?

— Ты достаточно далеко ушла, — откликнулась Лира.

Они вернулись на Исиг к полудню следующего дня. Бри Корбетт, мрачный, но тут же с облегчением разговорившийся, бросил взгляд на Рэдерле, подождал, пока Лира все расскажет, а затем отправился в Кирт искать лодку. Рэдерле мало что рассказала Данану или Бри; она была признательна горному королю за то, что он воздержался от расспросов. Он только сказал мягко, но с ошеломившей ее проницательностью:

— Исиг — мой дом; дом моего разума. И все же, по прошествии стольких лет, он способен удивлять меня. Что бы ты сейчас ни таила ото всех, помни: в Исиге заключены великая красота и великая печаль, и тем не менее я не мог бы желать ничего другого, чем то, что он все время дает мне в изобилии, — и это правда о нем.

В тот же вечер Бри вернулся, найдя для них всех, вместе с их конями и пожитками, места на двух килевых лодках, уже нагруженных и готовых на заре выйти в Краал. Мысль о новом плавании по Зимней заставила их приуныть, но все оказалось, когда они наконец тронулись в путь, не так ужасно, как в прошлый раз. Паводок схлынул. Свежие синие воды верхней Осе унесли ил и коряги, очистив Зимнюю. Лодки быстро бежали по высокой воде, и было видно, как за береговыми кручами остерландские земледельцы чинят стены амбаров и восстанавливают загоны. Бодрый ветерок скользил над водой, слегка тревожа ее, точно прикосновением птичьих крыльев; теплое солнце сверкало на петлях сундуков с грузом и вспыхивало в каждом брызге пены на канатах.

Рэдерле, едва ли что-то видя, простояла весь путь у поручня, не замечая собственного тревожного молчания. Вечером, накануне прибытия в Краал, она все так же стояла в сгущающихся сумерках под хитрым кружевом древесных ветвей и, лишь когда листва расплылась во мгле, заметила рядом Лиру и слегка вздрогнула. Слабый свет из рубки играл на Лирином лице. Она тихо сказала:

— А если Моргон уже покинет Город Короны, когда мы туда попадем? Что тогда?

— Не знаю. Пойду за ним.

— Ты вернешься домой?

— Нет. — Решительность этого заявления поразила ее саму. Лира нахмурилась, глядя в темную воду; ее гордое, четко очерченное лицо походило на профили на монетах. Глядя на нее, Рэдерле с безнадежным томлением осознала, сколько в ней уверенности, насколько четко для нее определено место в жизни.

— Да разве можно так говорить? — спросила Лира. — Как это: отказаться вернуться домой? Ведь ты оттуда, там твое место.

— Для тебя, возможно, и так. Ты из Херуна и связана только с ним.

— Ну а ты — из Ана. Ты почти что легенда в Ане. И даже в Херуне. Куда еще ты можешь пойти? В тебе — частица волшебства Ана, ты — из рода его королей; где… Что такого сказала тебе эта женщина? Неужели что-то настолько страшное, что ты не решишься даже приблизиться к дому?

Рэдерле молчала, ее руки крепко охватили поручень. Лира ждала и, не услышав ответа Рэдерле, заговорила вновь:

— Едва ли ты хоть кому-то что-то сказала с тех пор, как мы нашли тебя в лесу. И с тех пор ты что-то держишь в левой руке. Что-то, от чего тебе больно. Возможно, я многого не понимаю. Я не очень способна по части таинственных дел, вроде магии и загадок. Но если представится случай биться за тебя, я буду биться. Клянусь моей честью… — Тут лицо Рэдерле внезапно обратилось к ней, и она умолкла. Рэдерле прошептала:

— Я никогда в жизни не думала о чести. Возможно, потому, что никто никогда не напоминал о ней ни мне, ни кому-либо из моих родных. Но хотела бы я знать, не это ли меня беспокоит — не слишком ли мало осталось в Ане от моей доброй славы.

— Почему? — с недоверием прошептала Лира. Рука ее собеседницы соскользнула с поручня и развернулась ладонью вверх, к свету.

Лира воззрилась на маленький многоугольный рисунок посреди ладони:

— Что это?

— Отметина того камня. Ну, того самого, которым я сбила с курса боевые корабли. Она проступила, когда я держала огонь…

— Ты… Она заставила тебя сунуть руку в огонь?

— Нет. Никто не заставлял. Я просто протянула руку и набрала его в ладонь. Я знала, что получится, вот и сделала это.

— У тебя есть такая сила? — Голос Лиры стал высоким от удивления. — Прямо как у волшебников. Но что тебя так тревожит? Что-нибудь, что связано с меткой на твоей руке?

— Нет. Едва ли я знаю, что она означает. Но знаю, откуда исходит эта сила, — не от какой-либо из ведьм Ана, не от кого-либо из чародеев Лунголда, а от Илона, который был некогда королем Ана, от сына королевы Ана и Меняющего Обличья, его кровь течет в жилах анских королей, во мне — его сила. Его отец был арфистом и пытался убить Моргона в твоем доме.

Лира глядела на нее, не произнося ни слова. Свет в рубке внезапно погас, и лица их оказались в темноте; кто-то зажег фонари на носу. Обратив лицо к воде, Рэдерле услышала, как Лира начала было что-то говорить и сразу замолчала. Несколько минут спустя, по-прежнему облокотившись о поручень, она вновь заговорила и снова замолчала. Рэдерле ждала, когда Лира уйдет, но та не двигалась. Через полчаса, когда обе они начали дрожать от ночной прохлады, Лира еще раз глубоко вздохнула и наконец нашла слова.

— Ну и что? — сказала она тихо, но гордо. — Ты — то, что ты есть, и я тебя знаю. Все, что я сказала, остается в силе. Я поклялась. Такое же слово я дала бы Моргону, не будь он так упрям. И как раз честь, а не ее отсутствие, вынуждает тебя избегать Ана. Ну и если для меня это ерунда, почему и для Моргона не то же самое? Вспомни про источник его силы. А теперь пошли вниз, пока мы окончательно не замерзли.

Они добрались до Краала незадолго до того, как над морем поднялись утренние туманы. Лодки причалили. Путники с облегчением высадились и стояли, наблюдая за разгрузкой; Бри тем временем пошел искать корабль Мэтома и матросов, чтобы те погрузили их добро. Киа устало пробурчала в пространство:

— Если я больше никогда в жизни не взойду на корабль, я буду счастлива. Если я никогда не увижу воды больше, чем в рыбных садках Моргол…

Вернулся Бри с матросами и повел всех к длинному королевскому кораблю, покачивавшемуся на стоянке. По сравнению с барками и килевыми лодками он выглядел большим и удобным, и они с радостью поднялись на палубу. Поглядывая, как там с отливом, Бри стоял на носу и удовлетворенно выкрикивал команды; моряки раздобыли все недостающее из припасов, разместили лошадей, перенесли вещи с килевых лодок. Наконец длинная якорная цепь, гремя, поднялась из воды; швартовы были отданы, и горделивые, синие с пурпурным паруса Ана торжественно взвились меж речных судов.

Десять дней спустя они причалили в Хлурле. На пристани встречать их собрались стражи Моргол.

Лира сошла по сходням впереди пяти других стражей и остановилась против безмолвной вооруженной толпы на пристани. Одна из явившихся, высокая сероглазая девушка, тихо сказала:

— Лира…

Лира покачала головой. Она подняла копье и держала его обеими руками, неподвижно и без угрозы, словно подношение. Следовавшая за нею Рэдерле услышала, как она просто сказала:

— Пронеси, пожалуйста, мое копье через Херун, Трика, и отдай его Моргол вместо меня. Я оставлю стражу, как только буду в Городе Короны.

— Нет, не могу.

Лира молча взглянула сперва на нее, а затем на неподвижные лица четырнадцати стражей позади нее. И слегка вздрогнула.

— Что такое? Моргол дала вам какой-то другой приказ? Что ей от меня нужно?

Трикина ладонь поднялась, на миг коснулась копья и упала. Стражи позади Лиры выстроились на сходнях и не двигаясь слушали.

— Лира. — Трика замолчала, тщательно подбирая слова. — Есть двадцать свидетелей тому, что ты готова была ради чести стражи Моргол въехать в Херун безоружной. Однако, думаю, ты пока должна оставить копье себе. Моргол нет в Херуне.

— Где она? Неужели все еще в Кэйтнарде?

— Нет. Она вернулась из Кэйтнарда больше месяца назад, взяла шестерых из нас в Город Короны, а остальным велела ждать тебя здесь. Вчера Фэйа вернулась оттуда с вестью, что Моргол… Что ее больше нет в Херуне.

— Если она не в Херуне, то куда же она отправилась?

— Никто не знает.

Лира с негромким стуком поставила копье на землю и оперлась о него. Затем подняла голову, отыскала взглядом гибкого рыжеволосого стража.

— Фэйа, объясни, как это так?

— Она покинула нас, Лира. Однажды вечером она пришла сюда и ужинала с нами, а на следующее утро исчезла.

— Она должна была кому-то сказать, куда уходит. Она никогда ничего подобного не делала. Она взяла слуг, вещи, хоть кого-нибудь из стражей?

— Только своего коня.

— Своего коня? И все?

— Мы день-деньской расспрашивали каждого в доме. Больше она ничего не взяла. Даже вьючной лошадки.

— Почему никто не видел, как она исчезла? Куда вы все смотрели, стражи?

— Лира, — здраво заметил кто-то, — она не хуже любой из нас знает, когда и на каких постах мы сменяемся, и никто никогда не посмел бы следить за ее передвижениями в собственном доме.

Лира хранила молчание. Она сошла с трапа, освободив дорогу любознательным матросам, которые начали разгрузку. Наблюдая за ней, Рэдерле вспомнила прекрасное и спокойное лицо Моргол, когда та поднималась в гору к училищу, золотые глаза, ставшие такими внимательными, когда вокруг собрались Мастера. Ей на ум пришел вопрос; и вдруг, сдвинув брови, его задала Лира:

— Моргон с Хеда говорил с ней?

Фэйа кивнула:

— Он явился так незаметно, что никто не видел его, кроме Моргол; и так же незаметно ушел, разве что… разве что с тех пор в Херуне больше нет мира.

— Она отдала какие-нибудь приказы? — Лирин голос звучал ровно. Рядом с Рэдерле у нижнего края сходен присела Тристан — и уронила лицо в ладони. Фэйа опять кивнула и хмыкнула.

— Она отдала приказ, чтобы западные и северные границы охранялись от арфиста Высшего, чтобы никто в Херуне не предоставлял ему крова или помощи и чтобы всякий, кто увидит его в Херуне, сообщил об этом либо стражам, либо самой Моргол. И объяснила нам почему. Она разослала гонцов во все пределы Херуна, чтоб рассказали народу. А затем покинула нас.

Взгляд Лиры переместился с Фэйи на ветхие, серые, беспорядочно разбросанные крыши складов, окаймляющих пристани, а оттуда — на холмы у горизонта, тронутые неуловимой нежной зеленью под солнышком восторжествовавшей весны. Она прошептала: «Дет».

Трика прочистила горло:

— Мы думали, уж не отправилась ли она его искать. Лира, я не… никто из нас не понимает, как он мог совершить ужасное деяние, в котором его обвиняет Звездоносец; как он мог лгать Моргол. Это кажется невозможным. Как мог!.. Как он мог не любить Моргол?

— Возможно, он ее любит, — медленно произнесла Лира. Она уловила беглый взгляд Рэдерле и, оправдываясь, добавила: — Она осудила его, как Данан, как Хар; даже не выслушав, даже не предоставив ему права на защиту, которое дала бы любому простолюдину из приграничных поселений Херуна.

— Я его тоже не понимаю, — твердо сказала Рэдерле. — Но он признал свою вину, когда я с ним разговаривала. И ничего не сказал в свое оправдание. Ему было нечего сказать.

— Похоже, никому не пришло в голову, даже Моргону, что, возможно, Гистеслухлом держит Дета в руках, как держал и волшебников, и вынудил его привести Моргона к нему, а не к Высшему.

— Лира, Гистеслухлом… — Она не договорила, почувствовав, что ветер с моря, хлынув между ними, сделал расстояние невероятным. Догадываясь, что слушатели ждут продолжения, она закончила: — У тебя получается, будто Основатель превосходит могуществом Высшего, раз он вынудил арфиста что-то совершить против воли. А если я чему-то верю насчет Дета, так это тому, что никто, возможно даже Высший, не принудил бы его сделать что-либо вопреки его собственному выбору.

— Значит, ты его тоже осуждаешь, — бесстрастно изрекла Лира.

— Он сам себя осудил. Или ты думаешь, мне хочется этому верить? Он лгал всем и каждому, он предал Звездоносца, Моргол и Высшего. И он накрыл меня плащом, чтобы я не замерзла, пока я спала в ту ночь в дикой глуши. Вот и все, что я знаю. — Она растерянно встретила темный, полный мрачного раздумья взгляд Лиры. — Спроси его. Ведь ты как раз этого хочешь, верно? Разыщи его и спроси. Ты знаешь, где он — в дальней глуши, на пути к Лунголду. И ты знаешь, что именно туда наверняка отправилась Моргол.

Лира молчала. Она опустилась на край сходней около Тристан, уступив мучительной и болезненной неопределенности.

Миг спустя Гох бесхитростно заметила:

— У нас нет указаний Моргол оставаться в Херуне. Никому не следует отправляться на Задворки Мира в одиночестве.

— Хотелось бы знать, не заглянула ли она за пределы Херуна и не увидела ли его в одиночестве… — Лира непроизвольно втянула воздух, словно собираясь отдать приказ, и вдруг сомкнула губы.

Трика рассудительно произнесла:

— Лира, никто не знает, что делать; у нас нет приказов. Для всех нас было бы облегчением, если бы ты на время отложила отставку.

— Отлично. Седлайте коней и поехали в Город Короны. Не важно, что Моргол покинула страну втайне, даже она должна оставить хоть какой-нибудь след.

Стражи ушли. Рэдерле села рядом с Лирой. Они молчали. Между тем матрос протопал вниз по сходням, ведя Лириного коня и негромко насвистывая. Лира, держа копье на коленях наискось, внезапно обратилась к Рэдерле:

— Ты думаешь, я правильно делаю, что еду за ней?

Рэдерле кивнула. Она вспомнила осунувшееся лицо арфиста, такое резкое в свете костра, с такой непривычной насмешкой приближавшееся к кубку, вспомнила иронию, которая никогда прежде не звучала в его голосе. И прошептала:

— Да. Ты ей пригодишься.

— А ты что будешь делать? Ты с нами?

— Нет. Я поплыву в Кэйтнард с Бри. Если Моргон держит путь на юг, он мог направиться туда.

Лира искоса взглянула на нее:

— Он пойдет в Ан.

— Возможно.

— А оттуда он куда пойдет? В Лунголд?

— Не знаю. Полагаю, туда, где будет Дет.

С другой стороны от Лиры подняла голову Тристан.

— Ты не думаешь, — сказала она с неожиданной горечью, — что он до этого прибудет на Хед? Или он замыслил убить Дета, а затем вернуться домой и всем об этом рассказать?

Они посмотрели на Тристан. Ее глаза были полны непролитых слез, губы плотно сжаты. Миг спустя она добавила, глядя на головки болтов над доской: — Если бы он не передвигался так быстро, если бы я могла его догнать, наверное, я смогла бы убедить его вернуться домой. Но как я могу это сделать, если он не останавливается?

— Рано или поздно он вернется домой, — уверила ее Рэдерле. — Не могу поверить, будто он настолько изменился, что ему отныне нет дела до Хеда.

— Он изменился. Когда-то он был землеправителем Хеда и скорее убил бы себя, чем кого-то другого. А теперь…

— Тристан, он, вероятно, уязвлен куда глубже, чем любой из нас мог бы догадываться…

Она кивнула, чуть дернув головой:

— Я могу понять это рассудком. Люди убивали других людей на Хеде в гневе или ревности, но не… но не так. Не преследуя кого-то, словно охотник, не загоняя в какое-то определенное место, чтобы там убить. Это… так поступил бы кто-нибудь другой. Но не Моргон. И если… Если такое произойдет, а потом он вернется на Хед, как мы узнаем друг друга?

Они хранили молчание. Матрос, который нес на плечах бочонок вина, раскачал трап медленными, тяжелыми, упорными шагами. Сзади что-то прокричал Бри Корбетт, и его слова растаяли, словно крик чайки на ветру. Рэдерле шевельнулась, затем тихо проговорила:

— Он это поймет. В глубине души у него есть все оправдания, кроме одного. Единственный, кто может его за это осудить, — он сам. Возможно, тебе следовало бы ему немного доверять. Возвращайся домой, жди и доверяй ему.

Сзади послышались шаги. Бри Корбетт, глядя на них, сказал:

— Это самое разумное, что я услышал за все наше путешествие. Кто за возвращение домой?

— В Кэйтнард, — сказала Рэдерле, и он вздохнул.

— Что же, это достаточно близко от дома. Возможно, мне удастся подыскать там работу, если твой отец решит, что не желает больше видеть моего лица в Ане после всего случившегося. Но если даже я мог бы вернуть тебя и этот корабль в Ануйн, пусть бы он проклял каждый волос с моей головы, я бы все-таки был доволен.

Лира встала. И внезапно обняла Бри, сбив с него шапку наконечником копья.

— Спасибо. Скажи Мэтому, что это все из-за меня.

Он вернул шапку на место, его лицо вспыхнуло, губы улыбнулись.

— Сомневаюсь, что он этому поверит.

— Ты слышал о нем здесь какие-нибудь вести? — спросила Рэдерле. — Он уже дома?

— Похоже, никто не знает. Но… — Он умолк, нахмурив брови, и она кивнула.

— Прошло почти два месяца. Отец уже свободен от клятвы, поскольку Моргон жив, но отцу некуда будет возвращаться, если он не поторопится в Ан, пока Ан не поднялся.

Стражи выстроились по краям пристани двумя прямыми линиями. Киа, державшая на поводу коня Лиры, подвела его к ней. Рэдерле и Тристан встали, и Лира быстро, но крепко обняла их.

— Прощайте. Счастливого пути. — Она задержала взгляд на лице Рэдерле, прежде чем выпустила ее, и повторила: — Счастливого пути.

Отвернулась, села в седло и отдала им честь копьем, наконечник которого, устремившись вверх, заполыхал, как серебряный факел. Потом она развернула коня, заняла место возле Трики во главе колонны и, не оборачиваясь, повела стражей с хлурлских причалов. Рэдерле следила за ними взглядом, пока последняя всадница не скрылась за складами. Затем почти бесцельно обернулась и увидела перед собой пустые сходни. Медленно поднялась и отыскала Бри и Тристан, наблюдавших за посверкивающими в отдалении копьями. Бри вздохнул.

— Теперь у нас выдастся спокойное плавание и никто не будет использовать гик как мишень, упражняясь в стрельбе. Сейчас мы запасемся всем необходимым и подадимся полным ходом в Кэйтнард, минуя Имрис. Разумеется, — хмуро добавил он, — обойдя Имрис как можно дальше. Я бы предпочел увидеть перед моим бушпритом скорее самого короля Ана, нежели Астрина Имриса.

Они не увидели ни того ни другого во время долгого плавания до Кэйтнарда. Разве что случайный торговый корабль, который тоже благоразумно огибал неспокойное Имрисское побережье. Порой корабли сближались, чтобы обменяться новостями, ибо слухи о странствии корабля из Ана уже разнеслись от одного края Обитаемого Мира до другого. Новости были все те же: война в Имрисе распространилась на Тор и восточный Умбер; никто не знал, где Моргон; никто ничего не слышал о Мэтоме Анском; и одна ошеломляющая новость из Кэйтнарда: древнее училище Мастеров Загадок разослало по домам учащихся и закрылось.

Долгое плавание наконец закончилось, и потрепанный корабль вместе с ленивым послеполуденным приливом вступил в Кэйтнардскую гавань. Когда темные паруса сморщились и поникли, а Бри подвел корабль к месту стоянки, с пристани зазвучали приветственные крики и самые разные замечания. Он не обращал внимания на шум, его терпение возросло вместе с опытом.

— У нас небольшая течь, — сказал он Рэдерле. — Понадобится чинить нашу посудину да и запастись кое-чем, прежде чем выступим в Ануйн. На это уйдет, возможно, денек-другой. Не хочешь, чтобы я нашел в городе, где тебе остановиться?

— Не важно. — Она с усилием собрала мысли. — Да, пожалуйста. И мне нужна моя лошадь.

— Отлично.

Тристан прочистила горло.

— А мне моя.

— Сейчас будет. — И вдруг вылупился на нее. — А зачем? Ты прямо по морю поскачешь к Хеду?

— Я не возвращаюсь на Хед. Я так решила. — Она держалась твердо под его изумленным взглядом. — Я поеду в этот город… в город чародеев. В Лунголд. Я знаю, где это, я посмотрела на твоих картах. Дорога туда ведет прямо от…

— Клянусь клыками Полуденного Хегдиса, девочка, да есть ли у тебя хоть капля ума? — взорвался Бри. — Это шесть недель пути по ничейной земле. И только потому, что у меня в трюме плюхает водичка, я не везу тебя прямиком в Тол. Лунголд! Туда направляются Дет и Моргон, да еще Основатель и, кто знает, сколько чародеев, выпорхнувших, точно призраки, из курганов Хела! Да город просто развалится, точно разъеденный корабельный корпус!

— Мне безразлично. Я…

— Ты…

И оба замолчали, так как Тристан, поглядев куда-то мимо Бри, отступила на шаг. Рэдерле обернулась. По трапу поднялся юноша с темным, усталым, смутно знакомым лицом. Его простая одежда и неуверенность, с которой он взошел на корабль Бри, о чем-то ей напомнили. Его глаза скользнули по ее лицу, когда она пошевелилась, а затем переместились на Тристан.

Он остановился, опустил веки и вздохнул. Затем сказал:

— Тристан, не угодно ли тебе вернуться домой, прежде чем Элиард покинет Хед, чтобы искать тебя?

Недобрый мятежный огонек угас в ее глазах.

— Он не бросит Хед.

— Бросит. И скоро. Торговец, явившийся из Краала, заметил этот корабль в Хлурле и сказал, что ты плывешь на юг. Элиард рвался в дорогу, но мы… Я одолел его в состязаниях по борьбе, и он сказал, что, если я вернусь без тебя, он оставит Хед. Он вконец извелся от тревоги, и терпение его иссякает. Невозможно жить с ним на одном острове ни трезвому, ни пьяному.

— Кеннон, я хочу вернуться домой, но…

Мастер Кеннон встал чуть поудобнее.

— Давай договоримся так. Я спросил тебя вежливо. И спрошу снова. В третий раз я спрашивать не стану.

Тристан уставилась на него и задрала подбородок. Бри Корбетт, не скрывая своих чувств, заулыбался. Тристан открыла рот, собираясь спорить; но тут же под тяжестью неумолимого и тревожного взгляда Кеннона изменила тактику:

— Кеннон, я знаю, где Моргон или где он скоро будет. Если ты немного подождешь… Если попросишь Элиарда подождать…

— Если попрошу. Однажды я сказал ему, что сегодня прекрасное утро, и он плеснул на меня помои из ведра. Пойми одно, Тристан: когда Моргон пожелает явиться домой, он явится. Без помощи кого-либо из нас. Подобно тому, как ему удалось уцелеть. Уверен, что он уже оценил твои усилия, потраченные, чтобы выяснить, что с ним случилось.

— Ты бы мог отправиться со мной…

— У меня вся храбрость уходит на то, чтобы стоять здесь, зная, что между мной и Хедом столько воды, и такой глубокой. Если хочешь, чтобы он явился домой, вернись туда сама. Во имя Высшего, постарайся, чтобы его потянуло домой что-то, что он любит.

Тристан молчала, между тем вода шлепалась о корабельный корпус и тонкая черная тень мачты лежала у самых ног. Наконец Тристан сказала:

— Ладно. — И шагнула вперед. Остановилась. — Я поеду домой и скажу Элиарду, что со мной все в порядке. Но не обещаю, что останусь. Не обещаю. — Сделала второй шаг, затем вернулась к Рэдерле и пылко прильнула к ней. — Будь осторожна, — тихо проговорила она. — И если увидишь Моргона, скажи… Да просто скажи то же самое. И передай, чтоб возвращался домой.

Она выпустила Рэдерле и медленно подошла к Кеннону. Он уронил руку ей на голову, привлек ее к себе, и в следующий миг она обвила его рукой. Рэдерле наблюдала, как они спускаются по трапу, как пробираются через кипящие бурной жизнью пристани. Ее разобрала дикая тоска по Ануйну, по Дуаку и Элийу Хелскому, по Руду с его глазами вороны, по звукам и запахам Ана, по нагретым солнцем дубам и голосу, шепчущему из недр земли о бесконечных хитросплетениях людских судеб.

Стоя сзади, Бри Корбетт негромко произнес:

— Не печалься. Через неделю ты вдохнешь запах родного дыма.

— Через неделю? — Она опустила взгляд и увидела белую отметину на своей ладони, ничего общего не имеющую с Аном. Затем, почувствовав его беспокойство, добавила более непринужденно: — Думаю, мне лучше сойти на берег. Ты не попросишь, чтобы привели моего коня?

— Если подождешь, я стану тебя сопровождать.

Она положила ему руку на плечо.

— Со мной ничего не случится. Я хочу немного побыть одна.

Она проехала через пристани, проскакала по оживленным торговым улицам. Если кто и беспокоил ее, она этого не замечала. Угасающий день бросил наземь сеть длинных теней, когда она свернула на безмолвную дорогу, ведущую в гору, к училищу. Только теперь она вспомнила, что не видела сегодня нигде в Кэйтнарде учеников, шумных и беспокойных, в ярких одеяниях. На дороге никого не было. Последняя излучина тропы — и вот Рэдерле на вершине, перед пустынными лужайками, окружившими училище.

Она остановилась. Древние темные каменные стены и непроницаемые окна, казалось, приютили пустоту и предательство истины, столь же горькое и страшное, сколь предательство, совершившееся на горе Эрленстар. Тень великой горы протянулась через Обитаемый Мир к сердцам Мастеров, прежде чем они обнаружили чудовищный обман в собственных стенах. Они могли разослать по домам учащихся, но Рэдерле знала, что, хотя они могут усомниться в себе, они никогда не усомнятся в неизменности и непременности узорчатого полотна Искусства Загадки.

Она спешилась у дверей и постучала. Никто не вышел, и она открыла дверь. В узком коридоре было темно и пусто. Она медленно прошлась по нему, оглядывая долгую череду поочередно распахивающихся дверей, за каждой из которых были когда-то кровать, книги и велись бесконечные игры у оплывающих свечек. Внизу — ни души. По широкой каменной лестнице она поднялась на второй этаж; там оказалось еще больше распахнутых дверей, и в комнатушках за ними — ничего. Наконец она поравнялась с дверью библиотеки Мастеров. Дверь была закрыта. Рэдерле ее отворила.

Восемь Мастеров и один король, оборвав негромкую беседу, оторопело обернулись. Глаза короля, много повидавшие, синие, как лед, вспыхнули, когда он с внезапным любопытством взглянул на вошедшую.

Один из Мастеров поднялся и учтиво произнес:

— Рэдерле Анская. Можем ли мы тебе чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, что да, — прошептала сна, — потому что больше мне некуда обратиться.

8

Окруженная доброжелательным и беспристрастным молчанием, она поведала им о Меняющей Обличья, которая посетила ее в доме Данана, и о своем бегстве с горы Исиг. Она поведала о камне, который нашел Астрин на Равнине Королевских Уст, и показала отметину на своей ладони. Она поведала, как держала в руке огонь в унылой пустоте ночи на Задворках Мира и как вспыхнул и упал в отблесках этого огня кубок изменника-арфиста. Она поведала, зная, что они и без того знают, но по праву печали и наследия ей надлежало еще раз об этом напомнить, повесть об Илоне, рожденном от Ана и безбрежного моря. И увидела, как в их глазах собираются нити ее загадки. Когда она закончила, сумерки пробрались в библиотеку, растворив безмолвных слушателей в черном, старые пергаменты и бесценные рукописные книги с золотыми петлями переплетов. Один из Мастеров зажег свечу. Свет упал на его терпеливое, изборожденное глубокими морщинами лицо и на исхудалое и грубое лицо короля Остерланда. Мастер непринужденно сказал:

— Мы все сомневаемся в себе в эти дни.

— Знаю. И знаю, как основательно. Вы закрыли двери только потому, что приняли к себе как Мастера Основателя Лунголда. Я знаю, встреча с кем ждала Моргона, когда Дет привел его к горе Эрленстар.

— Ты это тоже знаешь?

— Догадывалась. А позднее Дет… Дет рассказал мне, что так и было.

— Кажется, он не особенно тебя пощадил, — сказал Хар. Его голос прозвучал сухо и отрешенно, но она угадала по его лицу, какой гнев и смятение посеял арфист в Обитаемом Мире.

— Я не просила о пощаде. Мне была нужна истина. Она нужна мне и теперь, поэтому я здесь. Отсюда следует начинать. Я не могу со всем этим вернуться в Ан. Будь мой отец там, возможно, и могла бы. Но я не могу вернуться и прикинуться перед Дуаком, Рудом и Владетелями Анскими, будто я так же верна Ану, как древесные корни и древние курганы королей. Во мне есть могущество, и я боюсь его. Не знаю… Не знаю, что может вырваться из меня без всяких моих намерений. Я не знаю больше, где мое место. Я не знаю, что делать.

— Невежество, — прорычал король-волк, — губительно.

Мастер Тэл шевельнулся, его поношенное одеяние чуть слышно прошуршало.

— Вы оба явились за ответами; мы мало что можем вам предложить. Порой, однако, находишь ответ, всего лишь повернув вопрос; а перед нами множество вопросов. И в первую очередь — тот, что касается Меняющих Обличья. Они появились почти без предупреждения в тот миг, когда Звездоносец начал осуществлять свое предназначение. Они знали его имя раньше, чем узнал он; они знали о мече со звездами, сокрытом в гробнице детей Властелинов Земли на Исиге. Они стары, старше, чем полотно истории и древнего Искусства Загадки, безродны и безымянны. Они должны получить имена. Лишь тогда ты поймешь происхождение своей силы.

— Что еще мне нужно знать о них, кроме того, что они пытались погубить королевские семейства в Имрисе и Ане, ослепили Астрина, едва не убили Моргона и что в них нет ни сострадания, ни жалости, ни любви. Они дали Илону жизнь, а затем довели его до смерти. В них нет сочувствия даже к их собственным… — И она умолкла, вспомнив голос Меняющей Обличья, поражающий и ошеломляющий невероятным богатством оттенков. Один из Мастеров тихо спросил:

— Ты коснулась несообразности?

— Не сочувствие, но страсть… — прошептала она. — Так ответила мне Меняющая Обличья. А затем сплела из своего огня такие красоты, что я возжаждала ее мощи. И она спросила меня, что же привело Илона обратно к ним, если они так ужасны. Она заставила меня услышать музыку арфы, которую слушал Илон, и заставила меня понять его тоску. Затем сказала, что Моргон убил арфиста. — Рэдерле сделала паузу среди их молчания, тишины, привычку к которой они вырабатывали годами, учась терпению. — Она вручила мне эту загадку. — Ее голос утратил всякие оттенки. — Несообразность. Нечто вроде доброты арфиста Дета, которая может быть лишь привычкой… А может быть, и нет. Не знаю. Ничто — ни Высший, ни это училище, ни добро, ни зло, кажется, больше не сохраняют положенный им образ. Вот почему мне тогда так остро понадобилось видеть Моргона. Он знает хотя бы свое имя. А человек, который может назвать себя, может понять, как назвать и все остальное.

Лица Мастеров в беспокойном пламени свеч казались ей выплавленными из теней и воспоминаний. Они сидели совершенно тихо, когда ее голос умолк.

Наконец Мастер Тэл приветливо сказал:

— Вещи — это они сами. Мы искажаем их образы. Твое имя по-прежнему заключено в тебе, и оно — загадка. Высший, кто бы он ни был, по-прежнему Высший, хотя Гистеслухлом и прикрывался его именем, как маской.

— А что такое арфист Высшего? — спросил Хар. Мастер Тэл помолчал с минуту, погрузившись в воспоминания.

— Он тоже учился здесь несколько столетий назад… Я бы не поверил, что человек, который получил Черную Степень, способен предать правила Искусства Загадки.

— Моргон намеревается его убить, — бесцеремонно вставил Хар, и Мастер, вздрогнув, снова поднял глаза.

— Я не слышал.

— Это ли не предательство Искусства Загадки? Мудрый не преследует собственную тень. В нем не осталось чутья его собственного землезакона, чтобы остановить его руку; нет ни одного землеправителя, включая и Моргол, который не пошел бы навстречу его желаниям. Мы отнеслись к нему с пониманием; мы заперли врата своих королевств, как он просит. И мы ждем последнего предательства — когда он предаст себя. — Неумолимый взгляд короля Хара переходил с лица на лицо. — Мастер — это хозяин самому себе. Моргон обладает полной свободой в нашем Обитаемом Мире. Его больше не ограничивает землезакон. О Высшем нет никаких известий, не считая свидетельства о его существовании. До сих пор Моргона связывали с его предназначением догматы Искусства Загадки. Он также обладает невероятной, непостижимой властью. Есть ли в списках Мастеров загадка, которая дозволяет мудрому мстить?

— Судить, — пробормотал один из Мастеров, но в его глазах была тревога. — Кому еще дозволено судить и приговаривать человека, который на века предал целый Обитаемый Мир?

— Высшему.

— А за отсутствием Высшего…

— Звездоносцу? — Хар потянул их молчание, как струну арфы, и разорвал его. — Человеку, который вырвал свое могущество у Гистеслухлома, потому что никто, даже Высший, не оказал ему никакой помощи? Он ожесточен, самонадеян и своими действиями оспаривает даже зыбкие ограничения Искусства Загадки. Но я сомневаюсь, видит ли он в себе хотя бы это, ибо, куда бы он ни посмотрел, везде Дет. Его предназначение — разрешать загадки. Но не уничтожать их.

Боль Рэдерле немного смягчилась. Она тихо спросила:

— Ты сказал ему это?

— Я пытался.

— Ты исполнил его желание. Дет сказал, что твои волки изгнали его из Остерланда.

— Мне хотелось, чтоб даже тени следов этого арфиста не было на моей земле. — Он помолчал. Его голос стал не таким грубым. — Когда я увидел Звездоносца, я готов был отдать ему шрамы с моих рук. Он мало говорил о Дете и Гистеслухломе, но сказал… достаточно сказал. Позднее, когда я начал понимать, что он делает и как далеко ушел от того, чем был, я стал ломать голову над скрытым смыслом его поступков. Он всегда был таким упрямым…

— Он явится в Кэйтнард?

— Нет. Он попросил меня передать его повесть и его загадки Мастерам, которым их мудрость поможет решить, в состоянии ли Обитаемый Мир вынести бремя правды о том, кого мы так долго называли Высшим.

— Вот почему вы закрыли свои двери, — внезапно сказала она Мастеру Тэлу, и тот кивнул — впервые с усталостью.

— Да как мы можем называть себя Мастерами, знатоками? — бесхитростно спросил он. — Мы уединились здесь не из ужаса, но в силу необходимости восстановить узоры, которые называем истиной. В самой ткани Обитаемого Мира, его заселения, истории, повестей, войн, поэзии, загадок — если в ней таится ответ, присутствует истина, которая верна себе, — мы найдем, что ищем. Если сами догматы Искусства Загадки ущербны, мы это тоже установим. Мастер с Хеда своими действиями скажет нам это.

— Он нашел путь наружу из той темной башни в Ауме, — пробормотала она. Хар шевельнулся:

— Ты думаешь, он сможет найти путь наружу из другой башни, другой гибельной игры? На этот раз у него есть то, чего он всегда хотел, — выбор. Власть создавать собственные правила игры.

Она подумала о холодной, покосившейся Аумской башне, подобно одинокой загадке вознесшейся над золотисто-зелеными дубами, и увидела юношу в простой одежде, долго и неподвижно стоящего на солнце перед изъеденной червями дверью. Но вот он поднял руку, толкнул дверь и пропал за ней, и перед башней остались лишь чистый воздух и солнечный свет. Рэдерле поглядела на Хара, как если бы он предложил ей загадку и от ее простого ответа зависели жизнь и смерть. Она ответила:

— Да. — И поняла, что ответ явился откуда-то из-за пределов любой неуверенности, любого смятения, даже любой логики.

С минуту он молчал, изучая ее лицо. Затем произнес голосом кротким, как снегопад в тихом и туманном воздухе его страны:

— Моргон рассказывал мне однажды, как он сидел один в старой гостинице в Хлурле во время своего странствия к горе Эрленстар и ждал корабля, который бы с полдороги отвез его обратно на Хед. То был миг, когда он чувствовал, что у него есть выбор, связанный с его предназначением. Но одно удержало его от возвращения домой: понимание, что он не посмеет просить тебя приехать на Хед, если не сможет открыть тебе правду о своем имени и о себе. И он продолжил свое странствие. Когда я встретил его, явившегося в мой дом, подобно любому путнику, который ищет крова, я сперва не увидел в нем Звездоносца. Я увидел только отчаянное и упорное терпение в глазах этого человека; терпение, порожденное полным одиночеством. Он вошел в темную башню истины ради тебя. Хватит ли у тебя храбрости вручить ему свое имя?

Ее руки тесно сомкнулись, пальцы одной зажали отметину на ладони. Она почувствовала, как что-то в ней медленно раскрывается, словно тугой бутон, пригретый солнцем. Она молча кивнула, не полагаясь на свой голос, ее ладонь разжалась, и в пламени свечей блеснула печать тайного знания.

— Да, — сказала она наконец. — Какой бы долей мощи Илона я ни обладала, клянусь моим именем, я сделаю все возможное и даже больше, чтобы направить ее на благие цели. Где он?

— Вне сомнений, пересекает Имрис на пути в Ануйн, и далее — в Лунголд, поскольку, похоже, именно туда он гонит Дета.

— А куда затем? Куда после этого? Он не сможет вернуться потом на Хед.

— Нет. Если убьет арфиста, то не сможет. Для него не будет мира на Хеде. Я не знаю. Куда бежит человек, чтобы спастись от себя? Я спрошу его об этом, когда увижусь с ним в Лунголде.

— Ты едешь туда…

Он кивнул:

— Думаю, один друг в Лунголде ему не помешает.

— Прошу тебя, возьми меня с собой.

И она увидела безмолвное возражение на лицах Мастеров. Король-волк несколько удивился:

— И далеко ли ты зайдешь, пытаясь бежать от себя? Лунголд? А оттуда куда? Далеко ли может убежать дерево от своих корней?

— Я не пытаюсь… — Она умолкла, не глядя на него. Он негромко сказал:

— Возвращайся домой.

— Хар, — мрачно заметил Мастер Тэл, — этот совет ты вполне мог бы дать и себе. Лунголд — неподходящее место даже для тебя. Волшебники будут искать там Гистеслухлома; Звездоносец будет искать Дета; а если Меняющие Обличья тоже там соберутся, ни одна живая душа в городе не будет в безопасности.

— Знаю, — ответил Хар, и улыбка засветилась в его глазах чуточку глубже. — В Краале, когда я там проходил, мне повстречались торговцы, которые спрашивали, куда, по моему мнению, подевались волшебники, когда исчезли. Торговцы, как звери, чуют опасность.

— Ты тоже, — сказал Мастер Тэл с некоторой суровостью, — но только у тебя нет побуждения ее избегать.

— А куда ты мне предлагаешь податься, чтобы оказаться вне опасности в Обреченном Мире? И когда в зазоре между загадкой и разгадкой было что-либо, кроме опасности?

Мастер Тэл покачал головой. И в конце концов устранился от спора, поняв, что от него мало толку. Затем они покинули библиотеку, ибо их ждал ужин, приготовленный горсткой учеников, у которых не было никакой семьи, кроме Мастеров, и никакого дома, кроме училища. Остаток вечера они провели в библиотеке; Рэдерле и король-волк молча слушали, как Мастера обсуждают возможное происхождение Меняющих Обличья, скрытое предназначение камешка, найденного на Равнине Королевских Уст, и кто мог в нем являться.

— Высший? — предположил в какой-то момент Мастер Тэл, и горло Рэдерле сжалось от безымянного страха. — Возможно ли, чтобы им так нужно было его найти?

— А с чего бы Высший мог оказаться им нужнее, чем они ему?

— Возможно, Высший скрывается от них, — предположил кто-то другой. Хар, так тихо сидевший в тени, что Рэдерле почти позабыла о нем, вдруг поднял голову, но ничего не сказал. Один из Мастеров подхватил эту мысль.

— Если Высший жил в страхе перед ними, почему бы не страшиться и Гистеслухлому? Закон Высшего в Обитаемом Мире до сих пор не нарушался; и казалось, он скорее не помнит о них, нежели их боится. И все же… он из Властелинов Земли; звезды Моргона неразрывно связаны с древним жребием Властелинов Земли и их детей; кажется неправдоподобным, чтобы он никак не отозвался на такую угрозу Обитаемому Миру.

— В чем заключается угроза? Сколь велико их могущество? Каково их происхождение? Кто они? Чего хотят? Чего хочет Гистеслухлом? Где Высший?

Вопросы струились, точно дым факелов. Тяжеленные книги покинули полки, были перелистаны, а затем брошены на столах, и воск свечей капал на переплеты. Рэдерле видела, как отмыкаются — и всякий раз особым способом — чародейские фолианты, слышала имена и фразы, от которых спадали цельные оковки: железные, медные или золотые; видела торопливо исполненные черные письмена, не выцветшие за столетия, чистые страницы, на которых написанное проступало, как если бы глаз медленно открывался в ответ на прикосновение воды, огня или на темную стихотворную строку. И вот широкие столы исчезли под книгами, пыльными пергаментными свитками и плачущими свечами; и казалось, загадки без разгадок пылают на фитилях, таятся в тени спинок кресел и книжных полок. Мастеров охватило молчание. Борясь с усталостью, Рэдерле думала, что все еще слышит то ли их голоса, то ли мысли, сливающиеся и разделяющиеся, вопрошающие, отвергающие, за пределами молчания. Затем Хар напряженно поднялся, подошел к одной из распахнутых книг и перевернул страницу.

— Ко мне привязалась одна старая повестушка, которая может и не стоить внимания; она из Имриса и записана в собрании Алойла, если я не путаю. Там есть предположение насчет Меняющих Обличья…

Рэдерле встала, чувствуя, как чужие пытливые мысли шевелятся и вьются вокруг нее. Лица Мастеров казались далекими, смутно удивленными, когда она задвигалась. Она, извиняясь, сказала:

— Я почти что сплю…

— Прости, — отозвался Мастер Тэл. Он бережно положил руку ей на плечо и повел ее к двери. — У одного из учеников хватило предусмотрительности и любезности сходить на пристань и сообщить твоему корабельщику, что ты здесь; он принес оттуда твои вещи. Где-нибудь мы тебя разместим. Я не уверен…

Он отворил дверь, и юный ученик, расположившийся у стены, тут же выпрямился и закрыл книгу. У него было худое, смуглое крючконосое лицо и робкая улыбка, которой он приветствовал Рэдерле. Он по-прежнему был в одеянии, соответствовавшем степени начального мастерства; длинные рукава и полы — все в пятнах, словно он, не снимая мантии, помогал повару стряпать. Одарив Рэдерле улыбкой, он согнул шею и, глядя в пол, робко произнес:

— Мы приготовили для тебя постель близ спален Мастеров. Я принес твои вещи.

— Спасибо. — Она пожелала доброй ночи Мастеру Тэлу и последовала за учеником по безмолвным переходам. Он больше не говорил и не поднимал головы, его щеки пылали от застенчивости. Он привел ее в одну из маленьких пустых спален. Ее тюк лежал на постели. Кувшины с водой и вином стояли на крохотном столике, где горело в подсвечнике несколько свечек. Окна, проделанные в глубокой каменной кладке, были открыты во тьму, навстречу солоноватому ветру, кружившему над краем скалы. Она еще раз поблагодарила его, подошла к окошку и выглянула, хотя ничего не было видно, кроме ущербного месяца и одинокой звезды, плывущей у его рожек. Она услышала неуверенный шаг ученика за спиной.

— Простыни у нас грубые… — Тут он затворил дверь и сказал: — Рэдерле.

Кровь заледенела у нее в жилах.

В неярком и переменчивом свете свечей лицо его выглядело тенистым сгустком. Он был выше, чем ей сперва показалось, запятнанное белое одеяние, оно осталось прежним, смялось и натянулось на плечах. Порыв ветра взметнул огоньки свечей, свет упал ему на лицо, и она увидела его глаза. Она поднесла ладони ко рту.

— Моргон? — Ее голос невольно взлетел. Оба стояли неподвижно; толстый слой воздуха вклинился между ними, точно каменная плита. Он смотрел на Рэдерле теми самыми глазами, которые так долго вглядывались в черноту глубоких пещер горы Эрленстар, в расселины и впадины в мозгу чародея. Затем она двинулась вперед, словно сквозь камень, касаясь чего-то и удерживая что-то, что казалось не знающим возраста, подобно ветру и ночи, принимающим любой облик и лишенным облика, гладким, словно галька, обкатанная водой, брошенная на целую эпоху в недра горы. Он пошевелился, и память его истинного облика вернулась к ней. Она ощущала его руку, легкую, как дыхание, ерошившую ее волосы. Затем они снова оказались разделены, хотя она не поняла, кто из двоих отступил.

— Я бы пришел к тебе в Ануйне, но ты здесь. — Голос его звучал глубоко, измученный и изношенный. Наконец он двинулся и сел на край постели. Она, не говоря ни слова, смотрела на него. Он встретил ее взгляд, и его лицо, такое чужое, осунувшееся, утомленное, неподвижное, стало внезапно полным доброты и участия. — Я не хотел тебя напугать.

— И не напугал. — Ее собственный голос был для ее ушей таким далеким, как если бы то прошелестел ветер. Она села рядом с Моргоном. — Я искала тебя.

— Знаю. Я слышал.

— Я не думала… Хар сказал, что ты сюда не придешь.

— Я видел корабль твоего отца против берегов Имриса. И подумал, поскольку с вами была Тристан, что вы можете сюда завернуть. Вот я и пришел.

— Возможно, она еще здесь. За ней явился Мастер Кеннон, но…

— Они уплыли в Хед.

Уверенность в его голосе побудила ее пристально вглядеться в него.

— Ты не хочешь ее видеть?

— Не теперь.

— Она просила меня, если я тебя встречу, передать тебе: будь осторожен.

Он молчал, по-прежнему глядя ей в глаза. У него, как она начала понимать, был дар молчания. Всякий раз, как он ни пожелает, оно струилось от него: усталое молчание вековых деревьев или вросших в землю камней. Оно измерялось его дыханием в его неподвижных, покрытых шрамами руках. И вдруг он пошевелился без единого звука, и молчание поплыло вместе с ним, когда он поворачивался, шагал к окну и вставал туда, где недавно стояла она, глядя наружу. На миг она задалась вопросом: а виден ли ему в ночи Хед?

— Я слышал молву о вашем странствии, — сказал он. — Как Тристан, Лира и ты, все вместе на корабле Мэтома украдкой выбрались ночью из Кэйтнарда, ослепили семь боевых кораблей Имриса вспышкой, подобной маленькому солнцу, как на медленной барке вы поднялись по разлившейся Зимней реке к порогу Высшего, чтобы вопросить его… И ты мне напоминаешь об осторожности. Что это был за свет, который ослепил даже Астрина? У торговцев появился повод для самых невероятных предположений. Даже я, многое повидавший, заинтригован.

Она хотела ответить ему, но остановилась:

— И к каким заключениям ты пришел?

Он обернулся и опять оказался рядом с ней:

— Что, вероятно, это сделала ты. Я вспомнил, что тебе удавались кое-какие мелочи.

— Моргон…

— Погоди. Я хочу сейчас сказать, что… Не важно, что еще случилось или случится, — для меня имело значение, что, пока я спускался с Исига, ты совершила это странствие. Я слышал твое имя снова и снова, пока шел. И еще имена Лиры и Тристан. Как неожиданные маленькие далекие огонечки.

— Она так хочет тебя видеть. Ты бы не мог…

— Не теперь.

— Но когда? — сокрушенно спросила она. — После того, как ты убьешь Дета? Моргон, это будет на одного арфиста больше, чем допустимо.

Лицо его не изменилось, но глаза скользнули прочь, к некоему воспоминанию.

— Корриг? — произнес он миг спустя. — Я забыл о нем.

Она сглотнула комок, чувствуя, что это простое утверждение опять воздвигло между ними каменную плиту. Он загородился молчанием, как щитом, непроницаемым и непробиваемым; она призадумалась, скрывает ли оно кого-то совершенно чужого или кого-то, столь же ей знакомого, сколь и ее имя. Он смотрел на нее, стараясь прочесть ее мысли. Преодолев внутренний барьер, который разделял их, он на мгновение прикоснулся к ней. Тогда новое воспоминание, бесформенное, ужасное, хлынуло сквозь тишину в его глаза; он немного отвернул лицо, пока оно не угасло. И тихо сказал:

— Мне бы следовало не торопиться повидать и тебя. Но просто… Я хотел поглядеть на что-то очень красивое. На легенду Ана. На великое сокровище Трех Уделов. Чтобы знать, что ты все еще есть. Мне это было так нужно.

Его пальцы опять погладили ее, как если бы она была хрупкой, словно крылышко мотылька. Она закрыла глаза, поднесла к ним ладони и прошептала:

— О Моргон, как ты думаешь, во имя Хела, что я делаю в этом училище? — Она уронила руки и подумала: а может, не пробив броню его одиночества, она все-таки добилась его внимания. — Я была бы для тебя такой, если бы могла! — вскричала она. — Была бы немой, прекрасной и неизменной, как земля Ана. Я была бы твоим воспоминанием, не знающим возраста, всегда невинным, всегда ожидающим в белом королевском доме в Ануйне, — я бы стала такой для тебя и ни для кого другого в Обитаемом Мире. Но это было бы ложью, и я готова на что угодно, только не лгать тебе, клянусь. Загадка — это повесть, столь знакомая, что ты ее больше не замечаешь. Она просто здесь, как воздух, которым ты дышишь, как древние имена королей, вырезанные в углах твоего дома, как солнечный свет в уголке глаза; пока однажды не почувствуешь, как что-то бесформенное, безголосое в тебе отворяет третий глаз и видит ее такой, какой ты ее никогда прежде не видел. И ты останешься с безымянным вопросом, который открыл в себе, и с повестью, которая больше не бессмысленна — но стала единственным в мире, в чем для тебя заключен смысл. — Она остановилась, чтобы перевести дыхание; его рука без прежней мягкости сомкнулась вокруг ее запястья. Лицо его сделалось окончательно знакомым, вопрошающим, неуверенным.

— Какая загадка? Ты пришла сюда, в это место, с загадкой?

— А куда еще мне было идти? Мой отец исчез; я пыталась найти тебя и не могла. Тебе следовало бы знать, что нет ничего в мире, что не изменилось бы…

— Какая загадка?

— Ты Мастер Загадок. Должна ли я говорить даже тебе?

Его рука напряглась.

— Нет, — сказал он. И, погрузившись в молчание, вступил в последнюю и решающую игру внутри этих стен. Она ждала, ее разум корпел над загадкой с ним вместе, поставив ее имя против ее жизни, против истории Ана, следуя одной нитью за другой в никуда, пока наконец он не наткнулся на предположение, которое переходило в другое, а то — в третье. Она чувствовала движение его пальцев. Но вот его голова поднялась, он опять встретился с ней взглядом, и ей захотелось, чтобы училище растворилось в морских водах.

— Илон. — Он позволил этому имени затеряться в новом молчании. — Я никогда его не видел… — Моргон резко отпустил ее и на одном тоне бросил во тьму древнее проклятие, от которого оконное стекло покрылось трещинами, похожими на паутину. — Они добрались даже до тебя.

Она немо взирала на место, где только что была его рука. Поднялась, чтобы уйти, понятия не имея куда. Он одним шагом настиг ее, удержал и развернул лицом к себе.

— Ты думаешь, для меня это важно? — с недоверием спросил он. — Ты так думаешь? Да кто я, чтобы судить тебя? Я так ослеплен ненавистью, что не могу видеть мою родную страну и тех, кого когда-то любил. Я преследую человека, который никогда в жизни не брался за оружие, чтобы убить его, когда он будет просто стоять передо мной. Вопреки совету каждого землеправителя, с которым я говорил. Что же ты такого совершила, чтобы я относился к тебе иначе, нежели с уважением?

— Я никогда и ничего не совершала.

— Ты дала мне истину.

Она молчала в его суровых объятиях и видела его лицо сквозь шелуху безмолвия — горестное, уязвленное, неподвластное законам, с заклейменным звездами лбом под растрепанными волосами. Ее руки поднялись и сомкнулись у него за спиной чуть ниже его плеч. Она прошептала:

— Моргон, остерегайся.

— Чего? Для чего? Ты знаешь, кто ждал меня на горе Эрленстар в день, когда Дет привел меня туда?

— Да, я догадалась.

— Основатель Лунголда восседал на Вершине Мира в течение веков, верша правосудие от имени Высшего. Куда я могу пойти, чтобы требовать справедливости? Арфист лишен родины и неподвластен закону ни одного из королей, Высший, похоже, не занят ни твоей судьбой, ни моей. Кого-нибудь обеспокоит, если я убью изменника? В Имрисе, в самом Ане никто и не усомнится…

— Никто и никогда не усомнится ни в чем, что ты делаешь! Ты сам себе закон, сам себе правосудие! Данан, Хар, Хьюриу, Моргол — они дадут тебе все, чего ни попросишь, ради твоего имени и ради истины, которую ты выстрадал. Но, Моргон, если ты создашь собственный закон, что будет с нами?

Он взглянул на нее; она уловила проблеск неуверенности в его глазах. И тут он медленно и упрямо покачал головой:

— Только одно. Только одно это. Кто-нибудь его все равно убьет: волшебник, возможно, сам Гистеслухлом. А у меня есть право.

— Моргон…

Его руки мучительно напряглись. Он больше не видел ее, а взирал лишь на некий темный и тайный ужас своей памяти. А она заметила бусинки пота у линии его волос и то, как натянулись мускулы сурового лица.

Он прошептал:

— Пока Гистеслухлом рылся в моем сознании, ничего другого не существовало. Но когда временами он… Когда он покидал меня и я обнаруживал, что все еще жив и лежу в темных недрах Эрленстара, я слышал, как играет на арфе Дет. Иногда он играл хедские песни. Он дал мне то, ради чего я остался жив.

Она закрыла глаза. Неуловимое лицо арфиста возникло в ее мыслях и тут же расплылось; она ощутила твердый, туго стянутый узел Моргонова потрясения и гнева и обман арфиста, подобный древней, не имеющей разгадки загадке, которую не могут оправдать никакие толкования и не может разрешить в тиши библиотеки ни один Мастер. Его мука отдалась в ней; его одиночество казалось бездонным провалом, в который слова упадут, словно камешки, беззвучно и бесследно. Она поняла, как его краткое слово затворяло двор за двором, королевство за королевством, пока он совершал свой нелегкий и тайный путь через Обитаемый Мир. Она прошептала слова Хара:

— Я бы отдала тебе шрамы с моих рук.

Его хватка ослабла. Он долго смотрел на нее, прежде чем заговорил.

— Но ты откажешь мне в этом единственном праве.

Она покачала головой. Ее голос повиновался ей не без борьбы.

— Ты убьешь его, но даже мертвый он будет снедать твою душу, пока ты его не поймешь.

Он уронил руки. Отвернулся от нее, опять подошел к окну. Коснулся стекла, покрытого трещинами, затем опять внезапно обернулся. Едва ли она видела в тени его лицо; голос его прозвучал грубо:

— Я должен уйти. Не знаю, когда увижу тебя снова.

— Куда ты направляешься?

— В Ануйн. Поговорить с Дуаком. И уйду оттуда, прежде чем ты там будешь. Так лучше всего для нас обоих. Если Гистеслухлом однажды поймет, как он может тебя использовать, я буду беспомощен; и тогда отдам ему свое сердце, если он попросит.

— А из Ануйна куда?

— Искать Дета. А затем… Не знаю… — И он вдруг запнулся. Опять от него заструилось молчание, а он стоял и вслушивался; казалось, его образ расплывается у границы неверного света. Она тоже вслушалась и ничего не услышала, кроме ночного ветра, колышущего огоньки, и бессловесных загадок, которые шептало море. Она шагнула к Моргону.

— Это Гистеслухлом? — Ее голос утонул в его тишине. Он не ответил, и она не поняла, услышал ли он ее. Внезапный страх сдавил ей горло; она с трудом прошептала: «Моргон». И тогда он оборотил к ней лицо. Она услышала внезапный и сухой звук его задержавшегося дыхания. Но он не двигался, пока она не подошла к нему. Тогда он медленно и устало вобрал ее в свое молчание, погрузив лицо в ее волосы.

— Мне нужно уходить. Я приду к тебе в Ануйн. За правосудием.

— Нет…

Он осторожно покачал головой, успокаивая ее. Она почувствовала, как ее руки скользнули прочь от него, а затем — непривычное, почти бесформенное сгущение воздуха там, где, наверное, колыхнулся под одеянием его меч. Моргон сказал что-то, чего она не расслышала, его голос затерялся в ропоте ветра. Она увидела тень, раздробленную потоками пламени, и все стало воспоминанием.

Она разделась и долгое время лежала, прежде чем погрузилась наконец в тревожный сон. Несколько часов спустя она проснулась и, уставившись в темноту, вздрогнула. Мысли теснились в ее голове, там царила неуемная сутолока имен, томлений, воспоминаний, гнева — клокочущий и брызжущий котел событий, побуждений, нечетких голосов. Она села в постели, спрашивая себя, не проникла ли нечаянно в разум кого-то из Меняющих Обличья, но тут же пришло странное осознание, что это — некто, ничего общего с ними не имеющий, и ее лицо тут же без колебаний оборотилось к Ану, как если бы она могла увидеть его сквозь глухие каменные стены и ночь. Сердце ее начало тяжело колотиться. К ней потянулись корни. Ее наследие, пребывавшее в поросших травой курганах, разваливающихся башнях, именах королей, войнах и преданиях, затягивавшее ее в хаос земли, слишком надолго покинутое и необузданное, постепенно упорядочивалось. Она встала. Ее руки скользнули по губам, и в один миг она постигла две вещи. То, что весь Ан наконец поднимается. И то, что дорога Звездоносца приведет его прямо в Хел.

9

Она выехала из Кэйтнарда на заре — и полтора дня спустя уже стояла в необозримом дубовом лесу на границе Хела, силясь, как никогда прежде, пробудить всю свою мощь и все свое чутье. Она уже уловила, пока ехала лесом, почти незаметное движение где-то впереди и подобную слабому, едва неразличимому запаху необходимость быстроты и осторожности. А ночью, бдительная и бессонная, она в один жуткий миг разглядела подобный очертаниям громадного зверя, вставшего на задние лапы в лунном свете, безжалостный, могучий, разъяренный ум, сосредоточившийся на единственной мысли о чьей-то погибели.

Стоя и глядя на земли Халларда Черной Зари, она думала, какой облик принял Моргон, проходя через них. Пастбища, плавно скользившие к реке, которая бежала позади дома Владетеля, выглядели достаточно мирно, но на них не было ни одной коровы. Она слышала, как вдали заливаются псы, — их неистовый хриплый вой, казалось, никогда не прекратится. Никто не работал в полях за домом, и она не удивилась. Этот уголок Хела был полем последней битвы в эпоху полузабытых войн между Хелом и Аном; он держался во время бесконечной череды жестоких отчаянных схваток, пока шесть веков тому назад Эн Анский не пронесся через Аум и не сокрушил почти что с презрением последний оплот противника, а затем не обезглавил последнего из королей Хела, который нашел здесь убежище. Здешнюю землю все еще отягощали воспоминания. Движение плуга могло явить древний меч, до сердцевины разъеденный веками, или древко сломанного копья, окованное золотыми кольцами. За все эти столетия хелский король Фарр, лишившийся головы, имел достаточный досуг, чтобы поразмыслить о своих горестях, и, выйдя наконец из-под земли, должен был потратить немного времени, чтобы собрать силы на полях Халларда. Сумятица голосов, которую слышала Рэдерле двумя ночами ранее, пропала в пугающем безмолвии: мертвые были свободны, бдительны и готовы действовать.

Она увидела, когда скакала верхними пастбищами Халларда, нескольких всадников, вылетевших из леса на луг ей наперерез. Она осадила коня, чувствуя, как бешено колотится сердце, но тут же узнала могучего и черноволосого Халларда, возвышавшегося над своими людьми. Они были вооружены, но легко, и мало на что рассчитывали, судя по непокрытым головам и коротким мечам у пояса. Неожиданно она уловила их отчаяние и неуверенность. Голова Халларда повернулась к ней, когда она смотрела на них; она не различила его глаз, но почувствовала, как всколыхнулся его ум, когда там возникло ее имя.

Она колеблясь приподняла в руке поводья, пока он скакал к ней. У нее не было желания с ним пересекаться, но требовалось узнать новости. Поэтому она не тронулась с места, и он остановился перед ней, ширококостный, темный, вспотевший в этот жаркий и тихий день. С мгновение он подбирал слова, затем дал себе волю:

— Хоть бы кто-нибудь спустил шкуру с этого корабельщика. Мало того, что он возил тебя к Исигу и обратно, он позволил тебе прискакать сюда из самого Кэйтнарда без свиты? Ты слышала новости об отце?

Она покачала головой:

— Нет. Что-нибудь дурное?

— Дурное. — Он закрыл глаза. — Эти псы два дня подряд не унимаются. Я не досчитался половины стад. У моих пшеничных полей такой вид, словно их боронили мельничными жерновами, а древние курганы в южной части полей сплющились, словно их прихлопнул великан.

Он снова открыл глаза; они были все в красных прожилках — признак недосыпания.

— Не знаю, на что похож остальной Ан. Я послал вчера гонца в восточный Аум к Кину Крэгу. Он не смог даже пересечь границу. Вернулся, что-то лопоча о шепчущихся деревьях. Я послал другого в Ануйн. Не знаю, как он справится. А если доберется, что может сделать Дуак? Что ты можешь сделать с этими мертвецами? — Он ждал, буквально моля об ответе, затем покачал головой. — Будь проклят твой отец! — рявкнул он вдруг. — Ему придется повторять все-все войны Эна из-за собственного неблагоразумия. Я бы сам вырвал у земли королевское право, если бы знал как.

— Что же, — заметила она, — возможно, как раз этого они и хотят. Мертвые короли. Ты видел кого-нибудь из них?

— Нет, но я знаю, что они здесь бродят. И думают. — Он с мрачным видом указал на полоску леса, тянущуюся вдоль пастбищ. — Что им нужно от моего скота, во имя Хела? Зубы этих королей рассеяны по всем моим полям. Череп короля Фарра вот уже несколько веков как скалится над очагом в моем главном зале. Чем ему жевать-то?

Ее глаза скользнули с неподвижных лесов на его лицо.

— Череп Фарра?! — Где-то на задворках ее сознания мелькнула мысль. Халлард вяло кивнул.

— Так предполагают. Некий дерзкий мятежник стащил его голову у Эна, как гласит предание, после того, как Эн увенчал ее короной и, воздев на копье, поставил среди кухонных отбросов. Годы спустя она вернулась сюда в короне, изготовленной заново, подходящей к голым костям. Маг Черная Заря, отца которого унесла та война, был еще в достаточном гневе, чтобы пригвоздить ее как трофей вместе с короной над своим очагом. За множество столетий золото врезалось в кость, их теперь невозможно разделить. Вот почему я их не понимаю, — добавил он с раздражением. — Почему они бесчинствуют на моей земле, ведь они мои предки.

— Здесь были убиты и владетели из Ана, — предположила Рэдерле. — Может, это они губят твою пшеницу. Халлард, мне нужен этот череп.

— Что-что?

— Он мне нужен. Череп Фарра.

Он вылупился на нее. Она видела, что в нем идет нелегкая борьба. Он хотел бы поставить ее на место в мире, каким его знал.

— Для чего?

— Просто дай его мне.

— Во имя Хела, для чего? — заорал он, затем умолк и опять закрыл глаза. — Прости. Ты здорово напомнила мне своего отца. У него прямо дар доводить меня до крика. Ладно, попытаемся оба рассуждать здраво…

— Меньше всего в жизни мне есть дело до здравых рассуждений. Мне нужен этот череп. Я хочу, чтобы ты пошел в твой главный зал, снял череп со стены, не повредив его, завернул в бархат и подал мне своими…

— В бархат! — взорвался он. — Ты свихнулась?

Она поразмыслила об этом долю секунды и крикнула в ответ:

— Может быть! Но не настолько, чтобы это меня беспокоило! Да, в бархат! А не хотел бы ты взглянуть на собственный череп на куске мешковины?!

Его конь дернулся, как будто Халлард невольно потянул его назад. Губы раскрылись; она слышала его скорое дыхание, пока он дорывался до нужных слов. Затем он медленно потянулся и тронул рукой ее предплечье.

— Рэдерле, — он произнес ее имя, словно о чем-то напоминая им обоим, — что ты собираешься с ним делать?

Она прочистила горло. Во рту у нее пересохло, пока она обдумывала свои намерения.

— Халлард, Звездоносец пересекает твои земли…

В его голосе прозвучало недоверие:

— Прямо сейчас?

Она кивнула.

— И позади него… Позади меня, по его следу, движется… может быть, это Основатель Лунголда. Я не могу защитить от него Моргона, но, наверное, удастся не позволить мертвецам Ана выдать его присутствие.

— С помощью черепа?

— Может, ты будешь говорить потише?

Он потер лицо ладонями.

— Кости Мадир! Звездоносец и сам может о себе позаботиться.

— Даже ему будет несладко одному против Основателя и распоясавшихся тайных сил Ана одновременно. — Ее голос зазвучал тверже. — Он идет в Ануйн. Я хочу убедиться, что он там появится. Если…

— Нет!

— Если ты не…

— Нет. — Его голова медленно покачивалась назад и вперед. — Нет.

— Халлард, — она не позволяла ему отвести взгляд, — если ты немедленно не уступишь мне череп, я наложу проклятие на твой порог, и ни один друг вовеки не пересечет его, на высокие ворота, на задние двери и двери конюшен — и они никогда не закроются вновь, на факелы в твоем доме, и они никогда не загорятся, на камни твоего очага, и никто, стоя под пустыми глазницами Фарра, не согреется. Клянусь в этом моим именем. Если ты не дашь мне этот череп, я сама подниму мертвецов Ана на твоей земле во имя королей Ана — и поведу их в бой на твоих полях против древних королей Хела. Клянусь в этом моим именем. Если ты не…

— Согласен!

Его крик, яростный и отчаянный, прокатился по его землям, разнесенный эхом. Его словно вырубленное из дерева лицо пошло белыми пятнами; он глазел на Рэдерле, тяжело дыша; а между тем позади их срывались с деревьев черные дрозды, и его люди на некотором расстоянии от них с трудом удерживали коней.

— Согласен, — прошептал он. — Почему бы и нет? Весь Ан в хаосе, почему бы тебе и не проехаться по стране с черепом древнего короля в руках? Но, женщина, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Потому что, если с тобой случится беда, проклятие скорби и вины падет на мой порог и, пока я не умру, огонь в моем очаге не будет достаточно велик, чтобы согреть меня. — Он развернул коня, не дожидаясь ее ответа; она последовала за ним через поля и через реку к его воротам, чувствуя, как испуганная кровь стучит у нее в ушах, словно шаги.

Она ждала, все еще верхом, он между тем скрылся внутри. Через ворота она видела пустой двор. Даже в кузнице не светился огонек. Не слонялись животные; дети не орали в закоулках — лишь непрестанно заливались невидимые псы. Вскоре Халлард вышел, неся нечто круглое, угадывающееся под складками большого и тяжелого куска красного бархата. Не говоря ни слова, он вручил это ей. Она подняла бархат, бросила взгляд на белые кости, стянутые золотым обручем, и сказала:

— Мне нужно еще кое-что.

— А если это не его голова? — Он пристально поглядел на Рэдерле. — Столько слухов возникает на пустом месте…

— Хорошо бы, если бы это был он, — прошептала девушка. — А еще мне нужно ожерелье из стеклянных бусин. Ты не мог бы такое найти?

— Стеклянные бусины… — Он закрыл глаза пальцами и взвыл, как его псы. Затем всплеснул руками и вернулся в дом. На этот раз он отсутствовал дольше; вид у него, когда он вышел, был, если такое возможно, еще более загнанный. Он покачал перед ней небольшим искрящимся кольцом из круглых стеклянных бусинок — простым ожерельем, какое торговец может подарить молоденькой девушке или измученной работой жене земледельца.

— Славная побрякушка и Фарру весьма к лицу. — Затем, когда она наклонилась, чтобы взять бусы, он опять вцепился в ее запястье. — Прошу тебя, — прошептал он. — Я дал тебе череп. А теперь войди в мой дом, побереги себя. Я не могу тебе позволить скакать через Хел. Пока что спокойно, но когда настанет ночь, никто не смеет высунуть нос за дверь и все покрепче запираются; ты окажешься одна, во тьме, с именем, которое носишь, и кругом — буйная злоба всех древних владетелей Хела. Той скромной силы, которую ты унаследовала, не хватит, чтобы защититься. Прошу тебя…

Она высвободилась и попятила лошадь.

— Тогда мне придется испытать в деле иное наследие. Если я не вернусь, это не имеет значения.

— Рэдерле!

Она ощутила, как звук ее имени прокатывается над его землями, эхом отдается в чаще лесов и мест тайных сборищ. Она спешно поскакала прочь от его дома, прежде чем он успел пуститься вдогонку. Вниз по реке она проехала к его южным полям, где лежала побитая и потоптанная молодая пшеница, а древние могилы Халлардовых предков, некогда — уютные зеленые жилища мертвых, двери которых по грудь ушли в землю, были раздавлены, словно яйца. Всадница осадила коня. Сквозь темную осыпавшуюся землю и разбитые камни тускло поблескивало богатое вооружение, которого не посмел бы коснуться никто живой. Рэдерле подняла голову. В лесах не было никакого движения, летнее небо безгранично простерлось над Аном, безоблачное и мирное, — разве что на западе голубизна сгустилась до темно-синего узкой полосой над самыми дубами. Всадница снова повернула коня, оглядывая пустынные шепчущиеся поля. Затем негромко проговорила по ветру:

— Фарр, твоя голова у меня. Хочешь ее вернуть, чтобы она лежала под землей с другими твоими костями, — приди и возьми.

Весь остаток дня она собирала хворост и сучья на краю леса над курганами. Как только зашло солнце, она развела костер и освободила череп от бархатистого покрова. Годы и копоть обесцветили его. Золотой ободок, окаймлявший широкий лоб, врезался в кости. Зубы, как она заметила, сохранились в тесно сомкнутых челюстях. Глубокие глазницы и широкие выдающиеся скулы давали представление о том, каков был из себя король, голова которого яростным и непокорившимся взглядом взирала на мир с кучи кухонных отбросов короля Эна. Свет костра заиграл тенями в глазницах, и во рту у Рэдерле пересохло. Она расстелила яркую ткань и положила череп сверху. Затем достала из кармана стеклянные бусы и связала их мысленный образ со своим именем. И бросила их в огонь. Она вместе с черепом, дровами для костра и тревожным скакуном оказалась в кругу сияющих огромных и ярких лун.

На восходе луны скотина в стойлах Халларда принялась реветь. В небольших усадьбах за лесом перепуганным визгливым хором залились собаки. Что-то вздохнуло за дубами, но не ветер, и ее плечи ссутулились, когда вздох проносился над ее головой. Конь, лежавший близ нее, кое-как поднялся на ноги, весь дрожа. Она попыталась ласково заговорить с ним, но слова застряли у нее в горле. Среди дальних деревьев раздался громкий треск; звери, до сих пор тихо таившиеся, зашевелились и бежали прочь. Мчавшийся не разбирая дороги олень стал на дыбы и возопил, наткнувшись внезапно на загадочный огненный круг; шарахнулся в сторону и устремился в открытое поле. Лисы, косули, ласки пробудились в ночи и молча, в отчаянии, пробежали мимо, одурев от треска ломающихся веток и жуткого таинственного воя, который снова и снова прокатывался по лесу. Рэдерле дрожала, ее руки заледенели, мысли развеялись, точно мякина по ветру, но она подкладывала в костер ветку за веткой, пока бусины не напились пламенем, словно кровью. Она едва удержалась, чтобы не сжечь все свои запасы сразу, и стояла, зажав руками рот, не давая сердцу выскочить из груди, ожидая, что вот-вот явится нечто поистине жуткое.

И оно примчалось в облике Большого Белого Быка из Аума. Громадное животное, которое Кин Крэг любил не меньше, чем Райт Хелский своих свиней, возникло в ночи, бегущее на ее огонь, безжалостно гонимое всадниками, скакуны которых — золотистые, рыжие, черные — были поджары, длинноноги, с недобрым полыханием в глазах. Головы их мотались из стороны в сторону, они покусывали жертву на бегу. Бык был запятнан кровью и потом, его здоровенная плоская морда выражала безумный ужас; он пронесся так близко от ее волшебного круга, что она разглядела его глаза с ободком и учуяла мускусный дух его страха. Всадники зароились вокруг него, когда он повернул, не замечая Рэдерле, — за исключением последнего, который, обратив к ней ухмыляющееся лицо, показал рассекающий его старый шрам, заканчивающийся под тусклым белесым глазом. Все окрестные звуки словно стремились в некое единое место в ее голове, где угасали, и она смутно подумала: а вдруг она упадет в обморок… Рев быка в отдалении снова заставил ее открыть глаза. Она увидела его, огромного, бледно-пепельного в лунном свете, блуждающего с опущенными рогами по Халлардовым полям. Всадники с посверкивающим, словно синевато-серебряные молнии, оружием безжалостно и целенаправленно гнали его к запертым воротам Халларда. Они оставят его, как подсказало ей внезапное и жуткое озарение, словно дар, у дверей Халларда — окоченевшего и мертвого, и ему придется давать объяснения владетелю Аума. В эту долю секунды ей подумалось: а каково сейчас свиньям Райта? Затем позади заржал ее конь, она развернулась, хватая воздух ртом, и очутилась лицом к лицу с призраком Фарра, короля Хелского.

Как ей и представлялось, то был рослый и сильный мужчина, с лицом белым и плоским, смахивающим на захлопнутые ворота. Его длинные волосы и борода были цвета меди; на каждой костяшке пальцев поблескивало по кольцу из твердой стали, а его меч, взлетевший над одной из стеклянных лун, был у основания шириной в длину его ладони. Он не стал тратить времени на разговоры, а рубанул мечом по наваждению так, что едва не вылетел из седла. Он удержался и попытался направить своего коня прямо, но животное воспротивилось, завопив от боли, и скосило на него разъяренный глаз. Он осадил коня и попытался одолеть препятствие прыжком; Рэдерле взяла череп и подняла его над костром.

— Я брошу его, — предупредила она, едва дыша. — А затем заберу его, черный от пепла, в Ануйн и опять кину в кухонные отбросы.

— Тебе не уцелеть, — сказал он. Этот голос прозвучал в ее мозгу. Тут же она увидела неровный алый рубец у его горла. Он стал проклинать ее хриплым завывающим голосом, основательно и последовательно, с головы до ног, на языке, какого она отродясь не слыхала.

Лицо ее пылало, когда он закончил. Она покачала свой трофей над пламенем, подцепив его одним пальцем за глазницу, и строго сказала:

— Так нужен он тебе или нет? Или пусть горит в моем костре?

— Ты изведешь все свои запасы до зари, — сказал неумолимый голос. — И тогда я заберу его.

— Не видать тебе его. — Ее голос, окрашенный гневом, зазвучал с неколебимой уверенностью, которую она почти что чувствовала. — Поверь мне. Твои кости гниют в полях человека, который поклялся в верности Ану, и только ты помнишь, какие берцовые кости и шейные позвонки твои… Если ты получишь эту корону, она может придать тебе достоинство как воспоминание, но ты ее у меня не отберешь. Если я сама пожелаю, я отдам ее тебе. За разумную цену.

— Я ни с кем не торгуюсь. Я никому не подчиняюсь. И меньше всего — женщине, отродью королей Ана.

— Я отродье кое-кого похуже. Я отдам тебе твой череп только за одну цену. Если ты в ней откажешь, череп будет уничтожен. Мне нужно, чтобы короли сопровождали через Хел в Ануйн одного человека…

— В Ануйн! — Это название болезненно отдалось в ее собственном черепе, и она содрогнулась.

— Я никогда…

— Я прошу только один раз. Этот человек не здешний. Он Меняющий Обличья. Он движется через Ан, и жизнь его в опасности. Я желаю, чтобы он был укрыт и защищен. Его преследует величайший из волшебников Обитаемого Мира; он попытается остановить вас, но вы не подчинитесь ему. Если по пути в Ануйн чародей чем-либо повредит моему подопечному, твой коронованный череп пропал. — Она выждала и страстно добавила: — Все прочее, что вы совершите, проходя через Ан, — ваше дело до тех пор, пока он защищен. Я отдам тебе череп в доме королей Ана.

Он хранил молчание. Внезапно она заметила, что кругом стало очень тихо; умолкли даже псы Халларда Черной Зари. Она подумала: а живы ли они? А затем подумала ни с того ни с сего: а что скажет Дуак, когда увидит призраки хелских королей в своем доме? Голос Фарра проник в ее мысли.

— А потом?

— Потом?

— После того, как мы прибудем в Ануйн? Чего ты потребуешь, какие ограничения наложишь на нас в своем доме?

Она набрала побольше воздуху и почувствовала, что у нее нет храбрости еще чего-то требовать.

— Если он будет в безопасности, то никаких. Если вы обеспечите ему безопасность. Но его свита должна быть только из королей Хела, не нужно собирать войско мертвецов.

Наступило новое долгое молчание. Рэдерле подтянула к огню ветку и увидела по глазам Фарра, что он что-то прикидывает. Затем он вдруг спросил:

— Кто этот человек?

— Если ты не будешь знать его имени, никто не сможет получить его от тебя. Ты знаешь все образы Хела: деревья, зверей, землю; ты — от них, среди них — твои корни. Отыщи странника, наружность которого — от Ана, а сущность не имеет с Аном ничего общего.

— Если он не имеет с Аном ничего общего, что тебе в нем?

— А как ты думаешь? — устало спросила она. — Почему я сижу здесь одна в недоброй хелской ночи и торгуюсь с мертвым королем из-за его черепа?

— Потому что ты дура.

— Возможно. Но ведь и ты со мной торгуешься.

— Я не торгуюсь. Ан лишил меня короны, Ан вернет ее мне. Так или иначе. Я дам тебе ответ на заре. Если до того твой огонь погаснет, берегись. Я обойдусь с тобой столь же немилосердно, сколь со мной — Эн из Ана.

И он расположился, намереваясь ждать. Его лицо, злобное, с немигающим взглядом, поднималось из тьмы над полыхающими шарами. Ей вдруг захотелось крикнуть ему, что она не имеет никакого отношения к его распрям, к его гибели, что он мертв уже несколько веков и его месть ничего не значит в водовороте событий, бушующих за пределами Ана. Но сознание его жило только прошлым, и долгие столетия казались ему единственной ночью, минувшей над Хелом.

Рэдерле села перед огнем, задалась вопросом: а как намерен он поступить, когда займется заря: убьет ее или станет торговаться из-за нее с Дуаком, как она торговалась с ним из-за черепа. Дом Халларда Черной Зари, где, несмотря на поздний час, горели все окна, за двумя полями и за рекой, казался далеким, как сновидение. Она сокрушенно глядела на этот дом, а между тем в полях опять поднялся шум — на этот раз новый: холодный лязг оружия в ночной битве на Халлардовом коровьем пастбище. Почуяв беду, вновь хрипло и требовательно, как боевые рога, завыли псы. Глаза короля встретились с глазами Рэдерле над мнимым огнем: безжалостные, уверенные. Она перевела взгляд с Фарра на огонь и увидела в нем маленький ослепительный кружок: стеклянные бусины, основа наваждения, медленно трескались от жара.

Крики угасли в уголке ее разума. Она слышала пощелкивание сучьев, шипящую речь пламени. Открыв ладонь, она коснулась кончика огненного языка и сосредоточилась на его отражении у себя в мозгу. Он потянулся к образу, который она держала в уме, — и к ее руке. Она велела своим мыслям онеметь и вызвала из самых глубин своей души молчание, которое принялось медленно клубиться и собираться. Она позволила ему собираться долгое время, неподвижная, как вековые деревья вокруг, с рукой, приподнятой и развернутой к пламени, которое непрестанно следовало двенадцатигранному рисунку на ее ладони. Густая тень упала на ее разум, гася в нем огонь: иной разум, пронизывая ночь, втягивал в свой водоворот сведения о живых и мертвых Ана. Он пролетел, словно огромные черные крылья, заслонившие луну, и оставил Рэдерле в ночи, дрожащую и беззащитную. Она быстро сомкнула ладонь над маленьким огоньком и подняла взгляд, чтобы не упустить то, что мелькнет сейчас в глазах Фарра.

— Что это было? — Его голос врезался в ее мысли, словно иззубренный нож.

Неожиданно она соприкоснулась с его разумом и поняла, что он начинает ее бояться. Она сказала:

— Это то, от чего ты должен защитить Звез… Странника.

— От этого?

— От этого. — Миг спустя она добавила: — Он задует твой призрак, будто свечу, если поймет, что ты делаешь, и от тебя ничего не останется, кроме костей и памяти. Тебе и теперь все так же нужен твой череп?

— Нужен, — хмуро подтвердил он. — Здесь или в Ануйне, ведьма. Выбирай.

— Я не ведьма.

— Кто же ты тогда, если твои глаза полны огня?

Она призадумалась. Затем бесхитростно сказала:

— Я безымянная. — И нечто слишком горестное даже для самой скорби коснулось ее. Она опять оборотилась к огню, добавила сушняка и проследила за полетом каждой искры до точки ее исчезновения. Она снова собрала огонь, на этот раз — обеими руками, и медленно начала придавать ему форму.

Ей много раз мешали в ту бесконечную ночь: то пшеничными полями пробежал в ужасе, с ревом, похищенный Халлардов скот; то собрались вокруг ожидающего Фарра вооруженные воины, и в ее сознание ворвался его яростный вопль, когда они позволили себе насмехаться над ним; то вслед за этим завязалась схватка на мечах. Один раз она подняла голову и увидела верхом на коне только его кости, помутневшие от огня; в другой раз она увидела, что он держит свою голову, словно шлем, на сгибе локтя. Незадолго до рассвета, когда зашла луна, Рэдерле забыла о нем и обо всем на свете. Что она только не ваяла из пламени — цветы, которые раскрылись и вскоре растаяли, ослепительных птиц, которые взлетели с ее ладони. Она забыла даже собственный облик; ее руки, сновавшие то сквозь огонь, то вокруг, казались еще одной из его форм. Нечто неопределенное и неожиданное совершалось в ее душе. Проблески мощи, знания, неуловимые, как пламя костра, промелькнули перед ее внутренним взором, как будто она пробудила в своих воспоминаниях древнее наследие. Лица, тени, протянувшиеся за пределы ее понимания, возникали и пропадали во время этого движения на ощупь; загадочные растения, разговоры моря, раздававшиеся за пределами слуха. Нечто грозное, придя то ли из глубин моря, то ли из сердца мира, пробило брешь в ее сознании; она заглянула туда без страха, с любопытством, слишком погрузившаяся в свою работу, чтобы задаваться вопросом, чья это мрачная мысль. И даже в этой голой пустыне она развела огонек, подобный далекой звезде. И тогда почувствовала, ибо пустыня пришла в движение, что это — не бездна, а сумятица воспоминаний и могущества на грани определяемого. Новое знание побудило ее срочно прощупать хаос, царивший в Ане. Она расположилась на отдых внутри своего «я», как усталый путник. На Халлардовых полях лежали рассветные туманы. Пепельное утро повисло среди деревьев, и ни один голос его не приветствовал. О ее ночном костре напоминали только обуглившиеся сучья. Она шевельнулась, скованная и сонная, затем уголком глаз увидела руку, потянувшуюся к черепу.

Она тут же зажгла вокруг черепа мнимый огонь. Фарр отпрянул. Она подхватила череп и поднялась, лицом к призраку. Он прошептал:

— Ты сотворена из огня…

Она и впрямь чувствовала огонь в своих пальцах, в корнях волос, огонь бежал ручейками под ее кожей. Она произнесла надтреснутым от усталости голосом:

— Ты принял решение? Ты вовеки не найдешь здесь Эна. Его кости покоятся на Поле Королей близ Ануйна. Если ты в состоянии вынести путешествие, можешь свершить отмщение там.

— Ты предаешь своих родных?

— Так ты дашь мне ответ? — вскричала ока, уязвленная. А он молча боролся с собой. Она почувствовала, что он сдается, прежде чем он заговорил, и прошептала:

— Поклянись твоим именем. Поклянись короной королей Хела. Поклянись, что ни ты, ни кто-либо другой не коснется ни меня, ни этого черепа, пока ты не пересечешь порог моего дома.

— Клянусь.

— Что ты соберешь королей по пути через Хел, чтобы разыскать и защитить от всего живого и от всего мертвого Странника в чужом обличье, идущего в Ануйн.

— Клянусь.

— Что ты не обмолвишься никому, кроме королей Хела, в чем мне поклялся.

— Клянусь. Моим именем, именами королей Хела и этой короной.

Спешившийся, в лучах зари и с выражением повиновения на лице, он выглядел почти живым. Она беззвучно втянула воздух и выдохнула.

— Хорошо. Я клянусь именем моего отца, а также именем того, кого ты будешь сопровождать, что, когда увижу его в королевском жилище в Ануйне, я отдам тебе твой череп и больше ни о чем тебя не попрошу. На этом все между нами будет кончено. Единственное, о чем я попрошу еще, — дай мне знать, когда найдешь его.

Он коротко кивнул. Его глаза встретились с черными, пустыми насмешливыми глазницами черепа. Затем он отвернулся и вскочил в седло. Он бросил на нее взгляд за миг до того, как уехать, и она прочла в его глазах недоверие. И тут же он ускакал, бесшумно, как влекомые ветром листья.

Выехав из лесу, она повстречала Халларда Черную Зарю и его людей, отважившихся выбраться из дому, чтобы подсчитать погибший скот на полях. Он воззрился на нее; его голос, когда он наконец обрел дар речи, прозвучал совсем вяло.

— Правая рука Эна, это ты или твой призрак?

— Не знаю. Бык Кина Крэга мертв?

— Они загнали его насмерть. Войди в мой дом. — Его глаза после того, как он справился с потрясением, смотрели странно: полузаботливо, полублагоговейно. Его голос заколебался, тронув ее:

— Войди. У тебя… Твой вид…

— Знаю. Но не могу. Я еду в Ануйн.

— Прямо сейчас? Погоди, я дам тебе свиту.

— Свита у меня есть. — Она заметила, как его взгляд упал на череп у луки ее седла. Халлард прочистил горло.

— Он приходил за ним?

Она небрежно улыбнулась:

— Приходил. Мы немного поторговались…

— Правая ру… — Он, не стесняясь, содрогнулся. — Никто никогда не торговался с Фарром. О чем? О безопасности Ануйна?

Она втянула воздух в легкие.

— Вообще-то нет. Не совсем. — Достала ожерелье и передала ему. — Благодарю. Без него я не уцелела бы.

Оглядываясь перед тем, как отворить ворота, ведущие в поле, она увидела Халларда, неподвижно стоящего подле мертвого быка, вперив недоумевающий взгляд в никчемную пригоршню потрескавшихся в огне бусин.

Она пересекла Хел и доехала до владений Райта, чувствуя, как растет ее незримая свита из королей. Они толпились вокруг, и она обшаривала их разумы, пока они не открывали своих имен: Акор, третий король Хела, который силой и убеждением привел к послушанию последних из своевольных вождей; Охрэ Проклятый, который видел, как семеро из его девяти сыновей пали один за другим в семи сражениях между Хелом и Аном; Немир Король Свиней, который равно хорошо изъяснялся на людском и свинском языках, вырастил борова Полуденного Хегдиса и держал в свинарках ведьму Мадир; Эверн Сокольничий, который обучал соколов для битвы против людей; и другие, все короли, как поклялся Фарр, которые примкнули к нему, последнему из них, в его путешествии к твердыне королей Ана. Она лишь изредка видела их, а больше чувствовала, как они выстраиваются впереди и позади нее и разумы их объединяются в сеть мыслей, преданий, заговоров, воспоминаний о Хеле во время их жизни и после смерти. Они все еще были связаны с землей Ана, даже больше, нежели сами сознавали; их души легко совмещались с различными формами, с которыми срослись их кости, и столь же легко их покидали. То были корни, листья, насекомые, мелкие зверушки. Именно благодаря этому глубокому бессловесному знанию Ана они должны были распознать Звездоносца — путника, в котором нет ничего от сущности Ана.

И они быстро нашли его. Фарр нарушил молчание, чтобы сообщить ей об этом. Короли обступили его, движущегося, свободным кольцом. Она не спросила, в каком он облике. Возможно, оленя, который, ужасаясь их присутствию, несся по залитому лунным светом полю, возможно, в испуге выпорхнувшей птицы; полевой мыши, шнырявшей среди сломанных стебельков. Она догадывалась, что Странник не осмеливается слишком надолго остаться в каком-либо одном обличье, но ее поразило, что короли ни разу не упустили его след. Ее также поразило, что волшебник не угрожал ей, пока она ехала одна через взбаламученную страну; возможно, видя череп у ее седла, наблюдая, как она спит по ночам в лесах, безучастная к смятению вокруг нее, он решил, что она безумна.

Она избегала людей и поэтому не получала известий о размахе поднявшейся смуты, но снова и снова замечала пустые поля, запертые и охраняемые амбары и конюшни; владетелей, едущих к Ануйну с вооруженными отрядами; она знала, что их терпение иссякает из-за постоянного беспокойства; со временем они обратят свои дома в небольшие надежные крепости, замкнутся в себе и скоро перестанут доверять кому угодно, живому или мертвому. Всеобщее недоверие и гнев на отсутствующего короля Ана выльются в открытую войну, в грандиозную схватку живых и мертвых, с которой не смог бы справиться даже Мэтом. И она, ведущая в Ануйн королей Хела, может ускорить это.

Она много думала об этом, лежа без сна по ночам и положив рядом с собой череп. Она пыталась подготовиться к самому худшему, но слишком невелик был ее опыт. Она смутно догадывалась о том, что в состоянии совершить, о своих собственных дремлющих силах, неосязаемых, как тени, о силах, которые ей пока не постичь и не обуздать. В Ануйне она сделает все, что сможет; Моргон, если он вправе рисковать, придет на выручку. Возможно, вернется Мэтом; возможно, короли уйдут из Ануйна, так как при них нет войска. Возможно, ей удастся найти кого-то другого и заключить новую сделку. Она надеялась, что Дуак хотя бы отчасти ее поймет. Но при этом сомневалась.

Она достигла Ануйна через девять дней после того, как оставила земли Халларда. Короли начали обретать зримый облик, прежде чем вступили в ворота, едучи мрачным, ошеломляющим эскортом вокруг того, кого охраняли. Городские улицы казались ничуть не встревоженными; на них было совсем немного зевак, изумленных и подавленных видом конного отряда на недобрых норовистых скакунах, состоящего из воителей в коронах, с поручами и пряжками из золота, своим оружием, броней и богатыми нарядами воссоздающих едва ли не всю историю страны. И среди них, запахнув плащ и надвинув капюшон, несмотря на теплый день, ехал тот, кого они охраняли. Казалось, он смирился со своим сверхъестественным эскортом, он ехал, ни на кого из них не глядя, медленно и твердо по улицам Ануйна, вверх, пологим склоном к жилищу королей. Ворота были открыты; никем не окликнутые, они вступили во двор. Они спешились, к смятению грумов, у которых не было намерения, даже под жгучим взглядом Фарра, принимать их коней. Рэдерле, в одиночестве проехавшая в ворота позади призраков, увидела, как они следуют за человеком, закутанным в плащ, по ступеням в зал. Лица грумов, которые переминались с ноги на ногу вокруг нее, свидетельствовали о том, что они сомневаются, а не призрак ли и она. Один с робостью вышел вперед, чтобы взять поводья и придержать стремя, пока она спешится. Она сняла с луки седла череп и внесла его в зал.

Она нашла Дуака в зале одного, немо воззрившегося на сборище королей. Его рот был открыт; когда она вошла, глаза его сверкнули в ее сторону, и тут же с вполне слышимым щелчком закрылись. Кровь отхлынула от его лица и оно стало цвета Фаррова черепа. Подходя к человеку в капюшоне, она удивилась, почему он не поворачивается и не заговаривает с ней. Тут он повернулся, словно угадав ее мысли, и тогда у нее самой отвисла челюсть. Человек, которого короли сопровождали, не был Моргоном. То был Дет.

10

Она замерла на полушаге, не желая верить своим глазам. Кожа его была туго натянута, и там, где соприкасалась с лицевыми костями, бесцветна; после девяти дней, проведенных в обществе призраков Хела, он выглядел как человек, который давно не спал. Она выдохнула:

— Ты…

Покосившись на Фарра, который пробегал оценивающим взглядом по балкам и углам дома, Дуак, справившийся наконец с оцепенением, осторожно пробирался к ней через отряд королей. А те стояли в молчаливом ожидании, их диковинные щиты с изображениями неведомого зверья преломляли ровные пылающие четырехугольники заоконного света. Сердце Рэдерле начало колотиться. Она вновь обрела дар речи, и Фарр стремительно повернул голову, услыхав ее слова:

— Что ты здесь делаешь? Мы расстались на Задворках Мира, и ты направился в Лунголд.

Знакомый ровный голос прозвучал сухо, почти без выражения:

— У меня не было желания повстречать на Задворках Мира Моргол или ее стражей. Я поплыл вниз по Квиллу до Хлурле, там мне удалось сесть на корабль до Кэйтнарда. Не так уж много мест в Обитаемом Мире, которые для меня еще открыты.

— И ты явился сюда?

— Как в последнее прибежище.

— Сюда. — Она набрала побольше воздуха в легкие и внезапно заорала на него в ярости и отчаянии, так что Дуак стал как вкопанный: — Ты явился сюда, и это из-за тебя я впустила всех королей Хела в свой дом! — Вопрос Фарра громко проскрежетал в ее мозгу, и она обернулась к нему. — Ты привел не того человека! Он даже не Меняющий Обличья!

— Мы нашли его в этом обличье, и он предпочел его сохранить, — ответил Фарр, ошеломленный до того, что стал оправдываться. — Он был единственным странником, тайно двигавшимся через Хел.

— Не могло такого быть! И это называется соблюдением договоренности? Ты мог бы обыскать все дальние закоулки и пристани Обитаемого Мира и не нашел бы человека, которого я менее хотела бы видеть!

— Я сдержал слово, которое дал. — По лицу Дуака она догадывалась, что этот резкий и странный голос отдается и в его сознании. — Череп мой. Я больше ничего тебе не должен.

— Нет. — Она отступила от него на шаг, ее пальцы тесно сомкнулись вокруг пустого взгляда и неподвижной ухмылки черепа. — Ты оставил того, кого поклялся беречь, где-то в Хеле, где его преследуют мертвецы и может разыскать…

— Там не было никого другого! — Она увидела, что даже Дет слегка вздрогнул при этом отчаянном крике. Фарр шагнул к ней, его глаза недобро тлели. — Женщина, ты своим именем скрепила договор, который привел меня через этот порог, в дом, куда Эн принес этот череп, а с ним — мое последнее проклятие, и возвел меня в короли своих кухонных отбросов. Если ты не отдашь мне этот череп, клянусь…

— Ничем ты не поклянешься. — Она собрала отсветы со щитов, усилила их в уме и бросила желтой полосой перед Фарром. — И ты не тронешь меня.

— Ты можешь справиться с нами со всеми, ведьма? — мрачно спросил он. — Попробуй.

— Погоди, — внезапно вмешался Дуак. Он поднял руку ладонью наружу и задержал в воздухе, когда злобный взгляд Фарра переметнулся на него. — Погоди. — Отчаяние придало его голосу такую властность, что Фарр вмиг присмирел. Дуак осторожно обошел свет на полу, приблизился к Рэдерле и положил руки ей на плечи. Поглядев на него, она увидела вдруг лицо Илона: бледные угловатые брови, неспокойного цвета глаза. Ее плечи слегка дрогнули от внезапного прикосновения, ведь она девять дней не говорила ни с одной человеческой душой, и она увидела, как мука прорывается в его взгляде. Он прошептал:

— Что ты сделала с собой? И с этим домом?

Она хотела, даря ему ответный взгляд, поведать брату всю свою путаную повесть, чтобы он понял, почему ее волосы, распущенные и грязные, болтаются по спине, почему она спорит с мертвым королем о его черепе и как научилась создавать из ничего мнимый огонь. Но вид разгневанного Фарра связывал ей язык. И она лишь с усилием произнесла:

— Мы заключили договор, Фарр и я…

— Фарр. — Его губы образовали это имя почти беззвучно, и она кивнула, мучительно прочищая горло.

— Я заставила Халларда Черную Зарю дать мне череп. И просидела всю ночь, окруженная пламенем, и на заре заключила договор. Звездоносец шел через Хел в Ануйн; Фарр поклялся собрать королей, чтобы защитить его, в обмен на череп. Он поклялся своим именем, а также именами других королей Хела. Но он не выполнил свои обязательства. Он даже не попытался разыскать путника в чужом обличье; он просто взял под охрану первого же странника, идущего через Хел, которого нашел…

— Странник не возражал, — врезался в ее слова холодный голос Эверна Сокольничего. — Его преследовали. Он воспользовался нашей защитой.

— Разумеется, его преследовали! Он… — И лишь тут она по-настоящему постигла, сколь велика опасность, которую она навлекла на свой дом. Ее руки, державшие череп, похолодели, и она прошептала:

— Дуак…

Но глаза брата уже переметнулись с ее лица на арфиста.

— Зачем ты прибыл сюда? Звездоносец еще не достиг Ануйна, но ты должен был знать, что торговцы нам обо всем поведают.

— Я думал, что уже вернулся твой отец.

— Во имя Хела, — в голосе Дуака слышалось больше изумления, нежели гнева, — каких слов ты вправе ожидать от моего отца?

— Немногих. — Он стоял, как всегда, совершенно невозмутимый, но настолько отрешенный, как если бы вслушивался в нечто за пределами их слуха. Рэдерле коснулась руки брата.

— Дуак. — Ее голос задрожал. — Дуак. Со мной в Ануйн явились не только хелские короли.

Он закрыл глаза и тревожно выдохнул:

— Кто еще? Два месяца назад ты пропала из Кэйтнарда, забрала отцовский корабль и предоставила Руду скакать домой в одиночестве, не имея ни малейшего понятия, где ты. Теперь ты возникаешь как из-под земли в обществе королей Хела, отверженного арфиста и с увенчанным короной черепом. Если в следующий миг стены этого дома рухнут мне на голову, сомневаюсь, что это меня удивит. — Он на миг умолк. — С тобой все благополучно?

Она покачала головой, все еще шепча:

— Нет. О нет. Дуак, я пыталась защитить Моргона от Гистеслухлома.

— От Гистеслухлома?

— Он… Он следовал за Детом через Хел.

Его лицо утратило всякое выражение. Взгляд переместился с сестры на арфиста. Затем он убрал руки с ее плеч, осторожно, как если бы поднимал камни. — Ладно. — В голосе его не было надежды. — Наверное, мы можем…

Его прервал тугой, словно пружина, голос арфиста:

— Основателя нет в Ане.

— Я чувствовала его присутствие! — вскричала Рэдерле. — Он был позади тебя у ворот Ануйна. Я чувствовала, как его ум обыскивает все уголки Хела; он чуть не прорвался сквозь мой разум, точно черный ветер, и я чувствовала его ненависть, его бешенство…

— Это был не Основатель.

— Но тогда кто… — И она остановилась. Живые и мертвые вокруг нее казались неподвижными, словно фигуры на шахматной доске. Она медленно покачала головой, опять онемев; стиснутый ее хваткой череп стал еще тверже и холоднее. Арфист сказал с неожиданной жесткостью:

— Я ни за что бы не предпочел это место. Но вы не дали мне выбора.

— Моргон? — прошептала она. И тогда вспомнила его быстрое и тихое отбытие из Кэйтнарда. — Я привела тебя сюда, чтобы он мог тебя убить?

Его изнуренное, лишенное надежды лицо было ей ответом. В ней всколыхнулось нечто среднее между выкриком и рыданием, порожденное смятением и скорбью. Она воззрилась на Дета, чувствуя, что дыхание ее стеснено, а в глубине глаз скапливаются жаркие слезы.

— Есть поступки, недостойные смерти. Прокляни нас за все: себя за то, что ты сделал его тем, чем он стал; его за то, что он не видит, чем он стал; а меня за то, что едва не поставила вас лицом к лицу. Ты погубишь его даже своей смертью. Вот дверь. Открой ее. Отыщи корабль, покидающий Ануйн…

— И куда я подамся?

— Куда угодно. Хоть на дно морское, если больше некуда. Играй там костям Илона, мне-то что. Просто уйди, и пусть Звездоносец забудет твое имя и все, что знал о тебе. Уходи…

— Слишком поздно… — Его голос стал почти нежным. — Ты привела меня в свой дом.

Она услышала сзади шаги и торопливо обернулась. Но это был Руд, раскрасневшийся и растрепанный от быстрой скачки, стремительно влетевший в зал. Он бросил зоркий вороний взгляд на сборище привидений, вызванных из могил мечтой о возмездии и вооруженных так, как ни один король Ана не вооружался несколько сотен лет. Руд замер; Рэдерле увидела, что, хотя лицо его и побелело, в глазах мелькает узнавание. Охрэ Проклятый, стоявший с ним рядом, по лицу которого шел багровый шрам от виска и до челюсти, след смертельной раны, схватил Руда за шиворот и рванул назад. Его рука, тяжелая, в кольчужной броне, крепко обвила горло Руда; в другой руке сверкнул нож. Кончик ножа кольнул висок. Охрэ кратко сказал:

— Давай-ка поторгуемся снова.

Мысль Рэдерле, забившая клокочущим фонтаном от испуга и ярости, полыхнула ослепительной белизной поперек лезвия ножа и ударила в глаза Охрэ. Он разинул пасть и выронил нож. Локоть Руда, ухнувший под окольчуженные ребра, похоже, не произвел должного действия, но хватка, стиснувшая горло, ослабла, так как Охрэ поднял ладонь к лицу. Руд высвободился и понесся через зал, задержавшись только, чтобы сорвать со стены древний клинок, висевший там со смерти Хагиса. Он остановился рядом с Дуаком, который сдержанно заметил:

— Будь добр, опусти меч. Последнее, чего я хотел бы, — это битвы в нашем доме.

Короли, казалось, двигались вместе без единого звука. И среди них — арфист, слегка наклонивший голову, как будто его внимание сосредоточилось на чем-то, не имеющем отношения к окружающему. Молчание его вызывало подозрения. Руд издал какой-то горловой звук. Затем покрепче ухватил рукоять меча и сказал:

— Попробуй их в этом убедить. Когда мы сами станем привидениями, мы хотя бы сможем биться с ними на равных. Кто их сюда привел? Дет?

— Рэдерле.

Руд резко повернул голову. И увидел Рэдерле, стоявшую теперь немного позади Дуака. Его глаза переместились с ее утомленного лица на череп в ее руках, и острие меча, звякнув, ударило об пол. Она увидела, как содрогнулся Руд.

— Рэдерле? Я увидел тебя и даже не узнал… — Он швырнул меч на камни и подошел к сестре. Потянулся к ней, как до того Дуак, но его руки упали, прежде чем он ее коснулся.

Он глядел на нее во все глаза, и она видела, что где-то глубоко-глубоко нечто дремлющее и неведомое ему борется с ощущением ее мощи. Руд прошептал:

— Что с тобой случилось? Что случается с людьми, которые пытаются совершить путешествие к горе Эрленстар?

Она сглотнула комок и убрала с черепа одну руку, чтобы коснуться брата.

— Руд…

— Где ты приобрела такую силу? Это не похоже на то, что ты могла прежде.

— Это всегда было во мне.

— Откуда? Я все гляжу на тебя и даже не знаю, кто ты!

— Ты знаешь меня, — прошептала она, горло у нее пылало. — Я из Ана…

— Руд, — заговорил Дуак. Голос его прозвучал с такой странной и неприкрытой тревогой, что Руд оторвал взгляд от сестры. Дуак уставился в дверной проем. Он ощупью поискал сзади Руда. — Руд, вот… Кто он? Скажи мне, это не тот, о ком я думаю, что он…

Руд резко развернулся. Их порог беззвучно, подобно тени, пересек некто на огромном черном скакуне с глазами цвета провалов Фарровых глазниц. Всадник был смуглым, жилистым и могучим. Голову его венчал обруч с одним-единственным кроваво-красным камнем. Рукояти его ножа и меча были оплетены золотом. На богатой накидке поверх брони был вышит древний символ Ана: дуб, принявший удар черной молнии в свою зеленую крону. Всадник оставил на пороге сопровождающих, которые, безусловно, явились из садов и с полей вокруг Ануйна. Позади них в открытую дверь Рэдерле видела стражей Дуака и безоружных слуг, пытавшихся прорваться в зал. Они с тем же успехом могли бы биться о каменную стену. Воздействие всадника на привидения в зале было немедленным: каждый меч тут же оказался обнажен. Фарр выступил вперед, его плоское, лишенное выражения лицо синевато светилось над разрубленной шеей, гигантский клинок взметнулся в его руке. Царственный всадник, не обращая внимания на Фарра, медленно обвел глазами собравшихся и задержал взгляд на Дуаке. Черный конь остановился.

— Эн.

Голос Руда на миг привлек к нему внимание короля, но тут же взгляд Эна вернулся к Дуаку. Голова Эна слегка наклонилась, и он произнес голосом бесстрастным, но непреклонным:

— Мир всем живущим в этом доме, и да не падет на них бесчестье. На тех, у кого есть честь. — Он замолчал, все еще не сводя глаз с Дуака, ибо признал в нем вечное чутье землезакона. Он испустил короткий смешок, в котором было мало веселья. — У тебя лицо того, кто из моря. Но твой отец более удачлив. В тебе чуть больше от моего земленаследника, нежели память о нем…

Дуак, вконец измученный, наконец обрел голос.

— Мир… — Это слово задрожало, и он прочистил горло. — Ты принес мир в этот дом и оставишь его нам, когда уйдешь?

— Не могу. Я дал обет. Он сильнее смерти.

Глаза Дуака закрылись. Губы шевельнулись в неслышимом кратком проклятии. Лицо Эна оборотилось наконец к Фарру; два взгляда пересекли зал и встретились — впервые за шесть столетий въявь, а не в грезах.

— Я поклялся, что, покуда в Ануйне властвуют короли, Фарр из Хела будет властвовать над их кухонными отбросами.

— А я поклялся, — проскрежетал Фарр, — что не сомкну глаз в моей могиле, пока те, кто властвует в Ануйне, не лягут в землю.

Брови Эна приподнялись, сверкнул обруч.

— Ты уже однажды лишился головы. Я слышал, что женщина из Ануйна принесла твой череп из Хела обратно в этот дом и, к своему позору, отворила двери этого дома мертвецам Хела. Я пришел, чтобы очистить его от вонючих отбросов. — Эн взглянул на Рэдерле. — Дай мне череп.

Она стояла, огорошенная презрением в его голосе, в его глазах — темных, оценивающих, устремившихся на башню с железными решетками на окнах, которую он выстроил близ моря для своего земленаследника.

— Ты, — прошептала она, — который принес в этот дом пустые слова, что ты знаешь о мире? Ты, скудоумный правитель, которому лишь бы рубиться на бранном поле, ты, когда умер, оставил в Ануйне загадку, которая была куда больше, чем просто лицо морского цвета. Вы с Фарром готовы драться из-за этого черепа, точно два пса из-за кости. Ты думаешь, что я предала свой дом, что ты знаешь о предательстве? Ты восстал для возмездия, что ты знаешь о возмездии? Ты думал, что справился с непонятным тебе могуществом Илона, когда заточил его в этой башне — так надежно, со столь малым пониманием и столь малым сочувствием. А тебе бы следовало знать, что ты не можешь связать ни скорбь, ни гнев. Ты шесть столетий ждал битвы с Фарром. Что же, прежде чем ты поднимешь меч в этом зале, тебе придется сразиться со мной.

Она выбила свет из щитов, из наручей и украшенных каменьями венцов, из пола — и заключила Эна в сверкающий круг. Затем поискала в зале хотя бы один источник огня — но там не оказалось даже горящей свечи. И она удовольствовалась тем, что извлекла его из памяти — бесформенный, колышущийся, первозданный — такой же, какой создала в ночи под недобрым взглядом Фарра. И облекла этим наваждением мертвецов. Раскрыв ладонь, она показала им, как может играть жаркой стихией, то заставляя ее взметнуться высоко в воздух, то рассыпая брызгами, точно волны, разбивающиеся о твердыню ее духа. Она окружила их мнимым пламенем, как прежде, дабы защититься от них, окружила им себя и наблюдала, как они смыкаются, отстраняясь от языков огня. Она воспламенила щиты и следила, как новые огни падают на пол, бесшумно, словно вешний цвет. По ее воле запылали их венцы, и она любовалась, как призраки запускают в воздух вращающиеся огненные колеса. Она слышала голоса, далекие и неясные: голоса птиц и прерывающийся голос моря. А дальше она слышала только море.

Его эхо вплывало в ее образы и выплывало из них. Она узнала медлительные удары о берег и плавные откаты волн; унылый стон ветра, пролетающего мимо сломанных железных прутьев. Музыка арфы затихла, башня была пуста. Ее внимание возвратилось к Эну; полуослепленная мыслью об огне, она видела короля лишь как тень, немного ссутулившуюся в седле. И ярость — не ее, но его земленаследника — стала собираться в ней, точно единый могучий вал, который мог бы с корнями выворотить башню из прибрежных скал и швырнуть ее в море. Ярость дала ей темное озарение, нашептавшее, как расколоть надвое толстую каменную плиту, как придать узкой черной трещине вид разверзшейся пропасти, безымянной, беспамятной, которая поглотит призрак Эна. Ярость подсказала ей, как заклясть окна и двери ее дома, заперев в нем и живых, и мертвых; как сотворить в доме мнимую дверь, неизменно открытую и ведущую на мнимую волю. Подсказала, как отделить безнадежную горечь, которая снедала ее, от моря, ветра и воспоминания о музыке арфы, и так напитать скорбью камни и стены дома, что никто в нем никогда не рассмеется, ее собственные печаль и гнев шевельнулись в ней, когда она зажигала свет, и смешались с более древними отчаянием и яростью против Эна, и вот уже она не могла их различить; едва ли она помнила теперь, что Эн для нее — просто воспоминание об Ане, а не живой, грозный и безжалостный человек из воспоминаний Илона.

Она почувствовала, что заблудилась, утонула в чужой могучей ненависти. Она забарахталась, слепая, перепуганная, не знающая, как вырваться из гибельного потока, направленного против Эна. Ее ужас сменился гневом беспомощности; она была скована тем же, чем Эн сковал Илона, — ненавистью, безжалостностью и непониманием. И осознала, прежде чем уничтожить Эна, прежде чем допустить нечто чуждое самому землезакону Ана, что ей необходимо одолеть дух Илона, восставший в ней, и впервые окинуть ясным взглядом наследие, которое принадлежало им обоим, и короля, который был всего лишь человеком, приверженным своим обычаям.

Одно за другим неимоверным усилием она извлекала из пламени лица королей. Вырывала из темной бездны скорби и гнева имена и повести о них — и окликала их по имени, а они, лишенные оружия и венцов, онемевшие, взирали на нее через зал: Акор, Охрэ, проклятый горем о сыновьях; Немир, говоривший на языке свиней; Фарр, который заключил с ней сделку из-за шестисотлетнего черепа; Эверн, который пал вместе со своими соколами, защищая свой дом. Огонь вокруг них угас и сделался солнечным светом на каменных плитах. Она снова увидела среди королей арфиста Высшего. Затем Эна. Он не сидел уже верхом, но стоял подле коня, приникнув к коню лицом. И тут она заметила черный иззубренный разлом от края и до края плиты у его ног.

Она окликнула его по имени. И похоже, этот оклик увел его далеко, охваченного ужасом призрака того, кто был некогда, столетия назад, королем Ана. Ненависть к нему снова всколыхнулась в ней, но совсем слабо, ее прозорливость была сильней. Потом еще раз, а затем отступила, словно опавшая волна. И покинула ее, уставившуюся на разбитый камень и раздумывающую, какое имя будет она носить в этом зале до конца своих дней.

Рэдерле обнаружила, что дрожит так страшно, что вот-вот свалится с ног. Руд, стоявший рядом, поднял руку, чтобы ее поддержать, но и он оказался обессилен и не смог к ней даже прикоснуться. Она увидела Дуака, упершего взгляд в пол. Он медленно повернул голову и взглянул на нее. Рыдание обожгло ей горло, ибо у него тоже не нашлось для нее имени. Ее могущество лишило ее прежнего места в жизни и не оставило ей ничего. Ее взгляд оторвался от него и упал на разделившую их полосу тьмы у ее ног. И тут она стала понемногу понимать, что-то была тень, протянувшаяся через зал, где толпились мертвые, не отбрасывавшие теней.

Она обернулась. За порогом стоял Звездоносец. Он был один; спутники Эна исчезли. Он смотрел на нее; она понимала по его глазам, сколь много он увидел. Когда она беспомощно взглянула на него, он тихонько проговорил:

— Рэдерле.

То было не предупреждение, не осуждение, а просто ее имя, и она готова была расплакаться при этом.

Он наконец переступил порог. Просто одетый, на вид — безоружный, он беспрепятственно прошел среди молчаливых королей, завладевая вниманием то одного, то другого, то третьего. Темная бечева, скрученная из боли, ненависти и мощи, которая приволокла их всех в Ануйн, была отныне не внушающей ужас тенью чародейства, но чем-то, что они все приняли как должное. Глаза Моргона, перемещаясь с лица на лицо, отыскали Дета. Он остановился. Рэдерле, разум которой был отворен и уязвим, почувствовала, как воспоминание поразило его в самое сердце. Он снова зашагал. Медленно. Короли принялись беззвучно отступать от арфиста. Дет, не поднимая головы, казалось, прислушивался к последним шагам долгого странствия, которое началось для них обоих на горе Эрленстар. Когда Моргон поравнялся с Детом, тот поднял лицо, и борозды на нем выступили резко и безжалостно в солнечном свете.

Он ровно произнес:

— Так какие же основы правосудия почерпнул ты на горе Эрленстар из мозга Высшего?

Рука Моргона взметнулась и хлестнула арфиста по лицу тыльной стороной ладони с такой яростью, что даже Фарр заморгал. Арфист с трудом удержался на ногах.

Моргон проговорил голосом, охрипшим от муки:

— Я научился достаточно многому. У вас обоих. У меня нет охоты вести спор о правосудии. Мне охота тебя прикончить. Но поскольку мы в королевском зале и твоя кровь запятнает его пол, кажется подобающим объяснить, почему я ее проливаю. Мне надоела твоя музыка.

— Она прогоняла безмолвие.

— А что, нет на свете ничего другого, что прогоняет безмолвие? — Его слова беспорядочно запрыгали взад-вперед, отскакивая от стен и потолка. — Я достаточно истошно вопил на той горе, чтобы лишить безмолвия кого угодно. Основатель многому тебя научил. Тебя ни так, ни эдак не прошибешь. Остается твоя жизнь. Но даже здесь возникает вопрос: а ценишь ли ты ее?

— Да. Ценю.

— Ты бы никогда не стал молить о ней. Я молил Гистеслухлома о смерти. Он не внял мне. То было его ошибкой. Но у него хватило мудрости бежать. Тебе следовало бы начать бегство в тот день, когда ты привел меня к горе. Ты не дурак. И мог бы понять, что Звездоносец уцелеет там, где сгинет князь Хедский. Но ты остался, ты играл мне хедские песни, пока я не начал рыдать во сне. Я мог бы силой мысли порвать твои струны.

— Ты так и делал. Несколько раз.

— А тебе не хватило здравого смысла, чтобы бежать.

В глухом молчании зала возникло странное наваждение: будто они встретились наедине. Короли, с лицами, утомленными войной и напитанными горечью, казались не менее поглощенными, чем если бы им было явлено видение из их собственного прошлого. Дуак, Рэдерле это знала наверняка, все еще противился мысли об Основателе на горе Эрленстар; Руд больше не противился. Его лицо утратило всякое выражение. Он наблюдал за ними, то и дело глотая крик или слезы. Арфист, выждав немного перед тем, как заговорить, произнес:

— Нет. Я дурак. Возможно, я сделал ставку на то, что ты станешь преследовать хозяина и забудешь о слуге. Или даже на то, что, хотя ты утратил землеправление, мог бы не утратить некоторые из догматов Искусства Загадки.

Руки Моргона разомкнулись, но он удержал их.

— Что общего у бесплодных догматов никчемной школы с моей жизнью или твоей смертью?

— Возможно, ничего. Так, мелькнула мысль. Вроде моей музыки. Отвлеченный вопрос, который редко побуждает человека с мечом остановиться и задуматься. Скрытый смысл действия.

— Слова.

— Возможно.

— Ты Мастер. Так какие основы оказались достаточно прочными, чтобы ты сохранил свою приверженность догматам Искусства Загадки? Первая заповедь Основателя Лунголда: язык правды — это язык могущества; правды имени, правды сущности. Но тебе сущность предательства пришлась больше по вкусу. Кто ты, чтобы судить меня, если я нашел, что имена отмщения, убийства, правосудия — или как еще ты это называешь? — больше нравятся мне.

— Да, кто вправе судить тебя? Ты Звездоносец. И когда ты гнал меня, словно дичь, через Хел, Рэдерле приняла тебя за Гистеслухлома.

Рэдерле увидела, как Моргона передернуло. Руд, которому дыхание царапало горло, прошептал:

— Моргон, клянусь: догматы догматами, но если ты не убьешь его, я убью.

— Это, как я сказал, отвлеченный вопрос. В понятиях Руда о правосудии куда больше смысла. — Голос Дета был сух, утомлен, еле слышен.

Моргон, лицо которого исказила мука, заорал на него так, что от его крика вполне могли задрожать стены черных пещер в горе Эрленстар:

— Чего тебе от меня надо?!

Он коснулся воздуха близ себя, и большой меч со звездами обрел форму в его руке, взметнулся и расплылся, ярко сияя. Рэдерле поняла, что это может никогда не кончиться: арфист будет стоять безоружный и неподвижный, обратив лицо к занесенному мечу, перерезавшему солнечный свет, — а Моргон, играя могучими мускулами, — двумя руками держать меч, колеблющийся в равновесии в высшей точке подъема и готовый ударить. Затем глаза арфиста переместились на лицо Моргона. Дет прошептал:

— Им был обещан мирный человек.

Меч, странно задрожав, стал собирать в узлы потоки света из окон. Арфист стоял под резким краем тени клинка с привычным спокойствием, которое, как внезапно показалось Рэдерле, обладало смыслом более зловещим, нежели что угодно, что она видела в себе или в Моргоне. Этот бесконечный миг был невыносим, и у нее вырвался негодующий возглас; ее тут же потянул к себе Дуак. Но она не могла пошевелиться. Резкий свет змейкой пробежал вниз по клинку. Меч упал и звонко ударился об пол, брызнув синими искрами. Рукоять, качнувшись разок-другой, замерла. Звезды были обращены к камню.

В зале не раздавалось ни звука, кроме прерывистого и тяжкого дыхания Моргона. Он стоял лицом к лицу с арфистом, сжимая у пояса кулаки. Арфист, изучая его взглядом, чуть шелохнулся. Внезапно краска вернулась на его лицо. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова запнулись о неумолимое молчание Моргона. Дет отступил на шаг, как бы что-то спрашивая. Затем склонил голову. Повернулся, сомкнув ладони в кулаки, как и Моргон, и зашагал быстро и бесшумно через неподвижное сборище королей прочь из зала.

Моргон слепо взирал на живых и мертвых. Его не разразившееся бурей смятение нависло над залом. Стоя близ Руда и Дуака, Рэдерле, которую эта угроза лишила способности двигаться, пыталась постичь, какое слово вернет мысли Моргона из глухих и черных каменных пещер, из тупика безжалостной истины, в который загнал его арфист. Он никого не узнавал и казался чужаком, опасным своей мощью. Но, пока она ждала, какой облик примет эта мощь, ей мало-помалу стало ясно, что та уже придала себе облик и что ей дано имя. Она произнесла его негромко, отчасти колеблясь, зная и не зная человека, которому оно принадлежало:

— Звездоносец.

Его взгляд устремился на нее. Безмолвие отхлынуло сквозь его пальцы, и они разжались. Он опять стал собой, и ее повлекло к нему через зал. Она слышала, как сзади заговорил было Руд, но голос его прервало хриплое сухое рыдание. Что-то пробормотал Дуак. Она встала перед Звездоносцем и прикосновением вырвала его из цепких воспоминаний. Она прошептала:

— Кому был обещан мирный человек?

Тогда он вздрогнул и подался к ней. Она обвила его руками, уперев череп ему в плечо, словно предостережение, чтобы никто не вмешивался.

— Детям…

Она почувствовала, как по ней пробегает благоговейная дрожь.

— Детям Властелинов Земли?

— Каменным детям в той черной пещере… — Он стиснул ее крепче. — Он предложил мне выбор. А я-то думал, будто он беззащитен. Мне следовало бы… Мне бы следовало помнить, какое гибельное оружие он способен выковать из слов.

— Кто он, этот арфист?

— Не знаю. Но знаю одно: я хочу назвать его по имени. — После этого он довольно долго хранил молчание, приникнув к ней лицом. Наконец пошевелился, сказав что-то, чего она не расслышала; она подалась немного назад. Он почувствовал лицом что-то костяное. Протянул руку и взял череп. Провел большим пальцем по краю глазницы, затем посмотрел на Рэдерле. Его голос, утомленный и грубый, зазвучал спокойней.

— Я следил за тобой в ту ночь на землях Халларда Черной Зари. Я был поблизости от тебя каждую ночь, когда ты ехала через Ан. Никто, живой или мертвый, не тронул бы тебя. Но тебе так и не понадобилась моя помощь.

— Я чувствовала твое присутствие, — прошептала она. — Но я думала… Я думала, что ты…

— Знаю.

— Ну, тогда… Тогда, как ты понимал то, что я пыталась сделать? — Ее голос зазвенел. — Ты решил, будто я стараюсь защитить Дета?

— Как раз это ты и делала.

Она безмолвно воззрилась на него, думая обо всем, что совершала в эти странные нескончаемые дни. И вот ее прорвало:

— Но ты все равно оставался со мной, чтобы меня защитить?

Он кивнул.

— Моргон, я сказала тебе, кто я. Ты мог убедиться, какую темную силу я в себе пробудила. И тебе известно ее происхождение. Тебе известно, что я в родстве с Меняющими Обличья, теми самыми, что пытались тебя убить, ты думал, будто я помогаю человеку, который тебя предал… Во имя Хела, почему ты мне доверял?

Его руки, обойдя череп вдоль золотой короны, с внезапной силой сомкнулись на древнем металле.

— Не знаю. Потому что выбрал доверие. Раз и навсегда. А ты целую вечность намерена носить с собой этот череп?

Она покачала головой, снова онемев, и протянула руку к черепу, чтобы вернуть его Фарру. Маленький многоугольный белый рисунок на ее ладони ярко заблестел на свету; рука Моргона стремительно упала ей на запястье.

— Что это?

Она воспротивилась искушению сомкнуть пальцы.

— Это появилось… Проступило, когда я в первый раз держала огонь. Я воспользовалась камешком с Равнины Королевских Уст, чтобы создать световое наваждение и сбить с толку имрисские военные корабли. Когда я была этим занята и глядела на камешек, я увидела человека, который его держит, как если бы заглядывала в чужую память. Я почти… Я была буквально на грани того, чтобы узнать, кто он. Затем я угадала присутствие у себя в мозгу одного из Меняющих Обличья, желавшего узнать его имя, — и связь разорвалась. Камешек утрачен, но… Его рисунок теперь выжжен у меня на руке.

Его рука расслабилась и легла, с любопытством и кротостью, на ее запястье. Она взглянула ему в лицо, и его страх оледенил ей сердце. Он опять обвил ее руками, все с той же кротостью — как если бы она могла ускользнуть от него, словно туман, и лишь слепая надежда способна удержать ее здесь.

Скрежет металла по камню заставил обоих обернуться. Дуак, подобравший с пола меч со звездами, с опаской спросил Моргона:

— Что это? Что у нее на руке?

Тот покачал головой:

— Не знаю. Знаю только, что целый год Гистеслухлом обыскивал мой разум, ища какие-то сведения, снова и снова возвращался к каждому мигу моей жизни, охотясь за одним определенным лицом, за одним именем. Возможно, рисунок как-то связан с этим.

— О чьем имени речь? — спросил Дуак.

Рэдерле, пораженная ужасом, уткнулась лицом в плечо Моргона.

— Он не потрудился мне сообщить.

— Если им нужен камешек, они могут найти его сами. — Рэдерле едва ворочала языком. Он не ответил на вопрос Дуака, но ответит ей позднее. — Никто… Ни один Меняющий Обличья ничего от меня не узнает. Камешек теперь на дне морском, там же, где корона Певена… — Внезапно она подняла голову и сказала Дуаку: — Полагаю, наш отец знал. О Высшем. И о… Вероятно, обо мне.

— Не стоит в этом сомневаться. — И он устало добавил: — Думаю, он родился всезнающим. Только вот не знает, как найти дорогу домой.

— А он в беде? — спросил Моргон. С минуту Дуак пялился на него в изумлении. Затем покачал головой:

— Я не… Нет, не думаю. Я этого не чувствую.

— Тогда я знаю, куда он мог подеваться. Я его найду.

Руд пересек зал и присоединился к ним. Лицо у него было заплаканным — и при этом сохраняло привычное суровое выражение, какое не покидало его ни во время ученых занятий, ни во время драки. Он мягко сказал Моргону:

— Я тебе помогу.

— Руд…

— Он мой отец. Ты — величайший Мастер в Обитаемом Мире. А я Подмастерье. И пусть меня погребут рядом с Фарром Хелским, если я увижу, что ты выходишь из этого зала точно так же, как и вошел, один.

— Этого не будет, — сказала Рэдерле.

Дуак возмутился, понизив голос:

— Да как ты можешь оставить меня одного со всеми этими королями, Руд? Я даже половины их имен не знаю. Эти, что торчат в зале, может, и поутихли ненадолго, но насколько? Поднимаются Аум и западный Хел; в Ане лишь около пяти человек, которые могут не сдуреть, и среди них — я и ты.

— И я?

— Ни одно привидение, — коротко сказал Моргон, — не вступит снова в этот дом. — Он взвесил череп на ладони под их внимательными взглядами, а затем метнул его через зал Фарру. Король бесшумно поймал череп и слегка вздрогнул, как если бы забыл, чей он. Моргон окинул взглядом молчаливое сборище духов. И сказал им:

— Вы хотите войны? Я могу с вами повоевать. То будет отчаянная война для самой земли. Если вы ее проиграете, вы проплывете, словно печаль, от одного края Обитаемого Мира до другого и не найдете, где отдохнуть. Много ли для вас чести — если мертвых заботит честь — в том, что вы загнали насмерть Крэгова быка?

— Это возмездие, — подчеркнуто произнес Фарр.

— Да. Для вас в этом — все. Но я запечатаю против вас камень за камнем в этом доме, если придется. Я сделаю то, что вы меня вынудите. И меня также не заботит честь. — Он помолчал, затем медленно добавил: — Или связаны, или свободны мертвецы Ана.

— У тебя нет подлинной власти над мертвыми Ана, — внезапно вмешался Эн. Но то был еще вопрос. Нечто темное, словно пол эрленстарских пещер, заполнило глаза Моргона.

— Я учился у Мастера, — заметил он. — Вы можете биться в забвении, продолжая ваши мелкие бессмысленные войны. Или можете биться против тех, кто дал Эну его земленаследника и кто погубит Ануйн, Хел, землю, с которой вы связаны, если вы им позволите. И это, — добавил он, — призыв к обеим сторонам.

Эверн Сокольничий спросил:

— А у нас есть право выбора?

— Не знаю. Не исключено, что и нет. — Внезапно его ладони сомкнулись, и он прошептал: — Клянусь моим именем, если я только смогу, я предоставлю вам выбор.

Опять настало молчание — притихли и живые, и мертвые. Моргон почти нехотя обернулся к Дуаку с вопросом в глазах, и Дуак, настроенный на биение самого сердца Ана, понял его.

Он бесхитростно сказал:

— Делай в этой стране что хочешь. Что понадобится — проси у меня. Я не Мастер, но я могу ухватить суть того, что ты сказал и сделал в этом доме. Я ничего не пойму до конца. Я не знаю, как ты мог получить власть над землезаконом Ана. Ты и мой отец, когда ты его найдешь, можете потом об этом поспорить. А я только знаю, что чутье побуждает меня слепо тебе доверять. Не рассуждая и не сомневаясь. — Он обеими руками поднял меч и протянул его Моргону. Звезды преобразили до неузнаваемости самый солнечный свет. Моргон глядел на Дуака и не шевелился. Порывался заговорить, но слова не шли. Внезапно он обернулся к пустому порогу; Рэдерле, наблюдая за ним, ломала голову, что он видит за королевским двором и за стенами Ануйна. Наконец его руки сомкнулись вокруг звезд; он принял меч у Дуака.

— Спасибо. — Они увидели у него на лице слабый и тревожный отсвет любознательности и воспоминаний, в которых не было боли. Он поднял свободную руку, коснулся щеки Рэдерле, и девушка улыбнулась. Он, колеблясь, произнес:

— Я ничего не могу тебе предложить. Даже корону Певена. Даже мир. Но не могла бы ты еще немного потерпеть, дожидаясь меня? Эх, знать бы, как долго. Мне надо отправиться на Хед, а затем в Лунголд. Я попытаюсь… Попытаюсь…

Ее улыбка угасла.

— Моргон Хедский, — ровно проговорила она, — если ты хотя бы переступишь через этот порог без меня, я наложу проклятие на твой следующий шаг и на следующий, пока — куда бы ты ни подался — твоя дорога не приведет тебя ко мне.

— Рэдерле…

— Я могу. Хочешь убедиться?

Он хранил молчание, разрываясь между жаждой быть с ней и страхом за нее. Внезапно он сказал:

— Не нужно. Согласен. Ты подождешь меня на Хеде? Думаю, туда-то мы оба доберемся благополучно.

— Нет.

— Тогда ты…

— Нет…

— Ладно, тогда…

— Нет.

— Тогда не отправишься ли ты со мной? — прошептал он. — Ибо для меня невыносимо тебя оставить.

Она обняла его, поражаясь в то же время, какое таинственное гибельное будущее для себя выговорила. Но только и сказала, когда его руки обхватили ее, — на этот раз не с нежностью, но с гордой и ужасающей решимостью:

— Вот и хорошо. Ибо я клянусь именем Илона, что ты меня не покинешь.

Арфист на ветру

Посвящается всем тем, кто ждал, а особенно Стиву Доналдсону, который появлялся всегда вовремя, Гейл, которая напомнила мне о разнице между логикой и изяществом, и Кейти, которая ждала дольше всех

1

Звездоносец и Рэдерле сидели на самом верху высочайшей из семи башен Ануйна. С этой высоты брошенный Рэдерле белый камень падал на зеленый по-летнему склон холма, где стоял королевский дом, бесконечно долго. Сам город, рассыпавшись на отдельные домики, сбегал к морю. Небо над ними было ясное, просторное, неизменно синее, лишь спираль соколиного полета нарушала его невозмутимость. Моргон не шевелился уже несколько часов. Утреннее солнце высветило его профиль на стене бойницы, в которой он сидел, и незаметно для него передвигало свое произведение на другую сторону. Присутствие Рэдерле он осознавал лишь как нечто единое с окрестным — с легким ветром и воронами, чертящими блестящие черные линии через зеленые далекие сады, как нечто мирное и благое, как красоту, о которой он то и дело начинал думать.

Разум его прял бесконечные нити предположений, то так, то эдак оплетавшие его невежество. Дети с каменными лицами, звезды, яркие осколки вазы, которую он разбил в хижине Астрина, мертвые города, Меняющие Обличья с темными волосами, арфист — все, к чему он ни подступался, оказывалось загадками, не имеющими ответа. Он оглядывался на свою недолгую жизнь, на историю Обитаемого Мира и, словно черепки, собирал сведения, пытаясь сложить их воедино, выстроить в логическую линию. Не складывалось, не сходилось — и он снова и снова возвращался из воспоминаний в чудесный летний день.

Наконец он пошевелился, с трудом, словно каменная статуя, чудесным образом начавшая движение, решив поразмяться, и протер глаза ладонями. Мельтешащие тени, точно безымянные дикие звери, вылетели на свет из-под его век. Он снова сконцентрировался, предоставив образам покачиваться на волнах его мысли, пока они снова не забарахтались на отмелях невозможного.

Синее небо ворвалось в поле его зрения, а затем и в бурлящий внизу лабиринт улиц и домов. Он не мог больше думать и оперся о стену, прямо на собственную тень. Безмолвие, исходящее от каменной стены, ласково баюкало его тело; мысли, истрепанные и потерявшие всякий смысл, опять потекли мирно.

Он увидел башмак из мягкой кожи, затем перед ним мелькнула ткань цвета весенней листвы. Моргон повернул голову и как будто впервые увидел Рэдерле, сидящую близ него, скрестив ноги, на самом краю стены. Он наклонился и, рискуя сорваться, привлек ее к себе, уткнулся лицом в длинные, развеваемые ветром волосы и увидел пылающие круги под закрытыми веками. Некоторое время он молчал, обнимая Рэдерле, словно ощущая грядущий порыв ветра, который мог бы сбросить их с вершины башни.

Рэдерле приподняла лицо, чтобы поцеловать его.

— Я начисто забыл, что ты здесь, — признался он, едва она позволила ему заговорить.

— Положим, я догадалась об этом примерно час назад. О чем ты думал?

— Обо всем.

Он выцарапал из трещины в стене осколок штукатурки и запустил его вниз, на деревья. Вспорхнула, раздосадованно каркая, стайка ворон.

— Я все мысленно бьюсь о свое прошлое и снова и снова прихожу к тому же. Во имя Хела, я не знаю, что делаю.

Она подтянула колени и оперлась спиной о ближайшую стену, чтобы удобнее было смотреть на Моргона. Глаза ее наполнились светом, точно отшлифованный морем янтарь, и горло его внезапно перехватило от избытка невысказанных слов.

— Ты разгадываешь загадки. Сам же мне говорил — это единственное, чем ты по-прежнему можешь заниматься: слепой, глухой и немой, не ведающий, куда идешь.

— Верно.

Он отыскал в трещинке еще один кусок штукатурки — побольше первого и так лихо запустил вниз, что сам едва удержал равновесие.

— Верно, — повторил он. — Но я семь дней пробыл с тобой здесь, в Ануйне, и не могу найти ни одной причины и ни одной загадки, которые побудили бы меня покинуть этот дом. Разве что если мы слишком засидимся здесь, то умрем оба.

— Это достаточно веская причина, — трезво заметила Рэдерле.

— Я не знаю, почему моя жизнь в опасности из-за этих звезд на моем лице. Я не знаю, где Высший. Я не знаю, кто такие Меняющие Обличья и как я могу помочь детям из Пещеры Потерянных в недрах горы, детям, обратившимся в камень. Я знаю единственное место, с которого можно начать поиск ответов на эти вопросы. И меня туда совсем не тянет.

— Что это за место?

— Разум Гистеслухлома.

Рэдерле хмуро взглянула на Моргона.

— Что же. — Голос ее едва уловимо дрогнул. — Не думаю, что мы можем торчать здесь до бесконечности. Но, Моргон…

— Ты могла бы и остаться.

Она вскинула голову. Солнце сияло в ее глазах так, что он не мог разглядеть лица девушки.

— Я не собираюсь тебя покидать. Ради тебя я отказалась даже от богатства Хела со всеми его свиньями. Тебе предстоит научиться жить со мной.

— Достаточно трудно просто пытаться жить, — пробурчал он не подумав и тут же покраснел, потянулся к ней, взял за руку. — За одну серебряную свиную щетинку я бы взял тебя на Хед и провел остаток своих дней, растя лошадок для пахоты на востоке острова.

— Я найду щетинку.

— Как мне жениться на тебе в этой стране?

— Мы не можем пожениться, — спокойно ответила она, и рука Моргона обмякла.

— Почему это?

— Лишь королю дана власть связывать узами брака его наследников. А моего отца здесь нет. Так что нам придется забыть о браке до тех пор, пока он не удосужится вернуться домой.

— Но, Рэдерле…

Она попала осколком штукатурки в хвост пролетающей мимо вороны, заставив бедную птицу пронзительно закаркать и перевернуться в воздухе.

— Что «но»? — мрачно спросила она.

— Я не могу… Не могу, после того как я вступил на земли твоего отца, потревожил мертвых, едва не совершил убийство в его зале, еще и забирать тебя, чтобы ты скиталась со мной по свету, даже не женившись на тебе. Да что твой отец подумает обо мне?

— Когда вы с ним встретитесь, он тебе скажет. А я думаю, для нас куда важнее, что мой отец уже достаточно вмешивался в мою жизнь. Он мог предвидеть нашу встречу, да, пожалуй, и нашу любовь, но не думаю, что ему следует и впредь всегда поступать по-своему. Я не собираюсь заключать с тобой брак просто потому, что он и это смог предвидеть — скажем, увидеть во сне.

— Ты думаешь, он из-за этого дал свой нелепый обет? — с любопытством спросил Моргон. — Ты думаешь, он все предвидел?

— Ты отвлекаешься.

С минуту он глядел на нее, чувствуя себя загнанным в тупик. Лицо Рэдерле пылало.

— Ладно, — наконец выдохнул он, поняв, что нет смысла беспокоиться о будущем на такой головокружительной высоте. — Если ты отказываешься сочетаться со мной браком, не вижу, как я могу тебя переубедить. А если ты решила идти со мной, если ты действительно хочешь этого, я не стану тебя отговаривать. Ты мне очень нужна. Но мне страшно. Думаю, у нас было бы куда больше шансов уцелеть, если бы мы сейчас бросились с этой башни вниз головой. Тогда-то мы хотя бы знали, куда попадем.

Девушка подняла руку и коснулась его лица.

— У тебя есть имя и предназначение. Я могу только верить, что рано или поздно ты обретешь надежду.

— До сих пор я не видел ее нигде. У меня есть только ты. Ты выйдешь за меня замуж на Хеде?

— Нет.

Он немного помолчал, глядя ей в глаза.

— Почему?

Она отвела взгляд в сторону, и Моргон почувствовал, что в ней начинает бушевать целая буря эмоций.

— По многим причинам.

— Рэдерле…

— Нет. И не проси меня снова. И прекрати таращить на меня глаза.

— Ладно, — сказал он спустя миг. И тут же добавил: — Не припомню, чтобы ты была так упряма.

— Как ослица.

— Да. Как ослица.

Она опять взглянула на Моргона, и рот ее искривился в неохотной улыбке. Она придвинулась к нему поближе, обняла рукой за плечи и заболтала ногами над самой бездной.

— Я люблю тебя, Моргон Хедский. Куда мы подадимся первым делом, когда наконец покинем этот дом? На Хед?

— Да, на Хед…

Знакомое название внезапно так тронуло его сердце, словно являлось магическим заклинанием.

— У меня дома нет особенных дел. Я просто хочу туда. На несколько часов, ночью… Может, и обойдется. — Он подумал о том, что между ним и его домом — море, и в сердце вкрался холод. — Я не могу взять тебя с собой за море.

— Отчего? — не поняла она.

— Это слишком опасно.

— Что за ерунда! В Лунголде тоже опасно, а я ведь собираюсь туда с тобой.

— Это другое дело. Во-первых, никто из тех, кого я любил, не расстался с жизнью в Лунголде. Пока. А во-вторых…

— Моргон, я не собираюсь расставаться с жизнью в море. Наверное, вода не менее подвластна мне, чем огонь.

— Ты этого не знаешь. Ведь не знаешь? — Мысль о том, как ее понесет поднявшаяся над палубой вода, обретающая множество лиц и влажных блестящих тел, сделала его голос грубым. — У тебя даже не будет времени научиться.

— Моргон…

— Рэдерле, я был на корабле, который море разнесло в щепки. Я не хочу подвергать твою жизнь такой же опасности.

— Ее подверг бы опасности не ты, а я сама. Кроме того, я плавала на кораблях от Кэйтнарда до Кирта и обратно, когда искала тебя, — и ничего со мной не случилось.

— Ты могла бы остаться в Кэйтнарде. Лишь на несколько…

— Я не собираюсь оставаться в Кэйтнарде, — перебила его Рэдерле. — Я поплыву с тобой на Хед. Я хочу увидеть землю, которую ты любишь. Когда ты все сделаешь по-своему, мне придется сидеть в твоем доме на Хеде, лущить бобы и ждать тебя, как я уже делала почти два года.

— Ты не будешь лущить бобы.

— Нет. Если только ты не сядешь рядом и не станешь мне помогать.

Он увидел себя — худого, лохматого, с суровым, изнуренным лицом, с чудесным мечом на поясе и звездной арфой за спиной, сидящего на крылечке в Акрене с миской бобов на коленях — и внезапно рассмеялся. Она опять улыбнулась, поглядывая на него и забыв о споре.

— Ты не смеялся семь дней.

— Да, ты права.

Он притих, обвив ее рукой, и улыбка его медленно погасла. Он думал о Хеде, таком беззащитном посреди моря, о Хеде, где не могло возникнуть даже обманчивой надежды на помощь Высшего, и прошептал:

— Как бы я хотел окружить Хед такой силой, чтобы никто и ничто с материка даже не могло коснуться его и он мог бы не ведать страха.

— Попроси Дуака. Он даст тебе войско.

— Я не посмею привести войско на Хед. Это могло бы навлечь беду.

— Возьми туда несколько призраков, — предложила она. — Дуак рад будет от них избавиться.

— Призраки? — Он оторвал взгляд от дальних лесов и посмотрел на Рэдерле. — Призраки на Хеде?..

— Они невидимы, и их никто не заметит и не станет на них нападать.

Она тут же покачала головой, дивясь своим же словам:

— Да что я говорю? Конечно, они переполошат всех хедских земледельцев.

— Если земледельцы не будут знать, что они на Хеде, то нет. — Внезапно Моргон ахнул, похолодев: — Да что я себе думаю?

Она отстранилась, желая увидеть его глаза:

— Ты решил, что я серьезно?

— Я решил… Решил, что… — Теперь он видел не ее лицо, но лица несчастных неприкаянных мертвецов. — Я мог бы обуздать их. Я понимаю их… Их гнев, их жажду мести, их любовь к своей земле. Они могли бы принести на Хед и свою любовь, и свою воинственность… Но твой отец… Могу ли я вырвать нечто из истории Ана и доставить на Хед, хоть это и грозит для него опасностью? Я не могу играть с землезаконом Ана подобным образом.

— Дуак дал тебе разрешение. И, как бы ни заботил моего отца землезакон, он сейчас и сам вполне может быть призраком. Но, Моргон, как насчет Элиарда?

— В каком смысле?

— Я не знаю его, но он бы… но его не обеспокоило бы немного, если бы ты привел на Хед воинство мертвых?

Он подумал о хедском землеправителе, своем брате, лицо которого теперь уже едва помнил.

— Немного, — тихо сказал Моргон. — Он уже небось привык тревожиться из-за меня. Даже во сне. Я бы похоронил свое сердце под его стопами, если бы это обеспечило безопасность ему и Хеду. Я даже готов выдержать с ним спор по поводу этих призраков…

— Что же он скажет?

— Не знаю. Я вообще его больше не знаю.

Эта мысль, сама по себе горестная, коснулась его незаживших ран, но он постарался не показывать этого, лишь неохотно тронулся с места, намереваясь покинуть их высокое убежище.

— Пошли, я хочу поговорить с Дуаком.

Они нашли Дуака в большом зале, где он выслушивал жалобы земледельцев и посланцев анских владетелей на вконец распоясавшихся живых мертвецов. Когда зал наконец опустел и Моргон смог заговорить о своем деле, Дуак выслушал его с недоверием.

— Забирай, — сказал он. — Хоть всех. Только ты хорошо подумал? Моргон, смотри, они лишат Хед мира.

— Да нет же. Я объясню им, для чего везу их на Хед…

— Как? Как можно хоть что-то объяснить мертвецам, которые тешатся своими древними распрями на коровьих пастбищах и сельских рынках?

— Я просто предложу то, что им нужно. Противника для войны. Но, Дуак, как я объясню это твоему отцу?

— Моему отцу? — Дуак оглядел зал, затем поднял глаза к стропилам и заглянул в каждый из четырех темных углов. — Я его не вижу. Нигде. А когда увижу, он будет так занят, давая объяснения живым, что у него не останется времени пересчитывать своих мертвых. Сколько тебе нужно?

— Столько, сколько я смогу набрать из королей и воинов, которые не лишены хоть какой-то отзывчивости. Ведь им нужно будет понять Хед. Руд мог бы мне помочь… — Внезапно он осекся, а лицо Дуака вспыхнуло. — А где Руд? Я не видел его несколько дней.

— Его не было здесь как раз эти несколько дней. — Дуак прочистил горло. — Ты просто не замечал. А я, напротив, ждал, когда ты спросишь о нем. Я послал его искать Дета.

Моргон молчал. Имя Дета мысленно вернуло его на семь дней назад, и он будто опять стоял среди озера солнечного света, а тень его простерлась перед ним в бесконечность на потрескавшемся каменном полу.

— Дет, — прошептал он, снедаемый пронзительным двойственным чувством.

— Я повелел Руду доставить арфиста обратно в Ануйн. Я послал с ним четырнадцать вооруженных воинов. Ты дал арфисту уйти, но он по-прежнему должен держать ответ перед землеправителями Обитаемого Мира. Я решил заточить его здесь, пока Мастера из Кэйтнарда не смогут его допросить. Это не то, с чем я справился бы сам. — Он не без колебаний прикоснулся к Моргону. — Ты бы и не узнал, что он был здесь. Меня только удивляет, что Руд до сих пор не вернулся.

— А меня не удивляет, — заметил Моргон. — Не хотел бы я быть на месте Руда и пытаться доставить арфиста обратно в Ануйн. Дет всегда поступает так, как ему угодно.

— Судя по всему, так оно и есть.

— Руд никогда не сможет доставить его в Ануйн. Напрасно ты послал его в хаос трех уделов.

— Что же, — смиренно произнес Дуак, — ты знаешь арфиста лучше, чем я. А Руд погнался бы за ним и без моего приказа. Ему тоже нужны ответы.

— Этого Мастера Загадок не допрашивают с мечом в руке. Руду следовало бы быть умнее.

Моргон услышал в своем голосе грозные нотки. Несколько излишне резко отвернулся он от яркого света и сел возле одного из столов.

— Прости, — сокрушенно проговорил Дуак. — Прости. Тебе не нужно было этого знать.

— Нет, нужно. Я просто не хотел подумать. Не сейчас… — Он провел руками по роскошному золотому волокну дубовой доски и опять вспомнил Акрен с залитыми солнцем дубовыми стенами. — Я еду домой. — Слова отворили его сердце и наполнили сладкими воспоминаниями о Хеде. — Домой, Дуак. Мне нужны корабли. Торговые.

— Ты собираешься доставить туда мертвых по воде? — с изумлением спросила Рэдерле. — А они согласятся на это?

— А как еще они могут попасть на Хед? — спокойно заметил он. Затем, поразмыслив немного, разглядывая свое отражение на блестящей доске, продолжил: — Я не решусь взять тебя на тот же корабль, что и их. Поэтому мы… вместе поскачем сушей в Кэйтнард и встретим их там. Согласна?

— Ты хочешь опять ехать через Хел?

— Можно полететь, — предложил он, но Рэдерле покачала головой.

— Нет уж, лучше верхом.

Он всмотрелся в ее лицо, пораженный странной ноткой в голосе девушки.

— Тебе же не трудно обратиться вороной.

— Одной вороны на семью достаточно, — мрачно парировала она. — Моргон, Бри Корбетт сможет найти для тебя корабли. И матросов.

— Для того чтобы их уломать, — усмехнулся Моргон, — потребуется небольшое состояние.

Дуак только пожал плечами.

— Мертвецы и так уже обошлись в изрядное состояние — сколько посевов и скотины погубили. Моргон, как ты справишься с ними у себя на острове?

— Они не захотят воевать со мной, — бесхитростно ответил он, а Дуак некоторое время молчал, устремив на Моргона свои ясные, цвета моря, глаза.

— Хотел бы я знать, кто ты, — медленно произнес он. — Человек с Хеда, который может управиться с мертвецами Ана… Звездоносец.

Моргон взглянул на него с любопытством и признательностью.

— Для меня было бы невыносимо слышать мое имя в этом зале, но ты — другое дело. — Он встал, обдумывая самое неотложное. — Дуак, мне нужно знать их имена. А не то я стану тратить день за днем, обшаривая мыслью каменные курганы, не ведая, кого поднимаю. Мне известно множество имен государей трех уделов, но я не знаком с мертвецами попроще.

— Я тоже, — вздохнул Дуак.

— А, знаю, где можно найти нужных тебе, — заговорила Рэдерле. — Там, где я в детстве едва ли не ночевала. В отцовской библиотеке.

Остаток дня и вечер они с Моргоном провели среди древних книг и пыльных пергаментов, Дуак же послал в порт за Бри Корбеттом. К полуночи Моргон уже основательно набил себе голову именами знатных воителей, их сыновей и неисчислимых родичей, сказаниями о любви, кровавых распрях и войнах за объединение страны, из которых сплеталась вся история Ана. Тогда он покинул дом, прошел в поля за королевским жилищем, где нашли последний приют многие павшие у стен Ануйна. И там он начал призывать их.

Он произносил имя за именем, добавляя обрывок сказания или песни, которые ему удавалось вспомнить, вслух и мысленно. Мертвые пробуждались, слыша свои имена, выходили из садов и лесов, из самой земли. Некоторые мчались верхом прямо на него — мчались с жуткими, неистовыми криками, и броня их доспехов холодно полыхала в свете луны поверх голых костей. Другие являлись молча, темные и угрюмые, и показывали ему страшные смертельные раны. Они пытались навязать ему бой, но Моргон раскрыл им свой разум и намекнул на свое могущество. Он осаживал всех, кто вызывал его, пока мертвецы не построились перед ним, заполнив целое поле; любопытство и благоговение вынудили их отвлечься от воспоминаний и заглянуть в неведомый мир, открывшийся перед ними.

Тогда он объяснил, что ему нужно. Он не ожидал, что они поймут Хед, но они поняли Моргона, его гнев и его отчаяние, поняли и его любовь к родной земле. И они принесли ему присягу, совершив обряд, древний, как сам Ан; их залежавшиеся в земле клинки вспыхивали под луной. Затем они медленно разбрелись в ночи и вернулись в землю, чтобы ждать, когда он призовет их снова.

И он опять стоял среди мирного поля, не сводя глаз с кого-то, неподвижного и темного — единственного не вернувшегося в свою могилу мертвеца. Он рассматривал неизвестного с любопытством, затем, видя, что тот не двигается с места, прикоснулся к его душе. И мысли его мгновенно наполнились живым землезаконом Ана.

Сердце его быстро заколотилось. Король Ана медленно зашагал к нему — высокий человек в длинном одеянии с капюшоном, точно Мастер или привидение. Когда он приблизился, Моргон смутно увидел в лунном свете его лицо — темные брови вразлет, усталые и горестные глаза, в которых, как и у Руда, проступало нечто отчаянно знакомое.

Король остановился перед Моргоном и принялся молча изучать его. Неожиданно он улыбнулся, и горечь в его глазах уступила место странному изумлению.

— Я видел тебя в своих снах, Звездоносец, — произнес он.

— Мэтом. — В горле князя Хеда пересохло. Он склонил голову перед королем, которого сам призвал сейчас в Ан. — Ты наверняка… Наверняка ты не можешь понять, что я делаю.

— Почему же. Ты очень хорошо все объяснил, когда обращался к войску, которое собрал. Ты так спокойно совершаешь самые поразительные вещи в моей стране.

— Я спросил разрешения Дуака.

— Дуак, вне сомнений, был благодарен тебе за подобное предложение. И ты собираешься плыть с ними на Хед? Я правильно расслышал?

— Я не… Я думал поскакать с Рэдерле в Кэйтнард и встретить корабли там, но, наверное, мне самому следует плыть с мертвецами. Живым на кораблях будет куда легче, если я останусь с ними.

— Ты берешь Рэдерле на Хед?

— Она не… Не желает слушать разумных доводов.

Король крякнул.

— У нее всегда были странные идеи. — Взгляд его проникал глубоко за слова Моргона, он был острым и любопытным, как у птицы.

— Что ты видел обо мне в своих снах? — спросил Моргон.

— Обрывки. Осколки. Мало того, что поможет тебе, и куда больше того, что полезно для меня. Давным-давно мне приснилось, что ты вышел из башни с короной в руке и тремя звездами на челе… Но имени не было. Я видел тебя с молодой красавицей и знал, что она — моя дочь, но я по-прежнему не знал, кто ты. Я видел… — Он покачал головой, словно отводя взгляд от некоего опасного, смущающего его видения.

— Что?

— Я не уверен.

— Мэтом… — Моргон внезапно почувствовал, что мерзнет в этой теплой летней ночи. — Будь осторожен. В твоем разуме есть вещи, которые могут стоить тебе жизни.

— Или моего землеправа? — Худая рука короля легла на плечо Моргона. — Возможно. Как раз поэтому я редко кому что-то объясняю. Войди в мой дом. Когда я опять появлюсь, будет небольшая буря, но если у тебя хватит терпения ее переждать, у нас найдется время побеседовать. — Он сделал шаг, но Моргон не двинулся. — Что еще?

Моргон откашлялся.

— Я должен тебе сказать кое-что, прежде чем я войду с тобой в твое жилище. Семь дней назад я вошел туда, чтобы убить арфиста.

Он услышал, как король сделал глубокий вдох.

— Дет приходил сюда?

— Я не убил его.

— Признаюсь, меня это не удивляет. — Голос Мэтома прозвучал глухо, точно из могилы. Он повлек Моргона вперед, к большому, залитому лунным светом дому. — Рассказывай.

Прежде чем они достигли порога зала, Моргон успел многое рассказать королю. Он обнаружил, что проговорился даже о последних семи днях, которые были так дороги для него, что он спрашивал себя — уж не привиделись ли они ему. Король почти все время молчал, только изредка бурчал что-то нечленораздельное.

Вступив во внутренний двор, они увидели коней, дрожащих и потных, которых охрана вела в стойла. Чепраки у них были пурпурными с синим — цветов королевской стражи. Мэтом тихо выругался.

— Не иначе как вернулся Руд. С пустыми руками, разъяренный, замученный призраками и немытый.

Они вступили в зал, где полыхали факелы, и Руд, обмякший перед кубком вина, воззрился на отца. Дуак и Рэдерле сидели рядом и сразу же повернули головы, но Руд первым вскочил на ноги и вскричал, перекрыв их голоса:

— Где тебя носило, во имя Хела?!

— Не ори на меня, — раздраженно ответил король. — Если у тебя только и хватает ума, чтобы разъезжать в подобном хаосе, ища арфиста, мне тебя не жаль. — Он посмотрел на Дуака, когда Руд с открытым ртом рухнул обратно в кресло.

Дуак холодно глядел на короля, но отменно управлял своим голосом.

— Что привело тебя домой? Ты сваливаешься с неба, словно колдовское заклятье. Уж, верно, не для того, чтобы сокрушаться над развалинами, в которые ты обратил мое землеправление.

— Нет, — невозмутимо подтвердил Мэтом и налил себе вина. — Вы с Рудом очень хорошо справились без меня.

— С чем мы очень хорошо без тебя справились? — процедил сквозь зубы Руд. — Ты понимаешь, что мы на грани войны?

— Да. И Ан вооружился для нее в примечательно короткий срок. Даже ты менее чем за три месяца превратился из книгочея в воина.

Руд шумно втянул носом воздух, собираясь ответить. Дуак стиснул его запястье, призывая к молчанию.

— Война. — Лицо его стало бесцветным. — С кем?

— А кто еще вооружился?

— Имрис? — И Дуак с недоверием повторил: — Имрис?

Мэтом отхлебнул вина. Лицо его теперь выглядело старше, чем под луной, оно было хмурым и утомленным долгими странствиями. Он сел рядом с Рэдерле.

— Я видел войну в Имрисе, — негромко сказал он. — Мятежники удерживали половину прибрежных земель. Это непонятная, кровавая и безжалостная война, и очень скоро она лишит сил Хьюриу Имриса. Ему не удержать ее в пределах своих границ, если те, с кем он воюет, решат расширить область военных действий. Я это и раньше подозревал, но даже я не мог бы призвать три удела к оружию без повода. А дать повод могло бы внезапное нападение.

— Ты сделал это умышленно? — ахнул Дуак. — Ты покинул нас для того, чтобы мы вооружились?

— Это была крайняя мера, — признал Мэтом, — но она оказалась действенной.

Он снова бросил взгляд на Руда, когда тот подавленно произнес:

— Где ты был? И собираешься ли хоть немного пожить дома?

— Я был и тут и там, везде, куда влекло меня любопытство. И все же, думаю, теперь я останусь дома. Если вы постараетесь на меня не кричать.

— Если бы от тебя не отскакивало все, как от стенки горох, я бы и не кричал вовсе.

Мэтом поглядел на него с сомнением.

— Тебе недостает даже нехитрой смышлености воителя. Что ты, собственно, намеревался делать с арфистом, попадись он тебе?

Воцарилось недолгое молчание. Нарушил его Дуак, который, не мудрствуя, сказал:

— Я бы в конечном счете послал его в Кэйтнард на корабле с вооруженными воинами и предоставил Мастерам вершить над ним суд.

— Кэйтнардское училище — это все-таки не верховный суд.

Дуак возразил ему с редкостным самообладанием:

— Тогда скажи мне сам. Что бы ты сделал? Если бы ты оказался здесь, на моем месте, и видел, как Моргон… Как Моргон был вынужден сам вершить суд над человеком, не подвластным ни одному закону в Обитаемом Мире, который предал в этом мире всех и каждого, что бы ты тогда стал делать?

— Поступил бы как должно, — тихо ответил Мэтом. Моргон смотрел на него, ожидая пояснений. И видел в темных, усталых глазах отдаленную и загадочную муку. — Он арфист Высшего. Я бы предоставил Высшему судить его.

— Мэтом?.. — обратился к нему Моргон, внезапно поразившись тому, что было открыто для королевского взора.

Мэтом молчал. Рэдерле тоже пристально наблюдала за отцом, который бережно коснулся ее волос, но не произнес ни слова.

— Высший, — промолвил Руд. В его голосе больше не звучала суровость воина; слова были загадкой, полной горечи и отчаяния, мольбой об ответе. Взгляд его скользнул по лицу Моргона. — Ты слышал моего отца. Я не занимаюсь больше загадками. И эту придется разгадывать тебе, Мастер Загадок.

— Разгадаю, — устало пообещал тот. — Мне кажется, выбирать не приходится.

— Ты, — сказал Мэтом, — слишком надолго здесь задержался.

— Знаю. Я не мог уйти. Я уйду… — Он покосился на Дуака. — Завтра? Корабли будут готовы?

Тот кивнул.

— Бри Корбетт сказал, что они выйдут с полуночным отливом. В сущности, он сказал много чего еще, когда я объяснил ему, что именно тебе нужно. Но он знает ребят, которые за золото повезут даже мертвецов.

— Завтра, — прогудел Мэтом.

Он окинул взглядом Моргона и Рэдерле, которая молча созерцала оплывающую свечу, вся собранная, точно для спора. Дочь медленно подняла глаза, словно прочитав его мысли.

— Я еду с Моргоном и не прошу тебя нас поженить. Ты и теперь не собираешься спорить?

Он со вздохом покачал головой.

— Пререкайся с Моргоном. Я слишком стар и слишком устал. И все, чего я хочу для вас двоих, это чтобы когда-нибудь вы обрели наконец покой в этом взбаламученном Обитаемом Мире.

Она уставилась на отца. Внезапно лицо его дрогнуло, и она потянулась к нему, глотая слезы, поблескивающие на щеках в свете факелов.

— О, почему тебя не было так долго? — прошептала она, и отец крепко обнял ее. — Ты был мне так нужен…

Он беседовал с ней и Моргоном, пока не догорели свечи в подсвечниках, а четырехугольники окон посветлели от забрезжившего утра. Большую часть следующего дня они проспали, а поздно вечером, когда кругом снова все стихло, Моргон призвал свое воинство живых мертвецов на причалы Ануйна.

Семь торговых судов были пришвартованы у причала, на каждом из них был легкий груз дорогих тканей и пряностей. Моргон, голова которого пухла от имен, лиц, чужих воспоминаний, наблюдал, как ряды воинов медленно становятся наполовину видимыми на затененных причалах. Воины были на конях, хорошо вооруженные и в безмолвии ожидающие команды. Город позади них погрузился во тьму; черные пальцы мачт вздымались над гаванью с каждой новой волной, чтобы, казалось, коснуться звезд и снова опуститься. Сбор мертвого воинства совершался в сонном молчании под взглядами Дуака, Бри Корбетта и охваченных ужасом экипажей судов. Они были как раз готовы взойти на палубы, когда вдоль причалов загремели копыта, и Моргон, повернув голову, увидел Рэдерле, которая, спешившись, посмотрела прямо ему в лицо. Он не мог понять, почему она до сих пор не спит и почему здесь. Поблизости горел один-единственный фонарь, и свет его придавал ее волосам, в которых к тому же заполыхали самоцветы на шпильках, переливчато-огненные тона. Лица же девушки Моргон почти не видел.

— Я плыву с тобой на Хед, — объявила она. Моргон с трудом выбравшись из ярких отголосков минувших веков, повернул ее лицо к свету. От досады на Рэдерле ум Моргона прояснился.

— Мы все обсудили, — сказал он. — Никуда ты не поплывешь на этих кораблях, полных привидений.

— Ты обсудил это с моим отцом. Но забыл сказать мне.

Он провел рукой по лбу, чувствуя, как сильно и неожиданно он вспотел. Близ них опирался о корабельный борт Бри Корбетт — ушки на макушке, краешек глаза — в сторону моря на прилив.

— Господин мой, — негромко вмешался он, — если мы сейчас не отчалим, семь кораблей, забитых мертвецами, застрянут в гавани до утра.

— Понял. — Моргон распрямился. Рэдерле сложила руки на груди, и он поймал шпильку, выпавшую из ее волос. — Лучше бы тебе проскакать через Хел и встретиться со мной в Кэйтнарде.

— Ты собирался ехать со мной, а не плыть с призраками на Хед.

— Я не могу вести мертвое воинство сушей до Кэйтнарда и грузить его на тамошних причалах, чтобы каждый торговец пялился…

— Главное не это. Главное вот что: как бы ты ни добирался до Хеда — я с тобой. Главное — ты собирался плыть прямиком на Хед, а меня оставить ждать в Кэйтнарде.

Он вытаращил глаза.

— Неправда!

— Ты подумал бы об этом, — не уступала Рэдерле, — на полдороге и преспокойненько бросил бы меня в Кэйтнарде, нарушив наш уговор. У меня тюк при седле. Я готова в путь.

— Нет, ты не поплывешь морем четыре дня со мной и с мертвецами Ана.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Его ладони сжались в кулаки, лицо прочертили глубокие тени. Свет фонаря изучал лицо Рэдерле так, как сам Моргон изучал его в последние дни. Свет собрался в ее глазах, и Моргон вспомнил, как она смотрела и как привела в смятение мертвых королей.

— Нет, — сурово повторил он. — Я не знаю, какой неведомый след оставят на водах мертвые. Я не знаю…

— Ты не знаешь, что делаешь. Ты не знаешь, насколько будешь в безопасности. Даже на Хеде.

— И поэтому я не возьму тебя сейчас на корабль.

— И поэтому я отплываю с тобой. Я рождена, чтобы понимать море.

— А если оно разнесет под тобой опору, если рассеет доски, пряности и мертвецов среди волн, что ты станешь тогда делать? Ты утонешь, ибо, какой бы облик я ни принял, я не смогу спасти тебя, — так что мне прикажешь делать в этом случае?

Она молчала. Мертвецы, выстроившиеся позади нее, казалось, смотрели на него такими же далекими и неумолимыми взглядами. Он перехватил насмешливый взгляд одного из мертвых королей и велел себе успокоиться. Миг спустя призрак двинулся вперед, заставив затрепетать вокруг себя воздух и тьму, и взошел на корабль.

Моргон, пока грузил на корабль оставшихся, утратил вновь всякое чувство времени. Века роптали, струясь через него, и этот ропот сливался с чавканьем морских вод и с эхом голосов Дуака и Рэдерле, как будто звучавших из какой-то далекой страны. Наконец он добрался до последнего имени, произнес его, и тогда к нему вновь вернулись зрение и слух.

Темные и тихие суда все сильнее раскачивались на волне отлива. Корабельщики отдавали приказы — приглушенно, словно боялись, что их голоса потревожат мертвых. Матросы тоже еле слышно двигались по палубам среди канатов. Рэдерле и Дуак стояли одни на пустом причале, молча наблюдая за Моргоном. Он подошел к ним, чувствуя, как соленый ветер, который только что поднялся, осушает пот на его лице, и сказал Дуаку:

— Спасибо тебе. Не знаю, насколько признателен мне будет Элиард, но это войско — лучшая защита для моего острова, лучшая, которую я только мог придумать. Теперь я буду за него спокоен. Скажи Мэтому… Передай ему… — Он заколебался, подбирая слова. Дуак уронил руку ему на плечо.

— Он знает. А ты будь осторожен.

— Буду.

Моргон повернул голову и встретил взгляд Рэдерле. Она не шелохнулась и не заговорила, но и без слов привязала к себе. Моргон снова затерялся в воспоминаниях. Чтобы разрушить чары, он заговорил:

— Встретимся в Кэйтнарде.

Поцеловал ее, быстро отвернулся и взошел на главный корабль. Тут же были убраны сходни. Бри Корбетт, стоявший возле раскрытого люка, обеспокоенно произнес, когда Моргон карабкался в неосвещенный трюм:

— Ты будешь сносно чувствовать себя среди мертвых?

Моргон кивнул, и тогда Бри закрыл за ним дверцу трюма. Немного поспотыкавшись о свертки с тканями, Моргон нашел для себя удобное местечко на мешке с пряностями. Он почувствовал, что корабль медленно отваливает от причала и движется прочь от Ануйна, направляясь в открытое море. Князь Хеда оперся о корабельную обшивку, слушая, как вода ударяет о дерево. Мертвецы, окружавшие его и невидимые в темноте, хранили молчание, их бурные страсти остывали, ибо они расставались со своим прошлым. Моргон поймал себя на том, что пытается угадать в кромешной тьме их лица. Он подтянул колени, уткнулся лицом в руки и снова прислушался к шепоту воды за бортом. Несколько мгновений спустя он услышал, как открывается люк. Долго и безмолвно он втягивал воздух, затем плавно выдохнул, собираясь с мыслями, и увидел сквозь закрытые веки свет фонаря. Кто-то спускался в трюм, искал дорогу среди мешков и тюков, а затем уселся рядом с Моргоном. Тяжело хлопнув, закрылся люк. По трюму ползли густые запахи имбиря и перца.

Моргон поднял голову и сказал Рэдерле, которая была для него сейчас не более чем дыханием и слабым запахом морского воздуха:

— И ты будешь перечить мне во всем до конца наших дней?

— Да, — спокойно ответила она.

Моргон снова уронил голову на колени. Немного спустя он высвободил одну руку и поймал в темноте запястье любимой, сжал ее пальцы. И вгляделся в глухую ночь, держа ее за левую, ту, что со шрамами, ладонь обеими руками возле своего сердца.

2

На Хед они прибыли спустя четыре дня и четыре ночи. Шесть кораблей повернули на запад, в пролив, чтобы дожидаться в Кэйтнарде, а Бри повел свое судно к Толу. Моргон, утомленный постоянным ожиданием неведомой беды, пробудился от короткой дремоты, когда корпус корабля стукнулся о пристань. Он вздрогнул и сел, услышав, как Бри кого-то дружески ругнул. Люк открылся, и Моргон сощурился от яркого света факела. В ноздри ворвался запах земли Хеда.

Сердце внезапно заухало. Рэдерле, сидящая рядом с ним, почти зарывшись в меха, сонно приподняла голову.

— Вот ты и дома, — сказал Бри, улыбаясь в свете факела, и Моргон вскочил на ноги и быстро вскарабкался по лесенке на палубу. Тол представлял собой горсточку строений, рассеянных в тени, которую отбрасывали под луной крутые скалы. Теплый неподвижный воздух знакомо пах коровами и зерном.

Едва ли Моргон понимал, что заговорил, пока Бри, опустив фонарь, не ответил:

— С подветренной стороны на полночь. Мы попали сюда быстрее, чем я предполагал.

Волна лениво наползла на песок и, откатываясь, развила кудрявый гребень в тонкое серебряное кружево. Бледная, словно кость, прибрежная дорога бежала, петляя, прочь от гавани и пропадала в тени. Моргон высмотрел едва заметную линию над скалами, там, где дорога появлялась вновь и тянулась, отделяя пастбища от полей, пока не заканчивалась у акренского крыльца. Руки его вцепились в поручень. Моргон слепо озирал изгибы и петли другой дороги, той, что привела его на Хед на корабле, полном мертвецов, и береговая дорога к Акрену показалась ему внезапно не более чем еще одним крутым витком во тьме.

Рэдерле произнесла его имя, и его руки обмякли. Он услышал, как падают на причал сходни, и сказал Бри:

— Я вернусь до рассвета.

Коснулся плеча старого моряка и добавил:

— Спасибо тебе.

Он вел Рэдерле мимо погруженных в сон рыбачьих домишек и вытащенных на песок потрепанных лодок, на которых дремали чайки. Шаг за шагом он вспоминал во тьме дорогу на вершину скалы. Поля плавно тянулись в лунном свете, заворачиваясь вокруг холмиков и впадин, со всех сторон сбегаясь к Акрену. Ночь была беззвучна; вслушиваясь, он уловил медленное и мирное дыхание коров и слабое поскуливание задремавшего пса. В акренских окнах мерцал свет. Моргон решил было, что свет горит на крыльце, но, когда они приблизились, понял: нет, в доме кто-то не спит. Рэдерле молча шагала рядом с ним, поглядывая на полевые изгороди, посадки бобов, созревающие хлеба. Наконец, когда они подошли к Акрену достаточно близко для того, чтобы разглядеть его очертания на фоне звезд, дочь Мэтома нарушила молчание.

— Какой маленький дом, — сказала она с удивлением в голосе.

Моргон кивнул.

— Меньше, чем казался…

В горле у него пересохло, все мышцы тела напряглись в ожидании. Он заметил движение в одном из окон, неясное в отблесках свечей, и подумал: кто бы это мог так поздно бодрствовать в их доме? Затем на него неожиданно обрушился запах влажной земли, оплетенной корнями; воспоминание за воспоминанием пускало побеги, и тоненькие корешки землезакона начали пронизывать Моргона, пока на какую-то долю секунды он не перестал ощущать свое тело и разум его не охватил всю хедскую землю. Он замер, жадно глотая воздух. Человек за окном пошевелился. Загородив собой свет, он всматривался в ночь — крупный, широкоплечий, безликий. Внезапно он повернулся и промелькнул в другом, потом в третьем окне. Двери Акрена распахнулись настежь; коротко гавкнула собака, послышались шаги на крыльце. Кто-то пересек двор и остановился под угловатой тенью крыши.

— Моргон? — Это имя прозвучало вопросом в неподвижном воздухе. Затем оно повторилось, взлетев криком, переполошившим всех собак, по мере того как эхо все дальше и дальше катилось по полям. — Моргон!

Элиард подбежал к нему прежде, чем Моргон успел пошевелиться. Волосы у его брата были цвета масла, на плечах вздулись крутые узлы мускулов, лицо, освещенное луной, поразительно напоминало отцовское. Элиард едва не задушил Моргона в объятиях, истово лупя его кулаком по лопаткам.

— Давненько ты не показывался дома, — вырвалось у него, и, сказав это, Элиард заплакал.

Моргон попытался заговорить, но в горле было слишком сухо; он прижался лбом к плечу брата.

— Ты человек-гора, — прошептал он. — Уймись наконец…

Элиард оттолкнул его и принялся трясти за плечи.

— Я, знаешь, прямо только что ощутил твой разум внутри моего, точно так же, как и прежде, во сне — когда ты был в этой горе… — Слезы струились по его лицу. — Моргон, прости меня, прости, прости…

— Элиард…

— Я знал, что ты в беде, знал и ничего не сделал… Но я не представлял себе, что я могу сделать, а потом ты умер и землеправление перешло ко мне… Ну а теперь ты вернулся — а у меня все то, что по праву принадлежит тебе. Моргон, клянусь, если бы это было возможно, я бы вырвал из себя это землеправление и опять отдал тебе…

Моргон стиснул брата что было сил, и тот умолк.

— Не говори мне этого больше. Никогда.

Элиард без слов воззрился на него, и Моргон почувствовал, что держит в своих объятиях не просто брата, а всю силу и невинность Хеда. Он сказал уже спокойнее, обняв эту невинность своими руками:

— Ты — плоть от плоти этой земли. И мне нужно, чтобы ты оставался здесь и заботился о Хеде. Мне нужно это так, как ничто другое.

— Но, Моргон, ты тоже плоть от плоти этой земли. Это твой дом, ты пришел домой…

— Да. До рассвета.

— Нет! — Пальцы Элиарда снова стиснули плечи Моргона. — Не знаю, от чего ты бежишь, но я не потерплю, чтобы ты опять исчез. Ты останешься дома. Мы можем биться за тебя. Хотя бы вилами и косами. Или я попрошу у кого-нибудь войска…

— Элиард…

— Заткнись! Может быть, у тебя лапы, как у медведя, но больше ты не зашвырнешь меня в розовые кусты Тристан. Ты останешься здесь, ты родом отсюда…

— Элиард, да прекрати ты орать!

Он легонько встряхнул брата за плечи, и тот умолк от удивления. Затем вокруг них взметнулся небольшой смерч — это примчалась Тристан, а за ней собаки — с веселым лаем, который смешивался с радостными возгласами сестры Моргона. Тристан, не останавливаясь, налетела на Моргона и кинулась ему на шею, уткнулась лбом в его ключицу и замерла. Он целовал ее в голову, в плечи и в руки, куда только могли добраться его губы, затем отодвинул от себя и, взяв обеими руками ее лицо, поднял так, чтобы видеть глаза.

Сейчас он едва узнавал ее — что-то в его взгляде побудило ее опустить глаза, и она снова молча обвила брата руками. Затем она увидела Рэдерле, потянулась к ней, а собаки лаяли и становились лапами ему на грудь, пытаясь лизнуть в щеку. В окнах дальних домиков начали зажигаться огоньки.

На какой-то миг Моргон ощутил прилив глубочайшего отчаяния, а затем просто-напросто успокоился — подобно тому как спокойно бежит под ногами дорога, а с неба льется лунный свет. Собаки отступили. Тристан и Рэдерле прекратили щебетать и снова обратили свои взгляды к князю Хеда. Элиард стоял как вкопанный, невольно заражаясь его молчанием.

— Что-нибудь неладно? — наконец спросил он уже совсем невесело.

Моргон подошел к нему и устало положил руки на плечи брата.

— Слишком многое, — сказал он. — Элиард, я навлекаю на тебя опасность просто тем, что стою здесь и говорю с тобой. Давай хотя бы войдем в дом.

— Давай, — сказал Элиард, не двигаясь с места.

Лицо его обратилось теперь к Рэдерле — она стояла, точно пятно из теней и туманных линий, с огнисто посверкивающими самоцветами шпилек в растрепанных волосах. Рэдерле улыбнулась, и Моргон услышал, как Элиард закашлялся.

— Рэдерле Анская? — спросил он на всякий случай, и девушка кивнула в ответ, произнеся одновременно:

— Да.

Она протянула руку, и Элиард пожал ее так, как если бы рука эта была из мякины и могла в любой момент развеяться. Неловкость связала его язык.

— Мы проплыли всю дорогу до Исига и обратно, ища тебя, Моргон, — похвасталась Тристан. — Где ты был? Откуда ты… — Голос ее осекся. — Откуда ты приплыл?

— Из Ануйна, — ответил Моргон. Он уловил неуверенность, замелькавшую в ее глазах, и прочел ее мысли. — Ну так давайте-ка пройдем в дом, — сказал он еще раз устало. — Там и наговоримся.

Ладошка сестры скользнула в его руку, и вместе они вступили в Акрен.

Тут же Тристан побежала на кухню собрать что-нибудь на стол, Элиард же тем временем зажег факелы и смахнул с лавки перепутанную сбрую, чтобы им было где расположиться.

Он стоял возле стола, глядя на Моргона, и вдруг угрюмо потребовал:

— Хотя бы объясни мне так, чтобы я мог понять. Почему ты не можешь остаться? Куда тебе прямо сейчас настолько срочно нужно ехать?

— Не знаю. Никуда. Куда-нибудь, где меня нет. Оставаться на одном месте для меня — гибель.

Элиард пнул скамейку носком сапога и взорвался:

— Почему?!

Моргон закрыл лицо руками.

— Я и сам еще не разобрался, — признался он. — Разрешить неразрешимую… — И запнулся, увидев лицо Элиарда. — Знаю, если бы тогда я остался дома, вместо того чтобы уехать учиться в Кэйтнард, я бы теперь не сидел здесь среди ночи, желая руками удержать зарю и боясь сказать тебе, какой груз я привез на Хед.

Элиард медленно опустился на лавку и часто заморгал:

— И какой же?

По лестнице поднялась Тристан, неся в руках огромный поднос, уставленный пивом, молоком, свежим хлебом и фруктами, остывшими кусками жареного гуся, маслом и сыром. Она бережно водрузила поднос на стол между братьями. Моргон подвинулся, и Тристан села возле него и принялась разливать пиво в толстые кружки. Первую кружку она вручила Рэдерле, которая осторожно пригубила напиток. Моргон следил за тем, как ловко управляется за столом Тристан. Она нетерпеливо смотрела на пивную пену, ожидая, пока та осядет, разливала напиток бережно и медленно. Потом она бросила на Моргона беглый взгляд, опустила глаза, и он, не выдержав общего молчаливого ожидания, негромко сказал ей:

— Я встретил Дета в Ануйне. И не убил.

Тристан бесшумно выдохнула, поставила кувшин с пивом на одно колено, а кружку на другое и взглянула на брата.

— Я не хотела спрашивать, — тихо сказала она.

Моргон потянулся к сестре, коснулся ее лица; он видел, что ее глаза прослеживают белые дуги шрамов на его ладони.

— Не мое это дело, — просипел, слегка пошевелившись, Элиард. — Но ты ведь гнался за ним через весь Обитаемый Мир. — Слабая надежда проступила на его лице. — И он… Он объяснил?

— Он ничего не объяснил. — Моргон принял у Тристан пиво и отхлебнул, чувствуя, как кровь скова приливает к его лицу. — Я шел по его следу через Ан и настиг его в Ануйне двенадцать дней назад. Я стоял перед ним в королевском зале и объяснял, что собираюсь его убить. Затем я поднял свой меч обеими руками, а он между тем так и стоял не двигаясь и следил, как поднимается над ним мой клинок.

Моргон умолк. Лицо Элиарда стало суровым.

— И что же случилось?

— Случилось… — Моргон принялся искать нужные слова, шаря в воспоминаниях. — Я не убил его. Есть одна древняя имрисская загадка: кто такие были Байло и Белу и как они были связаны? И он, и она родились одновременно, и смерть их, как было предсказано, случилась в один и тот же час. Чем дальше, тем больше они ненавидели друг друга, но были связаны уже настолько сильно, что один не мог убить другого, не погубив при этом себя.

Элиард разглядывал лицо Моргона со странным интересом.

— Так все дело в загадке? Это она помешала тебе убить его?

Моргон сел на свое место. С минуту он молча потягивал пиво, размышляя: а имело ли хоть что-нибудь, что он делал в жизни, какой-то смысл для Элиарда? Тем временем брат его подался вперед и мягко ухватил Моргона за руку.

— Ты однажды обозвал меня дубовой головой. Возможно, ты и прав. Но я рад, что ты его не убил. Я понял бы почему, если бы это понял ты сам. Но, боюсь, я никогда не буду уверен в том, что ты мог бы, а чего не мог бы сделать. — Он выпустил руку Моргона и протянул ему гусиную ножку. — Поешь.

Моргон посмотрел на брата и мягко произнес:

— У тебя задатки прекрасного отгадчика.

Элиард покраснел и фыркнул:

— Ты бы не загнал меня в тупик в Кэйтнарде. Ну ешь же.

Он нарезал тонкими ломтями хлеб, сыр, мясо и придвинул к Рэдерле. Поймав ее улыбку, он наконец-то смог с ней заговорить.

— Вы с ним… Вы поженились?

Она покачала головой, откусывая от ломтя хлеба с мясом.

— Нет.

— Тогда что же выходит? Ты решила приехать сюда, чтобы ждать его возвращения? — Элиард выглядел настороженно, но голос его потеплел. — Мы рады принять тебя.

— Нет. — Рэдерле говорила с Элиардом, но Моргону казалось, что она отвечает ему. — Я больше не стану ждать.

— Тогда что же ты собираешься делать? — спросил Элиард. — Где ты будешь жить? — Взгляд его обратился к Моргону. — А что собираешься делать ты? После того, как покинешь нас на заре? У тебя есть об этом хоть какое-то представление?

Моргон кивнул:

— Есть. Правда, довольно смутное. Мне нужна помощь. И нужны ответы. По слухам, последние из волшебников собираются в Лунголде, чтобы бросить вызов Гистеслухлому. Волшебники могут оказать мне помощь. А Основатель может дать кое-какие ответы.

Элиард посмотрел на него с удивлением, вздохнул и тяжело поднялся на ноги.

— Почему ты просто-напросто не задал свои вопросы, пока был на горе Эрленстар? Это избавило бы тебя от лишних хлопот. Что ты собираешься делать, Моргон? Кого расспрашивать? Клянусь, у пробки в пивном бочонке больше здравого смысла, чем у тебя. Что он, по-твоему, сделает? Вытянется по струнке и ответит?

— Чего ты от меня хочешь? — Моргон вскочил, разрываясь от гнева и муки, пытаясь понять, спорит ли он с Элиардом или с косностью и упрямством родного острова, где для него вдруг больше не оказалось места. — Ты хочешь, чтобы я сидел здесь, пока он не постучит в твою дверь, явившись за мной? Может быть, ты откроешь глаза и увидишь меня вместо призрака, который живет в твоих воспоминаниях? Я заклеймен звездами во лбу и роговидными шрамами на руках. Я могу принять почти любой облик, который имеет хоть какое-то название. Я сражался, я убивал, я намерен убивать еще и еще. У меня есть имя, которое древнее Обитаемого Мира, и нет дома, разве что в воспоминаниях. Я загадал загадку два года назад и теперь заблудился в лабиринте новых загадок, едва ли я знаю, как начать искать выход. Сердце этого лабиринта — война. Хотя бы раз в жизни взгляни за пределы Хеда. Или ты не чуешь, какой кругом ужас? Весь Обитаемый Мир на грани войны. И нет защиты для Хеда.

— Война? О чем ты говоришь? Идут бои в Имрисе, но в Имрисе всегда идет война. Она была, есть и будет.

— А ты знаешь, с кем сражается Хьюриу?

— Нет.

— И он тоже. Элиард, я видел мятежное войско, когда проходил через Имрис. Там есть люди, которые уже умерли, но по-прежнему бьются, и тела их одержимы чем-то нечеловеческим. Если им вздумается напасть на Хед, чем ты будешь защищаться?

Элиард издал невнятный звук.

— Высший защитит, — откашлявшись, ответил он. Кровь отхлынула от его лица. — Брат, — прошептал он, и Моргон снова сжал кулаки.

— Да. Мертвые дети называли меня человеком мира, но, боюсь, я не принес ничего, кроме хаоса. Элиард, в Ануйне я говорил с Дуаком о том, как защитить Хед. Он предложил послать людей и корабли.

— И они с тобой?

— Корабль, который стоит в Толе, — тот, на котором мы прибыли сюда, — наконец решившись, сказал Моргон, — кроме обычного груза привез королей и владетелей, великих воинов трех уделов…

Элиард схватил брата за руку.

— Что это за короли?..

— Они понимают, что такое любовь к родной земле, и знают, что такое война. Они не поймут Хеда, но они будут биться за него. Они…

— Ты привел на Хед призраков из Ана? — прошептал Элиард. — И они сейчас в Толе?

— Еще шесть кораблей ждут меня в Кэйтнарде.

— Моргон Хедский, в своем ли ты уме?!

Пальцы Элиарда впились в руку Моргона со всей силой могучего земледельца и землеправителя. Еще через секунду, отпустив брата, Элиард поднял кулак, который молотом упал на поднос — по комнате разлетелась еда и глиняная посуда, лишь кувшин с молоком остался невредим, поскольку его успела подхватить Тристан. Она сидела на лавке, белая, как это молоко, несколько капель которого все-таки упали на стол, прижимала к груди кувшин и слушала, как кричал взбешенный Элиард.

— Моргон, — кричал он, — я слышал молву о хаосе в Ане! Я слышал о том, как там находят по утрам загнанных насмерть животных, как гниют в полях хлеба, ибо никто не решается выйти на жатву. И ты хочешь, чтобы все это свалилось на наш остров? Да как ты можешь просить меня об этом?!

— Элиард, мне не нужно просить!

Братья не отводили друг от друга яростных глаз. Моргон безжалостно продолжал, чувствуя, как меняется его образ в мыслях Элиарда, как нечто дорогое, неуловимое ускользает все дальше и дальше.

— Если бы мне понадобилось замлеправление на Хеде, я бы смог его вернуть. Когда Гистеслухлом отбирал его у меня по кусочку, я осознал, что сила землезакона имеет строение и четкие границы, и я знаю до последнего усика на побеге хмеля строение хедского землезакона. Если бы я пожелал отнять его у тебя силой, я бы сделал это с легкостью. Точно так же благодаря этому знанию я заставил явиться сюда древних мертвецов трех уделов…

Элиард, отступивший от брата почти к очагу, содрогнулся.

— Что ты такое?..

— Не знаю. — Голос Моргона задрожал. — Наконец-то ты спросил о самом главном.

С минуту в комнате царило молчание, не нарушающее мирный, ровно льющийся голос хедской ночи. Элиард сделал шаг вперед, поддал ногой подвернувшиеся черепки, положил на стол ладони и, склонив голову, сказал глухо, словно звук его голоса проходил через толстую подушку:

— Моргон, они же мертвые.

— Значит, у них есть преимущество в бою перед живыми.

— А ты не мог привезти просто живое войско? Мне кажется, это было бы проще.

— Привезти на остров вооруженных людей — это все равно что пригласить сюда тех, кто желает напасть. И они напали бы, не сомневайся…

— Ты уверен? Ты уверен, что кто-то посмеет напасть на Хед? Наверное, брат, ты потерял рассудок.

— Наверное. — Это слово, казалось, пропало среди истертых камней. — Я больше ни в чем не уверен. Я просто боюсь, я страшно боюсь за все, что люблю. А знаешь, какой простой и важной вещи я так и не смог научиться у Гистеслухлома в недрах горы Эрленстар? Я не научился видеть в темноте.

Элиард повернулся, и Моргон увидел, как слезы текут по его лицу.

— Прости меня, брат, я ору на тебя, но даже если бы ты силой вырвал у меня землеправление, я бы по-прежнему слепо доверял тебе. Может быть, ты все-таки останешься здесь? Прошу тебя, останься, а? Пусть волшебники придут к тебе. Пусть придет Гистеслухлом. Тебя, как пить дать, убьют, если ты снова покинешь Хед.

— Нет. Я не умру.

Моргон обнял Элиарда за шею и крепко прижал к себе.

— Я слишком любознателен. Мертвые не будут тревожить земледельцев Хеда, клянусь тебе. Едва ли вы их вообще заметите. Они подчиняются только мне. Я показал им кое-что из истории нашего мирного Хеда, и они принесли присягу, что защитят здешний мир.

— Ты подчинил их.

— Мэтом перестал держать их под надзором, вот они и распоясались — иначе бы я о таком и не подумал.

— Как ты добился повиновения мертвых из Ана?

— Я способен смотреть на мир их глазами. Я понимаю их. Пожалуй, даже слишком хорошо понижаю.

Взгляд Элиарда пронзил Моргона.

— Ты чародей, — ахнул он, но Моргон только покачал головой.

— Ни один чародей, кроме Гистеслухлома, никогда не касался землезакона. Я просто могуществен в отчаянии.

Он оглянулся на Рэдерле. Привыкшая к неожиданным взрывам чувств в доме своего отца, она сидела, не поднимая глаз. Тристан безмолвно смотрела на молоко в кувшине. Моргон коснулся ее темных волос; лицо ее поднялось к нему — бесцветное, как будто замерзшее.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости. Я не собирался, вернувшись домой, тут же затевать ссору.

— Ничего страшного, — сказала она миг спустя. — Это то единственное, что у тебя выходит так же, как раньше. — Она поставила кувшин с молоком и встала. — Принесу-ка я метлу.

— Я сам.

Лицо ее озарилось улыбкой.

— Прекрасно. Можешь заодно и подмести. А я пока принесу еще еды. — Она, колеблясь, дотронулась до его ладони, покрытой шрамами. — А потом ты расскажешь, как ты превращаешься.

Он рассказал им об этом после того, как подмел пол. И с лица Элиарда, слушавшего его, не сходило недоверчивое изумление, особенно после того, как Моргон рассказал о том, что он чувствует, когда превращается в дерево. Он обшарил свой мозг, чтобы рассказать им как можно больше разных разностей, которые помогли бы им хотя бы ненадолго забыть о самом ужасном в его странствиях. Он описывал им, как мчался через северные пустыни в образе тура, когда в мире для него существовали лишь ветер, снег и звезды. Он поведал о дивных красотах Исигского перевала и дворе короля-волка с дикими зверями, свободно бродившими по тронному залу, о туманах и внезапных бурях, о болотах Херуна. На какое-то время он и сам забыл о своих муках, ибо неожиданно открыл в себе любовь к диким, суровым и прекрасным уголкам Обитаемого Мира. О времени он тоже забыл, пока не заметил, как луна начала спускаться к горизонту и заглядывать сверху в одно из окон. Тогда только он увидел, что в глазах Элиарда улыбка сменяется тревогой, и сказал:

— Я совсем позабыл о мертвых.

— Еще не светает, — заметил Элиард нарочито сдержанно.

— Знаю. Но корабли подойдут к Толу из Кэйтнарда один за другим, лишь только я дам команду. Не беспокойся. Ты не увидишь мертвых, но тебе надлежит быть там, когда они ступят на Хед.

Элиард неохотно поднялся, выдубленное непогодой лицо его было белее мела.

— Ты будешь со мной?

— Да.

Они вышли из дома все вместе и отправились к Толу, вниз по дороге, пустой и бледной, словно лезвие ножа, меж темными хлебами. Шагая рядом с Рэдерле, сплетая ее пальцы со своими, Моргон чувствовал, насколько она все еще напряжена и насколько устала от их долгого и опасного путешествия. Когда они подходили к Толу, она угадала его мысли и улыбнулась.

— Я оставила одну безмозглую семейку ради другой.

Луна, сиявшая в три четверти, уже опустилась, словно желая полюбоваться Толом. За черным проливом виднелись два сощуренных огненных глаза: предупреждающие огни на мысах Кэйтнардской гавани. Сети висели над песком серебряными паутинами, вода с тихим шелестом лизала пришвартованные лодчонки.

Бри Корбетт негромко окликнул их, свесившись через корабельные поручни:

— Пора?

— Пора, — кивнул Моргон.

— Хотел бы я быть уверен, что ты знаешь, что делаешь, — процедил сквозь зубы Элиард.

Тут с пустой палубы соскользнули сходни, и он отступил — да так близко к краю причала, что едва не свалился в воду. Моргон опять попытался войти в его разум.

Упрямство и твердолобость Хеда, казалось, напирали на мысли Моргона, и он одолел их, наполнив разум Элиарда заманчивыми, богатыми и блистательными образами, которые он почерпнул в истории трех уделов, запечатленной в памяти мертвых. Медленно, по мере того как открывался для него разум Элиарда, мертвые покинули корабль и были поглощены Хедом.

Внезапно Элиард произнес в изумлении:

— Они спокойны.

Рука Моргона легла на его плечо.

— Сейчас Бри отплывет в Кэйтнард и пошлет следующий корабль. Там еще шесть. Последний Бри приведет сам, на нем и отплывем мы с Рэдерле.

— Нет.

— Я вернусь.

Элиард молчал. С корабля послышались звуки, сопровождающие отплытие, краткие распоряжения Бри. Наконец корабль медленно отвалил от причала, и темные полотнища его парусов развернулись во всю ширь, чтобы ловить неустойчивый ветер. Судно, огромное, черное, беззвучное, двинулось по усеянной лунными блестками воде в ночь, оставляя за собой мерцающий шлейф.

Элиард, поглощенный величественным зрелищем, промолвил:

— Ты никогда не вернешься насовсем.

3

Шесть новых кораблей прибыли через ночь столь же торжественно и безмолвно. Один раз, перед самым заходом луны, Моргон увидел павшие на воду тени людей, вооруженных и увенчанных коронами. Луна, казавшаяся усталой и сморщенной, рухнула и исчезла, оставив на небе лишь далекие мерцающие звезды. Пришвартовался последний корабль. Тристан приникла к Моргону и задрожала. Он обнимал ее, пытаясь согреть. Фигурка Рэдерле темнела на фоне освещенной звездами воды, голова ее оказалась как раз посредине между сигнальными огнями. Моргон посмотрел на корабль, который покидали мертвецы. Темная утроба трюма должна была оставаться открытой, ибо именно в трюме он должен был покинуть Хед. Внезапно на ум ему пришла тысяча вещей, которые он хотел сказать Элиарду, но ни от одного из этих слов корабль с мертвецами не исчез бы. Наконец он понял, что они опять стоят на причале одни; мертвые скрылись в земле Хеда, и теперь ему оставалось только попрощаться.

Он посмотрел на Элиарда. Небо в этот предрассветный час сделалось необычно темным. Ветер низко стонал и гнал по воде черные буруны. Моргон не мог разглядеть выражения лица брата, он ощущал лишь мощь, исходящую от Элиарда, и могучую тяжесть хедской земли позади него.

— Я найду дорогу обратно, — мягко сказал он, хотя сердце его ныло, а перед мысленным взором вставал пропитанный золотом летнего солнца образ прекрасной родной земли. — Когда-нибудь. Откуда-нибудь.

Элиард коснулся лица брата с необычной для него нежностью, словно он чувствовал себя отцом Моргона. Тристан, подошедшая к братьям, обняла их обоих. Моргон нежно поцеловал ее в макушку, отступил и вдруг оказался совершенно один в непроницаемом мраке ночи, почувствовал, как под его ногами дрожит дерево причала.

Он повернулся, вслепую вскарабкался по сходням и нырнул в черный трюм.

Их корабль нашел удобную стоянку в Кэйтнардской гавани перед самой зарей. Моргон услышал, как шлепнулся в спокойную воду якорь, и увидел через решетку люка квадратики жемчужно-серого неба. Рэдерле спала. Он смотрел на нее с минуту, умиротворенно и устало, смотрел, как на единственное свое сокровище, которое удалось ему обрести и сохранить, несмотря на все трудности. Затем он опустился на мешки с пряностями и тоже уснул. Утренний шум на причалах и удушающая жара не могли потревожить его глубокий сон. Когда он пробудился — далеко за полдень, — то увидел Рэдерле, наблюдавшую за ним, всю в скользящих блестках солнечного света.

Моргон медленно поднялся и сел, пытаясь вспомнить, где он.

— Мы в Кэйтнарде, — словно прочитав его мысли, сказала Рэдерле.

Руки ее обхватили колени, на щеке отпечатался рисунок мешковины, в глазах же застыло странное выражение, не прочитываемое Моргоном до тех пор, пока он не понял, что это просто страх.

— Что теперь? — тихо спросила его Рэдерле. Он прислонился спиной к деревянной обшивке и протер глаза руками.

— Бри Корбетт пообещал найти для нас лошадей. Тебе придется вынуть из волос шпильки.

— Что-что? Моргон, да ты никак спишь?

— Нет. — Он посмотрел на ноги любимой. — Ты взгляни на свои башмачки.

— Взглянула. Тебе они разонравились?

— Нет… Они хороши. Как и ты. Ты умеешь оборачиваться?

— Кем именно? — спросила Рэдерле. — Дряхлой старой ведьмой?

— Нет. В тебе течет кровь Меняющего Обличья; у тебя должны быть к этому способности…

Страх, мука и отвращение, наполнившие ее взгляд, заставили его замолчать.

— Нет, — твердо сказала Рэдерле.

Окончательно проснувшись, он втянул ноздрями воздух, ругая себя на чем свет стоит. Длинная дорога, протянувшаяся через Обитаемый Мир прямехонько на закат солнца, которую он внезапно увидел, повергла его в отчаяние. Он молчал и пытался сосредоточиться, но затхлый воздух трюма, казалось, набивал его голову мякиной.

— Мы слишком долго будем ехать по Лунголдской дороге, если поскачем верхом, — сказал он. — Я думал, что лошади понадобятся нам лишь до тех пор, пока я не научу тебя кем-нибудь оборачиваться.

— Ты и оборачивайся. А я просто поеду…

— Рэдерле, посмотри на себя, — беспомощно взмолился он. — На этой дороге мы повстречаем торговцев со всего Обитаемого Мира. Они не видели меня больше года, но тебя они узнают, и тогда им не потребуется спрашивать, что это за мужчина рядом с тобой.

— Вот оно что. — Она сбросила с ног башмачки, вынула из прически шпильки и встряхнула распущенными волосами. — Найди мне другую пару башмаков.

Он молча смотрел на нее, а Рэдерле сидела в волнах помятой, богато расшитой ткани, чудесная масса распущенных волос обрамляла ее точеное лицо — усталое и бледное, но выглядящее словно чудесный образ из древней баллады. Моргон вздохнул и выпрямился.

— Отлично. Подожди меня.

Ее голос на миг задержал его:

— Жду первый и последний раз.

Он переговорил с Бри Корбеттом, который терпеливо ждал их пробуждения. Лошади, приобретенные корабельщиком, спокойные деревенские коняшки с тяжелыми копьями, стояли на пристани, во вьюки уже были упакованы кое-какие припасы. Бри, по мере того как мысли об их неблизком путешествии и истинный его смысл начали завладевать его моряцким умом, выдавал Моргону все новые и новые советы. Закончил Бри тем, что предложил себя в спутники.

— Только в том случае, если ты умеешь оборачиваться, — сказал Моргон.

Бри сдался. Он покинул корабль и вернулся час спустя с ворохом одежды, которую швырнул Моргону прямо через люк. Рэдерле осмотрела ее и тут же переоделась. Теперь на ней была темная юбка, полотняная сорочка и бесформенная верхняя рубаха, доходившая до самых колен. Башмачки же были мягкой кожи, простые и добротные. Волосы Рэдерле скрутила в узел и убрала под тулью широкополой соломенной шляпы. Потом она встала перед Моргоном, желая, чтобы он оценил ее вид.

— Надвинь пониже шляпу, — сказал он, и она рывком опустила шляпу на лоб.

— Прекрати надо мной смеяться.

— Я не смеюсь, — заметил Моргон. — Погоди, сейчас увидишь, на чем тебе предстоит ехать.

— Нельзя сказать, чтобы твой вид не внушал подозрений. Ты можешь одеться как деревенский бедняк, но у тебя походка землеправителя, а глаза твои способны сокрушать камни.

— Смотри внимательно, — сказал он, приказывая самому себе успокоиться, а своим мыслям — приноровиться к тому, что его окружало, — к дереву, смоле, неясному ропоту воды и нечеткому шуму гавани. Имя его, казалось, вытопилось из него в липкую жару дня, а лицо утратило определенность — глаза стали мутными и пустыми, подобно летнему небу.

— Если ты сам не догадываешься, кто ты, то немногие другие об этом догадаются. Это всего лишь один из сотни способов, которым я спасал свою жизнь, пересекая Обитаемый Мир.

Рэдерле посмотрела на него со страхом.

— Тебя почти не узнать. Это что за наваждение?

— Это наваждение лишь в очень малой степени. Это способ выжить.

Она молчала. Моргон понял по выражению ее лица, что в ней идет внутренняя борьба. Не сказав ни слова, она отвернулась и вскарабкалась по лесенке на палубу.

Солнце догорало в темнеющем небе, уступая место ночи на дальнем краю Обитаемого Мира, когда они простились с Бри и выехали. Огромные тени мачт и штабелей груза лежали на их пути через причалы. Город — туманное облачко теней и закатного света — внезапно показался Моргону незнакомым, как если бы, готовясь свернуть на новую дорогу, Звездоносец стал чужим самому себе. Он провел Рэдерле извилистыми улочками мимо лавок и таверн, которые прежде знал наперечет, к западной окраине города. Они ехали по булыжной мостовой, которая расширялась к окраине, затем булыжник закончился, и дорога стала еще шире — и побежала вперед через сотни верст ничейной земли до того места на краю Изведанного Мира, где она резко сворачивает на север к Лунголду.

Они остановили лошадей и поглядели вдаль. Переплетения теней, отбрасываемых дубами, бледнели по мере того, как садилось солнце; дорога, утомленная, серая и бесконечная, терялась в сумерках. Ветви дубов колыхались над головами путников и почти смыкались над дорогой, превращая ее в подобие тоннеля. Вид у дубов был таким же утомленным, как и у Моргона с Рэдерле, — листья их серебрила патина пыли, поднимаемой телегами. Вечер был тихим, даже припозднившиеся повозки уже въехали в город. Леса размазывались в отдалении черно-серыми пятнами. Где-то во мгле проснулась сова и проухала свою, непонятную для людей, загадку.

Они снова тронулись. Небо почернело, взошла луна и разбрызгала по лесу свой молочный свет, и они ехали, освещенные этим светом, пока луна не поднялась так высоко, что тени путников не спрятались под брюхом коней. Моргон вдруг понял, что чернота перед его глазами расплывается и становится всеохватывающей, — он придержал поводья, и Рэдерле остановилась рядом с ним.

Где-то неподалеку журчала вода. Моргон, на лице которого осела пыль, сказал:

— Помню, я перебирался через реку, когда шел на юг с Равнины Ветров. Она должна быть неподалеку. — Он направил свою лошадь прочь с дороги. — Здесь можно разбить лагерь.

Река оказалась совсем рядом: плоская серебряная полоска в лунном свете. Рэдерле присела у дерева, в то время как Моргон расседлал и напоил лошадей, отнес на полянку, заросшую папоротником, их вьюки и одеяла и опустился на землю возле Рэдерле, уронив голову на руки.

— Я тоже непривычен к долгой езде верхом, — признался он.

Рэдерле сняла шляпу и тяжело привалилась к нему.

— Пахарская лошадка, — пробормотала она и тут же уснула.

Моргон обнял ее. Некоторое время он бодрствовал и прислушивался, но слышал лишь затаенные шорохи охотящегося зверья да всплески совиных крыльев. Глаза его сомкнулись, как только взошла луна.

Разбудили Моргона и Рэдерле полыхание летнего солнца и нудный тележный скрип. К тому времени, когда они слегка подкрепились, умылись и выехали на дорогу, там уже было полно тележек, едущих верхом торговцев с тюками, земледельцев, которые гнали скотину или везли плоды своего труда из дальних усадеб в Кэйтнард, мужчин и женщин со свитами и вьючными лошадьми, по неведомым причинам решившихся на долгое, через весь Обитаемый Мир, путешествие в Лунголд. Моргон и Рэдерле пустили своих коней медленным мерным шагом, который позволил бы совершить им путешествие за томительные и однообразные шесть недель. Двигаясь в пестрой гуще, в которой смешивались стада свиней и представители высшей знати, они не привлекали к себе внимания и не возбуждали подозрений. Когда кто-то из торговцев от нечего делать пытался завязать разговор, Моргон отвечал так сварливо, что тут же отбивал у них охоту продолжать. Один из купцов было рассердился и сжал рукой кнутовище, затем, взглянув на латаные-перелатаные сапоги Моргона, на его запыленное, покрытое бисеринками пота лицо, рассмеялся, дружелюбно кивнул Рэдерле и поскакал прочь. Рэдерле ехала, храня молчание, низко наклонив голову и собрав поводья в остром кулачке. Моргон, размышляя, о чем она сейчас думает, потянулся и легонько дотронулся до ее руки. Она посмотрела на него сквозь пелену пыли и усталости.

— Ты сама этого хотела, — тихо сказал он. Рэдерле молча выдержала его взгляд, потом вздохнула, и кулачок ее, сжимающий поводья, расслабился.

— Моргон, ты знаешь девяносто девять проклятий, которые наложила колдунья Мадир на вора, который стащил одну из ее свиней?

— Нет.

— Я научу тебя. Не то как бы у тебя за шесть недель не иссякла брань.

— Рэдерле…

— Не уговаривай меня вести себя разумно.

— Я и не уговаривал!

— А глазами?

Он провел рукой по волосам.

— Временами ты настолько неразумна, что напоминаешь меня самого. Научи меня девяноста девяти проклятиям. Нужно же о чем-то думать, пока глотаешь дорожную пыль до самого Лунголда.

Она не отвечала, лицо ее скрывала тень широкополой шляпы.

— Прости, — сказала она наконец. — Этот тип напугал меня. Он мог тебя ударить. Я понимаю теперь, что со мной куда опаснее путешествовать, но я как-то даже не подумала об этом… И все-таки, Моргон, я не могу… Не могу…

— Ну да. Ты бежишь от своей тени. Может быть, ты и преуспеешь больше, чем я…

Она отвернулась. Моргон взглянул вперед. Лучи солнца горели на железных ободьях винных бочонков, которыми были полны телеги, едущие перед ними. Чтобы избавиться от знойного марева, он прикрыл глаза ладонями и сказал в багровую темноту:

— Рэдерле… Это ерунда. Дело не во мне. Если есть способ быть с тобой вдвоем, не навлекая на тебя опасности, я найду его. Ты рядом, ты жива. Я могу дотронуться до тебя, я могу тебя любить. Даже дети, которые дали мне имя, — даже они мертвы. Если бы ты решила ждать меня в Ануйне, хотел бы я понять, чего стоило тебе такое ожидание — чего бы оно стоило для каждого из нас. Но ты со мной, и ты отвлекаешь меня от мыслей о безнадежном будущем — сюда, в настоящее, к тебе, — и я получаю какое-то странное удовольствие даже от того, что глотаю дорожную пыль. — Он посмотрел на свою спутницу. — Научи меня девяноста девяти проклятиям.

— Я не могу. — Он едва расслышал ее голос. — Я из-за тебя забыла, что значит проклинать.

Позднее, однако, он уговорил ее, чтобы хоть как-то развеять скуку очередного дня их трудного пути, и Рэдерле обучила его шестидесяти четырем проклятиям еще до того, как опустились сумерки. То был подробный и доскональный перечень, которым крыли свинокрада от волос на голове до ногтей на ногах, что в конечном счете и превратило его самого в борова. Затем они покинули дорогу и спустились к реке, которая протекала всего в пятидесяти саженях. Поблизости не было ни трактиров, ни деревень, ни путников, размещающихся на ночлег на обочинах дороги. Однако ночь доносила далекий смех, едва слышную музыку, запах костров и жареного мяса. Моргон прошелся вверх по реке, наловил руками рыбы, почистил ее, начинил диким луком и принес в их крохотный лагерь. Рэдерле к этому времени уже выкупалась, разожгла костерок и устроилась возле огня, расчесывая мокрые волосы. Увидев ее в круге золотого света, войдя в него и наблюдая, как она улыбается, опуская гребень, он почувствовал, как в горле его теснятся девяносто девять проклятий — и зачем только он согласился взять ее с собой? Она поняла это по его лицу, и взгляд ее изменился, стал теплым и нежным. Моргон опустился на колени, устроившись на земле рядом с ней, положил к ее ногам, точно подношение, рыбу, завернутую в листья. Рэдерле провела пальцами по его скулам, по губам, тронула прикрытые глаза.

— Прости меня, — прошептал Моргон.

— За что? Разве ты не был прав? Что это ты принес мне?.. — Она с любопытством приподняла лист. — Рыба!

Моргон снова молча выругался. Рэдерле взяла его лицо в ладони и целовала его снова и снова, пока он не позабыл начисто обо всей пыли и усталости прошедшего дня, и в его воспоминаниях осталась лишь сияющая серебром раскаленной пыли полоса дороги.

Позднее, после того как они поужинали и улеглись у огня, она обучила его оставшимся проклятиям. Моргон и Рэдерле почти полностью превратили того легендарного вора в кабана — разве что за исключением ушей, глазных зубов и лодыжек, которых касались лишь последние три проклятия.

В ночи, неожиданно для них, пророкотала арфа, и эта музыка смешалась со звучанием реки. Моргон прислушался и не сразу понял, что Рэдерле обращается к нему, трогая рукой за плечо.

— Моргон…

Он вскочил и замер, стоя на границе круга света от костра и вглядываясь в ночь. Глаза его постепенно привыкали к сиянию луны. Он видел там и сям костры, озарявшие огромные, искореженные неведомой мукой лица дубов. Воздух был безмятежен, далекие голоса и музыка трепетали в полной тишине. Его охватило внезапное и неудержимое желание унять струны арфы силой мысли, чтобы снова обрести покой.

— Ты совсем не играешь, — произнесла за его спиной Рэдерле.

Он не ответил. Несколько мгновений спустя далекая арфа затихла; он медленно и глубоко вздохнул, обернулся и увидел Рэдерле, сидящую у костра. Она молчала до тех пор, пока Моргон не рухнул на землю рядом с ней.

— Ты совсем не играешь на арфе, — повторила она.

— Я не могу здесь играть. Я не могу играть на этой дороге.

— Ни на дороге, ни на корабле, когда ты ничего не делал целых четыре дня… Ни на Хеде, ни в Ануйне, где ты был в полной безопасности…

— Я нигде не был в безопасности.

— Моргон, — вздохнула она, — когда же ты наконец будешь учиться играть на этой арфе? В ней — твое имя, а возможно, и предназначение, это самая прекрасная арфа из тех, что есть в Обитаемом Мире, а ты мне ее даже ни разу не показывал.

Он поглядел на Рэдерле.

— Я снова научусь играть на арфе, когда ты научишься оборачиваться.

Сказав это, Моргон снова лег на свое место и не заметил, что она проделала с костром, огонь которого вдруг исчез — ночь обронила его, словно камень в темный колодец.

Спал Моргон беспокойно, постоянно ощущая, как Рэдерле вздыхает и ворочается рядом с ним. Один раз он проснулся, желая разбудить ее, объяснить ей что-то, поспорить, но лицо ее, странно отрешенное в лунном свете, остановило его. Он снова отвернулся, закрыл глаза рукой и уснул. И опять пробудился без видимых причин — хотя что-то, что он услышал или почуял перед пробуждением, какой-то отрывок сна подсказывали, что причина все-таки была. Он увидел, что луна погружается все глубже в ночь, затем прямо перед ним, загораживая бледный диск, выросла какая-то фигура.

Он закричал и почувствовал, как рот его закрыла чья-то рука. Тогда он лягнул ногой и услышал, как кто-то невольно охнул. Одним прыжком Моргон вскочил на ноги, но что-то ударило его по лицу, и он упал, сильно стукнувшись о ближайшее дерево. Услыхав крик Рэдерле — крик боли и страха, — он щелкнул пальцами, пробуждая этим движением огонь, еще таившийся в углях.

Вспыхнул свет и озарил с полдюжины здоровенных молодцов, одетых так, как одеваются в Обитаемом Мире торговцы. Один из них держал за руки вырывающуюся Рэдерле. Лошади, стоящие рядом, глухо стуча копытами о землю, переступали с ноги на ногу и испуганно ржали. Близ них двигались тени тех, кто отвязывал их, и Моргон устремился туда, к лошадям, которых сейчас мог лишиться. Чей-то локоть заехал ему под ребра, он согнулся от боли, бормоча пятьдесят девятое проклятие и едва дыша. Другой вор схватил его, но ни с того ни с сего завопил от ужаса к быстро скрылся за деревьями. Человек, находившийся за спиной Рэдерле, внезапно выпустил ее руки и что-то закричал, широко раскрыв рот. Девушка повернулась, дотронулась до ночного вора, и борода того внезапно вспыхнула ярким пламенем. Таинственный бандит стремглав бросился к реке, но Моргон успел рассмотреть его лицо.

Лошади, казалось, совсем обезумели. Моргон перехватил их сознания и бросил каждой по охапке залитого луной ночного покоя. Животные замерли, словно окаменев, совершенно не обращая внимания на воров, которые, громко ругаясь, пытались тянуть их за собой. Один из грабителей, сидя верхом, раздраженно ударил коня пятками по бокам, но замершее животное даже не вздрогнуло.

Моргон запустил в сознание всадника несильный безмолвный крик, и тот, опрокинувшись на спину, полетел с лошади на землю. Остальные было растерялись, но через несколько секунд снова стали подступать к Моргону, мрачные и разъяренные. Он прояснил свой мозг для нового крика, подхватывая обрывки их мыслей. Тут кто-то подкрался к нему сзади — как успел понять Моргон, это был бородач, вылезший из реки, ударил князя Хеда в спину и повалил наземь. Крепко стукнувшись грудью о камень, Моргон скорчился и замер.

То же самое лицо, но при этом — неуловимо другое. Он помнил эти глаза, но в связи с другим местом и другой дракой. Воспоминания боролись с тем, что он видел теперь. Лицо нападавшего было тяжелым и мокрым, борода опалена, но глаза — слишком спокойные, слишком оценивающие. Моргона еще раз ударили сзади — теперь сапогом в плечо. Он перекатился, но опоздал, и очередной удар едва не расколол его череп — или сознание, он не был в точности уверен, что именно, — и в ту же секунду все перекрыл Великий Крик, подобный удару грома. Моргон опустил лицо в папоротники и приник к заколебавшейся земле, стараясь не терять мысленной связи с лошадьми — его единственной надежной опорой.

Эхо крика медленно затихало вдали. Моргон поднял голову и увидел, что они снова вдвоем — он и Рэдерле. Лошади стояли безмятежно, не обращая внимания на сумятицу голосов, визг и вой зверей в окрестных зарослях. Рэдерле упала рядом с ним — лицо ее было искажено гримасой боли и ужаса.

— Тебя не ранили? — спросил он.

— Нет. — Она коснулась пальцами его щеки, заставив вздрогнуть. — Ну и крик… Поразительный крик для островитянина с Хеда.

Он воззрился на девушку, похолодев от знакомого предчувствия беды.

— Это ты кричала, Рэдерле…

— Нет, не я, — возразила она. — Это был твой крик.

— Да нет же. — Он сел и схватился за раскалывающуюся от боли голову. — Так кто же это кричал, во имя Хела?!

Рэдерле внезапно задрожала, и глаза ее принялись обшаривать непроглядную тьму.

— Кто-то, кто следил за нами, а возможно, следит до сих пор. Странное дело, Моргон, неужели это были просто люди, единственным желанием которых было украсть наших лошадей?

— Не знаю. — Он почесал затылок. — Не знаю. Это были люди, которые хотели украсть наших лошадей, да, и поэтому мне было так трудно с ними драться. Их было слишком много, но они были слишком безвредны для того, чтобы убивать их. А я не хотел использовать свою мощь сколько-нибудь заметно, чтобы не привлечь ненужного внимания.

— Ты наградил того типа свиной щетиной по всему телу.

— Он это заслужил, — ответил Моргон, поглаживая ноющий бок. — Но тот, последний, который выбрался из воды…

— Тот, которому я подожгла бороду?

— Не знаю. — Он провел ладонями по глазам, пытаясь вспомнить. — Вот чего я не знаю. Был ли человек, который вылез из реки, тем самым, который в нее бросился?

— Да что ты говоришь, Моргон, — прошептала Рэдерле.

— Он мог использовать свою мощь, но я не уверен в этом. Я не знаю… Может быть, я просто видел то, что ожидал увидеть.

— Если это был Меняющий Обличья, почему он не пытался тебя убить?

— Может быть, он просто сомневался, я ли это. Они не видели меня с тех пор, как меня поглотила гора Эрленстар. Я соблюдал крайнюю осторожность, пока пересекал Обитаемый Мир, и вряд ли они ожидали, что я поеду среди бела дня на крестьянской лошадке по Торговой дороге.

— Но если он заподозрил… Моргон, ведь ты воздействовал на лошадей.

— То была простая связь молчания и мира; вряд ли здесь было что-то для него подозрительное.

— Но тогда бы он и не бежал от Великого Крика, верно? Если только он не отправился за подмогой… — Внезапно она потянула его, заставляя встать. — Да что же мы сидим? Ждем нового нападения, и на этот раз, возможно, со стороны Меняющих Обличья?

Он вырвал у нее руку.

— Прекрати. Мне больно.

— Ты предпочел бы умереть?

— Нет.

С минуту он мрачно размышлял, не сводя глаз с быстрой, покрытой мелькающими тенями речной воды. Моргону пришла в голову мысль, от которой ему стало зябко.

— Равнина Ветров находится как раз к северу от нас. Там Хьюриу Имрис ведет свою войну против людей и полулюдей… За рекой должно быть целое войско Меняющих Обличья.

— Идем отсюда. Немедленно.

— Мы только привлечем к себе внимание, если поедем дальше среди ночи. Мы можем перенести лагерь. А затем я хочу поискать того, кто кричал, — кем бы он ни был.

Они увели лошадей, стараясь не поднимать лишнего шума, захватили свои пожитки и перебрались поближе к скоплению телег. Затем Моргон оставил Рэдерле и отправился на поиски неизвестного.

Рэдерле воспротивилась, не желая отпускать его одного, но он терпеливо заметил:

— А ты можешь ступать по листьям так осторожно, чтобы ни один из них не шелохнулся? Можешь стоять так спокойно и тихо, чтобы звери проходили мимо, не видя и не чуя тебя? Кроме того, кто-то же должен стеречь лошадей?

— А что если эти воры вернутся?

— И пускай себе. Я видел, как ты обращалась с привидением.

Рэдерле уселась под деревом, бормоча себе что-то под нос. Он заколебался — она выглядела такой беззащитной…

Моргон вызвал из незримого пространства свой меч и, прикрывая звезды рукой, положил его перед девушкой. Меч вновь исчез, и тогда Моргон мягко сказал:

— Он будет здесь на случай, если понадобится. Сейчас он скрыт наваждением, но если ты к нему прикоснешься, я узнаю об этом.

Он повернулся и беззвучно скользнул в тишину.

4

Лес уже успокоился после жуткого крика. Моргон сновал от лагеря к лагерю, осматривая окрестности, ища тех, кто до сих пор не спал. Но путники мирно посапывали в повозках или палатках, свернувшись калачиками, лежали возле кострищ. Луна заливала мир черно-серой дымкой, деревья и папоротники проступали кусками, чередуясь с обрывками черных теней. И — ни порыва ветра. Отдельные прутики с листочками, моток ежевичного стебля, аспидно-черные на свету, казались выструганными из безмолвия. Дубы тоже стояли неподвижно. Моргон положил руку на могучий ствол и скользнул мыслью за бугристую кору, вслушиваясь в древний, тяжелый сон. Двинулся вдоль реки, обогнул их прежнюю стоянку. Никого и ничего. Внимая голосу реки, собирая в уме все его оттенки, определяя и отбрасывая каждый из них, он, как ни старался, не услышал ничего похожего на человеческую речь.

Тогда он прошел дальше берегом реки, производя чуть больше шума, чем его прекрасно управляемое дыхание. Он обратил свой разум к почве, по которой ступал, настраивая свои мысли в лад с хрупким ковром листьев, вслушиваясь в каждый сухой прутик. В полной темноте он едва-едва различал ближайшие деревья и кусты и в конце концов решил повернуть назад, но помедлил у самой реки, обратив лицо к Равнине Ветров и снова напряженно прислушиваясь, словно до него могли донестись отголоски боев из обрывочных сновидений воинов Хьюриу.

Он повернулся и зашагал вдоль реки против ее течения. Сделав три беззвучных шага, Моргон замер с проворством дикого зверька, мгновенно переходящего от движения к полной неподвижности. Кто-то стоял впереди между деревьями, и нельзя было различить ни лица его, ни одежды — могучая полутень, растворенная ночью, как и сам Моргон.

Он подождал, но тень не трогалась с места. Он пытался сообразить, что делать, но пока он раздумывал, тень беззвучно исчезла в ночи. С пересохшим от волнения ртом и гулким биением крови в висках, Моргон настроился на изогнутый поток воздуха и полетел, бесшумно, словно сова, зоркий, как ночной хищник, меж деревьев к их лагерю.

Он напугал Рэдерле, преобразившись прямо перед ней. Она потянулась за мечом, но он успокоил девушку, быстро присев на корточки и взяв за руку.

— Рэдерле, — прошептал он.

— Ты испуган, — выдохнула девушка.

— Не знаю. Я все еще не знаю. Нам надо быть очень осторожными. — Он пристроился рядом с ней, сделал меч невидимым, небрежно взялся за рукоять и обнял Рэдерле свободной рукой.

— Поспи. Я буду караулить.

— От кого?

— Не знаю. Я разбужу тебя перед рассветом. Нам нужно быть очень осторожными.

— Но как? — сокрушенно спросила она. — Ведь они уже знают, где тебя искать, — где-то на Торговой дороге, верхом, на пути к Лунголду. Разве не так?

Он не ответил, крепче прижимая ее к себе, и решил через несколько минут, прислушиваясь к ее дыханию, что она уже уснула. Однако после долгого молчания она заговорила, и Моргон понял, что она все это время тоже всматривалась в ночь.

— Хорошо, — натянуто сказала она. — Научи меня оборачиваться.

На рассвете, лишь только Рэдерле проснулась, он начал обучать ее принимать чужой облик. Солнце еще не встало, лес стоял вокруг безмолвный и прохладный. Рэдерле прилежно слушала, пока он объяснял ей нехитрую суть перемены облика, наблюдала, как он разбудил дремавшего на вершине дерева сокола и приманил его. Сокол на что-то пронзительно жаловался, сидя у Моргона на запястье. Да, он был голоден и рвался на охоту. Моргон терпеливо успокоил его силой мысли и тут же, увидев, каким мрачным и затравленным стал взгляд Рэдерле, подбросил сокола высоко в воздух.

— Невозможно ни в кого превратиться, если ты не хочешь этого.

— А я хочу, — возразила она.

— Нет. Не хочешь.

— Моргон…

Он отвернулся, подобрал одеяло и бросил на спину лошади, сказав, затягивая подпругу:

— Все в порядке.

— Вовсе нет, — огрызнулась она. — Ты даже не попытался. Я попросила научить меня, и ты сказал, что согласен. Я хочу, чтобы мы были в безопасности.

Он молча взялся за второе седло, Рэдерле же подошла и встала рядом.

— Моргон…

— Все в порядке, — ласково сказал он, пытаясь уверить в этом и себя самого. — Я что-нибудь придумаю.

Они не разговаривали несколько часов, достаточно много проскакав с утра пораньше, пока более спокойный шаг других путников, следующих в одном с ними направлении, не заставил их сбавить скорость, дабы не вызывать подозрений. Дорога теперь буквально кишела скотиной: овцами, свиньями, молодыми белыми бычками, которых гнали в Кэйтнард уже из совсем отдаленных селений. Движение застопорилось, лошади начали взбрыкивать. Телеги торговцев тащились невыносимо медленно; возки земледельцев, полные репы и капусты, кренились впереди, замедляя ход в самые неподходящие моменты. Полуденная жара превратила поверхность дороги в сухую пыль, которую приходилось вдыхать и глотать. От рева и запахов животных не было спасения. Волосы Рэдерле, намокшие от пота и грязные от дорожной пыли, стали выбиваться из-под ее шляпы и прилипать к лицу, так что в какой-то момент она остановила лошадь, зажала шляпу в зубах, собрала волосы в тугой узел прямо на глазах у старухи, гнавшей на рынок свинью, и снова напялила шляпу на голову. Моргон, поглядывая на нее, воздерживался от замечаний. Молчание ее начинало его тяготить не меньше, чем жара и постоянные остановки. Он постарался вспомнить, не сделал ли что-нибудь не так, подумал, хочется ли ей разговаривать или она предпочитает молчать, а затем — не жалеет ли она, что вообще покинула Ануйн. Он представил себе путешествие без нее. В этом случае он бы уже одолел половину пути через Имрис, спеша к Лунголду по вороньей тропе, совершая бесшумный ночной перелет над Задворками Мира в таинственный город, чтобы опять встретиться лицом к лицу с Гистеслухломом. Ее молчание — камень за камнем — возводило стену вокруг его воспоминаний, и на строительстве этом попахивало известью, лишь слабая струйка воды, бегущая прочь где-то вдалеке, нарушала давящую тишину. Он стряхнул с век тьму и снова увидел мир — пыль и пожухлую зелень, солнце, мирно бьющее по медным котелкам в одной из тележек, и вытер пот с лица. Рэдерле наконец с напряжением проломилась сквозь самой же и построенную стену молчания.

— Что я сделала не так? Я просто слушала тебя.

— Ты сказала «да» голосом, но не сознанием, — вяло ответил Моргон. — А работу проделывает сознание.

Она опять замолчала, хмуро косясь на своего спутника.

— Что с тобой?

— Да ничего.

— Ты жалеешь, что я за тобой увязалась.

Он резко дернул поводья.

— Перестань. Ты надрываешь мне душу. Это как раз ты жалеешь, а не я.

Она тоже остановила коня, и Моргон увидел на ее лице отчаяние. Они посмотрели друг на друга. Сзади заревел мул, и они снова тронулись в таком знойном молчании, из которого не было выхода, точно из башни без дверей и окон.

Вскоре Моргон свернул в сторону, к реке, чтобы напоить измотанных жарой лошадей. Шум здесь был меньше, воздух свежее, щебетали птицы, голосов которых на шумной дороге было совсем не слышно.

Моргон встал на колени, напился холодной, быстрой воды, плеснул ею на свои волосы и лицо. Рэдерле стояла рядом, и Моргон смотрел на ее отражение, дрожащее на водной ряби. Он откинулся на спину и медленно повернул голову, глядя на ее лицо снизу вверх.

Моргон не знал, сколько времени не отводил от нее глаз, — до тех пор, пока лицо ее неожиданно не дрогнуло и она не опустилась рядом с ним на колени, обняв за плечи.

— Как странно ты сейчас на меня смотрел.

— Я просто вспоминал, — сказал он. — Я так часто думал о тебе за последние два года. А сейчас все, что мне требуется, — это просто повернуть голову и убедиться, что ты рядом. Иногда меня это по-прежнему удивляет, словно волшебство, которое я еще не освоил.

— Моргон, что нам с тобой делать? Я боюсь… Боюсь той силы, которая во мне…

— Доверяй себе.

— Не могу. Ты видел, что я натворила в Ануйне. Едва ли я тогда была в себе. Я была тенью иного наследия — того, которое пытается тебя погубить.

Он крепче прижал ее к себе.

— Ты создала меня, такого, как я есть, — прошептал он и надолго сжал ее в объятиях, а затем спросил неуверенно: — Ты вынесешь, если я загадаю тебе одну загадку?

Она высвободилась, чтобы лучше видеть любимого, и слабо улыбнулась.

— Может быть.

— Была в Херуне женщина, женщина с гор, по имени Арья, которая ловила зверье. Однажды она нашла крохотного черного зверька, которого не смогла назвать. Она принесла его домой, кормила его, ухаживала за ним. И он рос. Пока все другие зверьки не бежали из ее дома и он не остался с ней один, темный, ставший к тому времени огромным, безымянный, он гонял ее по всему дому. Теперь она жила в ужасе, утратив свободу, не зная, что ей делать с ним, не смея бросить ему вызов…

Рука Рэдерле поднялась и прикрыла его рот. Девушка уронила голову на его плечо, он чувствовал, как бьется ее сердце. Наконец Рэдерле прошептала:

— Хорошо. И что же она сделала?

— А что бы сделала ты?

Он ждал ее ответа, но она молчала. Или река унесла ее ответ прежде, чем он что-то расслышал.

Когда они вернулись на дорогу, там было уже спокойнее. Вечерние тени прочертили на ней полосы, солнце висело в окоеме дубовых ветвей.

Пыль улеглась; большая часть тележек катилась далеко впереди. Моргон чувствовал в их обособленности что-то неестественное. Он ничего не сказал Рэдерле, но испытал облегчение, когда час спустя они поравнялись с толпой торговцев. Их телеги и лошади стояли возле гостиницы — видавшего виды дома размером с амбар, к которому примыкали конюшня и кузница. Судя по доносившимся изнутри взрывам смеха, гостиница хорошо снабжалась, по крайней мере вином, и дела у хозяев шли недурно. Моргон подвел лошадей к корыту у конюшни. Ему хотелось пива, но он остерегался показываться в гостинице. Когда они вернулись на дорогу, тени там побледнели, а сумерки маячили впереди, словно привидение.

Они въехали во мглу. Пение птиц прекратилось, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был теперь лишь стук копыт их лошадей. Разок-другой им довелось миновать сборища конных барышников, расположившихся вокруг огромных костров и разместивших на ночь своих животных в охраняемых загонах.

Поблизости от них Моргон мог бы переждать ночь в безопасности, но его охватило внезапное нежелание останавливаться. И вот голоса барышников утихли, оставшись далеко позади. Всадники все глубже погружались в ночь. Рэдерле беспокоилась, и он это чувствовал, но остановиться не мог. Наконец она протянула руку и дотронулась до его плеча. Моргон посмотрел на нее — лицо девушки было обращено назад, на дорогу позади них. Он резко осадил лошадь.

Горсточка всадников где-то в версте от них нырнула во впадину на дороге. Когда они появились вновь, то расплывались в сумерках и скакали не быстрее, чем полагалось бы в столь поздний час. С мгновение Моргон наблюдал за ними, приоткрыв рот. Не говоря ни слова, покачал головой, отвечая на вопрос, всплывший в сознании Рэдерле.

«Не знаю…» И резко повернул лошадь прочь с дороги, направляясь в чащу. Они ехали вдоль реки, пока темнота не вынудила их остановиться. Разбив стоянку без костра, они поужинали хлебом и сушеным мясом.

Река здесь была медленной и глубокой и рокотала тихо-тихо, так, что они едва слышали ее могучий голос. Моргон всегда был очень чуток в ночи — он даже во сне понимал, что таинственные всадники так и не проехали мимо них. Мысли его вернулись к тому безмолвному, которого он приметил среди деревьев, к таинственному крику, раздавшемуся из ниоткуда и более чем кстати. Тогда, выйдя из легкого забытья, которое даже нельзя было назвать сном, он обнажил меч.

— Моргон, ты не спал почти всю прошлую ночь, — сказала Рэдерле. — Отдохни, а я посторожу.

— Я привык, — ответил он, но все же отдал ей меч и растянулся на одеяле.

Он не спал; лежал, прислушиваясь, наблюдая, как созвездия медленно перемещаются по небосводу. И снова услышал слабый, неуверенный голос арфы, выплывающий из темноты и подобный насмешке над его воспоминаниями.

Он сел и огляделся, недоумевая, что же это за наваждение. Куда бы он ни взглянул, он не видел ничего, кроме сплошной черной стены ночи, — даже намека на далекий костер не было видно. Он не слышал людского гомона, одни лишь запинающиеся всплески арфы доносились до него. Струны были настроены превосходно, арфа звучала мягко и нежно, хотя арфист то и дело сбивался. Моргон сцепил пальцы и прикрыл ими глаза.

— Кто ты, во имя Хела? — пробормотал он и рывком вскочил на ноги.

— Моргон, в мире есть и другие арфисты, — мягко заметила Рэдерле.

— Он играет в темноте.

— Откуда ты знаешь, что это мужчина? Может быть, это женщина. Или молодой парнишка, который один держит путь в Лунголд со своей первой арфой? Если ты хочешь уничтожить все арфы на свете, начни уж лучше с той, что висит у тебя за спиной, поскольку именно она никогда не даст тебе мира.

Он не ответил, и Рэдерле добавила:

— Ты вынесешь, если я загадаю тебе загадку?

Он обернулся, отыскал ее неясные, едва намеченные луной очертания и слабо мерцающий в руках клинок.

— Нет, — сказал он и сел рядом с ней, устав от напряженного ожидания все тех же аккордов известной имрисской баллады, которую никак не мог довести до конца неизвестный арфист.

— Уж хотя бы, — злобно пробурчал он, — он играл получше. — Он взял у Рэдерле меч. — Я посторожу.

— Не покидай меня, — взмолилась она, прочтя его мысли.

— Хорошо, — вздохнул Моргон, прислонив меч к своим коленям и пристально глядя на него. Поднявшаяся в зенит луна обратила клинок в холодное пламя. Наконец арфа умолкла, и Моргон опять нашел в себе силы для того, чтобы сосредоточиться и подумать.

На другую ночь, и на третью, и на четвертую Моргон слышал невидимую арфу. Она звучала в разные ночные часы, обычно когда он не спал, а сидел и слушал ночную тишину. Он слышал ее на самой грани сознания; Рэдерле спала, и музыка ее не тревожила. Иногда он слышал арфу во сне, просыпался весь в липком холодном поту и, смахивая с век сон о темноте, глядел в темноту — и там звучала все та же неумолимая арфа. Однажды ночью он стал искать арфиста, но только заблудился среди деревьев и с трудом нашел дорогу обратно к своему костру. Вернувшись перед зарей, утомленный, в обличье волка, он всполошил лошадей, и Рэдерле окружила себя и их огненным кольцом, которое едва не опалило его шкуру. Несколько минут они яростно обменивались мнениями, пока вид их усталых, красных от гнева, немытых физиономий не побудил их обоих разразиться смехом.

Чем дольше были они в пути, тем длинней он им казался — верста за верстой через неменяющийся лес. Разум Моргона перемалывал обрывки разговоров, взгляды людей, мимо которых они проезжали, шумы впереди и сзади, случайные немые образы в глазах пташек, пролетавших над их головами. Он стал крайне занят, пытаясь одновременно следить за тем, что впереди и что позади, высматривать арфистов, конокрадов, Меняющих Обличья. Он едва слушал Рэдерле, когда та начинала говорить с ним. Наконец она вообще прекратила с ним разговаривать, и он несколько часов этого не замечал. Поскольку они уже отъехали далеко от Кэйтнарда, на дороге стало менее оживленно. Теперь они могли целые версты ехать в полном одиночестве и тишине. Но жара не унималась, и любой путник, возникавший сзади после нескольких минут одиночества, выглядел подозрительным. Впрочем, ночи их, если не считать арфы, были вполне мирными. В день, когда Моргон окончательно успокоился, они лишились лошадей.

Моргон и Рэдерле остановились на ночлег раньше, чем обычно, — слишком уж они были изнурены жарой и однообразием дороги. Моргон покинул свою спутницу, мывшую голову в реке, и прошел с полверсты до трактира, который они недавно миновали, чтобы купить чего-нибудь съестного и послушать новости от торговцев и земледельцев. Трактир был набит битком: торговцы обменивались сплетнями, нищие музыканты играли на всем, что могло издавать звук, — кроме арфы, играли за миску похлебки и ломоть хлеба; богатые купцы, землепашцы, семейства, выглядевшие так, словно бежали из своих домов куда глаза глядят, взвалив на спины все, что удалось унести.

Воздух в трактире был тяжелым от винных паров и людского гула. Моргон, выбрав наугад густой и оживленный голос за дальним столом, пошел на него, словно на зов музыкального инструмента.

— Двадцать лет, — говорил сидящий за столом человек. — Двадцать лет я жил через улицу оттуда. Я продавал в своей лавке дорогие ткани и меха со всех концов Обитаемого Мира и никогда не видел ничего больше, чем какую-нибудь не так падающую тень в развалинах древней школы. Но однажды, поздно ночью, когда проверял счета, я заметил в разбитых окнах огни… Никто и никогда не приближался к развалинам, особенно по ночам, — даже те, кто не прочь поживиться, — от этого места за три версты разило бедой. Так что для меня оказалось достаточно вида этих огней. Я забрал из лавочки все, все до последнего свертка ткани, поручил передать моим покупателям, чтобы те искали меня в Кэйтнарде, и смылся. Если в городе назревает новая война чародеев, я предпочитаю быть на другом краю Обитаемого Мира.

— Это в Кэйтнарде-то? — с недоверием спросил его другой купец. — Когда северная половина Имрисского побережья охвачена войной? В Лунголде хотя бы волшебники есть. А в Кэйтнарде — одни рыбацкие жены и книгочеи. Дохлая рыбина — такое же орудие защиты, как толстая книжка. Я бросил Кэйтнард и подался на Задворки Мира. Может быть, лет через пятьдесят и вернусь.

Моргон позволил обоим голосам затеряться в шуме. У самого его плеча вдруг оказался трактирщик.

— Да, господин? — бойко произнес он, и Моргон заказал пива. Пиво было хедское, и оно вымыло дорожную пыль, осевшую за сотни пройденных верст в его глотке. То и дело он что-то улавливал в других разговорах, и внимание его неожиданно привлекли слова кислого вида торговца.

— …Да еще эта проклятая война в Имрисе. У половины земледельцев Руна отобрали лошадей. Потомков рунских боевых коней, выращенных тянуть плуг. Король не отступает с Равнины Ветров, но платит за возможность удержаться там кровавую цену. Его воины покупают любых лошадей, каких им предложат. Земледельцы тоже. Никто уже больше не спрашивает, откуда лошади. К моим упряжкам каждую ночь, с тех пор как я покинул Кэйтнард, приставлена вооруженная стража.

Моргон поставил пустой стакан, внезапно забеспокоившись, как там чувствует себя Рэдерле наедине со столь, как выяснилось только что, дорогими лошадьми. Торговец, сидящий поблизости, задал дружеский вопрос. Он что-то хмыкнул в ответ и собирался уже покинуть трактир, как до него долетело его собственное имя.

— Моргон Хедский? Я слышал молву, гласящую о том, что он был в Кэйтнарде под видом ученика. Он исчез, прежде чем Мастера его узнали.

Моргон огляделся. Кучка музыкантов собралась вокруг кувшина с вином, заказанного в складчину.

— Он был в Ануйне, — сказал волынщик, вытряхивая слюну из своего инструмента и оглядывая молчаливые лица вокруг. — Вы ничего об этом не слышали? Он наконец догнал в Ануйне арфиста Высшего. В зале самого короля…

— Догнал Арфиста Высшего, — недоверчиво повторил Долговязый юноша, увешанный набором маленьких барабанчиков. — А что, хотелось бы знать, думает об этом сам Высший? Человек теряет землеправление, его, во имя Высшего, предает арфист, который лгал всем королям Обитаемого Мира, а Высший и пальцем не пошевелит, если только они у него есть, чтобы восстановить справедливость.

— Если ты спросишь меня, — резко вмешался певец, — то я скажу, что Высший — это просто выдумка. А запустил ее Основатель Лунголда.

Наступило короткое молчание. Певец беспокойно заморгал, испугавшись собственных слов, так, словно Высший мог стоять за его плечом, потягивая пиво и слушая. Другой певец проворчал:

— Никто не спрашивал. Заткнитесь вы все. Я хочу послушать, что же произошло в Ануйне.

Моргон резко повернулся, но чья-то рука остановила его. Торговец, который уже разговаривал с ним, медленно и растерянно произнес:

— Я тебя знаю. И кажется, вот-вот вспомню твое имя. Я знаю его… Оно как-то связано с дождем…

Моргон тоже узнал его — с этим торговцем он беседовал давным-давно в дождливый осенний день в Хлурле, после того как прискакал с Херунского нагорья.

— Не знаю, о чем ты болтаешь, во имя Хела, — грубо ответил он. — Дождя не было уже несколько недель. Тебе нужна твоя рука или мне забрать ее с собой?

— Господа, господа, — пролепетал трактирщик, — никаких драк в моем заведении!

Торговец взял с его подноса две кружки пива и поставил одну из них перед Моргоном.

— Не на что обижаться. — Он все еще озадаченно вглядывался в лицо своего собеседника. — Поговори со мной немного. Я столько месяцев не был дома в Краале, что мне просто нужно с кем-нибудь поболтать…

Моргон рывком высвободился. Локоть его ударил по кружке, пиво расплескалось по столу и облило колени конского барышника, который, ругаясь, вскочил с места. Что-то в лице Моргона — то ли признак его силы, то ли отчаяние — уняли вспыхнувший было гнев.

— Так не обращаются с превосходным пивом, — мрачно заметил он. — Тем более если им тебя угостили. Как удалось тебе дожить до твоих лет, сцепляясь с первым встречным по любому поводу?

— Я не сую нос в чужие дела, — буркнул Моргон.

Он бросил на стол монетку и вышел в сумерки. Его собственная грубость застряла во рту неприятным привкусом. На задворках сознания всколыхнулись воспоминания, разбуженные певцами: свет, собравшийся на лезвии его меча; лицо арфиста, поднявшееся навстречу клинку. Он быстро шагал среди деревьев, проклиная дорогу за то, что она слишком длинна и покрыта толстым, мешающим ходьбе слоем пыли, проклиная звезды у себя во лбу, все тени, клубящиеся в памяти, тени, от которых он не мог сбежать.

Он чуть не прошел мимо их лагеря, прежде чем узнал его. И остановился, изумленный. Рэдерле и обе лошади пропали. Секунду он ломал голову, не обидело ли ее что-то в его словах, не оскорбил ли он ее чем-то настолько, что она решила ускакать, забрав обеих лошадей, обратно в Ануйн. Вьюки и седла лежали там же, где он их оставил, нигде не было видно ни малейших признаков борьбы, разметанных мертвых листьев, опаленных дубовых корней. Затем он услышал, как она идет, спотыкаясь, по берегу и зовет его. Лицо ее было залито слезами.

— Моргон, я была у реки и набирала воду, когда мимо проехали двое. Чуть не задавили меня… Я так взбесилась, что даже не поняла, что они скачут на наших лошадках, пока они не выбрались на тот берег. Ну и я…

— Побежала за ними?

— Я подумала, что они замедлят шаг, когда попадут в чащу. А они припустили галопом. Прости меня…

— Они выручат за лошадей неплохие деньги в Имрисе, — мрачно заметил Моргон.

— Моргон, они еще и версты не проехали. Ты легко можешь вернуть их.

Он поколебался, глядя на ее заплаканное лицо, затем отвернулся и подхватил вьюк с едой.

— Войскам Хьюриу лошади куда нужнее, чем нам с тобой.

Сказав это, он вслушался в тишину за своей спиной. Молчание Рэдерле казалось ему осязаемым. Он развязал вьюк с едой и снова выругался, сообразив, что забыл купить съестного в дорогу.

— Ты хочешь сказать, что мы пойдем пешком до самого Лунголда? — мягко спросила Рэдерле.

— Если ты не против. — Пальцы его дрожали, держа завязки.

Он услышал, что она опять спустилась к реке, чтобы принести бурдюк с водой.

— Ты принес вина? — спросила она безо всякого выражения, когда снова вернулась к нему.

— Забыл. Я все забыл. — И повернулся, накаляясь для спора, чтобы начать его прежде, чем она раскроет рот. — И не могу вернуться. Если не хочу ввязываться в кабацкую потасовку.

— А разве я тебя просила? Я даже и не собиралась просить. — Рэдерле плюхнулась наземь у костра и бросила в него прутик. — Я упустила лошадей, ты забыл о съестном. Ты ведь меня не бранил. — И внезапно уткнулась лицом в колени. — Моргон, — прошептала она, — прости меня. Я доползу до Лунголда прежде, чем научусь оборачиваться.

Моргон стоял и смотрел на нее. Потом обошел костер и вгляделся в грубые шишковатые наросты старого пня. Наклонил к ним лицо, словно к глазам неведомого существа, и почувствовал, что пень и вправду смотрит на него, постигая все изгибы и все корни происхождения его мощи. Ужалило сомнение: а вправе ли он требовать от нее чего-то подобного? Неуверенность развеялась, и, как всегда, осталось одно, за что он мог ухватиться: неумолимые правила Искусства Загадки.

— Невозможно убежать от себя.

— Ты бежишь. Может быть, и не от себя, но от загадки у себя за спиной, загадки, к которой ты никогда не поворачивался лицом.

Он устало поднял голову и посмотрел на Рэдерле. Минуту спустя шевельнулся и поворошил веткой в угасающем костре.

— Пойду наловлю рыбы. А завтра утром опять схожу в трактир и куплю все, что нам нужно. Может быть, я продам там седла — деньги нам еще пригодятся. Путь до Лунголда неблизкий.

Весь следующий день они почти не разговаривали. Летняя жара изводила их даже тогда, когда они двигались под деревьями вдоль дороги. Моргон тащил на себе оба вьюка, удивляясь тому, что раньше и понятия не имел, насколько они тяжелые. Ремни врезались в его плечи точь-в-точь как ссоры с Рэдерле — в его мозг. Девушка предложила ему взять один из вьюков, но он отказался почти с яростью, и больше она не заикалась об этом.

В полдень они перекусили и долго сидели, опустив усталые ноги в речную воду. Холод реки успокоил их, и они немного побеседовали. На дороге в тот день было совсем тихо — они слышали скрип колес задолго до того, как появлялась сама телега. Однако жара по-прежнему была почти невыносимой, и они сдались. Свернули с дороги и до сумерек брели по крутому речному берегу.

Как только стало смеркаться, они нашли место для стоянки. Моргон оставил Рэдерле сидеть, свесив ноги в реку, а сам отправился на охоту в соколином обличье. Он быстро убил небольшого зайца, вздремнувшего на лугу под последними солнечными лучами, и, вернувшись, обнаружил Рэдерле на прежнем месте. Моргон освежевал добычу и, наколов ее на вертел, сделанный из молодого деревца, расположил над огнем, поглядывая на Рэдерле, которая сидела, не сводя глаз с воды и не двигаясь, и наконец произнес ее имя.

Она встала, сделала несколько шагов, спотыкаясь на прибрежной круче. Медленно подошла и села поближе к огню, туго обмотав ступни влажной юбкой. При свете костра он мог вдоволь любоваться ею — он смотрел на девушку и забывал вовремя переворачивать мясо над костром. Лицо ее было совершенно неподвижным; тоненькие страдальческие складочки наметились под глазами. Внезапно Моргон глубоко вдохнул; взгляды их встретились, в ее взгляде было недвусмысленное предостережение. Но, несмотря на это, он взорвался, беспокоясь за нее:

— Ты почему не сказала мне, что так мучаешься? А ну-ка покажи мне ноги!

— Оставь меня в покое! — Раздражение, прозвучавшее в ее голосе, ошеломило Моргона. Рэдерле сжалась в комочек. — Я сказала тебе, что дойду до Лунголда, и дойду!

— Как? — Моргон встал. Гнев на самого себя клокотал в его горле. — Я раздобуду для тебя лошадь.

— На какие деньги? Седла-то мы не продали.

— Я сам обернусь конем. И ты сядешь мне на спину.

— Нет. — В ее голосе дрожали нотки такого же странного гнева. — Ничего подобного. Я не собираюсь скакать на тебе верхом до самого Лунголда. Я сказала: я дойду.

— Да ты едва ли пройдешь пешком даже пять шагов.

— И все-таки дойду. А если ты не будешь переворачивать мясо, наш ужин сгорит.

Он даже не пошевелился. Рэдерле подалась вперед и взялась за вертел сама. Рука ее дрожала. Когда узор теней и света упал на нее, Моргон поразился — а знал ли он ее, в сущности?

— Рэдерле, во имя Хела, как нам быть? — взмолился он. — Идти целый день ты не можешь. Верхом ехать не хочешь. Оборачиваться ты не состоянии. Может быть, ты хочешь вернуться в Ануйн?

— Нет. — Ее голос дрогнул при этих словах, словно Моргон нанес ей жестокий удар. — Может быть, я не очень искусна в загадках, но я всегда верна своим обещаниям.

— Как же ты можешь прославить имя Илона, если не испытываешь к нему и его наследию ничего, кроме ненависти?

Она снова наклонилась, чтобы, как показалось Моргону, повернуть вертел, но вместо этого вдруг схватила пригоршню горящих углей.

— Он был когда-то королем Ана. И в этом есть честь. — Голос ее продолжал дрожать. Огонь в ее руках принял форму гребня, а затем она потянула из него пальцами тонкие, как волоски, нити. — Я поклялась его именем, что никогда не покину тебя.

Внезапно он догадался, что она творит из огня. Рэдерле закончила свою работу и протянула Моргону свое изделие — огненную арфу, пожирающую темноту вокруг ее руки.

— Ты Мастер Загадок. Если ты так веришь в загадки, докажи мне это. Ты даже не можешь взглянуть в лицо своей ненависти, а мне предлагаешь разгадывать загадки. Как же тебя после этого называть?

— Дураком, — ответил он, не прикасаясь к огненной арфе. Он следил, как свет беззвучно бежит по струнам. — Я хотя бы знаю, как меня зовут.

— Ты Звездоносец. Почему же ты не можешь оставить меня в покое до тех пор, пока я сама не сделаю выбор?

Он воззрился на нее поверх пламенеющей арфы, и что-то, что он непроизвольно сказал или подумал, раскололо арфу в ее руке на мелкие кусочки. Он потянулся над костром, схватил Рэдерле за плечи и поднял на ноги.

— Как ты можешь говорить мне такое? Во имя Хела, чего ты боишься?

— Моргон…

— Ведь ты не собираешься оборачиваться чем-то таким, чего никто из нас не признает!

— Моргон! — Внезапно она принялась трясти его, чтобы до него дошло хоть что-то из ее слов. — Разве мне нужно это говорить? Я не бегу от чего-то, что ненавижу, наоборот — я бегу от того, что хочу. От мощи этого незаконного наследия. Она мне не нужна. Мощь, которая разъедает Имрис и пытается погубить Обитаемый Мир и тебя, — меня влечет к ней, меня к ней тянет. И я люблю тебя. Знатока Загадок. Мастера. Человека, который должен бороться со всем, в чем это наследие. А ты все просишь и просишь меня о том, что будешь лишь ненавидеть.

— Нет, — прошептал он.

— Землеправители, чародеи в Лунголде… Как я смогу смотреть им в лицо? Как я смогу признаться им, что нахожусь в родстве с твоими врагами? Да станут ли они доверять мне после этого? И смогу ли я сама доверять себе, если желаю такой ужасной мощи?

— Рэдерле.

Он с усилием поднял руку, коснулся ее лица, смахнув с него пламя и слезы, пытаясь разглядеть его получше. Тревожные тени бежали по ее лицу, выплавляя из огня и тьмы чей-то образ, образ, которого он никогда прежде не видел да и теперь не мог как следует рассмотреть. Что-то ускользало от него, исчезало при самом легком прикосновении.

— Я никогда не просил у тебя ничего, кроме правды.

— Ты не понимал, о чем просишь.

— А я вообще ничего не понимаю. Просто прошу.

Огонь меж ними сам вырисовывался в ответ, за который и ухватился разум Моргона. Он внезапно увидел этот ответ и одновременно снова увидел ее — женщину, за которую умирали мужчины в башне Певена, которая настроилась разумом в лад с огнем, которая любила его, во всем ему перечила и тянулась к мощи, способной легко погубить ее. Составляющие этой загадки боролись в его сознании, затем слились, и он увидел лица Меняющих Обличья, которых знал: Эриэл, арфиста Коррига, которого убил, тех, из Исига, которых тоже убил… Холодок изумления и страха пробежал по его телу.

— Если ты видишь… Если ты видишь в них что-то достойное, — прошептал он, — то, во имя Хела, кто они?

Она молчала, вцепившись в него, лицо ее вновь засветилось огненными слезами.

— Я этого не говорила.

— Говорила.

— Нет. В их мощи нет ничего достойного.

— Есть. Ты сама это чувствуешь. И как раз поэтому желаешь этой мощи.

— Моргон…

— Либо ты меняешь облик в моем уме, либо они. Я знаю, кто ты.

Рэдерле медленно выпустила Моргона из объятий. Он ломал голову над вопросом — какие же слова нужно сказать, чтобы вызвать ее доверие. И мало-помалу понял, какие ему нужно привести доводы для того, чтобы она послушалась.

Он вывел из незримости арфу у себя за спиной. Она упала в его руки, словно воспоминание. Под пристальным взглядом Рэдерле он сел на краю огненного круга, не двигаясь и не разговаривая. Звезды на лицевой поверхности арфы — загадочные, непостижимые — встретились с его глазами. Он повернул арфу и начал играть. Первое время он почти ни о чем не думал — ни о чем, кроме той стройной тени на краю светового круга, которую влекла его музыка. Пальцы Моргона вспоминали ритмы и созвучия, неуверенно извлекая из инструмента обрывки песен из года безмолвия. Древний, безупречный голос арфы, откликавшийся его силе, снова тронул его, вновь заворожил. Рэдерле, поглощенная музыкой, придвигалась к нему все ближе и ближе, пока — шаг за шагом — не оказалась совсем рядом с ним. Костер пылал за ее спиной, и Моргону не удавалось разглядеть выражение ее лица.

Арфист отозвался ему из теней, несущихся в памяти, и чем больше играл Моргон, чтобы заглушить то воспоминание, тем настойчивее оно преследовало его: далекая, искусная, восхитительная игра, слышавшаяся сквозь глухую черноту ночи, сквозь запах воды, бегущей в никуда, чтобы пропасть бесследно на тысячи лет. Огонь за спиной Рэдерле сник, стал точечкой света, которая все удалялась и удалялась, пока чернота, словно холодная незнакомая рука, не опустилась ему на глаза. Его заставил вздрогнуть голос, эхом отразившийся от камней, скатившийся с нескольких крутых ступеней и неожиданно угасший. Лица он так и не увидел, протянул во тьме руку, но коснулся лишь камня. Голос всегда раздавался неожиданно, как бы чутко он ни прислушивался. Он снова напряг слух и застыл в ожидании. Голос сопровождался натиском чужого разума, болью, бессчетными вопросами, отвечать на которые он отказывался из ярости и отчаяния, пока внезапно сама ярость не обратилась в ужас, когда он чувствовал, что хрупкое и сложное чутье землезакона начало в нем умирать.

Он услышал собственный голос, отвечавший, взлетавший ввысь и неспособный более отвечать… Он услышал арфу.

Руки его замерли, и он до боли прижался лицом к корпусу арфы. Рэдерле сидела рядом с ним, обняв его за плечи. Обрывки музыки все еще плескались в его сознании, и он неуклюже попробовал отстраниться. Музыка не смолкла. Рэдерле повернула голову, и он понял — да так, что кровь запульсировала во всем теле, — что она тоже слышит арфу.

Затем он распознал все ту же запинающуюся руку. Он встал, заледенев от холодного ужаса, с белым лицом, и выхватил из костра горящий сук. Рэдерле произнесла его имя, но он не смог ответить. Она пыталась идти за ним, прихрамывая, спотыкаясь среди папоротников, но он не стал ждать ее. Он шел на звук сквозь лес, затем — по дороге, шел, всполошив мимоходом торговца, уснувшего под своей телегой, шел через кусты и колючие побеги куманики, а арфа меж тем звучала все громче, и казалось, теперь звук ее доносился до Моргона со всех сторон.

Факел выхватил наконец из мрака чью-то фигуру — фигуру человека, сидящего под деревом и склонившегося над арфой. Моргон замер, прерывисто дыша, выкрики, вопросы, проклятия комком встали в его горле. Арфист медленно поднял голову.

У Моргона перехватило дыхание. Ни звука не было слышно нигде в глубине ночи за пределами отсветов факела. Арфист, взглядом ответив на взгляд Моргона, продолжал играть, мягко и неловко, руки его были искривлены, точно дубовые корни, невообразимо искалечены и почти бесполезны.

— Дет, — едва слышно прошептал Моргон.

Руки арфиста замерли. Лицо его было таким измученным и осунувшимся, что в нем осталось очень мало знакомого, очень мало от того, прежнего Дета, разве что выражение глаз. При нем не было ни лошади, ни тюка, ни каких-нибудь иных пожитков, которые Моргон разглядел бы рядом с темной арфой, вся красота которой заключалась в тонких, изящных очертаниях. Изуродованные руки на миг остановились на струнах, затем соскользнули, чтобы опустить инструмент наземь.

— Моргон, — голос арфиста был глухим от усталости и удивления, — я не хотел беспокоить тебя.

Моргон стоял как вкопанный, даже пламя его факела застыло, поднимаясь вверх в полном безветрии. Гибельная, безупречная музыка арфы, которая всегда струилась в каком-то темном месте за его мыслями, смешалась вдруг с неуверенным звучанием инструмента, тревожащим его последние ночи. Моргон парил на границе света своего факела, желая то ли яростно заорать, то ли, не говоря ни слова, повернуться и уйти. Однако еще больше он желал сделать шаг вперед и задать вопрос. И наконец он шагнул бесшумно и почти не осознавая, что движется.

— Что случилось с тобой?

Голос его был каким-то чужим, незнакомым, с нехарактерными для Моргона интонациями беспокойства. Арфист взглянул на свои руки, безвольно висящие по бокам.

— У меня вышел спор, — ответил он. — Спор с Гистеслухломом.

— Ты никогда не проигрывал в спорах. — Моргон сделал еще шаг к арфисту, по-прежнему напряженный и по-звериному бесшумный.

— Я и в этом не проиграл. Если бы я проиграл, в Обитаемом Мире стало бы на одного арфиста меньше.

— Смерти нелегко тебя взять.

— Нет.

Он следил, как Моргон делает третий шаг, Моргон заметил это и замер. Арфист посмотрел ему в глаза — ясным взглядом, признавая все и ничего не прося. Моргон перехватил свой факел — тот догорел уже почти до самой руки. Моргон уронил его, и тут же под ним вспыхнули сухие листья. Свет теперь падал иначе, и лицо Дета оказалось в тени. Моргон видел его так же, как позади других костров в прежние дни. Он молчал, снова паря мыслью в молчании арфиста, которое повлекло его вперед, точно по мосту, узкому, словно лезвие, переброшенному через бездну его смятения и гнева. Наконец он присел на корточки возле огня и очертил его кругом, силой разума не позволяя ему слишком разгореться в теплой ночи.

— Куда ты идешь? — спросил он немного погодя.

— Назад, туда, где родился. В Лунголд. Больше мне некуда идти.

— Пешком?

Арфист небрежно передернул плечами, руки его вздрогнули.

— Я не могу ехать верхом.

— Что же ты будешь делать в Лунголде? Ты не можешь играть…

— Не знаю. Может быть, просить подаяние.

Моргон молча смотрел на него. Пошарив пальцами, он нашел шапочку желудя и щелчком послал ее в огонь.

— Ты служил Гистеслухлому шесть сотен лет. Ты выдал ему меня. Разве он настолько неблагодарен?

— Нет, — бесстрастно ответил арфист. — Он подозрителен. Ты позволил мне уйти из Ануйна живым.

Рука Моргона замерла среди сухих листьев. Что-то пробежало сквозь него, подобно слабому и своевольному порыву ветра, который просвистел через северные пустоши, через весь Обитаемый Мир, чтобы намеком поведать о своем существовании спокойной летней ночи. Миг спустя Моргон позволил своей руке пошевелиться — прутик треснул в сжавшихся пальцах. Он опустил обломки в огонь и начал расспрашивать — на ощупь, осторожно, словно при первом знакомстве и при первой игре в загадки с тем, чье умение он плохо себе представлял.

— Гистеслухлом был в Ане?

— Он был на Задворках Мира и собирал силы после того, как ты от него вырвался. Он не знал, где ты, но, поскольку мой разум всегда для него открыт, меня он нашел легко. В Хеле.

Моргон поднял глаза.

— Вы все еще мысленно связаны?

— Полагаю, что так. Ему нет от меня больше никакой пользы, но ты, возможно, в опасности.

— Он не явился в Ануйн искать меня.

— Мы с ним встретились через семь дней после того, как я покинул Ануйн. Казалось маловероятным, что ты все еще там.

— Я там был.

Моргон добавил в огонь еще пригоршню прутиков и следил за тем, как ярко они вспыхивали, а затем свертывались и откатывались от жаркого места. Внезапно его взгляд скользнул по изуродованным пальцам арфиста.

— Во имя Хела, что он с тобой сделал?

— Он сделал для меня арфу, поскольку мою ты уничтожил. — Свет промелькнул в глазах Дета, словно воспоминание о боли или о чем-то давно минувшем и затаенном. Пламя угасало, арфист наклонил голову, и лицо его снова оказалось в тени. — Арфа была из черного огня, — бесстрастно продолжал он. — И на ее лицевой стороне пылали три раскаленные добела звезды.

У Моргона перехватило дыхание.

— Ты играл на ней, — прошептал он.

— Он заставил меня. Пока я был еще в сознании, я чувствовал, как его разум черпает из моих воспоминаний то, что случилось в Ануйне, то, как мы с тобой несколько месяцев странствовали, то, что происходило за годы и века, на протяжении которых я служил ему, и прежде… У той арфы был странный, полный муки голос, вроде голосов, которые я слышал в ночи, когда скакал через Хел.

— Он оставил тебя в живых.

Дет прислонился головой к дереву и встретил взгляд Моргона.

— Он не нашел причин лишить меня жизни.

Моргон безмолвствовал. Пламя ломало прутики, словно мелкие косточки. Внезапно, несмотря на теплую пору, ему стало холодно, и он пересел поближе к огню. Какой-то зверек, вынырнувший из кустарника, обратил к нему ярко светящиеся глаза, затем быстро моргнул и пропал в темноте. Молчание вокруг изобиловало загадками, которые следовало бы загадать, но он знал, что арфист станет отвечать на каждую его загадку собственной. На миг он задержался в пустоте безмолвия, собирая свет в горсти.

— Скудная плата за шесть столетий, — сказал он наконец. — А чего ты в первую очередь ожидал от него, когда поступил к нему на службу?

— Я сказал ему, что мне нужен господин и что ни один король, обманутый его ложью, меня не устраивает. Мы подходили друг другу — он создавал наваждения, а я придавал им убедительность.

— Это была опасная затея. И он никогда не боялся Высшего?

— А какой повод бояться дал ему Высший?

Моргон подтолкнул в огонь сухой лист.

— Никакого. — Он положил раскрытую ладонь в гущу пламени и не убирал до тех пор, пока не разложил в своем сознании все свои воспоминания, словно книги на полках библиотеки. — Никакого.

Внезапно бесшумный огонь взметнулся под его руками — сосредоточенность его ослабла. Он отпрянул от костра, и слезы набежали на его глаза. Сквозь их пелену он видел руки арфиста, узловатые, озаренные пляшущим пламенем, приникающие даже в муке к его молчанию. Он ссутулился над своей ладонью, глотая проклятия.

— Надо же, угораздило…

— Моргон, у меня нет воды.

— Я заметил, — сказал Моргон сдавленным от боли голосом. — У тебя нет пищи, у тебя нет воды, у тебя нет власти или богатства, нет даже чародейского умения, которое помогло бы тебе не сжечь руки. Ты не можешь больше играть на арфе. Для человека, который дважды спасся от смерти за семь дней, ты поразительно ловко прикидываешься беспомощным.

Он подтянул к себе колени и уткнулся в них лицом. Некоторое время он так и сидел — тихо, не ожидая, что арфист заговорит с ним, да и не очень этим озабоченный. Огонь, горевший меж ними, что-то вещал на своем древнем языке, в котором не было места загадкам, Моргон подумал о Рэдерле и понял, что пора уходить, однако не тронулся с места. Арфист сидел, по-прежнему храня скопившееся за века молчание, подобное молчанию кривых корней или выветренного камня. Огонь, которым Моргон больше не управлял, еле теплился. Моргон следил, как тускнеет свет на сгибах его локтей, потом наконец шевельнулся и поднял голову. Угольки в золе совсем потускнели; лица арфиста почти не было видно.

Моргон встал и услышал слабый шорох — это задвигался арфист. Тогда он понял, что если бы просидел хоть всю ночь у этого огня, то на заре увидел бы арфиста в той же позе, безмолвного и бодрствующего. И он молча покачал головой, поразившись своему смятению.

— Ты тревожишь мои сны своей игрой, и вот я, как собака, прибегаю и ложусь у твоих ног, а ты молчишь. Хотел бы я знать, доверять ли тебе, убить тебя или бежать от тебя, ибо ты ведешь игру более искусную и гибельную, чем любой Мастер Загадок, которого я встречал в своей жизни. Тебе нужна еда? Мы могли бы с тобой поделиться.

Прошло много времени, прежде чем Дет ответил ему; и ответ его прозвучал едва слышно:

— Нет.

— Отлично.

Моргон помедлил, все еще надеясь, вопреки всему, хоть на одну треснувшую, лишенную логики косточку истины. И наконец он резко повернулся — дым от прогоревших угольев ударил ему в глаза. Три шага он сделал во тьме, а четвертый — среди синего пламени, которое вдруг вырвалось из ничего со всех сторон и пылало все ярче и ярче; языки этого пламени проносились сквозь него, пока он не рухнул прямо в центр адского, неземного костра.

5

Очнулся Моргон только на заре, распростертый там, где упал. Лицо его было измазано подсохшей грязью. Чья-то нога скользнула под его плечо и перевернула на спину. Он снова увидел арфиста, по-прежнему сидящего под деревом, — перед ним вместо костра был теперь круг черной золы. А затем увидел он и того, кто наклонился, чтобы схватить его за шиворот и рывком поставить на ноги.

Он набрал в легкие воздуха, готовый заорать в муке и ярости, но рука Гистеслухлома резко шлепнула его по губам. Моргон увидел глаза арфиста, мрачные, как прошлая ночь, и спокойные, словно черная вода в недрах горы Эрленстар. Что-то в них послужило вызовом, оказалось сильнее жжения в горле Моргона. Арфист поднялся — и гибко и неловко, что естественно было для человека, просидевшего всю ночь на земле в одной позе. Он с нарочитой небрежностью положил свою арфу в золу кострища, повернул голову, и Моргон проследовал за ним взглядом туда, где стояла Рэдерле — белая и онемевшая, повернувшаяся лицом к восходящему солнцу.

Полный невыразимой муки стон поднялся и замер в груди Моргона. Она услышала — и ответила ему взглядом, полным такого же отчаяния. Волосы девушки были растрепаны, Рэдерле выглядела страшно уставшей, но была целой и невредимой.

— Если ты коснешься моего разума, я убью ее, — грубо предупредил Гистеслухлом. — Понятно? — Он сильно отряхнул Моргона. — Понятно?!

— Да, — ответил Моргон и внезапно ринулся на врага. Белый огонь ударил по нему, иссушив самые его кости, и Моргон покатился по земле, смаргивая пот, хватаясь за камни и прутики, пытаясь сдержать крик боли. Рэдерле бросилась к нему, и он почувствовал, как его обвивает рука любимой, помогая ему подняться на ноги.

Он замотал головой, пытаясь отпихнуть ее туда, где не достал бы ее чародейский огонь, но она лишь сильнее прижалась к нему.

— Перестань, — сказала Рэдерле.

— Здравый совет, — заметил Основатель. — Последуй ему.

Он выглядел усталым в жарком, неожиданном свете. Моргон видел впадины и острые углы, вдавившиеся в маску безмятежности, которую Основатель носил несколько сотен лет. Одет он был убого — в грубый, бесформенный балахон, придающий ему жалкий и дряхлый вид. Балахон здорово запылился, как будто чародей проделал в нем длинный путь пешком по Торговой дороге.

Моргон, одолевая боль и ярость, наконец смог произнести первые слова:

— Или ты не слышал, как играет твой арфист, так что пришлось гадать, как далеко я шел по этой дороге?

— Ты оставил по всему Обитаемому Миру след, с которого бы и слепец не сбился. Я подозревал, что ты отправишься на Хед, и даже выследил тебя там, но…

Он воздел руку, предупреждая Моргона, чтобы тот не вздумал двинуться с места.

— Ты привел на Хед призраков Ана. Как тебе это удалось?

— А ты как думаешь? Ты же научил меня основам землезакона.

— Не настолько.

Моргон внезапно почувствовал, что в его разуме ищут знание. Прикосновение это ослепило его, вернуло к воспоминаниям об ужасе беспомощности. Он опять был во власти врага, но теперь рядом с ним была Рэдерле, и слезы отчаяния и гнева переполнили его. Волшебник, исследовав мысленное звено, которое Моргон установил между собою и мертвецами Ануйна, негромко хмыкнул и отпустил его. Моргон заметил на обугленных листьях тень арфиста и уставился на нее. Тут же его затянуло в воронку безмолвия, даже изумление его превратилось в немоту. Слова Гистеслухлома зазвучали в его сознании, и он поднял глаза.

— Что ты имеешь в виду? Всему, что я знаю, я научился у тебя.

Волшебник испытующе посмотрел на Моргона, как если бы тот был загадкой, написанной на каком-нибудь запыленном пергаменте, и не ответил. Вместо этого он неожиданно обратился к Рэдерле:

— Ты умеешь оборачиваться?

Она подобралась на шаг поближе к Моргону и покачала головой:

— Нет.

— Половина королей в истории Ана в тот или иной миг принимали образ вороны, а я узнал у Дета, что ты унаследовала могущество Меняющего Обличья. Ты быстро научишься.

Кровь бросилась ей в лицо, но она даже не посмотрела в сторону арфиста.

— Я не стану оборачиваться, — тихо сказала Рэдерле и добавила, столь мало изменив тон, что это поразило и Моргона, и волшебника: — Я проклинаю тебя моим именем и во имя Мадир, чтобы глаза твои стали маленькими и злобными и не смотрели бы выше людского колена и ниже, чем грязь под…

Волшебник накрыл ее рот ладонью, и девушка замолчала. Он моргнул, словно что-то на миг расплылось перед его глазами, и рука его соскользнула на горло Рэдерле. Что-то начало натягиваться в Моргоне, угрожая оборваться, точно слишком высоко настроенная струна арфы, но волшебник только сказал брезгливо:

— Избавь меня от остальных девяноста восьми проклятий.

Он убрал руку, и Рэдерле, закашлявшись, начала дрожать.

— Я не собираюсь оборачиваться, — снова сказала Рэдерле. — Я скорее умру. Клянусь в этом моим…

Чародей снова не дал ей договорить. Он рассматривал ее с кротким любопытством, затем бросил Дету через плечо:

— Возьми ее с собой и Задворками Мира доставь на гору Эрленстар. У меня на это нет времени. Я свяжу ее разум: она не будет пытаться бежать. Звездоносец отправится со мной в Лунголд, а оттуда — на Эрленстар. — Похоже, он что-то почуял в неподвижной черной тени, пересекавшей папоротники. — Я найду людей, чтобы следовали за тобой и охраняли ее.

— Нет.

Волшебник развернулся, не упуская из виду Моргона, так что тот не мог незаметно для него пошевелиться. Сдвинув брови, Гистеслухлом смотрел в глаза Дету до тех пор, пока арфист не заговорил снова:

— Я у нее в долгу. В Ануйне она позволила мне свободно уйти, прежде чем появился Моргон. Она защитила меня, сама о том не ведая, с помощью небольшого воинства, состоящего из призраков. Я больше не служу тебе, а ты мне должен за шесть сотен лет. Отпусти ее.

— Она нужна мне.

— Можешь взять любого из лунголдских чародеев, и Моргон будет бессилен.

— Чародеи Лунголда непредсказуемы и слишком могущественны. Они также слишком склонны идти на смерть из непонятных мне побуждений. Сут это подтвердил. Да, я тебе должен, хотя бы за одну твою сбивчивую игру на арфе, которая поставила Звездоносца на колени у твоих ног. Но проси у меня чего-нибудь другого.

— Я не желаю ничего другого. Разве что арфу со струнами-ветрами, на которой мог бы играть и безрукий арфист.

Гистеслухлом хранил молчание. Моргон, в памяти которого эхом отозвались мотивы какой-то старой загадки, медленно поднял голову и взглянул на арфиста. Голос Дета звучал, как всегда, бесстрастно, но никогда прежде Моргон не видел в его взгляде такой твердости. Гистеслухлом, казалось, прислушивался с минуту к чему-то невнятному: к некоему голосу, который трудно было разобрать в шуме утреннего ветерка. Наконец он произнес почти с любопытством:

— Ага. Далее твое терпение имеет пределы. Я могу исцелить твои руки.

— Не нужно.

— Дет, ты ведешь себя неразумно. Ты не хуже моего знаешь, каковы ставки в этой игре. Моргон, наделенный неслыханной мощью, спотыкается на дороге, словно слепец. Мне нужно, чтобы он был в Эрленстаре, и я не желаю биться с ним, чтобы доставить его туда.

— Я не собираюсь обратно к горе Эрленстар, — невольно вырвалось у Моргона.

Чародей не обратил на его слова никакого внимания. Его сосредоточенные глаза немного сузились, впившись в Дета.

— Я стар, — мягко произнес Дет. — Я искалечен и утомлен. Ты оставил мне в Хеле лишь чуточку больше, чем жизнь. А знаешь, что я после этого сделал? Отвел своего коня в Кэйтнард и нашел торговца, который не сплюнул, когда я заговорил с ним. И я уступил ему коня за последнюю арфу, которой мне когда-либо придется владеть. И пытался играть на ней.

— Я сказал, что…

— Нет королевского двора, открытого для меня во всем Обитаемом Мире, где я мог бы играть, даже если ты исцелишь мои руки.

— Ты должен был все взвесить шесть столетий назад, — сказал маг и повысил голос: — Ты мог бы явиться со своей арфой ко двору поскромнее моего, к какому-нибудь невинному и бессильному правителишке, невинность которого не пережила бы последнего боя. Ты это прекрасно знаешь. Ты слишком мудр для взаимных обвинений, и в тебе никогда не было утраченной чистоты, чтобы сожалеть о ней. Можешь остаться здесь и околеть от голода или отвести Рэдерле Анскую в Эрленстар и помочь мне завершить игру. Затем можешь принять у меня любую, на свой выбор, награду за труды. Из всего, что есть в Обитаемом Мире. — Он немного выждал, затем жестоко добавил: — Или Звездоносцу ты тоже успел задолжать?

— Я ничем не обязан Звездоносцу.

— Это не то, о чем я тебя спросил.

— Ты и раньше задавал мне этот вопрос. В Хеле. Тебе нужен другой ответ? — Он остановился, как если бы внезапный гнев в его голосе был неожиданностью для него самого, затем продолжил, уже спокойнее: — Звездоносец — это ключевая фигура в игре. Я знал не больше тебя, что им окажется юный князь Хеда, к которому я привязался за время наших совместных странствий. Только это и есть между нами, и вряд ли это так уж и важно. Я дважды предавал его. Но тебе придется поискать кого-то другого, кто предаст Рэдерле Анскую. Перед ней я в долгу. Опять же, все это сущие пустяки — она не угроза для тебя, и любой землеправитель Обитаемого Мира сошел бы вместо нее…

— И Моргол?

Дет не шевелился и почти не дышал, как если бы он был скалой, которую обточили ветер и буря. Моргон, следя за ними, смахнул что-то с лица тыльной стороной ладони; и тут же с удивлением обнаружил, что плачет. Дет очень тихо, но решительно произнес:

— Нет.

— Ага. — Волшебник смерил его взглядом с ног до головы. — Здесь какая-то отнюдь не пустячная подоплека. Ну ты меня и огорошил. Если я не могу снова нанять тебя на службу, может быть, я могу тебя убедить. Моргол Херунская с двумя сотнями стражи стоит лагерем близ Лунголда. Стража там, как я полагаю, находится для того, чтобы защитить город. Моргол, движимая каким-то непонятным побуждением, ждет тебя. Предлагаю тебе выбор. Если ты предпочитаешь оставить Рэдерле здесь, я заберу Моргол на гору Эрленстар после того, как покорю, с помощью Моргона, последних из лунголдских волшебников. Выбирай.

Он ждал. Арфист снова застыл на месте. Искривленные кисти его рук казались ломкими. Голос чародея хлестнул его, и арфист отпрянул в сторону.

— Выбирай!!!

— Дет, я пойду, — тихо сказала Рэдерле. — Я последую за Моргоном повсюду — или буду проклята навеки.

Арфист молчал. Он наконец двинулся к ним, очень медленно, не сводя глаз с лица чародея. Остановился в шаге от него и набрал в грудь воздуха, словно для того, чтобы заговорить, и неожиданно быстро ударил Основателя по лицу своей искалеченной рукой.

Гистеслухлом отступил на шаг, вцепившись в плечо Моргона, но мог бы и не двигаться. Арфист рухнул на колени и скорчился над своей сломанной рукой. Он поднял лицо, белое, искаженное страданием, и смотрел на Гистеслухлома, ни о чем не прося. С минуту маг молча взирал на него сверху, и Моргон заметил в его глазах то, что могло быть разрозненными воспоминаниями многих веков. Затем взметнулась рука чародея, и огненный хлыст ударил арфиста по глазам, опрокинув его в папоротники. Дет распростерся на спине без движения, устремив к солнцу невидящие глаза.

Волшебник удерживал Моргона и рукой, и взглядом. Мало-помалу Моргон понял, что содрогается от сухих, бесслезных рыданий, что мышцы его напряжены, словно в преддверии драки. Волшебник на миг коснулся своих глаз, как если бы огненный поток, который он исторг из глубин разума, стоил ему головной боли.

— Во имя Хела, — поразился он. — Почему ты так сокрушаешься о нем? Взгляни на меня. Взгляни!

— Не знаю! — заорал в ответ Моргон.

И увидел, как новые огненные языки полоснули по телу арфиста. Огонь задел темную арфу, и она тут же запылала. Воздух застонал от лопающихся струн. Рэдерле внезапно рассыпалась огненными брызгами, чародей силой мысли стал упорно навязывать ей прежний облик. Она все еще была наполовину огнем, а Моргон боролся с побуждением обрушиться на волшебника, которое могло бы оказаться роковым для Рэдерле, — и тут его проняло холодом. Он резко обернулся и увидел, что из-за деревьев за ними с любопытством наблюдает дюжина всадников. Кони у них были цвета ночи, а одеяния, мокрые насквозь, — изменчивого цвета морских волн.

— Этот мир, — провозгласил один из них среди внезапно повисшей тишины, — небезопасное место для арфистов. — И всадник склонил голову перед Моргоном. — Звездоносец. — Его бледное, лишенное выражения лицо, казалось, немного колеблется от легкого ветерка. От всадника исходил солоновато-йодистый запах. — Дитя Илона. — Светящиеся глаза всадника устремились на Гистеслухлома. — Высший.

Моргон стоял, открыв рот от удивления. Разум его, только что проигрывавший все возможные действия, внезапно опустел. У всадников не было оружия, черные их скакуны словно окаменели, но он чувствовал, что любое движение, изменение освещения, неожиданный птичий крик могли вызвать безжалостное нападение. Они казались обездвиженными, точно морская поверхность в штиль. Из-за любопытства или неуверенности, как им поступить, — Моргон не мог угадать. Он почувствовал, как хватка волшебника, не выпускавшего его плечо, стала жестче, и вновь поразился: зачем же он нужен чародею живым?

Меняющий Обличья заговорил вновь, с легкой насмешкой в голосе:

— Вот уже тысячи лет, как мы ждем встречи с Высшим.

Моргон услышал, как ноздри волшебника втянули воздух.

— Вот, значит, как. Вы — отродье морей Имриса и Ана…

— Нет, мы — не от моря. Мы настроились на звуки его арфы. Ты дурно обошелся со своим арфистом.

— Это мое дело.

— Он хорошо служил тебе. Мы столетиями следили, как он выполняет твои повеления, носит твою маску, ждет… Как ждали и мы задолго до того, как твоя нога ступила на землю Высшего, Гистеслухлом. Где Высший?

Лошадь под всадником бесшумно, словно тень, скользнула вперед и замерла в трех шагах от Моргона. Моргон совладал с желанием попятиться.

Голос Основателя, утомленный и нетерпеливый, заставил его вздрогнуть:

— У меня нет настроения играть в загадки. Или биться. Вы берете для себя обличья у мертвецов и морских водорослей. Вы дышите, вы играете на арфе, вы умираете. Это все, что я знаю и что хотел бы знать о вас. Убери своего скакуна или будешь разъезжать на горе сухой морской травы.

Меняющий Обличья оказался на шаг дальше, не двинув ни одним мускулом. Глаза его улавливали свет, который отражался в них, словно в воде. На миг показалось, что они улыбаются.

— Мастер Ом, — сказал он. — Ведома ли тебе загадка о человеке, который отворил дверь в полуночный час и обнаружил, что не черное небо заполняет дверной проем, но черный-черный глаз некоего создания, заполнившего собой весь мир? Взгляни на нас повнимательней. Затем иди себе. Тихо. И оставь Звездоносца и нашу родственницу.

— Это вы на меня взгляните, — прорычал Основатель.

Моргон, все еще оставаясь в его тисках, ощутил бешеный толчок: могучая сила вырвалась и ударила по Меняющим Обличья, сплющив по дороге дуб, с которого едва успели вспорхнуть перепуганные птицы. Ослепительная молния беззвучно ударила, метя каждому из дюжины прямо в мозг, — Моргон наблюдай за этим словно издалека, поскольку волшебник запер его разум.

Когда деревья раскололись и обломки их осыпались на землю, Меняющие Обличья медленно выплыли из стайки птиц, кружащей в воздухе. Число волшебников удвоилось, ибо половина их ранее изображала неподвижных коней. Они неторопливо вернули себе прежний облик, в то время как Гистеслухлом смотрел на них, ошеломленный, как почувствовал Моргон, мерой их возможностей. Хватка его ослабла. Прошелестели без видимой причины листья на ближайшем кусте, и Меняющие Обличья ринулись вперед.

Волна блестящих черных шкур и похожих на раковины копыт накатывала беззвучно и так быстро, что Моргон едва успел скрыться. Он стал невидим с помощью наваждения, которое, как он подозревал, заметила только Рэдерле, — она вздрогнула, когда Моргон схватил ее за руку. Что-то задело его — копыто или рукоять призрачного меча, и один длинный миг он колебался между видимостью и невидимостью. Он ощутил, что мышцы его напряглись для смертельного удара, но ничто не коснулось его — ничто, кроме ветра. Он устремился мыслью вперед, на Торговую дорогу. Какой-то проезжий сидел на козлах возка, груженного тканями, посвистывая, чтобы разогнать скуку. Моргон вызвал такую же картину в мозгу у Рэдерле и, покрепче ухватив ее, потянул туда.

Миг спустя оба лежали в глубине большого крытого возка, и кровь их стекала на рулон полотна с искусной вышивкой.

Она рыдала, Моргон обнимал и пытался успокоить ее, одновременно прислушиваясь. Рэдерле не могла остановиться. Сквозь всхлипывания он слышал скрип колес в пыли и посвистывание возницы, приглушенное рулонами тканей, громоздившихся за его спиной, и холщовой обшивкой возка. На дороге было тихо; никакого подозрительного шума сзади Моргон не улавливал. Голова у него раскалывалась, и он прилег на один из рулонов. Глаза его закрылись, и вновь на него, беззвучно громыхая, наползла темнота. Колесо повозки ухнуло во впадину, возок тряхнуло, Рэдерле высвободилась из объятий Моргона и, откинув волосы со лба, села.

— Моргон, он явился за мной ночью, а я была босая — я даже убежать не смогла. Я думала, что это ты. Я даже не успела надеть башмаки. Что, во имя Хела, делал этот арфист? Я не понимаю его. Я не…

Рэдерле внезапно осеклась, как будто обнаружила, что рядом с ней не Моргон, а Меняющий Обличья. Одной рукой она закрыла себе рот, а другой коснулась его щеки.

— Моргон…

Он приложил ладонь ко лбу, посмотрел на кровь, запятнавшую пальцы. Половина его лица пылала — от виска до подбородка. Ныло плечо. Рубаха на нем расползлась, едва он коснулся ее. Широкая свежая рана, словно лошадь проехалась копытом, протянулась от шеи к плечу и до середины груди.

Он медленно выпрямился, глядя на кровавые пятна, которые оставил на днище возка и на тонком полотне. Внезапно он задрожал всем телом и, уткнувшись лицом в колени, принялся крыть себя, живо и последовательно, пока не услышал, что Рэдерле тоже поднимается. Он поймал ее за руку и потянул назад.

— Не надо.

— Отпустишь ты меня или нет? Я собираюсь сказать торговцу, чтобы он остановился. Не отпустишь — закричу.

— Нет, Рэдерле, послушай. Ну послушай же! Мы лишь в нескольких верстах к западу от места, где попались. Меняющие Обличья будут нас искать. Гистеслухлом тоже, если, конечно, он не убит. Нам нужно отъехать от них подальше.

— Я осталась даже без башмаков, а если ты велишь мне учиться принимать чужой облик, я прокляну тебя. — Затем она снова коснулась его щеки, сглатывая слезы. — Моргон, ты можешь перестать заливаться слезами?

— А разве я не перестал?

— Нет. Ты похож на хедское привидение. Пожалуйста, позволь торговцу тебе помочь.

— Нет.

Тут возок рывком остановился, и Моргон застонал, нетвердо встал на ноги и притянул Рэдерле к себе. Меж складок холщовых занавесей показалось ошарашенное лицо торговца.

— Эй, что вы там делаете, во имя короля-волка?!

Он раздвинул занавеси, чтобы стало посветлее.

— Взгляните, во что вы превратили вышитое полотно! Вы хоть понимаете, сколько оно стоит? А этот белый бархат… — Моргон услышал, как Рэдерле делает вдох, чтобы ответить. Он схватил ее за руку и послал свой разум вперед, словно якорь на конце каната, чтобы тот пролетел над водой до ближайшей отмели, где вошел бы лапой в грунт. Он отыскал спокойный, залитый солнцем участок дороги впереди, где лишь какой-то бродячий музыкант напевал что-то себе под нос, трясясь в седле на пути к Лунголду. Удерживая разум Рэдерле и не давая ей произнести ни слова, Моргон шагнул туда, где звучало пение.

Они очутились на дороге, а поющий в задумчивости ехал себе дальше, удаляясь от них. Яркий свет вызвал у Моргона головокружение. Рэдерле боролась против его мысленной хватки с поразительным упорством. Он чувствовал, что она сердита и что за этим стоит ее страх. Она могла бы вырваться — он понял это, когда окинул мысленным взором ее невероятные возможности, но она была слишком испугана, чтобы управлять своими мыслями. Его же мысли, бесформенные, всему открытые, опять воспарили над дорогой, касаясь сознания коней, ястреба, ворон, подкрепляющихся на покинутой ими стоянке. Деревенский юнец, оставивший двор, который унаследовал, и ехавший ночью на старой кляче в Лунголд искать счастья, стал отмелью, в которую на этот раз попал мысленный якорь Моргона. Шаг вперед.

Когда они стояли в пыли, поднятой клячей, Моргон слышал свое резкое, судорожное дыхание. Что-то мучительно полоснуло по его мозгу, и он едва не ответил ударом, но вовремя понял, что это — мысленный вопль Рэдерле. Он успокоил оба разума и вновь принялся осматривать дорогу.

Кузнец, который двигался от деревни к деревне, подковывая лошадей и чиня котлы, дремал в своей тележке, мечтая о пиве. Моргон, проникнув в его сон, проследовал за ним через жаркое утро. Рэдерле была необычно тихой. Он просто отчаянно хотел поговорить с ней, но не смел отвлекаться. Снова он отправил свой ум на поиски и наконец услышал смех торговцев. Он позволил своему разуму наполниться их смехом, но вскоре смех этот уже слышался за ближайшими деревьями. Тут сознание Рэдерле куда-то уплыло от него. В испуге Моргон принялся искать его здесь и там, но натыкался лишь на неясные мысли деревьев и диких зверей. Он не мог отыскать ее разумом. Сбившись, он вдруг увидел, что она стоит перед ним.

Рэдерле часто дышала, вся напрягшись для крика, удара или плача. Лицо его настолько одеревенело, что слова давались с большим трудом.

— Еще разок… Пожалуйста… К реке…

Миг спустя она кивнула. Он коснулся руки девушки, а затем — разума и стал искать под припекающим солнцем прохладные души — рыб, речных животных, водоплавающих птиц. Перед ним возникла река. Они стояли на крутом бережке в мягкой траве полянки, окруженной высокими папоротниками.

Он отпустил Рэдерле, упал на колени и приник к воде. Журчание ее успокоило его, и мысли потекли ровно и мерно. Он поднял глаза на Рэдерле и попытался заговорить, но не смог и упал лицом в траву, мгновенно погрузившись в сон.

Проснувшись посреди ночи, он увидел, что Рэдерле сидит рядом с ним, освещенная мягким светом костра. Они довольно долго молча смотрели друг на друга, словно вглядываясь в череду воспоминаний. Затем Рэдерле коснулась его лица. Он никогда не видел у нее такого выражения лица и глаз, как в эту минуту.

Странная печаль охватила его, и он прошептал:

— Не сердись на меня, я просто безумно испугался…

— Ничего. — Она проверила повязку на его груди; Моргон узнал полосы от ее сорочки. — Я нашла травы, которые свинарка… То есть Нун… Она научила меня, как лечить травами раненых свиней. Надеюсь, они помогут и тебе.

Он поймал ее руки и сжал их в своих ладонях.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь еще.

— Не знаю, что сказать. Никто никогда прежде не управлял моим разумом. Я так рассердилась на тебя, что хотела только одного — вырваться и вернуться в Ануйн. И тогда… Тогда я освободилась. И осталась с тобой, потому что ты понимаешь… понимаешь природу моей мощи. Меняющие Обличья — тоже. И они зовут меня родственницей. Но тебе я доверяю.

Рэдерле замолчала. Он ждал и видел ее какой-то странной, непривычной, ему казалось, что его лихорадит. Спутанные волосы девушки походили на засохшие бурые водоросли, кожа была бледной, словно раковина, глаза менялись, как меняется цвет моря под лучами солнца. Внезапно лицо ее исказилось гримасой, и она отпрянула от Моргона.

— Не смей на меня так смотреть!

— Прости, — сказал он. — Ты такая красивая. Ты понимаешь, какого рода сила требуется, чтобы вырваться от меня?

— Да. Мощь Меняющих Обличья. Та, что у меня есть.

Он молчал, не сводя с нее глаз. Легкая холодная дрожь пробежала по его телу.

— У них как раз достаточно силы, — внезапно сказал он, едва ли замечая боль в плече. — Почему они ее не применяют? Никогда не применяют. Они бы запросто убили меня — уже давным-давно. В Херуне Корриг мог бы убить меня, пока я спал, а он только лишь на арфе тренькал. Он нарывался, провоцировал меня, словно хотел, чтобы я убил его. В Исиге… Трое Меняющих Обличья не могли убить одного князя-деревенщину с Хеда, который отродясь не пускал в дело меч. Во имя Хела, кто они? Чего они от меня хотят? А Гистеслухлом? Ему что нужно?

— Ты думаешь, они его убили?

— Не знаю. Наверное, ему хватило здравого смысла, чтобы бежать. Удивительно, как это он не очутился в возке вместе с нами.

— Они станут искать тебя в Лунголде.

— Знаю. — Он скользнул ладонями по лицу. — Знаю. Возможно, с помощью волшебников я смогу не пустить их в город. Мне нужно побыстрее попасть туда. Мне нужно…

— Понятно. — Рэдерле сделала глубокий вдох и устало выдохнула. — Моргон, научи меня оборачиваться вороной. Это хотя бы в обычае королей Ана. И двигаться я буду быстрее — уж, во всяком случае, быстрее, чем босой и пешком.

Он поднял голову. Миг спустя он лег на прежнее место и потянул ее за собой, ища, как высказать сразу все, что крутилось у него в голове.

— Я научусь играть на арфе, — сказал он наконец и почувствовал, что Рэдерле улыбается, прижавшись головой к его груди.

Затем все его мысли смерзлись в одно воспоминание о прерывающемся рокоте арфы где-то в ночной темноте. Он не понял, что опять плачет, пока не поднес к лицу руку и не коснулся глаз. Рэдерле молчала, нежно приникнув к нему.

— Я сидел ночью около Дета не потому, что надеялся его понять, — сказал он после долгого перерыва, когда костер уже начал угасать. — Я сидел там потому, что он приманил меня, я был ему нужен. И он удерживал меня там не музыкой и не словами, но чем-то достаточно сильным, чтобы связать меня, несмотря на весь мой гнев. Я пришел к нему, потому что он позвал. Ты это понимаешь?

— Моргон, ты любил его, — тихо ответила она. — Это тебя и удерживало.

Он погрузился в думы, вспоминая неподвижное лицо в тени позади пламени, вслушиваясь в молчание арфиста, пока почти не начал слышать звук, с которым, точно паутина, плетутся в темноте загадки в великой тайной игре, которая самую его смерть обратила в загадку. Наконец какая-то трава, которую Рэдерле приложила к щеке Моргона, пронизала все его тело душистым запахом, и он уснул.

Моргон стал учить Рэдерле оборачиваться вороной на рассвете, как только они проснулись. Он проник в ее разум, нашел в его глубине образы ворон, сказания о них, воспоминания, о которых она и не догадывалась: непроницаемые, по-вороньему черные глаза ее отца, вороны в дубовом лесу над свиным стадом Райта, вороны, летящие через всю историю Ана, — пожиратели падали, вестники, стражи гробниц, вороны с голосами, полными насмешки, недобрых предостережений, полными поэзии.

— Откуда все это? — пробормотала она в изумлении.

— Это часть анского землезакона. Мощь и сердце Ана. Не более того.

Он подозвал сонную ворону с одного из деревьев, растущих вокруг полянки. Птица села ему на руку.

— Ты можешь войти в мой разум? Взглянуть через мои глаза в мои мысли?

— Не знаю.

— Попробуй. Тебе это не будет трудно.

Он раскрыл свой разум сознанию вороны, впитал в себя все его содержимое и увидел свое расплывшееся безымянное лицо глазами птицы. Он слышал звуки, точные, отдельные, словно пение флейты, — звуки, говорящие о движении под сухими листьями, под корнями дубов. Он начал понимать вороний язык. Затем ум Моргона наполнился ощущениями Рэдерле — словно она была внутри него, нежно прикасаясь и озаряя его, как солнечный свет. От изумления и радости у него перехватило горло. С минуту три души черпали мудрость друг у друга, бесстрашно, словно первопроходцы. Затем ворона каркнула; ее черные крылья распростерлись и застили Моргону свет рождающегося утра. Разум его остался в одиночестве и все еще тянулся к тому, что его покинуло. Захлопав крыльями, ворона села ему на плечо. Он заглянул в ее глаза, улыбнулся, и птица неуклюже взмыла в воздух к самой высокой ветке ближайшего дерева, но промахнулась и попала на ветку только со второй попытки. Потом ворона превратилась в Рэдерле, боязливо цепляющуюся за ствол. Она посмотрела вниз на Моргона, еле дыша.

— Прекрати смеяться, Моргон. Вот я и взлетела. А теперь, во имя Хела, скажи, как мне вернуться обратно? Как мне спуститься?..

— Лети.

— Я разучилась!

Он взлетел и сел с ней рядом, хотя одно крыло его плохо слушалось: еще не зажила рана. Обернулся человеком, и ветка угрожающе затрещала под его тяжестью. Рэдерле смотрела на него, раскрыв от удивления рот.

— Мы свалимся в реку, Моргон, ветка ломается… — И вновь, визгливо каркнув, затрепетала черными крыльями. Моргон догнал ее, и они метнулись сквозь свет зари черными линиями, воспарили высоко над лесом и увидели сотни верст бесконечной чащи и прорубленную в ней Торговую дорогу, пересекающую Обитаемый Мир. Они взмывали ввысь, пока возки торговцев не стали крохотными, словно неловкие насекомые, ползущие по ленте пыли. Вороны медленно снизились двумя спиралями, взмахивая крыльями в одинаковом неспешном ритме, описывая все меньшие и меньшие витки в лучах солнца, пока не вычертили последний черный круг над рекой. Они приземлились на самом берегу среди папоротников и обернулись людьми. Не говоря ни слова, поглядели друг на друга.

— Твои глаза полны крыльев, — прошептала Рэдерле.

— Твои глаза полны солнца…

6

В последующие две недели они летели. Безмолвный золотой дубовый лес растаял на краю Задворок Мира. Дорога сворачивала и забирала к северу через густые темные сосновые леса, покой которых, казалось, не нарушался столетиями. Она огибала скалистые возвышенности, которые полуденное солнце окрасило медью, бежала по мостам над ущельями, по дну которых струились от Лунголда серебряные прожилки воды. У крутых каменных стен расплескивались озера. Скопления деревьев до бесконечности расплывались в вороньих глазах и пропадали лишь у самых голубых туманных гор, высящихся на дальних западных окраинах Задворок Мира.

Днем солнце заливало небо безупречной металлической синевой, а ночь рассыпала звезды от края до края неба, до самой кромки мира. Голоса земли, камня и неукротимого ветра здесь были настолько громкими, что их не было слышно. А внизу лежала тишина, неумолимая, как гранит.

Моргон чувствовал ее во время полета — она проникала в самые его кости и непривычно, холодно прикасалась к сердцу. Сперва ему хотелось укрыться от нее, войдя в душу Рэдерле, подхватив ее неясную и нечеткую речь. Но в какой-то момент тишина приноровилась к ритму его полета и мало-помалу стала песней. Наконец, когда он уже едва помнил прежний язык и воспринимал Рэдерле лишь как темную, обточенную ветрами форму, он увидел, как бесконечные деревья далеко впереди расступаются. Их взорам предстал раскинувшийся по берегам первого из Лунголдских озер великий город, блистающий медью, бронзой и золотом в последних лучах солнца.

Вороны, порядочно уставшие, приближаясь к концу своего пути, забили крыльями. Лес не доходил до города на несколько верст — жителям Лунголда требовались поля для того, чтобы разбивать там пастбища и огороды. Прохладный аромат сосен сменился запахом обработанной земли и посевов, который раздразнил воронье нутро Моргона. Торговая дорога, вся в полосах теней, пробежав последний разбитый участок, влилась в город, ворота которого из темного полированного дерева не производили впечатления прочных, во всяком случае издали. Стены же города — огромные, толстые, с опорами также из камня и дерева, вздымались высоко над крышами домов, выплеснувшихся за прежнюю городскую черту. Новые улицы там и сям прорезали древние стены, в которых возникали новые ворота — поменьше главных; дома и лавочки лепились к городской стене и даже стояли на ней, ибо строители их позабыли ужас, побудивший возвести эти стены семь столетий назад.

Долетев до главных ворот, обе птицы сели на стену. По всему было видно, что ворота из толстых дубовых досок, окованных бронзой и державшихся на бронзовых же петлях, не запирались уже не одну сотню лет — в тени их на бронзовых выступах сидели пташки, а за стеной, во всех направлениях, разбегались лабиринтом булыжные улочки, вдоль которых стояли зазывно раскрашенные трактиры, общественные здания, купеческие лавки, мастерские ремесленников, дома, за окнами которых угадывались стенные ковры и цветы. Моргон благодаря своей вороньей зоркости видел все крыши и трубы до самой северной окраины города. Заходящее солнце в полную силу ударило по озеру, залив его огнем, так что казалось, будто сотни рыбачьих лодчонок, пришвартовавшихся у причалов, обуглились в озерном пламени.

Моргон спикировал наземь в уголочке между открытой створкой и стеной и там вновь принял человеческий облик. Рэдерле последовала его примеру. Теперь они стояли, разглядывая друг друга: лица их исхудали и приобрели отпечаток первозданности и безмолвия Задворок Мира. Моргон, вспомнив, что у него есть руки, обвил ими плечи Рэдерле и осторожно поцеловал свою спутницу. Лицо девушки начало приобретать прежнее, привычное и любимее им выражение.

— Во имя Хела, что с нами было? — прошептала она. — Моргон, я чувствую себя так, словно проспала сотню лет.

— Прошло всего лишь две недели. Мы в Лунголде.

— Домой бы… — В глазах ее появилось недоумение. — А что мы ели в пути?

— Не думай об этом.

Моргон прислушался. Движение через ворота почти прекратилось, он услышал лишь стук копыт лошади одного неторопливого всадника, вступившего в город, опередив сумерки. Моргон взял девушку за руку.

— Пошли.

— Куда?

— А разве ты не чуешь? Вон оттуда буквально смердит мощью…

Запах повлек их за собой по извилистым улочкам. В городе было тихо, ибо настал час ужина; густые ароматы, струившиеся из каждого встречного трактира, вызывали у путников тихое урчание в желудках, но у них не было денег, к тому же они мало чем отличались от нищих. Источник пришедшей в упадок, неверно примененной когда-то мощи тянул Моргона в сердца города по широким теперь уже улицам с великолепными лавками и домами преуспевающих купцов. В центре города улицы забирали немного вверх. Там, где заканчивался подъем, роскошные здания отступали и сами улицы внезапно кончились. Среди огромной, изуродованной немыслимой силой площади высились руины древней школы, средоточия чародейского искусства и могущества, пустые, с черными провалами стены отсвечивали в закатных лучах.

Моргон остановился, почувствовав непонятную жажду, какую вызывает вид чего-либо, чем жаждущий никогда не обладал и чего не знал, ко мог пожелать получить.

— Неудивительно, что волшебники сюда пришли, — произнес он с благоговением.

Он знал толк в красоте — огромные, полуразрушенные помещения, просматриваемые снаружи, свидетельствовали о богатствах Обитаемого Мира. Полувыломанные рамы с осколками стекол, сияющих подобно самоцветам, были обиты золотом. В почерневших от огня внутренних покоях угадывались обугленные останки светлого ясеня и черного дерева, дуба и кедра. Там и сям на исцарапанной, упавшей балке блестели переплетения меди и бронзы. Высокие арочные окна, точно призмы, преломлявшие свет, напоминали, как обманчивый мир убаюкивал беспокойные пылкие умы, которые привлекала к себе школа. Семь веков спустя Моргон чувствовал, сколь велико было наваждение, сколь много оно обещало. Собрать самые могущественные дарования Обитаемого Мира, с тем чтобы они делились познаниями, чтобы исследовали и обуздывали свою мощь. Неясная тоска вновь ранила его сердце, и он не мог дать ей имени. Он стоял, не отрывая глаз от развалин школы до тех пор, пока Рэдерле не прикоснулась к нему.

— Что с тобой?

— Не знаю… Хотел бы… Да, хотел бы я здесь учиться. Единственное могущество, которое я постиг, — это Гистеслухломово.

— Волшебники помогут тебе, — сказала девушка, но Моргона продолжали мучить сомнения. Он посмотрел на Рэдерле.

— Можно тебя кое о чем попросить? Обернись снова вороной. Я посажу тебя на плечо, и ты будешь там сидеть все время, пока я буду находиться здесь. А то я не знаю, какие ловушки могут нас подстерегать в этом месте.

Она кивнула, воздержавшись от замечаний, и через миг обернулась черной птицей. Ворона уткнулась Моргону в шею, касаясь головой уха, и он шагнул на землю древней школы. Вокруг не было ни единого деревца; трава лишь случайными редкими пучками пробивалась через израненную, добела опаленную землю. Каменное крошево лежало там, куда рухнули стены, и в нем по-прежнему полыхало воспоминание о древней мощи. Сотни лет здесь никто ничего не касался — Моргон почувствовал это, когда подступил к самой школе. Жуткий запах запустения навис над былым богатством, словно предостерегая от неосторожных действий. Моргон шагал, раскрыв разум, прислушиваясь и принюхиваясь.

Залы пахли знакомым, недобрым именем. Во многих из них обнаруживались кости, переломанные упавшими сверху камнями, образовавшими погребальные пирамидки. Воспоминания о надежде, устремленности, отчаянии собрались близ них, словно привидения. Моргон вспотел, пораженный тенями — легкими и тонкими, как слой древней пыли, оставшимися здесь после сокрушительного безнадежного боя. Вступив в огромный круглый зал в самом центре школы, он почувствовал, что в стены его до сих пор бьют отголоски жуткого взрыва ненависти и муки. Он услышал хриплое гортанное брюзжание вороны; когти ее впились в его плечо. Моргон стал пробираться среди рассыпанных на полу обломков потолка к двери в глубине зала. За болтавшимися в медных петлях деревянными обломками располагалась громадная библиотека. Бесценные книги, разодранные и опаленные, валялись на полу. Огонь, пронесшийся некогда по рядам полок, почти ничего не оставил от древних сочинений по волшебству. Здесь все еще висел запах горелой кожи, словно ничто не колебало воздух в зале библиотеки последние семь веков.

Он переходил из одного помещения в другое. В одном обнаружились лужицы расплавленного застывшего золота и серебра, истолченные в пыль драгоценные камни, с которыми работали учащиеся. В другой — обломки костей маленьких, неизвестных Моргону зверьков. В третьей — постели, вернее, то, что от них осталось. Под одним из покрывал Моргон обнаружил кучку детских косточек… Тогда он повернулся и стал пробираться обратно — через пролом в стене, в вечерние сумерки. Но воздух вдруг наполнился немыми криками, а земля под ногами его мертвела с каждым шагом.

Он присел на груду камня, рухнувшего в углу зала. Ниже бесплодного гребня холма сбегала к искрошенным стенам россыпь городских крыш. Все дома здесь были деревянные. Моргон живо представил себе море огня, змеящегося берегом озера к лесам, сохнущим под жарким летним небом, — дождя не было уже несколько месяцев. Он уронил голову на руки и прошептал:

— И зачем меня сюда принесло?! Основатель уже однажды разрушил Лунголд; теперь он вместе со мной разрушит его снова. Волшебники явились обратно не для того, чтобы бросить вызов; они явились, чтобы умереть.

Ворона что-то прокаркала. Он снова встал, не сводя взгляда с грозных развалин, темной массой громоздящихся в прозрачном послезакатном воздухе. Мысленно окидывая взглядом руины, он уловил лишь воспоминания. Вслушавшись — только эхо имени, молчаливо проклинаемого все эти столетия. Плечи его поникли.

— Если они здесь, то хорошо спрятались… Я не знаю, как их найти.

Голос Рэдерле прорвался через вороний разум, что-то кратко заметив. Он повернул голову и встретился с темным, испытующим взглядом.

— Ладно-ладно. Я знаю, что могу их найти. Я могу проникнуть взглядом за их наваждения и разрушить их чары. Но, Рэдерле… Они великие волшебники. Они обрели свою мощь благодаря любознательности, трудолюбию, целеустремленности… Возможно, даже благодаря умению радоваться. А не получили ее, вопя не своим голосом в недрах горы Эрленстар. Они никогда не влезали в землезакон и не преследовали арфиста с одного конца Обитаемого Мира до другого, чтобы убить его. Может быть, я пригожусь им, чтобы сражаться за них здесь, но вот вопрос: доверяют ли они мне?

Ворона хранила молчание, и он погладил ее пальцами по груди.

— Знаю, — продолжил он. — Есть только один способ проверить это.

7

Он вернулся в развалины. На этот раз он полностью открылся всей муке разрушения и задержавшимся тут воспоминаниям об утраченном мире. Разум его, словно многогранный самоцвет, отразил все тени древней мощи — от треснувших камней, от нетронутой страницы из книги заклинаний, от самых разных орудий, которые он нашел близ мертвых, — колец, прихотливо вырезанных посохов, кристаллов, в которых застыл свет, скелетов неведомых крылатых зверьков. Он разобрал все уровни древней мощи, отыскал источник для каждого из них. Один раз, прослеживая происхождение тлеющего огонька и найдя лужицу расплавленного железа, он нечаянно разбудил его и понял, что само это железо было средоточием опасного знания. Взрыв подбросил ворону на шесть локтей в воздух и сбил несколько камней с потолка. Моргон машинально подчинился неведомой силе, удерживаясь от борьбы; ворона, возбужденно покаркивая, наблюдала, как он возвращается к своему облику из мощной глыбы, в которую вынужден был превратиться, повинуясь неведомым, уснувшим в разрушенном зале чарам.

Он взял птицу на руки, чтобы успокоить, дивясь одновременно хитросплетениям древнего волшебства. Чего ни касался его ум — дерева, стекла, пергамента, кости, — всюду таились частицы древнего могущества. Он продолжал исследования, терпеливо, дотошно, засветив обломок стропила, когда стало совсем темно. Наконец около полуночи, когда ворона задремала на его плече, разум его наткнулся на поверхность невидимой двери.

То было мощное наваждение; он и прежде замечал в подсознании эту дверь, но не видел сквозь нее и не испытывал побуждения ее отворить. Дверь была толстой, сделанной из дуба и железа, с запорами и засовами. Ему пришлось проложить себе путь через груды каменных осколков и обугленного дерева, чтобы открыть ее. Стены вокруг двери осыпались почти до земли; казалось, она разделяет лишь два опаленных участка между двумя разрушенными зданиями. Но сотворила ее с таинственной целью некая живая сила. Чтобы добраться до двери, Моргон вскарабкался по груде щебня, помедлил с минуту и приложил к ней ладонь. Неизвестный разум преградил ему дорогу — Моргон чувствовал под пальцами лишь мертвую древесину. Он попробовал еще и еще и наконец прорвался сквозь волшебную дверь, еще раз придя в смущение от всесилия своего дара. Он шел вперед, вдыхая запахи изъеденного червями дерева, заржавевших запоров и постигая мощь, которая утвердила их здесь.

Внезапно он шагнул вниз, во тьму. Ступени, скрытые мнимым образом опаленной земли, вели куда-то вглубь. Огонь его факела заколыхался и стал угасать — и тут Моргон понял, что за сила вступила сейчас в действие. Он сохранил свое пламя, ясное и ровное, подпитав его огнем из глубин своего разума.

Истертые каменные ступени, крутые и скользкие, вели вниз по узкому подземному ходу. Постепенно они делались все более плоскими, затем и вовсе пропали, и пустое, непроницаемое лицо тьмы поднялось позади тени Моргона, оттуда снова понесло гнилой древесиной и сырым камнем. Моргон дал своему факелу разгореться ярче; но тот был слишком слаб для здешних масштабов, для здешней сырости и мрака. Прохлада, подобная той, что бывает по ночам в горах, пронизала его. Ворона снова хрипло каркнула, и Моргон почувствовал, что она начала оборачиваться женщиной. Он покачал головой. Птица затихла.

В то время как Моргон пытался разжечь огонь поярче, ища, где находятся границы темной пещеры, что-то постороннее начало просачиваться в его мысли. Он учуял поблизости силу, не имеющую ничего общего с огромным подземельем, и озадаченно подумал, а не является ли наваждением и сама пещера.

Осторожно вдохнув, он задержал воздух в легких. Ему пришло в голову лишь одно предположение — парадокс волшебства. Либо принять его, либо повернуться и бежать.

Он уронил факел и дал ему угаснуть. Моргон не знал, сколько он простоял в полной темноте, безрезультатно пытаясь бороться с нею, но чем сильнее он тщился что-то увидеть, тем явственнее сознавал, насколько слеп. Наконец Моргон поднял руки и соединил их перед глазами. Снова его начала бить дрожь; тьма сгустилась над ним, как будто огромное могущественное, неизвестное ему создание. Но уйти он уже не мог. Моргон стоял — молча, упрямо, надеясь на чью-либо помощь.

— Ночь, — сказал рядом с ним неведомый голос, — это не время, когда ждут зари. Это такая же стихия, как ветер и огонь. Тьма — наше королевство; она подвластна своим законам, и многое живое обитает в ней. Ты пытаешься отделить от нее свой разум. Пустое. Прими законы тьмы.

— Не могу. — Моргон уронил руки, сжал кулаки и ждал, замерев на месте.

— Попробуй.

Кулаки его сжались еще сильнее, пот застилал глаза.

— Я могу биться с Основателем, но так и не научился у него побеждать тьму.

— Ты одолел мое наваждение, словно его и не было вовсе. — Голос был спокоен, но выразителен. — А я удерживал его из последних сил. Только двое других могли бы с ним справиться. И ты — сильнее каждого из них. Звездоносец, я Ифф. — Затем он произнес свое полное имя: последовательность резких слогов с неуловимой певучей интонацией. — Ты освободил меня из-под власти Основателя, и я стану служить тебе до конца своих дней. Ты видишь меня?

— Нет, — прошептал Моргон. — Покажись.

Внезапно его окружили звезды факельных огней, поддерживавших высокий светящийся свод. Ощущение безграничности пропало. Мягкое, бессловесное осознание чего-то не вполне подлинного, подобное навязчивому, но полузабытому воспоминанию, было очень сильным. Затем он увидел мертвую голову. За ней — другую. И вокруг них — тщательно разобранные кости. Помещение, в котором он находился, оказалось круглым, со множеством глубоких борозд на земляных стенах. Волосы Моргона поднялись дыбом. Он стоял в тайном склепе, вырытом под прославленной школой, и вторгся он туда в час, когда последние из волшебников Лунголда хоронили своих мертвых.

Он немедленно узнал Нун — высокую и худую, с длинными седыми волосами и проницательным, угловатым лицом. Она курила трубочку, украшенную самоцветами; глаза ее, изучавшие его с некоторым смешением удивления и беспокойства, были немногим темнее дыма. Позади нее в свете факелов стоял огромного роста сухощавый волшебник. Его широкое, изящно вылепленное лицо было покрыто шрамами, точно у древних королей. В седых волосах мелькало серебро и золото; глаза же были живые, и в них плясали синие огоньки. Он смотрел на Моргона из прошлого, как если бы три звезды вспыхнули на миг перед ним во тьме позабытых столетий. Рядом, у одной из глубоких расселин в стене, преклонил колени темноглазый волшебник с лицом хищной птицы. Он казался грозным, не способным даже улыбнуться, но вот Моргон повстречался с ним взглядом и увидел слабую улыбку, словно по поводу чего-то несообразного. Чуть поодаль от него стоял длинный и хрупкий чародей с голосом кэйтнардского Мастера. Лицо — изнуренное, аскетическое. Он шагнул вперед, и Моргон ощутил в его тощем теле неожиданную силу.

— Ифф? — спросил он не очень уверенно.

— Да. — Рука чародея очень мягко скользнула на плечо Моргона и сняла с него ворону. Моргон внезапно подумал о книгах с изображениями полевых цветов на изящных полях, которые привезла в Кэйтнард Моргол Херунская.

— Ты мудрец, который любит все живое.

Чародей оторвал взгляд от вороны, его спокойное лицо от внезапно нахлынувшего на него изумления обнаружило ранимость волшебника. Ворона таинственно смотрела на него, не шевеля ни единым перышком. Волшебник с лицом ястреба сунул в расселину череп, который до этого держал в руках, и пересек склеп.

— Не так уж давно мы отослали ворону, весьма похожую на эту, домой, в Ануйн.

Глаза его были одновременно страстными и терпеливыми.

— Рэдерле! — воскликнула Нун. Голос ее и напоминал, и не напоминал о временах, когда она пасла хедских свиней. — Что ты здесь делаешь?!

Ифф был ошеломлен не меньше, чем Нун. Он посадил ворону обратно на плечо Моргона и сказал ей:

— Прошу меня простить. — И добавил, обращаясь к Моргону: — Это твоя жена?

— Нет. Она отказалась вступить со мной в брак. И вернуться домой тоже отказалась. Но она способна о себе позаботиться.

— И ей не страшен Гистеслухлом?

На миг ястребиные глаза встретились с вороньими. Затем ворона суетливо переступила лапами и покрепче вцепилась когтями в плечо Моргона. Ему вдруг захотелось укрыть птицу под рубахой, у самого сердца. Тонкие брови волшебника забавно сдвинулись.

— Я не одну сотню лет прослужил королям Ана и Аума. После разрушения Лунголда я стал соколом, постоянно попадавшимся, стареющим и снова вырывающимся на волю, чтобы омолодиться. Я носил путы и колокольчики, я кружил с ветром, чтобы вернуться в руки анских королей. Столетиями. Никому из них, даже Мэтому Анскому, не было дано увидеть то, что я скрывал в своих глазах. Она напоминает мне кого-то из тех, соколиных дней…

Моргон ласково прикоснулся к вороне, не уверенный, что скрывается за ее молчанием.

— Она тебе скажет, — произнес он наконец, и выражение гордого древнего лица изменилось.

— Неужели она боится нас? Почему бы вдруг? Когда я был соколом, я брал мясо из рук ее отца.

— Ты Талиес, — догадался Моргон, и волшебник кивнул. — Историк. Я читал в Кэйтнарде то, что ты написал о Хеде.

— Что же. — В острых глазах промелькнула улыбка. — Я написал о нем много столетий назад. Вне сомнений, Хед с тех пор изменился, коли дал миру помимо пахарских лошадей и пива Звездоносца.

— Нет. Если ты взглянешь на него, ты его узнаешь. — Тут Моргон вспомнил призраков Ана, и голос его дрогнул. Он обернулся к чародею, похожему на имрисского воина. — А ты Алойл. Стихотворец. Ты слагал любовные послания к той самой… — Он снова запнулся, на этот раз — от смущения.

Нун улыбнулась.

— Да кто придает всему этому значение через тысячу, а то и более лет. Тебя хорошо натаскали в училище.

— Сочинения лунголдских волшебников — те, что избежали уничтожения здесь, — послужили основой для Искусства Загадки. — И он добавил, почуяв внезапный мысленный вопрос Алойла: — Часть твоих произведений в Кэйтнарде, остальное — в Королевской библиотеке в Кэруэддине. Большая часть твоих стихов — у Астрина Имриса.

— Мои стихи. — Алойл провел узловатой ладонью по волосам. — Как раз их-то и следовало здесь уничтожить. Они мало чего стоили. Ты явился в это место и принес воспоминания. Рассказы о мире, который нам больше не суждено увидеть. Мы пришли сюда, чтобы убить Гистеслухлома или умереть.

— Но не я, — мягко заметил Моргон. — Я пришел, чтобы задать Основателю кое-какие вопросы.

Внутренний взор чародея, казалось, с усилием оторвался от воспоминаний, чтобы снова обратиться к Моргону:

— Какие вопросы?!

— Он — Мастер Загадок, — примирительно вставила Нун. — Ему подобает спрашивать.

— Какое отношение имеет ко всему этому Искусство Загадки?

— Ну…

Зубы Нун снова сжали трубочку, она, не договорив, послала вверх цепь маленьких синих клубочков.

— А сил у тебя хватит? — деловито спросил Ифф.

— Для того чтобы убить его? Да. А завладеть его разумом и получить те сведения, которые мне нужны… Я должен. Я найду в себе силы и для этого. От него мертвого мне нет никакой пользы. Но я не могу одновременно сражаться с ним и с Меняющими Обличья. И плохо представляю себе, насколько они могущественны.

— Ты все усложняешь, — проворчала Нун. — Мы явились сюда с такой простой целью…

— Вы мне нужны живые.

— Хм. Так приятно быть нужным. Оглянись вокруг. — Свет факелов, казалось, следовал за ее рукой, куда бы она ни указывала. — Было всего двадцать девять волшебников и человек двести мужчин и женщин с немалыми способностями, которые учились здесь семь столетий назад. Из них мы сейчас хороним двести двадцать четыре… Двадцать три, не считая Сута. А как он умер, ты знаешь. Ты прошел через это место. Это — великое каменное надгробие чародейства. Есть еще немало могущества в древних костях. Поэтому мы и хороним их, чтобы века спустя мелкие ведьмы и колдуны Обитаемого Мира не пришли сюда добывать бедренные и пальцевые кости магов для своих затей. Мертвые Лунголда заслужили покой. Я знаю, что ты сломил власть Гистеслухлома и освободил нас. Но когда ты оставил его, преследуя арфиста, ты дал ему время собраться с силами. Так ли ты уверен, что сможешь воспрепятствовать второму разрушению?

— Нет. Я ни в чем не уверен. Даже в своем имени. Я иду от загадки к загадке. Гистеслухлом построил и разрушил Лунголд из-за этих звезд. — Он откинул волосы назад. — Они увели меня с Хеда к нему в руки. А я бы с удовольствием остался дома, варил бы себе пиво и знать не знал, что вы живы и что никакого Высшего на горе Эрленстар нет. Мне нужно узнать, что означают эти звезды, что это такое. Почему Гистеслухлом не боялся Высшего. Почему я нужен ему живой и сильный. Что он надеется от меня получить, загнав в ловушку. Если я убью его, Обитаемый Мир от него избавится, но я останусь с вопросами, на которые никто никогда не ответит, — подобно голодающему, владеющему золотом в стране, где золото никто не ценит. Ты понимаешь меня? — внезапно спросил он Алойла и увидел в узловатых плечах и суровом возбужденном лице могучее корявое дерево, которым Алойл был семь сотен лет на Равнине Королевских Уст.

— Я понимаю, — мягко ответил ему волшебник, — где я был семь сотен лет. Задай ему свои вопросы. А потом, если ты погибнешь или упустишь его, я убью его или умру сам. Ты понимаешь, что такое отмщение. Что же до звезд у тебя во лбу… Я не знаю, как можно связывать с ними какие-то надежды. Я не понимаю, что ты делаешь. Если мы уцелеем и живыми-здоровыми покинем Лунголд, мне понадобится понять это… Особенно — что побудило тебя вникнуть в землезакон Ана, как ты этого добился? Но пока что… Ты освободил нас, ты извлек из забвения наши имена, ты нашел дорогу сюда и стоишь с нами среди наших мертвых… ты — юный, усталый князь Хеда в рубахе, запятнанной кровью, и с вороной на плече, и за пределами твоих глаз — могущество, исторгнутое прямо из сердца Гистеслухлома. Не из-за тебя ли случилось так, что я семь сотен лет простоял дубом, всматривающимся в морскую даль? Какую свободу или какой жребий ты нам принес?

— Не знаю, — ответил Моргон, борясь с внезапной болью в горле. — Но я найду для вас ответ.

— Найдешь. — Голос волшебника зазвучал иначе, изумленно. — Найдешь, Мастер Загадок. Но ты не обещаешь надежды.

— Нет. Лишь истину. Если смогу ее отыскать.

Наступило молчание. Нун докурила свою трубочку, губы ее приоткрылись, как если бы она наблюдала за чем-то размытым и неопределенным, начавшим вдруг обретать форму.

— Ты почти разбудил во мне надежду, — прошептала она, — но, во имя Хела, на что?

Тут она отвлеклась от своих мыслей и тронула прореху на рубашке Моргона, раздвинула ее края, чтобы осмотреть свежий шрам на коже.

— С тобой что-то стряслось по дороге сюда. И ты это получил не в вороньем обличье.

— Нет. — Он умолк, не желая рассказывать, но волшебники ждали ответа, и он неохотно объяснил: — Однажды ночью я пошел на звук арфы Дета и с ходу нарвался на новое предательство.

Вокруг него царило молчание.

— Гистеслухлом, — продолжил Моргон, — искал меня на Торговой дороге. И нашел. Он схватил Рэдерле, так что я не мог использовать против него мою силу. Он собирался снова взять меня на гору Эрленстар. Но тут нас застигли Меняющие Обличья. Я спасся от них. — Он потрогал шрам на лице. — И отделался вот этим. Я прикрылся наваждением и бежал. И не видел никого из них с тех самых пор. Может быть, все они там убили друг друга. Но почему-то я в этом сомневаюсь.

Молчание волшебников действовало на него, словно чары, побуждающие продолжать монолог.

— Высший, — сказал Моргон, — убил своего арфиста. — Он слегка покачал головой, отстраняясь от их молчания, неспособный дать им больше ничего, огляделся по сторонам и услышал, как вздохнул Ифф, — вместе с этим вздохом ощутил успокаивающее прикосновение волшебника.

— А где все это время был Ирт? — внезапно спросил Талиес.

Моргон отвел глаза от осколков кости на полу.

— Ирт? — переспросил он.

— Он же был с тобой на Торговой дороге.

— Да никого… — начал Моргон и осекся. Порыв ночного ветерка смог проникнуть сквозь наваждение и пронесся по склепу; огни затрепетали, словно пойманные в силки птицы. — С нами никого не было.

И тогда он вспомнил Великий Крик из ниоткуда и то, как некто таинственный и неподвижный наблюдал за ними в ночи.

— Ирт? — прошептал он недоверчиво. Они поглядели друг на друга.

— Он оставил Лунголд, — объяснила Нун, — чтобы найти тебя и помочь, если будет надо. Ты вообще его не видел?

— Однажды… Может быть. Как раз тогда, когда я больше всего нуждался в помощи. Наверняка это был Ирт. Он мне так и не показался. Возможно, он потерял меня, когда мы бежали.

Моргон помолчал немного, вспоминая, затем продолжил:

— Был один миг после того, как меня лягнул конь, когда я едва мог удерживать мое наваждение. Оборотни вполне могли убить меня в это время, просто должны были убить. Я уже распрощался с жизнью, но — пронесло… Возможно, Ирт был там и спас меня в этот роковой миг. Но остался ли он после того, как я удрал…

— Разумеется, он бы дал нам об этом знать, — заявила Нун. — Если бы нуждался в помощи. — Она озабоченно провела тыльной стороной ладони по лбу. — Но хотела бы я знать, где он теперь. Старик небось рыскает туда-сюда по Торговой дороге, ищет тебя, а тут еще этот Основатель и Меняющие Обличья…

— Он обязан был мне сказать. Если бы ему понадобилась помощь, я бы мог биться за него; для этого я и пришел.

— Ты бы вполне мог расстаться с жизнью ради него. Нет уж. — Казалось, что Нун отвечает собственным сомнениям. — Он явится в свое время. Возможно, он задержался, чтобы похоронить арфиста. Ирт когда-то учил его игре на арфе — здесь, в этой школе.

Она снова умолкла, а Моргон между тем наблюдал, как два разбитых мертвых лица у дальней стены двигаются к ней, — все ближе и ближе подплывали они к Нун. Он закрыл глаза прежде, чем они слились, и услышал крик вороны, и тут же кто-то сильно, до боли, сжал его плечо, удержав от падения. Он открыл глаза, встретил соколиный взгляд и почувствовал, как внезапный холодный пот выступает на его лице.

— Я устал, — сказал он.

— Не без причин. — Ифф ослабил хватку. Лицо его избороздила сеть тонких, как волоски, морщинок. — У нас есть оленина на вертеле. В кухне. В единственном помещении, где сохранились четыре стены и крыша. Мы спали здесь, внизу, но у очага постелены тюфяки. А снаружи будет стоять часовой.

— Что за часовой?

— Одна из стражей Моргол. Они заботятся о нас, ибо Моргол к нам благосклонна.

— Моргол все еще здесь?

— Нет. Сначала она опровергла все доводы, которые мы приводили в пользу ее возвращения домой, а потом внезапно около двух недель назад без объяснений отправилась обратно в Херун. — Он поднял руку, которая извлекла из воздуха и тьмы горящий факел. — Идем. Я покажу дорогу.

Моргон молча последовал за ним обратно через мнимую дверь и полуразрушенные залы, затем они спустились по винтовой лестнице вниз, на кухню.

Запах мяса, остывающего над угольями, вызвал у него щекотание даже в костях. Моргон сел к длинному полуобгорелому столу, а Ифф меж тем нашел нож и щербатые кубки.

— Вот вино, хлеб, сыр, фрукты — стражи неплохо нас снабжают. — Он помедлил, затем пригладил перышко на вороньем крыле. — Моргон, — мягко заметил он, — я понятия не имею, что принесет нам рассвет. Но если бы ты не решился явиться сюда, наша смерть была бы неминуема. Какая слепая надежда ни поддерживала бы нас семь столетий, она, безусловно, связана с тобой. Возможно, ты и боишься надеяться, но я — нет. — Рука его на краткий миг замерла на полузажившем шраме на щеке Моргона. — Спасибо тебе за то, что ты пришел. — Он выпрямился. — Я оставлю тебя здесь; мы работаем всю ночь и редко спим. Если понадобится — зови.

Он метнул свой факел в очаг и вышел. Моргон воззрился на стол и на неподвижную тень вороны на деревянной столешнице. Наконец он пошевелился и назвал свою любимую по имени. Кажется, она готова была уже обернуться человеком — крылья приподнялись, чтобы упасть с плеч. Тут вдруг отворилась дверь, ведущая во двор. В кухню вступил страж — молодая темноволосая женщина, одновременно знакомая и незнакомая. Увидев ее, Моргон не мог уже произнести ни слова. Она застыла посреди кухни, как вкопанная, и не мигая смотрела прямо Моргону в лицо.

— Моргон?

Он встал.

— Лира…

Лира выросла, стала высокой и гибкой, короткая темная рубаха не скрывала достоинств ее сложения. Затененное лицо молодой женщины было одновременно и тем, детским, которое он отчетливо помнил, и в то же время — как у Моргол. Казалось, она не в силах двинуться с места. И тогда Моргон сам направился к ней. Когда он приблизился, рука ее сдвинулась на древке копья; он задержался, не дойдя до нее полшага, и сказал:

— Это я.

— Вижу. — Глаза ее по-прежнему были вопрошающими и изумленными. И темными-темными. — Как ты… Как ты прошел в город? Тебя никто не видел.

— У вас расставлена охрана на стенах?

Она кивнула.

— У города нет никакой другой защиты. Моргол послала за нами.

— Ты… Ты ее земленаследник.

Ее подбородок чуть вздернулся, и Моргон вспомнил это движение.

— Мне нужно кое-что сделать, поэтому я здесь.

Затем она медленно подошла к нему, и взгляд ее изменил выражение в отсветах очага. Она обвила его руками, прижалась к нему. Моргон услышал, как тупой конец копья постукивает об пол за его спиной, и тоже обнял девушку — из гордого, ясного ума словно бы вылетел свежий ветер, прошелестевший сквозь его сознание. Наконец она отпустила его и отступила на два шага, чтобы лучше рассмотреть ночного гостя. При виде его шрамов темные брови Лиры нахмурились.

— Тебе нужна была охрана на Торговой дороге. Минувшей весной мы с Рэдерле отправились искать тебя, но ты все время опережал нас на шаг.

— Да. Я знаю.

— Неудивительно, что стражи тебя не узнали. Ты похож… Ты прямо как… — Тут она, казалось, впервые заметила ворону, неподвижно наблюдавшую за ней. — А это… Это Мэтом?

— Он здесь?

— Некоторое время был. Хар тоже… но волшебники отослали обоих домой.

Руки его крепче сжали ее плечи.

— Хар? — Он удивленно посмотрел на Лиру. — Он-то зачем сюда явился?

— Чтобы помочь тебе. Он жил в лагере Моргол у стен Лунголда до тех пор, пока волшебники не убедили его уйти.

— И они уверены, что его здесь больше нет? Они что, заглянули в душу каждого голубоглазого волка в окрестностях Лунголда?

— Не знаю.

— Лира, сюда идут Меняющие Обличья. Они знают, что меня можно здесь найти.

Она хранила молчание; он видел: она что-то прикидывает.

— Моргол поручила нам привезти оружие для торговцев — в городе его было очень мало. Но торговцы… Моргон, они не бойцы. Стена раскрошится, точно краюшка хлеба, — раскрошится при первом же приступе. У нас двести человек стражи… — Брови ее снова озабоченно сдвинулись, и внезапно лицо Лиры стало совсем юным. — Ты знаешь, что они такое? Меняющие Обличья?

— Нет.

Что-то непривычное вырастало из глубины ее глаз; первый намек на страх, какой он когда-либо видел в глазах этой удивительной девушки. Он спросил резче, нежели намеревался:

— А почему ты спросила?

— Ты слышал новости из Имриса?

— Нет.

Лира вздохнула.

— Хьюриу Имрис потерял Равнину Ветров. В один день. Несколько месяцев он удерживал мятежное войско на краю равнины. Владетели Умбера и Марчера собрали войска, чтобы сбросить мятежников в море. Еще два дня — и они добрались бы до Равнины Ветров. Но внезапно воинство, столь огромное, что никто себе такого и представить не мог, хлынуло на равнину из Меремонта и Тора. Те, кому удалось спастись, говорили, им пришлось… что они бьются… Что они бьются с теми, кого, как они клялись, уже убили. Королевское войско было разгромлено. Случайно там оказался один торговец лошадьми. Он бежал с уцелевшими в Рун, а оттуда — в Лунголд. Он сказал… Сказал, что вся равнина была усеяна непогребенными трупами. А Хьюриу с того дня нигде в Имрисе не видели.

Моргон беззвучно пошевелил губами.

— Он погиб?

— Астрин говорит, что нет. Но даже он не может отыскать короля. Моргон, если мне придется биться против Меняющих Обличья с двумя сотнями стражей, я приму бой. Но не мог бы ты сказать мне, против кого мы воюем?

— Не знаю. Мы вынесем этот бой за пределы города. Я пришел сюда не для того, чтобы во второй раз разрушить Лунголд. Я не дам им повода биться здесь.

— Куда ты пойдешь?

— В лес, в горы. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Я с тобой, — заявила Лира.

— Нет. Никаких…

— Стражи могут остаться здесь, в городе, на случай, если понадобятся. Но я иду с тобой. Это дело чести.

Он молча смотрел на нее, глаза его сузились. Лира спокойно встретила этот взгляд.

— В чем дело? — спросил он. — Ты дала обет?

— Нет. Я не даю обетов. Я принимаю решения. А это я приняла в Кэруэддине, когда узнала, что ты утратил землеправление на Хеде и что ты все еще жив. Я помнила, как много значило для тебя землеправление, когда ты говорил о Хеде в Херуне. На этот раз у тебя будет охрана.

— Лира, у меня есть охрана. Пять волшебников.

— И я.

— Нет. Ты — земленаследница Херуна. У меня нет намерения везти тебя хоронить в Город Короны, нам с Моргол это вовсе ни к чему.

Лира подобрала упавшее копье, направила острием вверх и приставила сбоку, приняв стойку «вольно».

— Моргон, — тихо произнесла она, — я все решила. Ты будешь биться волшебством. Я — моим копьем. Это — единственное, что я умею делать хорошо. И либо я стану сражаться здесь, либо однажды буду вынуждена принять бой в самом Херуне.

Она повернулась, но тут же вспомнила, зачем пришла. Вынув из кольца старый факел, она окунула его в пламя.

— Я сделаю обход участка, — сказала Лира, сжимая факел в руке. — Затем вернусь и буду охранять тебя до зари.

— Лира, — вяло попросил Моргон, — прошу тебя, возвращайся домой.

— Нет, я просто выполняю то, чему меня учили. Да и ты тоже, — добавила она безо всякого ехидства, и взгляд ее переместился на ворону. — А птица тоже под моей охраной?

Моргон колебался, думая, что ему ответить. Ворона, как черная мысль, оставалась все это время совершенно неподвижной.

— Нет, — ответил он наконец. — Ей ничто не угрожает. Клянусь моей жизнью.

Лира вновь взглянула на ворону, ее темные глаза изумленно расширились, и миг спустя она заметила озадаченным голосом:

— А ведь когда-то мы были друзьями.

Сказав это, Лира ушла. Моргон направился к очагу, но мысли его тугим узлом свернулись в желудке, и кусок не лез в горло. Он погасил огонь, оставив в очаге одни угли. Затем улегся на один из тюфяков, подпер локтем голову и, обернувшись, посмотрел на ворону. Она пристроилась рядышком на каменном полу. Моргон протянул свободную руку и принялся поглаживать ее перья.

— Я не стану учить тебя оборачиваться ничем другим, — прошептал он. — Рэдерле, то, что случилось на Равнине Ветров, не имеет к тебе никакого отношения. Никакого.

Он гладил ее, говорил с ней, спорил, умолял и не получал отклика, пока глаза его не закрылись и он не растворился наконец в безмолвии сна.

Рассвет ворвался в его сознание в тот миг, когда распахнулась настежь и тут же с громким хлопком закрылась дверь. Моргон резко сел, сердце его бешено колотилось, но он увидел только юное личико незнакомого стража. Девушка учтиво склонила голову.

— Прошу прощения, господин. — Она поставила на стол ведерко воды и глиняный кувшин со свежим молоком. — Я не хотела тебя напугать.

— Где Лира?

— На северной стене, выходящей к озеру. Какой-то небольшой отряд идет сюда с Задворок Мира. Гох выехала на разведку.

Моргон вскочил на ноги. Стражница добавила:

— Лира велела мне спросить тебя, можешь ли ты прийти?

— Приду.

В уголке его глаза возникло облачко табачного дыма, а посреди него — Нун, и Моргон опять вздрогнул. Волшебница успокаивающе положила руку ему на плечо.

— Куда ты собрался?

— Подходит какой-то отряд. Может быть, подмога, а может, и нет. — Он зачерпнул из ведерка воды и плеснул себе на лицо, налил молока в потрескавшуюся чашу и осушил ее в несколько больших глотков. — А где?..

Он шагнул от стола, лихорадочно обшаривая глазами чугунные и медные горшки у стены, затем — закопченные стропила.

— Во имя Хела, а…

Моргон рухнул на колени, осмотрел козлы под столешницей, ящик с дровами и даже пепел в очаге. Не вставая с колен, он выпрямился и, побледнев, уставился на волшебницу.

— Она покинула меня.

— Рэдерле?

— Она исчезла. И даже ничего мне не сказала. Улетела и бросила меня. — Он поднялся на ноги и бросился на каменный колпак над очагом. — А все эти вести из Имриса о Меняющих Обличья.

— Меняющие Обличья… — Голос Нун звучал ровно. — Так вот что ее беспокоило? Ее собственное могущество?

Моргон кивнул.

— Она боится… — Рука его упала на камни. — Мне нужно ее разыскать. Она нарушила свою клятву, и дух Илона уже тревожит ее.

Нун обложила мертвого короля с бойкостью свинарки, затем сказала Моргону:

— Нет, я найду ее. Возможно, со мной она согласится разговаривать. Она всегда любила со мной поболтать. А ты посмотри, что там за отряд. Хоть бы Ирт объявился, я о нем очень беспокоюсь. Но я не смею звать ни его, ни Рэдерле. Мой призыв может долететь прямо до мозга самого Основателя. Так… Дай подумать. Будь я дочерью анского короля с могуществом Меняющих Обличья, летающая здесь и там в образе вороны, куда бы я подалась?..

— Я знаю, куда подался бы сам, — буркнул Моргон, — но она терпеть не может пива.

Он двинулся пешком через город в сторону причалов, высматривая по пути ворону. Все рыбачьи лодки вышли на озерный простор, другие небольшие суденышки — плоскодонные лодки торговцев — отчаливали от пристаней, чтобы привезти продукты и товары охотникам и пастухам на берегах озера. Ни на одной из мачт вороны не было. Наконец он увидел Лиру, стоявшую на стене рядом с воротами. Большая часть северной стены, похоже, оказалась под водой и поддерживала пристани; вдоль уцелевшей ее части тянулись рыбные прилавки. Не обращая внимания на изумленную торговку рыбой, Моргон исчез прямо у нее перед глазами и появился уже рядом с Лирой. Та лишь тряхнула головой, увидев его, как если бы привыкла к непредсказуемым выходкам чародеев. Она указала на восточный берег озера, и Моргон заметил крохотные пятнышки света, мелькающие в дальнем лесу.

— Можешь определить, что это? — спросила она.

— Попытаюсь.

Он уловил душу ястреба, парящего над деревьями неподалеку от города. Городской шум ушел на задворки его сознания, и вот он уже слышал только ленивый утренний ветерок и пронзительный крик другого ястреба, упустившего добычу. Птица, которую он понукал, описывала круги все шире и шире. Перед глазами Моргона теперь проплывали сосны, блеск солнечных лучей на сухой хвое, далее — тени, подлесок, опять свет, нагретая голая скала, где, накрытые тенью хищника, ящерки бросились в расселины. Ястребиный мозг отмечал каждый звук, любое случайное колыхание тени в папоротниках. Моргон отправил птицу дальше, превратив ее круги в широкую спираль. Наконец ястреб оказался над строем воинов, пробиравшихся к городу среди деревьев. Он заставлял ястреба возвращаться к воинам снова и снова. Наконец, удовлетворенный увиденным, Моргон отпустил ястреба и, когда птица метнулась на восток, оставил ее в покое.

Он соскользнул вниз, спиной к парапету. Солнечные лучи ударили в его глаза неожиданно — светило стояло куда выше, чем он думал.

— Они похожи на воинов Имриса, — тихо сказал он, — которые много дней пересекали Задворки Мира. Нестрижены. Кони норовисты. И никакого запаха моря. Только пот.

Лира, подбоченившись, изучала его лицо.

— Им можно доверять?

— Не знаю.

— Будем надеяться, Гох скажет. Я приказала ей понаблюдать и послушать, а затем поговорить с ними, если она сочтет это разумным. Она смышленая девушка.

— Прости. — Он с усилием встал. — Полагаю, что они люди, но сейчас я не в состоянии доверять никому.

— Ты собираешься покинуть город?

— Не знаю. Ирта все еще нет, а теперь и Рэдерле куда-то пропала. Если я уйду, она не узнает, где я. Если ты не заметишь ничего более опасного, можно немного повременить. Если они имрисцы, они могут развернуться вокруг этой так называемой оборонительной стены, и всем здесь станет много легче.

С минуту она молчала и глядела вдаль, словно выискивая в небе тень темных крыльев.

— Она вернется, — заверила она Моргона. — В ней немало отваги.

Он уронил ей руку на плечо и на миг прижал девушку к себе.

— В тебе тоже. Но я бы хотел, чтобы ты отправилась домой.

— Моргол предоставила свою стражу в распоряжение купцов Лунголда, чтобы обеспечить безопасность города.

— Она не предоставляла в их распоряжение свою земленаследницу. Я прав?

— О Моргон, прекрати спорить. Ты не можешь что-нибудь сделать с этой стеной? Она не просто бесполезна, она опасна, рушится прямо у меня под ногами.

— Хорошая мысль. Хоть что-то полезное сделаю.

Она повернула голову и поцеловала его в щеку.

— Вероятно, Рэдерле спряталась, чтобы подумать. Она вернется к тебе.

Моргон раскрыл было рот, но Лира высвободилась из его объятий, передернув плечами, и отвернулась.

— Займись стеной.

Он потратил несколько часов, чиня стену и пытаясь не думать. Не обращая внимания на движение вокруг — на земледельцев и купцов, которые пялились на него во все глаза, — не глядя на тех, кто узнавал его, он стоял, прижавшись ладонями и лицом к древним камням. Разум его проникал в их тяжелое молчание, пока он не стал чувствовать, где что прогнулось, осело, грозит обрушиться. Он заваливал мнимым камнем арочные проемы, подпирая эту новую кладку своим разумом. У перекрытых ворот образовались заторы из повозок, завязались драки, целые толпы были посланы в ратушу с предупреждением о грозящей опасности. Число тех, кто выезжал через главные ворота, возросло невероятно. Вокруг обходившего город Моргона собирались уличные сорванцы. Они глазели на его работу и следовали за ним по пятам, дружно ахая, когда под его руками возникали не существующие прежде камни. Далеко за полдень, приложив вспотевшее лицо к каменной кладке под воротами, он ощутил прикосновение иной силы. Он закрыл глаза и пошарил в безмолвии, которое так неплохо уже изучил. Долгое время, все глубже проникая в сущность камней, он не слышал ничего, кроме случайных, незначительных сдвигов кусочков извести. Наконец, добравшись до нагретой солнцем наружной поверхности стены, он ощутил, что ее подпирает могучая и свежая сила, и коснулся ее своими мыслями. То была сила, исторгнутая из недр земли, хлынувшая к самому слабому в кладке месту. Моргон медленно и благоговейно отступил.

Кто-то у него за плечом снова и снова повторял его имя. Он обернулся и увидел, что рядом стоят одна из стражниц Моргол и рыжий мужчина в коже и кольчужной броне. Широкое загорелое лицо стражницы было потным, и Моргон почувствовал, как девушка устала. Хрипловатый голосок прозвучал сдержанно и приветливо:

— Господин, мое имя Гох. А это Терил Умбер, сын Высокого Владетеля Рорка Умбера из Имриса. Я взяла на себя ответственность проводить его и его воинов в город.

Моргон молча посмотрел на мужчину. Тот был молод, но закален в боях и сильно утомлен. Он учтиво склонил голову, знать не зная о подозрениях Моргона.

— Господин Хьюриу Имрисский послал нас сюда за день до того… Перед тем, как, очевидно, потерял Равнину Ветров. Мы только что узнали новости от земленаследницы Моргол.

— Твой отец был на Равнине Ветров? — внезапно спросил Моргон. — Я его помню.

Терил Умбер вяло кивнул:

— Да. Я понятия не имею, уцелел ли он. — Плечи его распрямились под печально прозвеневшей пыльной кольчугой. — Короля тревожила беззащитность здешних торговцев; ему и самому доводилось плавать на торговых судах. И конечно, он хотел предоставить в твое распоряжение столько людей, сколько мог отпустить. Нас сто пятьдесят, и мы готовы помочь стражам Моргол оборонять город, если в этом возникнет необходимость.

Моргон кивнул. Это исхудалое, потное лицо с неряшливой щетиной на подбородке не вызывало у него подозрений.

— Надеюсь, — сказал он, — это не понадобится. Но было великодушно со стороны короля послать вас сюда.

— Да. Он проявил именно великодушие, отослав нас с Равнины Ветров.

— Я сожалею о твоем отце. Он был так добр ко мне.

— Он говорил о тебе… — Терил покачал головой, пробегая пальцами по своим пламенеющим волосам. — Он выкарабкивался из худшего, — добавил воин без надежды. — Ладно, поговорю-ка я лучше с Лирой и распределю людей на посты, пока не стемнело.

Моргон посмотрел на Гох. Лицо ее выразило облегчение, и он понял, как она беспокоилась.

— Пожалуйста, — мягко заметил он, — скажи Лире, что я уже почти закончил со стеной.

— Да, господин.

— Большое спасибо.

Она поспешно и застенчиво кивнула, затем вдруг улыбнулась:

— Да, господин.

По мере того как работа двигалась вперед, а день догорал, присутствие волшебной мощи становилось все осязаемей. Чародей, молча помогавший ему по ту сторону стены, укреплял камни, прежде чем Моргон к ним прикасался, запечатывал проломы мнимым серым гранитом, восстанавливал равновесие там, где стена была шаткой. Теперь уже не казалось, будто стены вот-вот обвалятся. Они опять стояли гордо, заделанные, укрепленные, охватывая город сплошным поясом и готовясь отбросить врага прочь.

Моргон перекидывал нить волшебства от камня к камню, зашивая последнюю трещину в древней кладке, затем прислонился спиной к стене и закрыл лицо руками. Он чуял запах сумерек, покачивающихся над полями в седле ночи. Тишина последних мгновений заката, мирные полуночные птичьи песни на мгновение увлекли его мысли к Хеду. Далекое карканье вороны помешало ему уснуть прямо здесь, возле стены. Он очнулся и прошел в одни из двух больших ворот, которые оставил открытыми. На дальнем конце арочного проема стоял человек с вороной на плече.

Это был невысокий старик с короткими седыми волосами и лицом, похожим на выветренную скалу. Старик говорил с вороной на ее языке. Моргон кое-что понял из их диалога. Когда ворона стала отвечать, твердый кулак, стискивающий сердце Моргона, понемногу разжался, и вот уже его сердце словно бы покоилось на доброй и теплой ладони древнего волшебника, возможно покрытой шрамами от рогов тура. Он медленно подошел к ним, умиротворенный ощущением великой мощи волшебника и его добротой к Рэдерле.

Но прежде чем он с ними поравнялся, волшебник оборвал разговор на полуслове и подбросил ворону в воздух. Он что-то крикнул ей — Моргон не понял ни слова и не узнал ни звука в этом странном крике. Затем волшебник исчез. Моргон, тяжело дыша от напряжения и неоправданного ожидания, посмотрел в сторону и увидел движущиеся вдоль Торговой дороги сумерки — упорные, беззвучные: волну всадников цвета вечернего неба. Прежде чем он смог пошевелиться, арка ворот вокруг него озарилась сиянием расплавленного золота. Стена стала крениться; камни, зарокотав и заколыхавшись, сорвались, поддавшись напору грозной силы, на взбесившуюся булыжную мостовую, бросившую Моргона на колени. Он с трудом встал и обернулся.

Сердце города было охвачено пламенем.

8

Двое из имрисских воинов уже кинулись закрывать главные ворота, когда Моргон проскользнул обратно в город. Петли стонали, чешуйки ржавчины сыпались с них при каждом содрогании дубовых створок, выталкиваемых из пазов, где они покоились столетиями. Моргон захлопнул ворота мысленным приказом, который едва не стоил ему жизни. Некий разум, знакомый, губительный, уловив мощную вспышку, железной хваткой вцепился в Моргона из дальних далей.

Темный воздух впереди распорола синеватая черта, так быстро и неожиданно прекрасно, что он только и мог стоять и восхищенно созерцать необычайное, созданное природой или человеком — это сейчас меньше всего интересовало Моргона. Затем кости его внезапно заломило так, словно они раскалывались, а мозг запылал, точно звезда. Моргон смутно ощутил камень позади и позволил своему разуму скользнуть в его глубину, став непроницаемым и неподвижным. Чужая мощь отступила. Он снова собрал свои кости из ночной мглы и смутно догадался, что все еще жив. Один из имрисцев с окровавленным лицом поднимал Моргона с земли. Другой был мертв.

— Господин…

— Я цел.

Он выбросил свои мысли из времени, в котором находился. Когда следующая грозная волна понеслась к нему в ночи, он шагнул из нынешнего момента в новый — близ горящей школы. Люди бежали по улицам к главным воротам города — стражи, вооруженные имрисцы, торговцы, купцы и рыбаки, державшие мечи с гордой и неуклюжей решимостью. Дети стояли возле развалин школы, поглощенные игрой света, и лица их становились то алыми, то золотыми, то пурпурными. Тут стена позади них закачалась и выбросила в сторону завороженных зрителей дугу из раскаленных камней. Дети, визжа, рассеялись. Моргон собрал все свои воспоминания о природе вражеской мощи и вложил в ответный удар силу, какую прежде никогда не использовал. Он позволил ей вырасти, поглотив все его мысли и внутренние порывы, пока она не хлестнула из него, высоко и угрожающе гудя. С сиянием и треском она ударила по стене, за которой скрывался источник вражьей силы, и прошила ее насквозь, но не вызвала взрыва, а явилась вновь, летя к Моргону с той же безжалостной свирепостью. Он с недоверием раскрыл глаза — лишь на долю секунды, затем раскрыл свой разум, чтобы опять поглотить эту страшную волну волшебной силы. И она снова разорвалась во тьме внутри него. Не успел он и моргнуть, как за ней последовал сноп огня и света, сотрясший самое дно его беззащитного разума. Моргона плашмя бросило на булыжники, ослепленного, хватающего ртом воздух, и тут же на него накатила новая волна. Он позволил своему сознанию отлететь прочь, просочиться в расселины меж камнями и дальше — в безмолвную темную землю. Обломок камня близ него разорвался на куски, ему задело щеку, но он ничего не чувствовал.

Он стал черпать у немых, безглазых живых существ тишину, надеясь, что она укроет его. У кротов и дождевых червей, у полевых мышей и бледных корешков травы он взял нити, из которых соткал свой покой. Когда он наконец поднялся, мир вокруг него был темным, лишь там и сям кратко и беззвучно вспыхивали неведомые и непонятные огоньки. Слепое чутье дождевого червя побудило его скрыться в темноте. Мысленная маскировка защитила его по дороге к школе. Огонь разбудил древнюю мощь, все еще запертую в камнях; ослепительное холодное пламя ползло по разрушенным стенам, поедая то, что в них таилось. Моргон, по-прежнему вслушивавшийся в безъязыкий мир под ногами, не ощутил опасного прилива огня близ себя. Стена рассыпалась, когда он проходил мимо; камни, словно угли, рассеялись по его тени. Он ощутил лишь содрогание в глубине земли, как если бы там, у ее сердца, что-то сместилось. Тут неожиданно ласковое прикосновение к его уму вернуло его мысли из земли и позвало, подобно шепоту: «Следуй за мной».

Разорвав прежнюю мысленную связь, он стоял, хлопая глазами, в вихре звуков и огня. Прикосновение стало настойчивее, и он понял, что зал, в который он сейчас вступил, рушится. Бежать было некуда. Он слился мыслью с раскаленными камнями, валившимися ему на голову, стал частью их потока, прорвался с ними сквозь пол и рухнул в дымящуюся тишину. Миг спустя он вернулся к своему облику и снова собрался с мыслями. И тогда увидел Нун, неуловимую в мерцающем воздухе и наблюдающую за ним.

Ничего не сказав, она исчезла, едва он увидел ее; сияющая чашечка ее трубки на миг задержалась в воздухе.

От битвы, бушевавшей в сердце школы, сотрясалась земля. Он стал осторожно пробираться к выходу. По сполохам света в разбитых окнах он понял, что главный бой идет там, где все начиналось: в огромном круглом зале, где все еще отдавалось эхом имя Основателя. Внезапно Моргон почувствовал по тому, как легко струилась из зала грозная мощь, что бой идет односторонний. Основатель играл с волшебниками, используя их как наживку — лишь для того, чтобы приманить Моргона. В следующий миг Моргон получил этому доказательство. Он почуял, что разум Основателя, качаясь на волнах огня, кого-то ищет. Он прикоснулся мимоходом к разуму Моргона: знакомое ощущение разверзшейся рядом гибельной бездны. Но он не попытался удержать Моргона, а отступил, и Моргон услышал вопль, от которого у него похолодела кровь.

Алойл соткался из воздуха неподалеку от Моргона. Он боролся против темного хищника, закогтившего его разум, с отчаянной и яростной одержимостью, но не мог освободиться. Его облик вновь начал медленно меняться. Мощные, перекрученные ветром сучья вытягивались из его плеч; полное отчаяния лицо исчезало за дубовой корой, темное дупло обозначилось там, где только что был рот. Корни, разделяясь, побежали в мертвую почву; волосы вздыбились переплетением голых веток. Живой дуб стоял на участке, где вот уже семь веков ничего не росло. Зловещая мысленная молния ударила в него, чтобы расколоть до корней.

Моргон распахнул свой разум и обволок ее прежде, чем она поразила дерево. Он метнул ее обратно в Гистеслухлома и услышал, как где-то раскололась очередная стена. Затем, ворвавшись с налету в твердыню Основателя, он объединил оба знания, как они были объединены в черных недрах горы Эрленстар.

Он впитал мощь, которая билась о его мысли, и бросил ее догорать на дно своего разума. Его хватка медленно крепла, пока разум Основателя не стал ему виден весь целиком, словно он лежал прямо перед его глазами. Моргон отмел впечатления, побуждения, долгую и загадочную историю жизни Основателя, сосредоточившись только на источнике его мощи, дабы иссушить его окончательно. Он уловил миг, когда противник понял, что происходит, и безумными грубыми всплесками стал встряхивать Моргона так, что едва не освободился, но Моргону удалось удержать его. Он позабыл, что обладает хоть чем-то, кроме воли и разума. Внезапно поединок прекратился. Моргон черпал все глубже, разыскивая новые источники и вбирая их мощь, пока неожиданно Основатель не поддался и Моргон не обнаружил, что снова впитывает знание землезакона острова Хед.

Хватка его дрогнула, и все смыло волной ярости и отвращения. Враг извивался под ним, хаотическая вспышка гнева отбросила его на несколько шагов. В полуобмороке стал он искать укрытие, но его разум не мог сотворить ничего, кроме огня. Мысленная мощь снова настигла его, и он оказался распростерт на пылающих камнях. Кто-то оттаскивал его; чародеи, обступившие Моргона, отвлекали внимание Гистеслухлома, открыв стремительный огонь, который сотряс все внутренние здания. Талиес, хлопая по тлеющей рубахе Моргона, жестко сказал:

— Убей его. Не медли.

— Нет…

— Ах ты, упрямый островитянин-деревенщина! Если останусь цел, непременно буду изучать Искусство Загадки. — Внезапно он повернул голову. — В городе идет бой. Я слышу предсмертные крики.

— Там войско Меняющих Обличья. Они появились через главные ворота в то время, когда мы следили за черным ходом. Я видел… Мне показалось, что я видел Ирта. Он умеет разговаривать с воронами?

Талиес кивнул.

— Славно. Значит, он бьется вместе с торговцами.

Земля под ними заколыхалась, Талиес рухнул прямо на Моргона и с усилием поднялся на колени. Моргон, через силу перекатившись на спину, вскочил и замер, глядя на раковину круглого зала.

— Он все слабеет.

— Действительно?

— Я пошел туда.

— Как?

— На своих двоих. Но нужно его отвлечь…

С мгновение он думал, зажимая ожог на запястье. Разум его, тщательно прочесывающий участок, остановился на разрушенной древней библиотеке с ее сотнями чародейских книг. Полусожженные страницы все еще были заряжены мощью: мощью связок, удерживающих запоры, мощью непроизнесенных имен, сохранивших силу разума тех, кто изложил на страницах свой волшебный опыт. Моргон пробудил эту дремлющую мощь и собрал ее нити в своем сознании. На миг волна хаоса захлестнула его. Заговорив воздух, он сплел причудливую ткань из имен, слов, обрывков диковинных заклинаний — средоточие знания и мощи, которое породило в огненных зарницах самые невероятные образы: движущиеся тени и говорящие камни, безглазые птицы с крыльями оттенков колдовского камня, колеблющиеся формы, которые вырастали из обожженной земли.

И он послал их маршем на Гистеслухлома. Он разбудил призраки животных, убитых при разрушении, летучих мышей, ворон, ласок, хорьков, лис, проворных белых волков; они зароились вокруг Моргона в ночи, ища в нем опору. И тогда он послал их к источнику грозной мощи. Он начал извлекать из земли корни мертвых деревьев, когда передовые отряды его войска ударили по твердыне Основателя. Натиск обломков древней мощи, неловких, почти безобидных и все же слишком многочисленных для того, чтобы ими пренебречь, отвлек внимание Основателя. На миг возникло новое затишье, во время которого призрак волка провыл зловещую смертную песнь. Моргон бесшумно припустил к залу. И был почти у цели, когда его армия, спасаясь бегством, обтекла его по сторонам и сверху, бросилась в направлении города и рассеялась в ночи.

Моргон устремился туда мыслями, собирая своих уродцев и опять погружая их в забвение, пока они не поселили страх в Лунголде. Поиск призраков летучих мышей и тварей, созданных из комьев земли, потребовал основательно сосредоточиться. Когда работа наконец заканчивалась, в его мозгу вновь кишели имена и чудные слова, которые пришлось впитать поглубже. Наполнив мозг огнем, он расплавил остатки чужой мощи, оставив себе лишь ее ясность и твердость. И тут понял — да так, что подскочило сердце, — понял, что стоит почти во тьме.

Таинственное безмолвие окутало руины школы. Груды обломков стен все еще багрово светились, но ничто не тревожило ночной покой — сквозь рассеивающийся дым уже видны были мерцающие звезды. Моргон стоял, прислушиваясь, но шум боя доносился только с улиц. Он вновь тронулся с места и беззвучно вступил в зал, в котором было черно и безмолвно, как в пещерах Эрленстара.

Моргон предпринял отчаянную попытку пробиться сквозь тьму и сдался. Повинуясь внезапному порыву, он явил меч у себя на поясе и обнажил его. Взяв оружие за клинок, он повернул рукоять так, чтобы звезды на ней смотрели во тьму. Огонь, порожденный звездами, исторгся в непроницаемую мглу, и в красном свете перед Моргоном предстал Гистеслухлом.

Они молча мерили друг друга взглядами. Основатель в необычном освещении казался совершенно изможденным — кожа да кости. Когда он заговорил, голос его прозвучал без угрозы и без отчаяния:

— Ты все еще не умеешь видеть в темноте…

— Научусь.

— Ты не иначе как поглощаешь эту тьму… Ты — загадка, Моргон. Ты преследуешь арфиста по всему Обитаемому Миру, чтобы убить его, потому что тебя взбесила его музыка, но ты не убьешь меня. Мог бы, пока удерживал мой разум, но ведь не убил. Тебе бы следовало попытаться еще раз. Но ты не станешь. Почему?

— Тебе не нужна моя смерть. Почему?

Чародей усмехнулся:

— Игра в загадки… Возможно, я и знаю ответ. Как это ты уцелел, когда сбежал от меня в тот день на Торговой дороге? Я сам едва спасся.

Моргон молчал. Он опустил меч, коснувшись острием земли.

— Что они такое — Меняющие Обличья? Ты Высший и обязан это знать.

— Они были преданием, поэтическими образами, грудой влажных водорослей и битых ракушек… странным обвинением, выдвинутым имрисским земленаследником до того, как ты покинул свой край, чтобы искать меня. Теперь… Теперь они становятся бичом мира. Что ты о них знаешь?

— Они очень стары. Их можно убить. Их мощь невероятна, но они редко пользуются ею. Сейчас они убивают торговцев и воинов на улицах Лунголда. Во имя Хела, я не знаю, кто они и что они.

— Что они усмотрели в тебе?

— Полагаю, то же, что и ты. Уж на этот-то мой вопрос ты можешь ответить.

— Несомненно. Мудрый знает свое имя.

— Не насмехайся надо мной. — Свет дрогнул разок-другой меж его ладоней. — Ты разрушил Лунголд, чтобы я не добрался до своего имени. Ты скрыл все знание о нем, ты следил за училищем в Кэйтнарде…

— Не рассказывай мне мою жизнь.

— Это-то мне от тебя и нужно, Мастер Ом. Высший. Как у тебя хватило смелости назваться Высшим?

— Никто другой не назывался.

— Почему?

С мгновение волшебник молчал.

— Ты можешь вынудить меня отвечать, — наконец произнес он. — А я могу дотянуться до лунголдских чародеев и снова сковать их разум, так что ты не тронешь меня. Я могу убежать. Ты — преследовать меня. Ты можешь бежать, а я — преследовать… Ты можешь меня убить, что изнурило бы тебя, ты потерял бы самого могущественного покровителя.

— Покровителя. — Он уронил эти пять слогов, как иссохшие кости.

— Ты нужен мне живым. А Меняющие Обличья? Послушай…

— Не стоит и пытаться, — устало предупредил Моргон. — Я сокрушу твою мощь раз и навсегда. Как ни странно, мне безразличны твоя жизнь и смерть. По крайней мере, ты имеешь для меня значение, чего я не могу сказать о Меняющих Обличья, или…

Он осекся. Чародей сделал шаг вперед.

— Моргон, ты смотрел на мир моими глазами, и у тебя моя мощь. Чем больше ты касаешься землезакона, тем больше людей будет это помнить.

— У меня нет намерения связываться с землезаконом. За кого ты меня принимаешь?

— Ты уже начал.

Моргон уставился на него:

— Ты заблуждаешься. Я еще даже не начал видеть твоими глазами. Что ты видишь, когда смотришь на меня?

— Моргон, я — самый могущественный волшебник Обитаемого Мира. Я мог бы за тебя биться.

— Что-то напугало тебя в тот день на Торговой дороге. Я нужен тебе, чтобы биться за тебя. Что случилось? Ты увидел пределы своего могущества в отражении глаз цвета морской волны? Я нужен им, а ты не желаешь меня уступать. Но ты уже больше не уверен, что можешь сражаться с отрядами водорослей.

Гистеслухлом безмолвствовал, алые тени играли во впадинах его лица.

— А ты можешь? — негромко спросил он. — Кто подаст руку помощи тебе? Высший?

Тут Моргон ощутил внезапное движение его разума, мысленную волну, объявшую зал, все руины, отыскивающую умы волшебников, чтобы обрушиться на них и сковать. Моргон поднял меч; полоса света от звезд ударила в глаза Гистеслухлома. Он отпрянул, сосредоточенность его улетучилась. Затем он поднял руки, и пальцы его опутали световые нити. Свет скользнул обратно к звездам, словно они сами его втянули, и тьма, как будто живое существо, пробралась в зал, изгнав оттуда даже свет луны. Меч в руке у Моргона похолодел. Холод волнами проник в его руки, в кости, в самую глубину глаз, онемение сковывало его движения, его разум. Но происходящее он осознавал все отчетливее, холод лишь пытался его обездвижить. Моргон уступил и стоял в ночи не шевелясь, зная, что это всего лишь наваждение и что приятие его, подобно приятию невозможного, — единственный выход. Он стал самой неподвижностью, самим холодом, и когда безмерная мощь, собравшаяся в мнимом, туманном мире, ударила прямо в него, Моргон своим онемевшим, темным разумом остановил ее.

Он услышал яростную брань Гистеслухлома и стряхнул с себя его чары. Затем он уловил разум волшебника за миг до того, как он исчез. Последний напор мощи несколько поколебал его хватку, и он понял, до какой степени исчерпаны его силы. Но и чародей был изнурен; рассеялась даже сотворенная им мнимая тьма. Свет вновь хлынул от звезд, разрушенные стены вдруг замерцали собственной силой. Гистеслухлом поднял руку, будто собираясь что-то сотворить из раскаленных камней, но тут же устало опустил ее. Моргон непрочно опутал его мыслями и произнес его имя.

Имя пустило корень в его сердце, в его мысли. Он впитал не мощь, но воспоминания за те несколько мгновений, что прошли, пока он смотрел на мир сквозь сознание Гистеслухлома.

Моргон увидел огромный зал в его первозданной красе, горящие, точно волшебные огни, окна, недавно обшитые стены, пахнущие кедром. Сто лиц взирало на него в тот день тысячу лет назад, когда он изложил девять заповедей чародейства. И, говоря, он тайно собирал урожай, в том числе и в самом могущественном из этих умов, — все их познания и память о трех звездах.

Он сидел, встревоженный и подавленный, хотя и могущественный, на горе Эрленстар. Он удерживал умы землеправителей не для того, чтобы следить, как они правят, но чтобы знать их, чтобы изучить их чутье земли, которое никогда не мог постичь до конца. Он наблюдал, как херунский землеправитель скачет один Исигским перевалом, все ближе и ближе, чтобы спросить о загадке трех звезд. Он смутил ум коня; тот, заржав, стал на дыбы, и Моргол Дайррувит, в отчаянии цепляясь за валуны, сорвался с крутой скалы, и камни, его последняя надежда, зловеще произнесли свое предостережение и полетели вниз, глухо громыхая.

Задолго до этого он стоял, изумленный, в просторном тронном зале на горе Эрленстар, где предание, столь древнее, что не имело начала, поместило Высшего. Зал был пуст. Необработанные самоцветы, врезанные в каменные стены, были тусклыми и потертыми. Поколения нетопырей свисали с потолка, пауки опутали своими хрупкими, как колдовское наваждение, сетями трон. Он пришел задать вопрос о сновидце, но спрашивать было некого. Тогда он смахнул паутину с трона и сел, ломая голову и размышляя о том, почему же здесь никого нет. А когда серый свет угас в проеме со сгнившей дверью, начал ткать наваждения…

Он стоял в другом тихом и прекрасном месте, на другой горе, его разум настроился на загадочный белый камень. Камень этот видел детские сны, и пришелец затаил дыхание, следя за хрупкими образами, протекающими сквозь него. Великий город высился на равнине, овеваемой всеми ветрами, поющими в памяти ребенка. Ребенок видел его издали. Детский разум касался листьев, света на древесной коре, зеленых былинок; он оглянулся на самого себя через сознание жабы; затуманенное личико его запечатлелось в рыбьем взгляде; его развеваемые ветром волосы дразнили душу птицы, вьющей гнездо. Вопрос бился под пеленой сна, опаляя сердце огнем, когда ребенок потянулся, чтобы впитать сущность одного-единственного листка. И наконец прозвучал. Казалось, что малыш обернулся на голос пришельца, и детский взгляд был темен, чист и раним, это был соколиный, твердый и одновременно доверчивый взгляд.

— Что погубило вас?

Небо над равниной стало серым, словно гранит. Свет угас на детском личике. Малыш напрягся, к чему-то прислушиваясь. Ветра прокатились по равнине, заволновав длинную траву. Раздался звук, слишком протяжный и невыносимый для слуха. Камень сорвался с одной из сияющих стен в городе и, упав, глубоко ушел в землю. Другой с треском ударил о мостовую. И тогда раздался новый звук — глубокий, дрожащий низкий рев, в самой сути которого было нечто узнаваемое, хотя пришелец не мог больше ни видеть, ни слышать, и рыба поплыла в воде, точно белый шрам, и птица сорвалась с дерева…

— Что это? — прошептал Моргон, потянувшись через разум Гистеслухлома, через разум ребенка к окончанию сна. Но, едва он добрался до цели, сон развеялся и остались лишь бурная вода, темный ветер и детский взгляд, побелевший и окаменевший. Лицо его стало лицом Гистеслухлома, глаза запали от усталости, их омывал свет, бледный, как морская пена.

Ошеломленный увиденным, Моргон попытался не упустить нить и увидел, как нечто вспыхнуло в уголке глаза. Голова его пошла кругом, звезды засверкали в глазах, и он, пошатнувшись, на миг потерял сознание, затем с усилием вернулся в мерцающий свет и обнаружил, что лежит на битом щебне и глотает кровь из порезов во рту. Поднял голову. Его собственный клинок коснулся его груди.

У Меняющего Обличья, который стоял над ним, глаза были белые, как у того ребенка из сна. Он улыбнулся в знак приветствия, и отменно заточенное лезвие страха распороло поверхность мыслей Моргона.

Гистеслухлом смотрел в сторону. Подняв голову, Моргон увидел женщину, стоящую среди каменных обломков. Лицо ее, спокойное и прекрасное, озарил ало-золотой сполох в небе. Позади женщины гремел бой — там бились мечами и копьями, волшебством и оружием из людских костей, добела отмытых в морской бездне. Женщина склонила голову.

— Звездоносец, — сказала она без насмешки, — ты стал слишком зорким.

— Я все еще невежествен. — Он снова сглотнул набегавшую кровь. — Чего вы от меня хотите? Мне все еще нужно об этом спрашивать. Моей жизни или моей смерти?

— И того и другого. Или — ни того ни другого. — Женщина взглянула через зал на его противника. — Мастер Ом. Что мы с тобой сделаем? Ты пробудил в Звездоносце его дар. Мудрый не кует клинок, который его сразит.

— Кто вы? — прошептал Основатель. — Я затоптал уголья мечты о трех звездах тысячу лет назад. Где вы были тогда?

— Ждали.

— Что вы такое? У вас нет истинного обличья, вам нет имени…

— Нет, у нас есть имена.

Ее голос все еще был отчетлив и спокоен, но Моргон услышал в нем призвук нечеловеческого, словно если бы камень или огонь заговорили — тихо, рассудительно, не ведая времени. Его снова охватил страх — лютый зимний ветер, сотканный из шелка льда. Он сотворил из своего страха загадку и произнес:

— Когда… Когда Высший бежал с горы Эрленстар, от кого он спасался?

Вспышка невероятной силы обратила половину ее лица в жидкое золото. Женщина не ответила Моргону. Губы Гистеслухлома разомкнулись; его долгий, протяжный вздох ясно прозвучал среди бури, словно откатывающая волна.

— Нет. — Он отступил на шаг. — Нет…

Моргон и не понял, что двигается, пока не почувствовал внезапную боль у самого сердца. Рука его потянулась к волшебнику.

— Что это? — взмолился он. — Я ничего не вижу!

Холодный металл вернул его к действительности. Отчаяние его побудило звезды брызнуть огнем, рука Меняющего Обличья дернулась и выпустила рукоятку. Меч со звоном упал на каменный пол. Звезды тлели. Враг схватил Моргона за шиворот, обожженная рука изготовилась для удара. Посмотрев в его лишенные выражения глаза, Моргон послал мысленную зарницу, словно крик, в его разум. Крик затерялся в холодном, мерно вздымающемся море, но рука оборотня опустилась. Он рывком поставил Моргона на ноги и отступил, предоставив князю Хеда изумляться равно своей мощи и умению ее сдерживать. Моргон запустил последний отчаянный мысленный луч в чародейское сознание, но услышал лишь плеск моря.

Битва прорвалась через разрушенные стены. Меняющие Обличья гнали торговцев, изнуренных воинов и стражей Моргол в круглый зал. Прежде чем Моргон успел пошевелиться, рядом с ним упали на пол два стража. Он потянулся к своему мечу, но, пока он наклонялся, колено оборотня ударило его по груди. Едва не задохнувшись, Моргон рухнул на четвереньки. Вокруг стало очень тихо; Моргон видел только щебень под пальцами. Тишина, невыносимая до дурноты, плыла вокруг, кружась, точно смерч. И, как сквозь сон, он услышал из сердцевины этого смерча чистый и тонкий звон одинокой струны.

И снова на него накатил шум боя. Он услышал и свой голос, хрипло поющий в раскаленном воздухе. Поднял голову, ища меч, и увидел между двумя торговцами Лиру — она стояла в дверях, уклоняясь от удара. Горло его стиснул спазм — он хотел крикнуть, остановить бой, пока девушка не уйдет от опасности, но на это уже не было сил. Лира пробивалась в его сторону. Лицо ее осунулось, круги под глазами были резкими, как синяки, на рубахе и волосах засохла кровь. Взгляд девушки метался по залу и вдруг нашел Моргона. Копье завертелось в ее руке, взлетело и понеслось прямо к нему. Не двигаясь и не дыша, он следил за смертельным полетом. Просвистев совсем рядом с его головой, копье поразило Меняющего Обличья и отбросило его в сторону. Моргон схватил свой меч и нетвердо встал на ноги. Лира, нагнувшись, выхватила другое копье из-под одной из павших подруг, развернулась единым, быстрым, отработанным движением и бросила.

Взмыв над сражающимися, копье описало дугу, серебряной иглой раздирая воздух, и понеслось к сердцу Основателя. Глаза его цвета морского тумана даже перестали мигать. Мысль Моргона летела быстрее копья, и он видел, как Лиру точно оглушило, когда она поняла, что волшебник скован и беззащитен; не было ни искусства, ни чести в таком ударе. Моргон хотел расколоть копье выкриком, чтобы спасти мечту об истине, хранимой во взоре того малыша, что он увидел во взоре Гистеслухлома, но шевельнулись не губы, а руки, извлекая из воздуха за спиной арфу.

Он заиграл, едва явив ее, на последней, самой низкой струне, колебания которой вызвали у его меча мучительный стон и разбили все прочее оружие в зале и вне его.

Тишина осела, точно древняя пыль. Имрисцы с недоумением таращились на обломки своих клинков, Лира глядела на Гистеслухлома, рядом с которым лежало ее разбитое копье.

Она медленно обернулась, и это было единственным движением в зале. Моргон встретился с ней взглядом; внезапно обнаружилось, что она так устала, что едва не валится с ног. Горсточка уцелевших стражей смотрела на Моргона, лица у подруг Лиры были измученными и полными отчаяния. Оборотни замерли, и очертания их внезапно заколебались, словно вот-вот готовые слиться в единое Ничто. Даже та, которую он знал как Эриэл, не двигалась, наблюдала за ним и ждала.

В это мгновение он постиг, какую жуткую силу видели они в нем. Сила эта таилась в некой туманной дали, куда он сам не мог дотянуться. Степень его невежества ужаснула его. Моргон бесцельно завертел арфу в руках, удерживая врагов в ловушке и не имея ни малейшего представления о том, что с ними теперь делать. Глаза Эриэл отозвались на его растерянность откровенным изумлением. Она быстро шагнула вперед — отнять у него арфу, разрубить ее его же мечом, затуманить его разум так же, как и разум Гистеслухлома, — он мог только гадать о том, что собирается делать эта женщина. Моргон схватил меч и отступил. Чья-то рука легла на его плечо и остановила.

Рядом с ним стояла Рэдерле. Лицо ее под пламенеющими волосами было совершенно белым — как если бы, подобно лицам детей Властелинов Земли, было вырезано из камня. Она прикасалась к нему легко и словно не видя.

— Вы его не тронете, — тихо сказала Рэдерле, обращаясь к Эриэл.

Темные глаза посмотрели на нее с любопытством.

— Дитя Илона, ты сделала свой выбор?

Эриэл снова шагнула — и Моргон ощутил, как великая мощь, которая была скована в сознании Рэдерле, освободилась. Обличье, которое приняла Эриэл, принялось таять и явило нечто невероятно древнее и первозданное, словно темное сердце земли или огня. Моргон оцепенел, лицо его стало пепельно-серым, он знал, что не сможет шевельнуть даже пальцем, даже если перед ним появится его смерть.

Тут громкий крик, ударив по его сознанию, вырвал его из немой зачарованности. Он оглядел зал. Древний волшебник, которого он встретил у городских ворот, перехватил его взгляд и задержал своим — исполненным нездешним светом.

Безмолвный крик снова пронзил его мозг: «Беги!!!» Он не двинулся с места. Он не желал оставлять сознание Рэдерле, хотя не смог бы ей помочь, — он не чувствовал себя в состоянии даже думать. Чужая мощь захватила его изнуренный ум и буквально вытряхнула из привычного облика. Он закричал — яростно, пронзительно, по-ястребиному. Завладевшая им сила метнула его, словно неистовый темный ветер из горящих развалин школы волшебников, из опустошенного войной города в не ведающее границ бездорожье глухой ночи.

Меняющие Обличья преследовали его по Задворкам Мира. В первую ночь он летел по небу в образе ястреба, и пылающий город позади становился все меньше и меньше. Он непроизвольно бросился на север, прочь от королевства, определяя путь по запаху воды внизу. К рассвету он почувствовал себя в безопасности.

Ястреб прянул вниз к озерному берегу. Птицы, качавшиеся на утренней волне, при его приближении дружно вспорхнули, мысли их образовали вокруг ястреба хитрую сеть. Он прорвался, взлетев по дуге вверх. Птицы гнали его над озером к деревьям, а он вдруг снова прянул, тяжело ухнув вниз, словно черный кулак, и, коснувшись земли, исчез. Во многих верстах к северу он возник опять, стоя на коленях у проливчика меж двумя озерами, едва не задохнувшись от усталости. Он огляделся и тут же обмяк, упав на берег у самой воды. Отлежавшись, он приподнялся, уронил лицо в воду и стал пить.

9

Они разыскали его вновь только в сумерках. Моргон наловил рыбы и поел — впервые за два дня. Послеполуденный свет и однообразный рокот реки убаюкали его, и вдруг он проснулся от стрекотания белки. Подняв голову на звук, он увидел высоко в темнеющем небе кружащую птичью стаю. Скатившись в воду, он оборотился. Теперь его бросило из одной водной струи в другую, завертело и понесло в тихую заводь, где его настигли водоплавающие птицы, которые принялись нырять и щелкать клювами совсем рядом.

Моргон собрал все свои силы и пошел против течения, не видя ничего, кроме неизменной темной мути, которая кидала его из стороны в сторону и ревела, когда он высовывался из воды. Наконец он плюхнулся в заводь. Он плыл вперед, дно уходило все глубже и глубже, и он ринулся в эту глубину, чтобы слегка передохнуть. Когда ему стало нечем дышать, он снова поднялся на поверхность, вдохнул и поплыл по спокойной воде, любуясь на танцующих под луной мотыльков. Через некоторое время он отыскал водоросли, среди которых можно была укрыться, — там он и затаился до утра.

Утром крохотная рыбка вынырнула близ него на солнечный свет и проглотила мелкое насекомое. Круги пошли по воде прямо над проснувшимся Моргоном. Он выбрался из водорослей; вода вокруг пламенела в лучах солнца. Он оборотился, вышел мерной походкой из озера и стал слушать тишину.

Казалось, тишина эта беззвучно рычит голосами стран за пределами Изведанного Мира. Ласковый утренний ветерок казался чужим и говорил на языке, которого он не изучал. Он вспомнил древние, первозданные голоса с Равнины Ветров, которые эхом разносили по Имрису тысячи имен и воспоминаний. Но голоса Задворков Мира казались куда старше, здесь переплетались ветра, не говорившие ни о чем, что было бы ему понятно, — они говорили лишь о пустоте. Он долго стоял, вдыхая их одиночество, пока не почувствовал, что они вот-вот сотворят из него нечто столь же безымянное, сколь и сами эти ветра.

Моргон прошептал имя Рэдерле. Вслепую обернулся, мысли его свалялись в твердый комок страха. Он подумал о том, жива ли она и остался ли хоть кто-то живой в Лунголде, о том, не следует ли ему вернуться обратно. С ветки подрагивающего в такт его мыслям дерева, пронзительно каркнув, сорвалась ворона. Моргон резко вскинул голову и стоял неподвижно, как зверь, прислушиваясь и принюхиваясь. Безмятежные озерные воды заколыхались, и из глубин, клокоча, стали всплывать какие-то твари. Кровь запульсировала в жилах князя Хеда, и он раскрыл свой разум душам мировых окраин. В нескольких верстах от того места, где он встретил ворону, Моргон примкнул к большому стаду лосей, движущемуся на север, к Тулу.

Он останавливался вместе с другими для того, чтобы попастись на лугах, и затем продолжал путь со стадом. Возле Тула он собирался оторваться от него и следовать по течению реки на восток, пока преследователи не потеряют его окончательно, а затем в обход податься обратно к Лунголду. Два дня спустя, когда медлительное стадо начало собираться у реки, он побрел прочь на восток вдоль берега. Но часть лосей последовала за ним — тогда он оборотился и с отчаянием сквозь ночь полетел на юг. Преследователи тут же, откуда ни возьмись, поднялись в воздух, вихрем вырвались из тьмы и погнали его на север через Тул и дальше, к озеру Белой Девы и — он наконец понял — к горе Эрленстар.

При этом открытии его охватили ужас и ярость. На берегах озера Белой Девы он развернулся для того, чтобы принять бой. Моргон ждал врагов в своем истинном облике, и звезды на рукояти его меча кровавым маяком светили им через окраинные земли.

Однако никто не принял его вызова. День был жарок и лишен движения. Воды громадного озера походили на чеканное серебро. Как он ни искал, как ни прислушивался, он не мог обнаружить даже признаков их разума, не мог коснуться их сознаний. Наконец, когда садящееся солнце бросило на озеро длинные тени, Моргон решил, что они уже не придут. Он убрал меч в ножны и обернулся волком. Тогда-то он и увидел их — неподвижных, как вечерний воздух, выстроившихся поперек его тропы, возникших из предзакатной игры тени и света. Он впитал пламя заходящего солнца в рукоять меча и пустил его вниз по клинку. Затем растаял до тени, наполнил свой разум мраком и бросился вперед.

Моргон налетал на врагов в жажде убийства, но, изнуренный и отчаявшийся, понимал, что скорее раззадоривает их, чем наносит реальный урон. Двоих он прикончил прежде, чем догадался, что они, насмехаясь над ним, сами допустили это. Они не станут биться. И не позволят ему идти на юг. Он опять обернулся волком, и припустил озерным берегом в лес, на север. Позади него собралась большущая волчья стая — тогда он снова повернул и кинулся на волков. Они сцепились с Моргоном, рыча и щелкая зубами, и наконец он догадался, катаясь в папоротниках с матерым волком, сомкнувшим зубы на его предплечье, что волк этот настоящий. Он стряхнул с себя хищника всплеском волшебной мощи и зажег вокруг себя огненное кольцо. Волки беспокойно толкались вокруг в опускавшихся сумерках, не уверенные в том, кто он и что он. Они были возбуждены запахом крови из его разорванного плеча, и этот запах не отпускал их. Глядя на волков, Моргон готов был рассмеяться — надо же было ему так уйти от реальности. Но в горле заклокотал не смех, а нечто погорше. Некоторое время Моргон не мог думать и лишь наблюдал, как струится над здешним глухим краем беззвездная ночь, и вдыхал запах сотни волков за огненным кольцом. Затем, смутно представляя себе, как можно напасть на Меняющих Обличья, присел на корточки, глядя в волчьи глаза и подчиняя себе сознание хищников.

Что-то разорвало эту связь — волки растаяли в ночи, он снова был один. Однако теперь он не мог летать — раненая рука почти не слушалась и горела. От холодных и темных вод пахло печалью и одиночеством. Он позволил огню вокруг себя догореть.

Зажатый между Меняющими Обличья и черным ужасом горы Эрленстар, он не знал, куда же теперь бежать, и стоял, дрожа на угрюмом ветру, а ночь между тем выстраивала вокруг него стену из воспоминаний.

Легкий всплеск иного ума тронул его сознание, а затем — сердце. Моргон обнаружил, что опять в состоянии двигаться, как если бы разрушились неведомые чары, сковывающие его по рукам и ногам. Голос ветра изменился — он везде и всюду в ночи шепотом произносил имя Рэдерле.

Ощущение ее прикосновения продолжалось лишь миг, но он знал, когда простирал руку, чтобы воспламенить папоротник, знал, что она может быть где-то поблизости, что она может быть повсюду — большим ли деревом, что стоит рядом, огнем, искрящим сухими листьями, чтобы согреть его лицо. Он разорвал рукав рубахи, обмыл рану и перевязал ее, затем лег у огня, глядя в самую его сердцевину и пытаясь понять Меняющих Обличья, пытаясь понять их намерения.

Внезапно он заметил, что слезы горят на его лице, и снова подумал о том, что Рэдерле жива, ибо она с ним. Моргон протянул руку и похоронил свой огонь под горстью земли. Потом укрыл себя мнимой темнотой и опять двинулся в путь, на север, по длинному берегу озера Белой Девы.

Он не встретился вновь со своими преследователями, пока не достиг беспокойных вод реки Квилл, вытекающей с северной стороны озера. Отсюда Моргон уже видел хребет у края Исигского перевала, далекие предгорья и нагие вершины гор Исиг и Эрленстар. Он сделал новый отчаянный рывок на свободу и бросился в неистовые воды Квилла, которые завертели его то как рыбу, то как сухую ветвь, потащили по глубокому пенистому руслу вниз по стремнинам и громыхающим водопадам, пока он не утратил всякое ощущение времени, направления и света. Течение болтало его, неся вперед, целую вечность, а затем наконец выбросило в тихую зеленую заводь. Еще немного он плыл по воде — разбухший кусок дерева, для которого не существовало ничего, кроме волокнистой тьмы. Потом его прибило к берегу — почти потерявшего сознание, облепленного листьями и ветвями. Он выполз на корягу у берега — мокрая и грязная ондатра — и, придя в себя, спотыкаясь выбрался на сушу.

Моргон опять оборотился в сумерках. Он ушел на восток не так далеко, как предполагал. Гора Эрленстар с вечерними тенями на склонах была прекрасно видна отсюда и казалась неправдоподобно огромной, но он знал, что Исиг ближе; если только удастся добраться туда, можно хоть до бесконечности прятаться в лабиринте подземных ходов. Моргон дождался ночи и снова отправился в путь. На этот раз он затопал в образе медведя туда, где знакомые звезды светили над вершиной Исига. Звезды вели его до тех пор, пока не угасли на заре, а затем, сам того не замечая, он стал отклоняться с верной дороги в сторону. Деревья вокруг стали гуще и скрыли гору из вида. Непроходимый кустарник и колючая куманика снова и снова вынуждали его сворачивать. Дорога, если можно было назвать так узкие проходы между зарослей, пошла вниз; он следовал пересохшему руслу на дне оврага, думая, что идет на север, пока русло не поднялось и он не очутился лицом к горе Эрленстар. Моргон опять резко повернул к востоку. Деревья обступили его, ропща на ветру; подлесок стал гуще и наконец вовсе преградил ему путь, незаметно меняющий направление, и вот, перебираясь бродом через мелкую речушку, он снова увидел в разрыве деревьев прямо перед собой гору Эрленстар.

Моргон остановился посреди речушки. Солнце висело на западе, потрескивая в небе, словно факел. В лохматой медвежьей шубе Моргону стало жарко, шкура запылилась, давила и душила его, вдобавок он сильно проголодался.

Человек-зверь услышал гудение пчел и принюхался — не пахнет ли медом. Рядом в мелкой воде блеснула рыбка. Он ударил лапой и промахнулся. И тут шум, улавливаемый медвежьим слухом, зазвучал, как вразумительная речь. Медведь встал на задние лапы, мотая головой из стороны в сторону, и оскалил зубы — он словно учуял возникающие вокруг него создания, теснящие его прочь от Исига. Что-то вырастало в нем, он дал себе волю: глубокий, недовольный рев сотряс тишину и вернулся, отразившись от холмов и каменных пиков. Тогда, приняв вид ястреба, он золотой стрелой прочертил небо вперед и вверх, пока глухая чаща не раскинулась под ним — сизая и размытая, и устремился к горе Исиг.

Сорвавшись с верхушек деревьев, преследователи бросились за ним. Некоторое время он заметно опережал их, несясь со слепящей глаза скоростью к далекой зеленой горе. Но, когда солнце село, враги начали настигать ястреба. Облику их не было названия. Их крылья взяли золото и багрянец у заката, глаза и когти были из пламени, острые клювы — белые, словно кость. Они окружили его, налетели, принялись бить и рвать, пока крылья его не истрепались, а грудь не покрылась пятнами крови. Моргон уже еле держался в воздухе, а враги опять набросились на него, ослепляя взмахами жестких крыльев, пока он не издал пронзительный горестный крик и не повернул прочь от Исига.

Всю ночь он летел под их горящими взглядами, а на заре увидел все выше встающую прямо перед ним гору Эрленстар. Тогда Моргон принял свой истинный образ, прямо в воздухе — и стал падать. Воздух рывками выходил.

Что-то взорвалось в его голове, прежде чем Моргон коснулся земли, и он провалился во тьму.

Он пришел в себя в такой же абсолютной темноте. Пахло сырым камнем, издали раздавался чуть слышный звук капель, падающих непрерывно и мерно. Внезапно он узнал это место, и пальцы его сжались в кулаки. Он лежал на спине, на холодном голом камне. Каждая косточка ныла, кожа была в отметинах вражьих когтей. Горное безмолвие сидело у него на груди, словно мара-душительница. Мускулы Моргона напряглись, и он прислушался, лихорадочно, вслепую, ожидая голоса, который так и не прозвучал, в то время как воспоминания, точно огромные медлительные звери, расхаживали, как ему казалось, прямо по его телу.

Он начал постигать разумом темноту, чувствуя, что тело его вот-вот растворится в ней без остатка. Сел, пораженный ужасом, с расширенными глазами, устремленными в ничто. Откуда-то из беззвездной ночи своих мыслей он извлек воспоминание о свете и огне и зажег крохотный огонек на ладони. Живой волшебный фонарик этот осветил обширную каменную пещеру, стены которой поднимались вокруг, — темницу, где провел он самый невыносимый год своей жизни.

Губы его приоткрылись, слово закупорило горло, точно самоцвет. Огонек отсвечивал от обледенелых стен — пламенем, золотом, синевой небес, перемежающейся с разметанными ветром серебряными прядями, как перемежается ночь россыпями звезд. Внутренности горы были из камня городов Властелинов Земли, и он видел смерзшиеся трещины там, где вырубались прежде каменные блоки.

Моргон медленно встал. Отражение его лица смотрело с граней и клинышков, окрашенных под самоцветы. Темница оказалась огромной — Моргон питал пламя, пока оно не взлетело над его головой, но по-прежнему не видел ничего, кроме тьмы под сводами, тьмы, опутанной мерцающей сетью чистого золота.

Вода, непрерывный и неизменный голос которой он слышал, выплакала алмазно-белый желоб в гладкой стене, капая вниз, на дно. Он переместил свой огонь — отсветы упали в озеро, такое тихое, что оно казалось вырезанным из мрака. Берега были тоже из камня, дальняя стена, огибавшая его, сверкала, словно иней.

Он встал на колени и коснулся воды, неожиданно подумав о винтовой лестнице Башни Ветров. Горло его стеснилось, горя от жажды. Он склонился над озером, черпая воду свободной рукой, сделал несколько глотков и подавился — вода была горькой, негодной для питья.

— Моргон.

Каждая мышца его превратилась в камень. Он развернулся на корточках и встретился взглядом с Гистеслухломом.

Взгляд чародея был затравленным, над ним довлела чуждая ему сила. Ровно столько успел рассмотреть Моргон, пока мрак не поглотил пламя в его руке, снова сделав его слепым.

— Значит, — прошептал он, — Основатель сам скован.

Он бесшумно встал, пытаясь в то же время вступить в осколок зари за разбитыми дверями в тронном зале Высшего, и вместо этого переступил через край пропасти, потерял равновесие, вскрикнул и упал в бездну. А затем приземлился на берегу озера, приникнув к камням у ног Гистеслухлома.

Моргон лежал неподвижно, пытаясь сообразить, что делать дальше. Уловил сознание летучей мыши, спрятавшейся в укромном углу, но чародей вцепился в него прежде, чем он успел изменить облик.

— Отсюда нет выхода.

Голос чародея изменился — теперь он был медленным и тихим, как будто его обладатель вслушивался, ища иной голос или отдаленный и тревожный ритм прилива.

— Звездоносец, ты не применишь здесь свою мощь. Ты ничего не будешь делать, только ждать.

— Ждать, — прошептал Моргон. — Чего? Смерти? — И умолк. Слово это, подрагивая, колебалось в его сознании меж двумя значениями. — На этот раз нигде не играет арфа, чтобы поддержать мою жизнь. — Он поднял голову, напряженно всматриваясь в темноту. — Или ты ожидаешь Высшего? Можно прождать, пока я не стану камнем, как дети Властелинов Земли, прежде чем Высший хотя бы вспомнит обо мне.

— Сомневаюсь.

— Ты? Да ты едва существуешь. У тебя больше нет способности сомневаться. Даже у призраков Ана больше воли, чем у тебя. Я не могу даже сказать, мертв ты или жив глубокой тайной жизнью, которая теплилась в волшебниках под твоей властью. — Он слегка запнулся. — Я мог бы за тебя биться. Я даже это сделал бы ради свободы.

Он нырнул в загадочный разум, чтобы отыскать имя, которое должно там быть, но оно в очередной раз ускользнуло. Он стал прорываться через валы могучего прилива, пока разум волшебника не вынес его обратно на берег его собственного «я». Моргон хватал воздух ртом, словно разучился дышать, и услышал наконец голос чародея, удаляющийся во тьме.

— Для тебя нет слова, выводящего на свободу.

Моргон немного поспал, пытаясь восстановить силы. Ему снилась вода. Нестерпимая жажда заставила его проснуться; он чутьем нашел воду и снова попытался напиться. И снова выплюнул, не глотая, упав на колени и сотрясаясь в приступе кашля. После этого он снова погрузился в лихорадочный сон и снова видел во сне чистую воду, снова падал в нее, все глубже и глубже уходя в ее безмолвие и дыша ею. Он пробудился в страхе, когда ему приснилось, будто он стал тонуть. Чьи-то руки вытащили его из озера и оставили на берегу, изрыгающего горькую жидкость.

Голова его немного прояснилась. Он лежал тихо, глядя во мрак и мучительно размышляя о том, что если бы он позволил тьме наполнить свой разум, то, наверное, утонул бы в ней, как в воде. И Моргон позволил мраку медленно просочиться в свои мысли, хотя воспоминания о ночи длиной в год захлестнули его, и опять он заметался в ужасе, воспламеняя воздух. На миг Моргон увидел лицо Гистеслухлома. Затем рука волшебника хлопнула по его пламени, и оно разлетелось сверкающими во тьме осколками, точно стекло.

— Для каждой башни, — прошептал Моргон, — для каждой башни без дверей есть загадка, открывающая вход. Ты сам учил меня этому.

— Здесь один выход и одна загадка.

— Смерть. Ты не веришь этому. Иначе позволил бы мне утонуть. Если Высшему нет дела до моей жизни или смерти, что станешь делать ты?

— Ждать.

— Ждать. — Он беспокойно зашевелился, мысли его лихорадочно устремились на поиски ответа. — Меняющие Обличья ждали тысячи лет. Ты назвал их за миг до того, как они сковали тебя. Что ты увидел? Что могло быть достаточно сильно, чтобы одолеть Властелинов Земли? Некто, берущий силу и закон своего существования у всякой живой твари, у земли. У воды, огня, у ветра… Высший был изгнан с горы Эрленстар Меняющими Обличья. А затем пришел ты и обнаружил пустой престол, на который предания помещали Высшего. И ты сам стал Высшим, стал вести опасную игру и тем временем ждал кого-то, кого каменные дети знали только как Звездоносца. Ты следил за средоточиями знания и мощи, собирая волшебников в Лунголде и преподавая в Кэйтнарде. И однажды сын князя Хедского явился в Кэйтнард в пропахших навозом сапогах и с вопросом на физиономии. Но этого было недостаточно. Ты все еще ждал. И Меняющие Обличья тоже ждали. И ждут. Высшего. А я — наживка. Но он мог бы найти меня здесь давным-давно, если бы ему не было на меня наплевать.

— Он придет.

— Сомневаюсь. Он позволил тебе несколько сотен лет морочить Обитаемый Мир. Ему нет дела до благополучия людей или волшебников этого мира. Он позволил тебе лишить меня землеправления, за что мне следовало бы тебя убить. Ему наплевать на меня…

Моргон замолчал, не сводя глаз с непроницаемого лица тьмы.

— Что могло быть достаточно могущественным, чтобы разрушить города Властелинов Земли? — спросил он, вслушиваясь в тишину, которая собралась и застыла в каждой капле жидкого камня.

И тут ответ, словно огонек, вспыхнувший в золе, вылетел из глубин его «я».

Он сел. Воздух внезапно показался ему разреженным и огненным — Моргону стало трудно дышать.

— Меняющие Обличья…

У него опять запершило в горле. Моргон поднял ладони к глазам, собирая мрак, чтобы заглянуть в него. Голоса шептали из его памяти, из камней вокруг: «Война еще не закончена, она просто затихла на время перегруппировки сил… Те, что из моря, — Эдолен, Сек… Они погубили нас, так что мы не могли больше жить на земле, мы не могли управлять ею…»

Голоса мертвых, голоса детей. Руки его тяжело упали на каменный пол, однако темнота по-прежнему подступала к глазам. Он увидел ребенка, отворачивающегося от листа, которого коснулся во сне, и в ожидании глядевшего через равнину.

«Они могли коснуться листа, горы, семени — и постичь его, стать им. Это то, что видела Рэдерле, та мощь в них, которую она любила. И все же они истребили друг друга и погребли детей в горе, где те и окаменели. Они знали все языки земли, все законы любых форм и движения. Что случилось с ними? Может быть, они набрели на нечто, у чего не было закона, а была лишь сила?»

— Что это было? — прошептал его голос откуда-то издали.

Запах воды преследовал Моргона, и он снова потянулся к ней, страдая от невыносимой жажды, однако руки его остановились, не смутив поверхности озера. Лицо Рэдерле, подобное прекрасному видению, посмотрело на него из тихой воды меж его рук. Ее длинные волосы развевались позади, точно солнечное пламя.

Моргон забыл о жажде. Он неподвижно стоял на коленях, глядя на нее, не ведая, на самом деле это она или он невольно сотворил ее образ — сотворил, тоскуя по ней. Затем ладонь его ударила по воде и разрушила прекрасное видение, послав дрожащие круги к дальним берегам озера.

Убийственная и неуправляемая ярость рывком подняла Моргона на ноги. Он хотел уничтожить Гистеслухлома голыми руками, но не мог даже увидеть. Неведомая сила снова и снова отбрасывала его назад. Едва ли он мог испытывать боль. На ум ему быстрее приходили образы, нежели слова. Он отвергал их, ища какой-то один, достаточно могущественный для того, чтобы вместить все его бешенство, и внезапно почувствовал, что его тело утрачивает очертания. Сознание его наполнил звук — глубокий, резкий, неистовый — голосов с отдаленнейших пределов Задворок Мира.

Голоса эти больше не были пустыми. Что-то пробегало через них дрожью, выплескивая в воздух потрескивающие огни. Моргон слышал чьи-то мысли, проникающие в его ум, но собственные его мысли при этом лишались языка — любого, кроме того, что звучал, точно колебания струн ненастроенной арфы. Он ощутил, как ярость его разрастается и заполняет все пустоты и впадины каменной темницы. Он швырял волшебника через всю пещеру, тряс, точно ветер сухой лист, низвергал на камни.

Затем до него дошло, какой образ он принял.

Моргон вернулся к своему прежнему обличью, и его неистовство внезапно иссякло. Он преклонил колени, дрожа и почти рыдая в изумлении и страхе. Моргон слышал, как чародей, ковыляя, отделяется от стены и прерывисто дышит, словно у него были сломаны ребра. Пока он двигался через пещеру, Моргон слышал повсюду вокруг себя голоса, говорившие на самых разных, самых сложных языках земли.

Он слышал шепот огня, дрожь листьев, волчий вой в глуши под луной на Задворках Мира, загадочный шелест сухих злаков. Затем где-то далеко раздался звук, подобный вздоху горы. Моргон почувствовал, что под ним слегка сместился камень. Хрипло прокричала морская птица. Чья-то рука из древесной коры и света швырнула Моргона на спину.

Он горестно прошептал, ощущая, как меч со звездами срывают с его пояса:

— Одна загадка и один выход…

Но хотя он и ждал под взглядом тьмы, когда упадет меч, ничто больше не коснулось его. Оставалось лишь напряженное ожидание. Затем голос Рэдерле, вознесясь до Великого Крика, сотряс своды пещеры и оборвал его ожидание:

— Моргон!!!

Меч бешено загудел в отголосках этого крика и подпрыгнул на камнях. Моргон выкрикнул имя Рэдерле, невольно, в ужасе, и пол снова накренился под ним, отбрасывая его к озеру. Меч скользнул следом — клинок все еще подрагивал на странной высокой ноте и затих, когда Моргон поймал его и спрятал в ножны. Затем раздался звук, напоминающий треск кристалла в стене пещеры.

Он пропел, разламываясь, низко и однообразно, сотрясая собственное сердце. Загудели и другие кристаллы, загромыхал пол пещеры. Огромные потолочные плиты заскрежетали друг о друга. Вниз посыпались пыль и щебенка, кристаллы трескались и разлетались на кусочки, ударяясь о каменный пол. Говор летучих мышей, дельфинов и пчел пронесся по темнице. Напряжение змеилось в воздухе, и Моргон вновь услышал вопль Рэдерле. Прорыдав проклятие, он вскочил на ноги. Пол под ним что-то проворчал, затем взревел и заходил ходуном. Моргона швырнуло в озеро. Гигантская круглая чаша, вырезанная в цельном камне, которую заполняла озерная вода, начала опрокидываться.

На несколько мгновений он оказался погребен под волной черной воды. Когда он снова всплыл, послышался звук, подобный стону самой горы, расколовшейся до основания. В каменную темницу ворвался ветер. Он ослепил Моргона, загнал его же крик обратно в горло и взвихрил озеро черным смерчем, затянувшим в себя Звездоносца. Перед тем как смерч поглотил его, Моргон с Хеда услышал нечто, бывшее либо звоном крови в его ушах, либо пением превосходно настроенной струны из самого сердца ветра.

Вода опять изрыгнула Моргона. Чаша, продолжая переворачиваться, выплеснула его вместе с водой на дальнюю отвесную стену. Он набрал воздуха, нырнул под воду и попытался плыть против волны, но она снова швырнула его обратно и понесла на гладкий камень. Когда стена была уже совсем рядом, она вдруг раскололась. Вода изливалась в трещину, увлекая его за собой. Сквозь громыхание воды Моргон услышал последние отзвуки эха — это гора обрушилась в свои недра.

Озерная вода влекла его по зазубренным осколкам, а затем, через каменный зал, выплеснула в мутную реку. Он пытался выбраться, хватаясь за камни, но ветер все еще был здесь и толкал его обратно в воду. Река влилась в другую; водоворот переметнул его через каменный выступ в новую реку. А та в конце концов выбросила его из недр и потащила вниз пенистыми быстринами — и бросила полуживого, нахлебавшегося горькой воды, в Осе.

Когда он выбрался на берег, то снова почти не мог думать. Неистовые ветра все еще хлестали его со всех сторон; вековые сосны со стонами гнулись под их бешеными порывами. Моргон отхаркал едкую воду и встал, чтобы напиться наконец чистой влаги из Осе, но ветер едва не швырнул его обратно в быстрины. Хедский князь поднял голову и оглянулся туда, где прежде была гора.

Часть склона втянулась внутрь; всюду валялись вывороченные с корнями деревья, стволы их были расколоты при сдвигах земли и камня. По всему перевалу, насколько можно было охватить взором, бушевал ветер, сгибая уцелевшие деревья и нещадно ломая их.

Моргон попробовал подняться, но у него не осталось на это сил. Казалось, ветер изгоняет его душу из тела. Он протянул руки, и ладони его сомкнулись на толстых, вросших в землю корнях. Он чувствовал, как задрожало дерево в его хватке, понимая всю его мощь.

Приникнув к стволу, Моргон полез, подтягиваясь, хватаясь за узлы и сучья. Затем отступил от дерева и раскинул руки, словно пытался охватить ими ветер.

Ветви стали расти из его ладоней, волос, всего тела. Мысли Моргона переплелись, точно корни в земле. Он выпрямился по струнке, и смола, точно слезы, побежала вниз по свежей коре. Имя его стало сердцевиной дерева; и молчание выросло вокруг нее — кольцо за кольцом, а лицо поднялось высоко над лесом. Вцепившись в землю, склоняясь под яростными порывами ветра, он исчез внутри самого себя, за твердым щитом своего опыта.

10

Он снова стал человеком в дождливый и ненастный осенний день. Моргон стоял на холодном ветру, смахивая с глаз капли дождя и пытаясь вспомнить долгое, бессловесное течение времени. Река, серая как лезвие ножа, бежала мимо, подернутая рябью; каменные вершины перевала тонули в тяжелой туче. Окрестные деревья приникли к земле, поглощенные собственным существованием. Они снова потянулись к нему, и мысль Моргона скользнула за их тугую влажную кору, назад, в медлительный покой, вокруг которого образовывались и затвердевали их кольца. Но его воспоминания пронизывал ветер, который снова обрушил на него гору, снова бросил в черную реку и снова выгнал под дождь. Он нехотя двинулся, разорвав связь с землей и повернув к горе Эрленстар, где за пеленой тумана увидел шрам на ее склоне и воду, все еще хлеставшую из горы и скатывающуюся в Осе.

Долгое время он разглядывал гору и складывал воедино обломки своего темного сна. Смысл происшедшего полностью пробудил его. Моргон начал дрожать под проливным дождем, разум его принялся обыскивать окрестности. Никого. Ни охотника, ни чародея, ни Меняющего Обличья — никого не увидел он на перевале. Ворона проплыла мимо в восходящем воздушном потоке; он с нетерпением ухватился за ее разум. Но она не понимала его языка, и он отпустил птицу. Неистовые громкие ветра уныло гудели среди вершин; вокруг трещали деревья и уже явственно пахло приближающейся зимой. Наконец он повернул, ссутулившись на холодном ветру, и шагнул вниз, по течению Осе, обратно, в мир людей.

Сделав шаг, он замер, глядя, как вода уносится прочь, к Исигу и Остерланду, к северным торговым портам Обитаемого Мира. Его собственная мощь вынудила его замереть на месте. Нигде в Обитаемом Мире нет приюта человеку, который развязал землезакон и уподобился ветру. Река несла эхо голосов, некоторые из них он слышал — они говорили на языках, непонятных даже чародеям. Он думал о темном, непроницаемом лике ветра, который был Высшим и не дал ему ничего, кроме жизни.

— Для чего? — прошептал Моргон.

Внезапно ему захотелось проорать эти слова в лицо разбитой и равнодушной горе Эрленстар, но он понимал, что ветер просто проглотил бы его вопль. Он сделал второй шаг вниз по реке к Харте, где его ждали кров, тепло и утешение у Данана Исигского. Но король не ответил бы на его вопросы. Моргон угодил в западню прошлого, став пешкой в древней войне, — теперь он это начал понимать. Его смутная жажда исследовать свою загадочную, непредсказуемую мощь страшила его. Он долго стоял на речном берегу, пока туманы у вершин не начали темнеть и тень не пересекла лик Эрленстара. Наконец он повернул прочь и побрел сквозь дождь и льдистые туманы к горам, окаймляющим северные пустоши. Моргон сохранил свой привычный облик, идя через горы, хотя дожди в высокогорье шли порой пополам со снегом и скалы под его руками, когда он карабкался вверх, были больше похожи на лед, чем на камень.

Первые несколько дней жизнь его висела на краю бездны, хотя едва ли он это осознавал. Вдруг он замечал, что ест, хотя и не помнил, как убил добычу, или просыпался на заре в сухой пещере и не помнил, как отыскал ее. Постепенно, по мере того как он догадался о своем нежелании использовать тайную мощь, он принялся подумывать о собственном выживании.

Добыв несколько горных баранов, он отволок их в пещеру и освежевал. Некоторое время он жил там, в пещере, питаясь бараниной, пока выделывал шкуры. Заточив баранье ребро, он пробил в них отверстия, сшил обрывками старой рубахи и изготовил для себя большой косматый плащ с капюшоном и утеплил сапоги мехом. Когда все было готово, он оделся и двинулся дальше, вниз по северной тропе до перевала — к пустошам.

В этой пустынной стране почти не шло дождей, только свирепо кусались ветра и на восходе солнца морозы превращали однообразную плоскую землю в огненную. Он шествовал как призрак, убивая дичь, когда испытывал голод, и ночуя под открытым небом, ибо редко чувствовал холод, так как его тело без его ведома настроилось в лад с ветрами.

Однажды Моргон заметил, что не идет больше поперек небесного пути солнца; он свернул на восток и побрел навстречу солнцу. В отдалении виднелись предгорья, сбегающие к горе Хмурой, крутой, суровой, синевато-серой вершине. Но она была так далеко, что он не был уверен, что правильно определил ее название. Моргон шел в разгаре осени и не слышал ничего, кроме ветра. Однажды ночью, когда он сидел у костра, смутно ощущая, как ветра побуждают его преобразиться, он опустил взгляд и неожиданно для самого себя увидел, что держит в руках звездную арфу.

Он не мог вспомнить, как доставал ее из-за спины, сидел и тупо смотрел на нее, наблюдая за безмолвным бегом огня по струнам. Немного погодя он устроился поудобнее и положил инструмент на колени. Пальцы его заскользили по струнам наугад и почти неслышно, следуя грубой и дикой песне ветра. Больше он не чувствовал побуждения двигаться и остался в этом уединенном месте, где всего-то и было что несколько камней, искривленный куст да трещина в суровой земле, откуда выплескивался ручей, который в нескольких шагах снова скрывался под старыми обветренными камнями.

Моргон покидал свое убежище только для охоты; он всегда находил дорогу обратно, словно по эху своей арфы. Он играл на ней в лад с ветрами, которые неслись неизвестно куда с рассвета до ночи и с ночи до утра, — играл иногда только на самой высокой струне, когда слышался тонкий, упругий, воющий восточный ветер; иногда — на всех струнах и по самой низкой ударял в ответ на гул ветра северного.

Иногда, оторвав взгляд от арфы, он замечал слушающего его зайца-беляка или перехватывал взгляд белого сокола. Но, по мере того как близилась к концу осень, животные уходили в горы на поиски пищи и приюта. И теперь он играл один, загадочный мохнатый безымянный зверь, издававший звуки не глоткой, а руками. Тело его обточили суровые ветра, разум его дремал, подобно этому пустынному краю, давшему ему приют. Неизвестно, как долго еще он прожил бы здесь, но однажды ночью, взглянув, как порыв ветра взметнул пламя его костра, он увидел Рэдерле.

Она была укутана в богатые серебристые меха, волосы, вылетевшие из-под капюшона, трепетали в темноте, подобно языку пламени. Моргон замер, руки его словно примерзли к струнам. Девушка встала на колени у огня, и теперь он увидел ее лицо яснее — усталое, по-зимнему бледное, выточенное прекрасным и неизменным. Он подумал, не грезы ли это, вроде того лица, что возникло меж его ладоней в озерной воде, и тут увидел, что Рэдерле дрожит. Она стянула перчатки и ладонями успокоила разметываемое ветром пламя костра. Мало-помалу он вспомнил, как давно они в последний раз говорили.

— Лунголд, — прошептал он.

Это слово показалось бессмысленным в шуме северной бури. Но она явилась из мира людей, чтобы найти Моргона здесь, и он протянул руку над костром, протянул и приложил к лицу девушки. Она смотрела на него молча, подтянув колени и пригнувшись, кутаясь в свои меха, чтобы защитить себя от ветра.

— Я услышала твою арфу, — тихо сказала она. Моргон беззвучно провел пальцами по струнам.

— Я обещал тебе, что буду играть… Голос его прозвучал так, как будто заржавел от долгого бездействия, холода и сырости.

— Где ты была? Ты следовала за мной по Задворкам Мира, ты была со мной в горе Эрленстар, а затем — исчезла…

Она продолжала молчать, Моргон даже усомнился, ответит ли она ему, хочет ли она отвечать…

— Я не исчезла. Ты исчез. — Внезапно голос ее задрожал. — С лица Обитаемого Мира. Волшебники искали тебя повсюду. И оборот… Меняющие Обличья. И я. Я думала: что мне делать, если тебя уже нет в живых? Но вот ты сидишь, играя на ветру, который может прохватить, а тебе даже не зябко.

Он молчал. Арфа, которая пела вместе с ветром, внезапно стала жгуче-холодной под его пальцами. Он поставил ее наземь рядом с собой.

— Как ты меня нашла?

— Я долго искала тебя. Во всяком образе, о каком только могла подумать. Так я размышляла — не среди туров ли ты? Я пошла к Хару и попросила его научить меня оборачиваться турицей. Он было начал, но, едва коснувшись моего разума, прекратил и сказал мне, что не думает, что меня нужно учить. Мне пришлось все объяснить ему. Тогда он заставил меня рассказать обо всем, что произошло в горе Эрленстар. Он ничего не сказал, кроме того, что ты обязательно найдешься. Наконец он повел меня за Хмурую гору к турьим стадам. И, пока я странствовала с ним, я начала слышать твою арфу у кромки своего разума, у кромки ветров… Моргон, если я смогла тебя найти, смогут и другие. Ты пришел сюда, чтобы научиться играть на арфе? Или ты просто бежал?

— Просто бежал.

— Ну, и ты… Ты собираешься возвращаться назад?

— Для чего?

Она хранила молчание. Огонь неистово трещал перед ней, повинуясь изменчивому ветру. Рэдерле опять утихомирила его, не сводя глаз с лица Моргона. Внезапно она подсела к нему и стиснула его в объятиях, зарывшись лицом в косматый мех плаща.

— Наверное, я могла бы приучиться жить в здешнем краю, — прошептала она. — Здесь так холодно и ничего не растет… Но ветра и голос твоей арфы прекрасны.

Голова ее склонилась, и Моргон, откинув капюшон, обвил ее рукой, прижавшись щекой к ее щеке. Что-то тронуло его сердце — иглы холода, который он наконец стал ощущать, или болезненный всплеск тепла.

— Ты слышала голоса Меняющих Обличья в горе Эрленстар, — сказал он, запинаясь. — Ты знаешь, что они такое. Им известны все языки. Они — Властелины Земли, по-прежнему, тысячу лет спустя, воюющие с Высшим. И я — приманка для их ловушек. Вот почему они не убивают меня. Он им нужен. Высший. Если они уничтожат его, они разрушат Обитаемый Мир. Если они не смогут найти меня, возможно, не найдут и его.

Рэдерле порывалась заговорить, но он продолжал оттаявшим, но все равно еще грубым голосом:

— Ты знаешь, что я сделал в этой горе. Я был достаточно зол, чтобы убивать, и я для этого оборотился ветром. В Обитаемом Мире нет места ни для кого с подобной мощью. Что я с ней стану делать? Я Звездоносец. Я родился с могуществом, которое лишает меня имени в моем родном мире… И с поистине ужасной жаждой его применить.

— И ты явился сюда, в дикий край, где у тебя не будет повода его применять.

— Да.

Она протянула руку и провела пальцами по его лбу и шраму на щеке.

— Моргон, — мягко сказала она, — думаю, что если бы ты хотел его применить, то применил бы. Если бы нашел повод. Ты дал мне повод применить мое могущество в Лунголде и в глухомани. Я люблю тебя и буду за тебя биться. Или сидеть с тобой в здешнем диком краю, пока ты не затеряешься в снегах. Если бедствия всех землеправителей, всех тех, кто тебя любит, не могут вызвать тебя из этого края, что может? Что ранило тебя во мраке горы Эрленстар?

Моргон молчал. Ветра продолжали реветь в ночи — и точкой встречи их беспредельного хаоса был один-единственный крохотный огонек. У ветров не было лиц, не было языка, который бы он понял. Моргон прошептал, взирая на них:

— Высший не больше, чем гранитная плита, способен произнести мое имя. Мы каким-то образом связаны, но я не знаю каким. Он ценит мою жизнь, но даже не знает, что она такое. Я Звездоносец. Он даст мне жизнь. Но ничего другого — ни надежды, ни справедливости, ни сочувствия. Все это — достояние людей. Здесь, среди пустошей, я никому не угрожаю. Я обеспечиваю свою безопасность, безопасность для Высшего и для Обитаемого Мира, ибо его не тревожит мощь, слишком опасная для применения.

— Не тревожит? Землеправители с большей надеждой смотрят на тебя, чем на Высшего. К тебе они могут обратиться.

— Если бы я принял вид оружия, которым бились бы Властелины Земли, даже ты меня не узнала бы.

— Возможно. Ты однажды загадал мне загадку, когда я испугалась моего собственного могущества. О херунской женщине Арье, которая принесла в свой дом темного страшного зверя, имени для которого не нашла. Ты так и не сказал мне, чем это кончилось.

Он чуть шевельнулся.

— Она умерла от страха.

— А зверь? Что это было?

— Никому не ведомо. Он выл семь дней и семь ночей на ее могиле, выл голосом, столь полным любви и скорби, что никто из тех, кто его слышал, не мог спать и есть. А затем он тоже умер.

Рэдерле подняла голову, губы ее разомкнулись, и Моргон вспомнил миг из невозвратимого прошлого, когда он сидел в каменной каморке в Кэйтнарде, погрузившись в загадки и чувствуя, как его сердце сжимается от радости, ужаса и печали при их неожиданных поворотах.

— Это не имеет ко мне никакого отношения, — добавил он.

— Полагаю, что так. Ты бы знал.

Оба опять погрузились в молчание. Моргон слегка подвинулся, и теперь ее голова лежала удобнее на его груди. Он прижался щекой к ее волосам.

— Я устал, — признался он наконец. — Я разгадал слишком много загадок. Властелины Земли развязали войну прежде начала истории, войну, которая сгубила их собственных детей. Если бы я мог с ними биться, то бился бы ради спасения мира. Но думаю, я только погубил бы себя и Высшего. Поэтому я делаю единственное, в чем для меня есть хоть какой-то смысл. Ничего.

Долгое время она не отвечала. Моргон тихо прижимал ее к себе, наблюдая, как костер разбрызгивает золотой блеск по ее плащу.

— Моргон, — тихо сказала Рэдерле. — Есть еще одна загадка, которую тебе, наверное, следует разгадать. Ты разоблачил Гистеслухлома; ты назвал по имени Меняющих Обличья; ты пробудил из безмолвия Высшего. Но есть еще одно, чего ты не называл и что не умрет…

Ее голос, дрогнув, затих. Внезапно сквозь густые меха между ними Моргон почувствовал биение ее сердца.

— Что? — Он спросил так тихо, что она не могла его расслышать, но тем не менее ответила:

— В Лунголде я говорила с Иртом, когда еще была вороной. Поэтому я не знала тогда, что он слеп. Я попала в Исиг, когда искала тебя, и встретила его там. У него глаза цвета воды, залитой светом. Он поведал мне, что Гистеслухлом ослепил его во время разрушения Лунголда. А я и не спрашивала его об этом. Он большой и добрый, и внуки Данана ходили за ним по пятам, когда он искал тебя среди камней и деревьев. Однажды вечером Бере принес арфу, которую сам и изготовил, принес ее в зал и попросил Ирта сыграть. Тот рассмеялся и сказал, что, хотя был некогда известен как арфист Лунголда, но уже семь веков не прикасался к инструменту. Но кое-что он все же сыграл… И, Моргон, я узнала эту музыку. То была та самая неловкая и неуверенная игра, которая не давала тебе покоя на Торговой дороге и увлекла тебя во власть Гистеслухлома.

Он поднял ее лицо своими руками и внезапно ощутил, что ветер пронизывает все его кости своей песней.

— Быть того не может!

— Не знаю, но сколько, по-твоему, на свете слепых арфистов, которые еле-еле играют?

Он сделал глоток ледяного ветра; тот ожег его изнутри, как холодный огонь.

— Он мертв.

— Значит, он бросает тебе вызов из могилы. Ирт играл мне в ту ночь для того, чтобы я передала загадку его музыки тебе, где бы ты ни был.

— Ты уверена в этом?

— Нет. Но я знаю, что он хочет тебя найти. И что если он и был арфистом по имени Дет, который странствовал с тобой как Ирт по Торговой дороге, то он сплетал свои загадки настолько тайно, настолько умело, что заморочил даже Гистеслухлома. И даже тебя — Мастера Загадок с Хеда. Думаю, возможно, тебе следует назвать его по имени. Ибо он ведет собственную тихую и гибельную игру, и, возможно, он единственный в Обитаемом Мире, в точности знающий, что он делает.

— Да кто же он, во имя Хела? — Моргон внезапно задрожал, да так, что никак не мог с этим сладить. — Дет получил Черную Степень в Кэйтнарде. Он был Мастером Загадок. Он знал мое имя прежде, чем узнал его я. Я подозревал, что прежде он мог быть лунголдским волшебником. Я его спросил об этом.

— И что же он ответил?

— Он ответил, что был арфистом Высшего. Тогда я спросил его, что он делал в Исиге в то время как Ирт изготовил мою арфу, за сто лет до того, как он родился. Он попросил меня доверять ему. За пределами разума, за пределами здравого смысла, за пределами надежды. А потом он меня предал.

Моргон привлек Рэдерле к себе, но ветер пролетел между ними, словно нож.

— Холодно. Никогда раньше мне не было так холодно…

— Что ты собираешься делать?

— Чего он хочет? Он — Властелин Земли, ведущий свою отдельную игру ради могущества? Я нужен ему живой? Или мертвый? А Высший? Живой или мертвый?

— Не знаю. Ты — Мастер Загадок. Он вызывает тебя. Спроси его.

Моргон притих, вспоминая арфиста на Торговой дороге, который увлек его без единого слова, увлек лишь запинающейся нескладной музыкой арфы ночной порой — в руки Гистеслухлома.

— Он слишком хорошо меня знает, — прошептал Моргон. — Думаю, что он добьется всего, чего хочет.

Очередной порыв ветра ударил по ним, порыв, отдающий снегом, ледяными челюстями вгрызающийся в лица и ладони. Этот порыв заставил Моргона подняться на ноги — ослепленного, охваченного внезапным отчаянным стремлением к надежде. Когда он снова смог видеть, обнаружилось, что Рэдерле уже оборотилась. Золоторогая и золотокопытая турица взирала на него темно-лиловыми глазами. Он погладил ее; теплое дыхание обдало его руки. Моргон уперся лбом в ее голову.

— Уговорила, — сказал он почти без насмешки. — Я сыграю в загадки с Детом. В какой стороне находится Исиг?

Утром, в свете поднявшегося солнца, она повела его вперед. День сменился ночью, они двигались на юг через пустынный край, затем — на восток по горам, через перевал, пока на второй заре Моргон не увидел зеленый лик древнего Исига, высящегося за Осе. Они подошли к жилищу короля в сумерках бурного и серого осеннего дня. Крутые вершины гор уже покрывал снег, осенние сосны вокруг Харте пели на северном ветру.

Путники оставили турье обличье, только когда достигли Кирта и по вьющейся горной дороге поднялись к Харте. Ворота были заперты, и возле них бродили стражники. Однако горняки, вооруженные большими палашами, выкованными в кузницах Данана, узнали путников и впустили.

Данан, Верт и полдюжины детишек оторвались от ужина, чтобы встретить неожиданных, но дорогих гостей. Данан, облаченный в меха, по-медвежьи обнял их, и, повинуясь ему, слуги и ребятишки одинаково усердно забегали, устраивая вновь прибывших, но поняв, насколько они устали, король задал им всего лишь один вопрос.

— Я был на севере, — ответил Моргон. — Играл на арфе. Рэдерле нашла меня. — Ему тогда не пришло в голову, как странно это звучит. Припоминая, он добавил: — До того я был деревом на берегу Осе.

Сказав это, он заметил улыбку, озарившую глаза короля.

— А я тебе говорил, — прогудел Данан. — Я говорил, что никто не отыщет тебя в этом обличье.

Он повлек их к лестнице, ведущей в восточную башню.

— У меня тысяча вопросов, но я — терпеливое старое дерево, и вопросы мои подождут до утра. Ирт в этой башне. Близ него вы будете в безопасности.

Все то время, пока они поднимались — виток за витком, — Моргона изводил незаданный вопрос, пока он не понял, в чем дело.

— Данан, я никогда прежде не видел охраны у твоих ворот. Меняющие Обличья приходили?

Пальцы Данана сжались в кулаки.

— Приходили, — мрачно кивнул король. — Я потерял четверть своих рудокопов. И больше бы потерял, не будь здесь Ирта и не участвуй он в бою.

Моргон остановился. Король потянул его вперед.

— Нам хватило горя. Если бы мы только знали, кто они, чего хотят… — Он почувствовал, как Моргон напрягся, и его встревоженные глаза зажглись в поисках истины. — Ты знаешь?

Моргон не ответил, а Данан не настаивал, но борозды на его лице сделались глубже. Он оставил гостей в верхнем покое, где и стены, и пол, и вся обстановка были покрыты мехами. Воздух здесь был прохладным, и Рэдерле развела огонь, а вскоре явились слуги, которые принесли еды, вина, теплую одежду, добавили дров возле очага. Следом пришел Бере с котлом горячей воды. Повесив его на крюк над очагом, он улыбнулся Моргону. В глазах Бере было полно вопросов, и он не без усилия воздерживался от них.

Моргон избавился от изношенной рубахи, истершихся бараньих шкур и грязи, которую суровые ветра не соскребли с его тела. Чистый, насытившийся, одетый в теплый бархат и толстый, пушистый мех, он сидел у огня и с изумлением перебирал в памяти то, что сделал.

— Я бросил тебя, — сказал он Рэдерле. — Я могу понять все, кроме этого. Я бежал из мира людей, оставив тебя…

— Ты устал, — сонно ответила она. — Может быть, тебе просто нужно было подумать. — Она растянулась рядом с ним на шкурах, в которых ноги утопали почти по лодыжку; судя по голосу, она отогрелась возле огня и почти спала. — Или, возможно, тебе понадобилось уединение, чтобы научиться играть на арфе…

Голос ее удалялся, и она, оставив его одного, погрузилась в сон. Он укрыл ее одеялами, посидел немного, не двигаясь, следя, как свет и тени борются на ее утомленном лице. Ветра выли и разбивались о башню, словно морские волны. В них звучало то самое эхо, которое пронизывало его воспоминания. Моргон машинально потянулся за арфой, но вовремя вспомнил, что, подыгрывая ветрам, нарушит ночной покой в королевском жилище.

Он тихо заиграл какую-то балладу, потом другую, третью… Некоторое время спустя пальцы его замерли, и он долго сидел, беззвучно цепляя одну струну, в то время как в пламени то появлялось, то исчезало одно и то же лицо. Наконец он встал и прислушался. В доме все затихло, лишь где-то вдалеке едва слышно шелестели голоса. Он тихо двинулся мимо Рэдерле, мимо стражи у дверей, которой он не дал себя заметить, и поднялся по ступеням к дверному проему, занавешенному белым мехом, из-под которого снизу пробивалась полоска света. Он осторожно раздвинул занавеси, вступил в полутьму и замер.

Волшебник дремал — старик, клюющий носом в кресле у огня. Руки его, покрытые шрамами, мирно покоились на коленях. Он был выше, чем в воспоминаниях Моргона, широкоплеч и при этом худ под своим длинным темным одеянием. Пока Моргон его рассматривал, волшебник пробудился и открыл светлые невозмутимые глаза. Наклонился со вздохом, ощупью поискал полено-другое и тщательно положил их в очаг, проходя пальцами прямо сквозь невысокое пламя. Язычки пламени взлетели, озарив суровое каменное лицо, изрядно побитое годами. Казалось, он внезапно понял, что не один в комнате, и на миг замер в полной неподвижности. Моргон почувствовал почти неосязаемое мысленное прикосновение. Волшебник зашевелился, и глаза его моргнули.

— Моргон? — Голос чародея был глубоким, пробуждающим эхо и при этом приглушенным, полным сокровенного, точно звучал из глубины колодца. — Входи. Или ты уже вошел?

Миг спустя Моргон двинулся вперед.

— Я не хотел тебя беспокоить, — робко сказал он. Ирт покачал головой:

— Я недавно слышал твою арфу, но не предполагал, что поговорю с тобой до утра. Данан сообщил мне, что Рэдерле нашла тебя на северных пустошах. Тебя преследовали? И из-за этого ты там скрылся?

— Нет, я просто ушел и оставался там, потому что не мог представить себе, зачем мне возвращаться. Затем явилась Рэдерле и дала мне повод…

Волшебник молчал, смотря на Моргона невидящими глазами.

— Ты поразительный человек, — заметил он. — Может, сядешь?

— Откуда ты знаешь, что я еще не сел? — с любопытством спросил Моргон.

— Я вижу кресло перед тобой. Или ты не чувствуешь мысленно? Я вижу через твои глаза.

— Но я не замечаю этого…

— Потому что я не связан с твоими мыслями, только со зрением. Я странствовал по Торговой дороге с помощью чужих глаз. В ночь, когда на вас напали конокрады, я знал, что один из них — Меняющий Обличья, ибо видел его глазами звезды, которые ты скрываешь от людей. Я искал его, чтобы уничтожить, но он ускользнул.

— А в ночь, когда я пошел на арфу Дета? Ты тоже проник сквозь наваждение?

Волшебник молчал. Голова его отвернулась от Моргона, суровые борозды на лице сдвинулись с таким стыдом и горечью, что Моргон, ужаснувшись своему вопросу, шагнул к старику.

— Моргон, прости меня. Не мне тягаться с Гистеслухломом.

— Ты и не мог ничем помочь, — его руки ухватились за спинку кресла, — не подвергая опасности Рэдерле.

— Я сделал то немногое, что мог, подпитав твое наваждение, когда ты скрылся, но… Этого было так мало.

— Ты спас мне жизнь.

Внезапно он вспомнил лицо арфиста, глаза, добела иссушенные огнем и вперившиеся в пустоту перед тем, как Моргон испарился с места побоища. Отпустив деревянную поперечину, он закрыл лицо руками и услышал, как завозился Ирт.

— Я не вижу.

Моргон уронил руки и сел, совершенно обессиленный. Ветер выл вокруг башни, как будто в смятении. Ирт безмолвствовал и слушал тишину. Моргон не нарушал ее, и старый чародей сказал мягко:

— Рэдерле поведала мне, что могла, о событиях в горе Эрленстар. Я не проникал в ее мысли. Не позволишь ли ты мне заглянуть в твою память? Или предпочитаешь рассказать мне сам? Так или иначе, я должен знать.

— Возьми все сам.

— А не слишком ли ты утомлен?

Моргон сдержанно покачал головой.

— Не важно. Возьми все, что тебе требуется.

Огонь перед ним совсем поник, рассыпался в яркие осколки воспоминаний, и он вновь пережил неистовый одинокий полет над Задворками Мира, падение с небес в недра горы Эрленстар. В башню хлынула ночь; Моргон глотал горечь, точно озерную воду. Огонь за пределами его зрения что-то шептал на языках, которых Моргон не понимал. Ветер хлестнул по голосам и вымел их из его сознания. Камни башни вокруг него содрогнулись, поддавшись низкой и чистой мелодии ветра. Воцарилось длительное молчание, он дремал, пригретый летним солнышком. Затем опять пробудился — некто загадочный и дикий в плаще из бараньих шкур, распахнутом навстречу ветру. Потом Моргон погружался все глубже и глубже в чистые гибельные голоса зимы.

Он сидел у очага, прислушиваясь к ветрам, но они бесновались вне каменного кольца, не касаясь ни Моргона, ни огня. Он пошевелился, растерянно моргая, такой усталый, что ему хотелось раствориться в угасающем огне. Волшебник поднялся и беззвучно сделал шаг, затем еще и еще — пока не наткнулся на сундук с одеждой.

— Что ты делал на севере?

— Играл на арфе. Там я мог издавать на ней тот самый низкий звук, от которого сотрясаются камни…

Он услышал свой голос как будто издалека, изумляясь смутной разумности сказанного.

— Как же ты уцелел?

— Не знаю. Может быть, я стал на некоторое время частью ветра… Я боялся возвращения. Что я буду делать с такой мощью?

— Применять.

— Я не смею. У меня есть власть над землезаконом. Я желаю ее. Я желаю ею пользоваться. Но не имею права. Землезакон — это наследие королей, дарованное им Высшим. Я уничтожил бы всякий закон…

— Наверное. Но землезакон — это тоже величайший источник могущества в Обитаемом Мире. Кто может помочь Высшему, если не ты?

— Он не просил помощи. Разве просит помощи гора? Или река? Они просто существуют. Если я коснусь его мощи, он может обратить на меня достаточно внимания, чтобы уничтожить, но…

— Моргон, или у тебя нет никакой надежды на эти звезды, которые я создал для тебя?

— Нет. — Веки его сомкнулись; он с усилием открыл глаза, едва не расплакавшись, и прошептал: — Я не говорю на языке камня. Для него я просто не существую. Он не видит ничего, кроме трех звезд, восходящих из бессчетных столетий мрака, в течение которых бессильные создания, называемые людьми, ступают по земле едва ли достаточно шумно, чтобы его побеспокоить.

— Он дал нам землезакон.

— Я был созданием, обладающим землезаконом. Теперь я просто создание без какого бы то ни было предназначения, у меня все в прошлом. Я больше не притронусь к власти любого другого землеправителя.

Волшебник погрузился в молчание, глядя в огонь, по-прежнему расплывавшийся в глазах Моргона.

— Ты так рассержен на Высшего?

— Как я могу сердиться на камень?

— Властелины Земли научились принимать любой образ. С чего ты так уверен, что Высший стал чем угодно, кроме человека?

— Но… — Моргон замер, глядя на пламя до тех пор, пока оно не выжгло из его сознания последнюю тень сна и он опять не начал думать. — Ты хочешь, чтобы я выпустил в мир свою мощь…

Ирт не ответил. Моргон взглянул на него, возвращая ему образ его собственного лица — сурового, древнего, могущественного. Огонь снова омыл его мысли, и внезапно он впервые увидел Высшего не ветром, говорящим на языке камня, но кем-то преследуемым, уязвимым, находящимся в опасности, тем, для кого молчание — единственное доступное оружие. Эта мысль побудила его замереть в размышлениях. Мало-помалу он стал осознавать безмолвие, которое росло с каждой секундой между его вопросом и ответом на этот вопрос.

Он перестал дышать, прислушиваясь к тишине, которая таинственно преследовала его, словно воспоминание о том, что он некогда лелеял. Ладони волшебника развернулись навстречу свету, а затем сомкнулись, скрыв шрамы.

— По всему Обитаемому Миру, — сказал он, — гуляют силы, выпущенные, с тем чтобы найти Высшего. Твоя еще не самая скверная. Ты, в конце концов, связан особыми понятиями и ограничениями. Лучшее и наименее понятное из них, похоже, любовь. Ты можешь просить разрешения у землеправителей. Они доверяют тебе. И они были в великом отчаянии, когда ни ты, ни Высший не объявлялись нигде на лице земли.

Моргон склонил голову.

— Я о них и не думал…

Он не слышал, как двигается Ирт, пока темное одеяние волшебника не прошуршало о подлокотник. Рука чародея тронула Моргона за плечо, очень бережно, как тронула бы зверушку, робко и настороженно подавшуюся к нему.

Что-то покинуло Моргона при этом прикосновении — смятение, гнев, жажда спора, даже сила и настроение загородиться от проницательности старого Ирта. Остались только тишина и безысходная тоска.

— Я найду Высшего, — сказал он. И добавил, то ли предупреждая, то ли обещая: — Ничто не сокрушит его. Клянусь. Ничто.

11

Два дня он проспал в королевском жилище, проснувшись только один раз, чтобы поесть, и другой — чтобы увидеть Рэдерле, сидящую рядом и терпеливо ожидающую, когда он проснется. Он сплел свои и ее пальцы, слабо улыбаясь, затем перевернулся на другой бок и опять уснул.

Окончательно пробудился он тем же вечером — один, с ясной головой. По приглушенному сумбуру голосов и постукиванию посуды, долетевшим до его ушей, он понял, что в доме ужинают и Рэдерле, вероятно, спустилась вниз. Он умылся и отхлебнул вина, не переставая прислушиваться. За шумами в доме слышалось безграничное, темное, вневременное безмолвие, образовавшее пещеры и лабиринты в горе Исиг.

Моргон стоял, мыслью соединенный с этим безмолвием, пока оно не образовало протоки в его сознании. Тогда он поспешил покинуть башню и прошел, никем не остановленный, в зал, где только Рэдерле и Бере заметили его и затихли среди общего шума, наблюдая, как он идет. Тогда он последовал по тропе сновидения — по пустым верхним шахтам, снял факел со стены близ устья темного тоннеля; когда он вступил в него, стены вокруг озарились огнем невырубленных самоцветов.

Без малейших колебаний двигался он через свою память по сотам переходов, вдоль мелких потоков и краев глубоких расселин, через не тронутые еще рудокопами пещеры, искрящиеся золотом, — все глубже и глубже, пока, казалось, сами его кости не задышали здешней тишью и древностью. Наконец он уловил нечто, что было старше великой горы. Тропа, которой он следовал, завела, сужаясь, в каменное крошево. Огонь факела плеснул по глубоко ушедшей в камень нише, где должна была находиться дверь, которая когда-то один раз отворилась ему. И тут что-то заставило его насторожиться и застыть на месте.

Пол усеивали обломки скалы. Дверь в склеп Властелинов Земли была разбита; половина ее тяжко упала назад, в пещеру. Сам склеп наполняли огромные глыбы, свалившиеся с инкрустированного самоцветами свода; стены сдвинулись, скрывая то, что осталось от загадочных бледных камней внутри.

Кое-как он добрался до двери, но войти не смог. Согнув одну руку в локте и опершись ею о дверь, он уткнулся в нее лицом и позволил своим мыслям вплыть в камень и течь сквозь мрамор, аметисты и золото, пока не коснулся чего-то похожего на след полузабытого сна. Он стал искать дальше, но не нашел имен, только ощущение чего-то, некогда живого.

Долгое время стоял Моргон, прислонившись к двери и не шевелясь. Мало-помалу он понял, почему спустился в гору, и почувствовал, как кровь бьется в его жилах, быстрая и холодная, как тогда, в первый раз. Он осознал отчетливее, чем осознавал до сих пор, что есть гора, громоздящаяся над его головой, и король этой горы — его древний разум — заполнил лабиринты, поддерживающие здешний мир и здешнее могущество. Мысли его еще раз медленно проникли за дверь и плыли, пока он не коснулся в сердцевине камня сути разума Данана, настроенного на это крохотное место в горе, связанное с ним. Он позволил своему мозгу сделаться камнем, богатым, потертым, тяжеловесным. Он впитал все заключенное в камне знание о великой силе, о тончайших оттенках, о самом слабом месте, откуда камень можно было разрушить мыслью. Знание стало мысленной связью, частицей Моргона, осело в глубине его «я». Затем, постигая камень, он снова нашел бессловесную мудрость — закон, что связывал короля с камнем, землеправителя с каждой песчинкой в его королевстве. Он объял эту мудрость, раздробил, и в камне не осталось ничьего имени, кроме его собственного. Он предоставил своему осознанию мысленной связи уйти в темную пещеру в глубинах его «я». Медленно выпрямился, потный, несмотря на окружающую его прохладу. Факел догорел; Моргон коснулся его, засветив снова. Обернувшись, он увидел перед собой Данана — могучего и тихого, словно сам Исиг, с лицом бесстрастным, как гранит.

Мышцы Моргона невольно напряглись. Он испугался, сумеет ли найти слова, чтобы объяснить, зачем он здесь и что он здесь делал, прежде чем медленный и тяжкий гнев Данана не пробудит камни от спячки, чтобы они погребли его близ детской гробницы. И тут он увидел, как огромный кулак короля разжимается.

— Моргон. — Король почти не дышал от изумления. — Так это ты меня сюда вытащил! Чем ты занимался?

Он коснулся Моргона, который был не в состоянии ответить.

— Ты напуган. Что ты такого натворил, чтобы тебе приходилось бояться меня?

Миг спустя Моргон шевельнулся. Тело его было иссохшим и грозило осыпаться, подобно старому камню.

— Я постигал твой землезакон.

Он оперся спиной о влажную стену, беззащитный под взглядом Данана.

— Где ты взял такую мощь? У Гистеслухлома?

— Нет. — И горячо повторил: — Нет! Я бы скорее умер, чем сделал с тобой такое. Я никогда не вторгнусь в твой ум…

— Ты внутри его. Исиг — это мое сердце, мой мозг…

— Я больше не разорву твои мысленные связи. Клянусь. Я просто образовывал свои.

— Но зачем? Для чего тебе такое знание деревьев и камней?

— Чтобы стать сильнее. Данан, Меняющие Обличья — это Властелины Земли. Мне не победить их, если…

Пальцы короля, словно корни дерева, обвили его запястье.

— Нет, — сказал он, как прежде говорил Гистеслухлом, столкнувшись с тем же знанием. — Моргон, это невозможно.

— Данан, — прошептал Звездоносец, — я слышал их голоса. Языки, на которых они говорили. Я видел, какая мощь заключена в глубине их глаз. Это возможно.

Рука Данана скользнула прочь. Король медленно и тяжело присел на груду битого камня. Глядя на него, Моргон вдруг подумал: а сколько же ему лет? Данан уперся огрубевшими за столетия работы с камнем руками в колени.

— Что им нужно?

— Высший.

Данан взглянул на Моргона с удивлением.

— Они нас изведут. — Он снова протянул Моргону руку. — А ты? Ты для чего им понадобился?

— Чтобы им было проще добраться до Высшего. Не знаю, как я с ним связан и почему, я знаю только, что из-за него я изгнан из своей родной страны, преследованиями и мучениями пробужден к мощи, а теперь уже и сам к ней стремлюсь. Могущество Властелинов Земли кажется чем-то скованным и ограниченным… Возможно, дело в Высшем, и поэтому они так одержимо его ищут. И когда найдут, что бы они ни использовали против него, их оружие может истребить нас всех. Он может навсегда затаиться в молчании; для меня нелегко ставить под угрозу свою жизнь и все ваше доверие к тому, кто ничего не говорит. Но в любом случае, если я буду биться за него, это будет бой и за вас. — Он помедлил, не сводя взгляда с огненных пятен, пляшущих на роскошных грубых стенах вокруг. — Я не могу просить тебя довериться мне, — мягко добавил Моргон. — Тем более что я сам себе не доверяю. Все, что я знаю, — это то, куда ведут меня равно жажда и разум.

Он услышал тяжкий вздох короля.

— Конец эпохи… Как раз это ты мне сказал, когда приходил сюда в прошлый раз. Имрис почти сокрушен. Кажется, для этой войны распространиться на Ан, на Херун, а затем на север, по всему Обитаемому Миру — лишь дело времени. У меня есть войско рудокопов, у Моргол — ее стража, у короля-волка — его вояки. Но что мы против воинства Властелинов Земли, желающих вернуть себе мир? И как может один князь-островитянин, с каким бы то ни было знанием землезакона, сражаться против них?

— Я найду как.

— Найдешь?

— Данан, я сказал — найду. Или мне конец. А я слишком упрям, чтобы просто так взять и умереть. — Он сел рядом с королем, глядя на щебень, разбросанный вокруг. — Что здесь случилось? Я хотел проникнуть в души окаменевших детей, чтобы увидеть их воспоминания, но здесь ничего не осталось.

Данан покачал головой.

— Я почувствовал это ближе к концу лета. Бурю где-то в середине моего мира. Это произошло незадолго до того, как Ме… Властелины Земли явились сюда по твою душу. Не знаю, как и кем была разрушена гробница, но…

— Я знаю, — прошептал Моргон. — Ветром. Ветром глубин, который сокрушает камень. Это сделал Высший.

— Но почему? Это было место их последнего покоя.

— Не знаю. Если только… Если он не нашел для них другого места, страшась за их покой даже здесь. Не знаю. Возможно, я каким-то образом найду его, заставлю принять облик того, кого в состоянии понимать, и спрошу — почему…

— Если ты сделаешь хотя бы одно это… Одним этим ты вознаградишь землеправителей за все, что возьмешь у Обитаемого Мира. По крайней мере, мы умрем, зная почему и зачем. — Он встал и уронил руку Моргону на плечо. — Я понимаю, что ты затеял. Тебе нужна мощь Властелина Земли, чтобы воевать против Властелинов Земли. Если ты пожелаешь взвалить себе на плечи гору, я отдам тебе Исиг. Высший молчит. Только ты даешь нам надежду.

И король оставил его одного. Моргон уронил факел и наблюдал, как тот догорел и погас. Затем он встал, не борясь со своей слепотой, вдыхая подгорную черноту, пока она не просочилась в его ум и не наполнила самые кости. Мысли его потянулись к камням, что лежали вокруг, скользнули по проходам, отдушинам, желобам с медленной черной водой. Он вырубил гору из ее бесконечной ночи, уподобил своим мыслям, и разум его ворвался в цельную скалу, распространился вовне сквозь камень, провалы безмолвия, подземные озера, пока не добрался до земли над скалой и не почувствовал медленного движения в глубь древесных корней.

Мысли Моргона теперь растеклись по основанию горы и медленно, неудержимо стали подниматься. Он касался душ слепых рыб, загадочных насекомых, живших в неведающем перемен мире. Он стал топазом, заключенным в породе, которую отбивает горняк; он свисал сверху, глядя в ничто в мозгу летучей мыши. Привычный облик его растаял — кости выгнулись вокруг древней тишины, до бесконечности вытянулись вверх, отягощенные металлами и драгоценными камнями. Он не ведал больше, где у него сердце. А когда стал искать его в каменной толще, наткнулся на иное имя и чужое сердце.

Он не стал тревожить это имя, запечатленное в каждой пяди горы. Медленно, пока шли часы, которых он не измерял, прикасался Моргон к каждому уровню, шаг за шагом восходя колодцами шахт, прощупывая гранит и пещеры, лучившиеся неповторимой красотой, подобно сокровенным мыслям Данана. Часы превратились в дни. Он не считал их. Разум его, укоренившийся на дне Исига, уподоблялся всем трещинам и галереям и дорвался наконец до вершин, погребенных под первыми зимними снегами.

Он чувствовал, что отягощен горой. Осознание себя охватило ее всю. В каком-то ничтожном, темном уголке, далеко внизу, лежало на полу его тело — лежало, точно обломок скалы. И он взирал на него, не ведая, как вместить туда всю безмерность его мыслей. Наконец его внутренний взгляд помутнел от усталости и разум его растаял во мраке.

Моргон пробудился, когда чьи-то руки возникли из темноты и перевернули его тело.

— Все в порядке, — сказал он, прежде чем открыл глаза. — Я изучал землезакон Исига. Одним витком мысли я могу удержать землезакон. Это то, что я…

— Моргон, ты проглотил целую гору. Встать можешь? — Огромные руки подняли его и поставили на ноги, прежде чем он успел ответить. — Мог бы хоть немного доверять мне. Все остальное ты уже перепробовал. Шагни-ка.

Он порывался заговорить, но разум волшебника передал ему мысленный образ озаренной огнем спальни в башне. Он шагнул туда и увидел Рэдерле. Встав, она увлекла следом за собой огонь и двинулась навстречу Моргону. Он простер к ней руки; казалось, она шла к нему бесконечно долго, растворяясь в огне, когда он наконец проснулся окончательно.

Пробудившись, он услышал, как она негромко наигрывает на флейте, которую подарил ей один из ремесленников. Девушка, заметив его взгляд, замерла, улыбаясь, но вид у нее был чрезвычайно усталый. Моргон сел, дождался, чтобы гора в его голове стала на место, и только после этого поцеловал Рэдерле.

— Тебе небось надоело ждать, когда я проснусь.

— Мне было бы приятно поговорить с тобой, — задумчиво призналась она. — А то ты либо где-то пропадаешь, либо спишь. Ирт был здесь большую часть дня. Я читала ему из старинной книги заклинаний.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Моргон, он меня попросил. Мне так страшно хотелось порасспрашивать его, но я не могла. Внезапно показалось, будто не о чем… Пока он не вышел. Думаю, мне стоит поучиться волшебству. Чародеи знают больше чудных маленьких заклинаний, гораздо больше, чем ведьмы. А ты понимаешь, что ты делаешь? Помимо того, что доводишь себя до полусмерти?

— Я делаю то, что велела мне ты. Играю в загадки.

Он вскочил, почувствовав внезапно волчий голод, но нашел только вино. Проглотил одним махом огромный кубок. Рэдерле тем временем подошла к двери и заговорила с одним из охранников. Моргон налил себе еще вина. И сказал, когда девушка вернулась в комнату:

— Ты уже слышала: я сделаю все, что он ни пожелает. Как делал всегда.

Рэдерле молча смотрела на него со странным выражением на лице, и он добавил, не мудрствуя:

— Не знаю. Может быть, я уже пропал. Я пойду в Остерланд и попрошу у Хара того же. Знания его землезакона. А затем — в Херун, если еще буду жив. А оттуда — в Имрис.

— В Имрисе повсюду — Властелины Земли.

— К тому времени я уже начну думать так же, как они. И возможно, тогда Высший нарушит молчание и либо осудит меня за то, что я прикоснулся к его мощи, либо объяснит мне, что, во имя Хела, я творю. — Он допил второй кубок, затем внезапно, с напором, сказал ей: — Я ни на что не могу положиться, только на заповеди Искусства Загадки. Мудрому ведомо его имя. Мое имя причастно к могуществу. Вот я и доберусь до него. Или это кажется тебе неверным? Мне страшно. Но я все же доберусь…

Он почувствовал, что Рэдерле сомневается, но она лишь спокойно заметила:

— Если что-либо когда-либо покажется мне неверным, я буду рядом и скажу тебе об этом.

Тем вечером он допоздна говорил с Иртом и Дананом в королевском зале. Моргон, сидя у очага, наблюдал за старыми, загрубевшими лицами короля и волшебника, которые озаряло пламя, и ощущал, как они оба любят эту великую гору. По просьбе Ирта он принес арфу. Руки чародея стали перебирать струны, прислушиваясь, как они настроены, но играть волшебник так и не начал.

— Я скоро должен отправиться в Остерланд, — сказал Моргон Данану, — и попросить Хара о том же, о чем и тебя.

Данан поглядел на Ирта.

— Ты идешь с ним?

Волшебник кивнул. Его светлые глаза будто случайно скользнули по лицу Моргона.

— Как ты рассчитываешь туда добраться? — спросил он.

— Ну, вероятно, я полечу. Тебе знакомо обличье вороны?

— Три вороны над мертвыми полями Остерланда… — Волшебник слегка ущипнул струну. — Нун в Ирье у короля-волка. Она явилась сюда, пока ты спал, и принесла новости. А до того была в трех уделах, помогала Талиесу тебя искать. Мэтом Анский собирает большое воинство живых и мертвых, чтобы помочь имрисцам. Он утверждает, что не собирается сидеть и ждать неизбежного.

Данан выпрямился.

— Это так. — Он подался вперед, сомкнув свои грубые руки. — Я подумываю вооружить рудокопов мечами, топорами, кирками — всем, что у нас есть, — и повести их на юг. Мои грузы оружия и брони ждут отправки в Имрисе, в Кирте и Краале. Я могу вместе с ними повезти и людей.

— Ты… — начал Моргон и запнулся. — Ты не можешь оставить Исиг.

— Я никогда прежде этого не делал, — признал король. — Но я не могу допустить, чтобы ты бился в одиночку. А если Имрис падет, то рано или поздно не устоит и Исиг. Имрис — главная твердыня нашего мира.

— Но, Данан, ты не воитель.

— Ты тоже, — напомнил ему король.

— И ты собираешься сражаться с Властелинами Земли кирками?

— Мы уже дрались с ними здесь. И будем драться в Имрисе. У тебя, как мне кажется, одна задача: найти Высшего, прежде чем найдут его они.

— Я пытаюсь. Я касался каждой мысленной связи землезакона Исига, а ему, похоже, хоть бы хны. Как будто я делал именно то, что ему было угодно.

Его слова странным эхом отозвались в его сознании. Но Ирт оборвал его мысли, наудачу потянувшись за вином. Моргон вручил ему кубок прежде, чем слепец успел его расплескать.

— Ты не используешь наши глаза…

— Нет. Иногда я куда яснее вижу во мраке. Мой разум простирается и объемлет мир вокруг меня, но с маленькими расстояниями не так легко управиться… — Он вернул Моргону звездную арфу. — Даже столько лет спустя я помню, на какую гору, поток, на какой ропот огня и на какой птичий крик я настроил каждую струну.

— Я бы хотел послушать, как ты на ней играешь, — сказал Моргон.

Волшебник решительно покачал головой.

— Не стоит, право. Я прескверно играю в последнее время, и Данан может это подтвердить. — Он обернулся к королю. — Если ты действительно собрался в Имрис, медлить не следует. Бои скорее всего начнутся на пороге зимы, и вряд ли есть время, когда бы ты был там нужнее. Имрисские воины терпеть не могут зимних кампаний, а Властелинам Земли что зима, что лето — все едино. Они и погода будут безжалостными противниками.

— Что же, — произнес Данан, помолчав. — Либо я стану драться с ними имрисской зимой, либо мне придется драться позже, но здесь, в моем доме. Завтра же начну собирать людей и корабли. Эша я оставлю здесь. Ему это не понравится, но он мой земленаследник, и было бы бессмыслицей ставить под удар в Имрисе обе наши жизни.

— Он захочет пойти вместо тебя, — сказал Ирт.

— Знаю, — Голос короля звучал спокойно, но Моргон почувствовал в нем силу могучего камня, который, возможно, один раз за все свое существование с грохотом придет в движение. — Он останется. Я стар, и если я паду… Когда валятся огромные, битые бурями вековые деревья, они причиняют наибольший ущерб.

Руки Моргона вцепились в подлокотники.

— Данан, — взмолился он, — не ходи. Нет никакой необходимости ставить под угрозу твою жизнь. Ты укоренился в наших умах с первых лет существования Обитаемого Мира. Если ты погибнешь, во всех нас умрет немалая доля надежды.

— Необходимость есть. Я буду сражаться за все, что мне дорого. За Исиг. За все жизни, связанные с жизнью моей горы. За тебя.

— Ладно, — прошептал он. — Ладно. Я найду Высшего, если даже придется вытрясти мощь из его разума, чтобы он высунулся из своего тайного убежища, чтобы остановить меня.

В ту ночь он долго беседовал с Рэдерле после того, как покинул королевский зал. Он лежал рядом с ней на мягких шкурах у огня, и девушка молча слушала, как он рассказывает о своих намерениях и замыслах Данана, о новостях, которые принесла в Исиг Нун, о ее отце.

— Хотела бы я знать, — сказала она, завязывая в узелки волоски бараньей шкуры, — не рухнула ли в Ануйне крыша от криков, которые наверняка вызвало такое решение.

— Он бы не принял его, если бы не считал, что война неизбежна.

— Это верно. Он давно видел своими вороньими глазами, что назревает война. — Она вздохнула, дергая шерсть. — Наверняка Руд и Дуак проспорят всю дорогу до Имриса.

Она задержала взгляд на огне, и Моргон, увидев выражение ее лица, коснулся ее щеки.

— Рэдерле, а ты не хочешь ненадолго вернуться домой и повидать их? Ты можешь быть там через несколько дней, если полетишь, а затем встретишься со мной где-нибудь. Скажем, в Херуне.

— Нет.

— Я тащил тебя по Торговой дороге в жару и пыль, я довел тебя до того, что ты согласилась оборачиваться, из-за меня ты угодила в лапы Гистеслухлома, а затем я бросил тебя лицом к лицу с Властелинами Земли, а сам сбежал…

— Моргон…

— А затем, после того как ты вошла в силу и проделала за мной весь путь по Задворкам Мира к горе Эрленстар, я удалился на север и покинул тебя, не сказав ни слова, и тебе пришлось обыскать ради меня половину северных земель. Затем ты повела меня домой, а я с тобой почти даже не разговаривал. Во имя Хела, как тебе удается до сих пор выносить меня?

Она улыбнулась:

— Не знаю. Мне иногда и самой это странно. И тогда ты касаешься моего лица рукой в шрамах и читаешь мой разум. Твои глаза знают меня. Вот почему я следую за тобой через весь Обитаемый Мир, босая и полузамерзшая, проклинающая солнце и ветер или — себя, потому что у меня хватило ума полюбить мужчину, который не имеет даже постели, в которую я могла бы заползти на ночь. А порой я проклинаю тебя, потому что ты произносил мое имя так, как ни один другой мужчина на свете его не произнесет, и я готова слушать его до самой смерти. Вот так, — добавила она, в то время как он немо смотрел ей в глаза. — Могу ли я тебя покинуть?

Моргон прижался лицом к ее лицу и заглянул глубоко-глубоко в ее янтарные глаза. Она обвила его руками, целовала, затем, подняв ладонь, прикрыла его рот, и Моргон негодующе замычал.

— Я хочу говорить, — сказала она.

Он сел, глубоко дыша, и подкинул в огонь новое полено.

— Отлично.

— Моргон, что ты станешь делать, если этот чародей с руками арфиста предаст тебя? Если ты найдешь для него Высшего, а затем поймешь — слишком поздно, — что он еще коварней, чем Гистеслухлом?

— Я уже знаю, что так оно и есть. — Он помолчал, обхватив руками колени. — Я только об этом и думаю. Ты видела, как он применял свою мощь в Лунголде?

— Да. Он защищал торговцев во время битвы.

— Значит, он не Властелин Земли, их мощь связана.

— Он волшебник.

— Или кто-то другой, для кого у нас нет названия… Этого-то я и боюсь. — Моргон пошевелился. — Он даже не пытается отговорить Данана вести рудокопов в Имрис. Они не воины, там всех их истребят. И Данану незачем испускать дух на поле битвы. Он как-то сказал мне, что, когда придет пора умирать, хотел бы стать деревом под солнцем и звездами. И все-таки они с Иртом знали друг друга много веков. Может быть, Ирт понимал, что без толку спорить с камнем…

— Если он — Ирт. Хотя бы в этом ты уверен?

— Да. Он меня убедил. Он играл на моей арфе.

Рэдерле молчала, проводя пальцами взад и вперед по его спине.

— Что же, — тихо заметила она. — Тогда, может быть, ему и стоит доверять.

— Я пытался, — прошептал он. Рука девушки замерла. Он опять лег рядом с ней, слушая, как причитает в огне горящая сосна, и прикрыл глаза рукой. — Я не справлюсь. Я не могу победить его в споре. Не могу даже убить его. Все, что я могу, — это ждать, пока он не назовет себя сам, а к тому времени может быть уже слишком поздно…

Миг спустя она что-то сказала, но он не расслышал, что именно, ибо тут шевельнулось во мраке его ума нечто не имеющее определения. Сперва это походило на мысленное прикосновение, которому он не мог противостоять. Он стал исследовать это явление, и оно скоро сделалось звуком. Губы Моргона приоткрылись; изо рта вылетел сухой и скорый выдох. Звук усилился до воя, подобного вою ветра над морем, ветра, сметающего причалы, вытащенные на песок лодки, рыбачьи хибарки, затем превратился в рев моря, вздымающегося, бьющего о скалы и захлестывающего их, — море устремилось в поля, валило деревья, гасило все звуки, стирая вопли гибнущих людей и крики животных.

Моргон вскочил на ноги, сам того не замечая, повторяя, словно эхо, крик, который слышал мысленно, — крик души землеправителя Хеда.

— Нет!

Он услышал сумятицу голосов. Ничего не было видно в бешеном черном водовороте, возникшем перед его глазами. Казалось, тело его пронизано самим землезаконом. Он почувствовал, как ужасная волна отхлынула, увлекая за собой порванные мешки с зерном, овец и свиней, пивные бочонки, обломки амбаров и домов, столбы заборов, котлы для супа, бороны, орущих во тьме детишек… Что-то вцепилось в него, снова и снова выкрикивая его имя. Страх, отчаяние, бессильный гнев прокатились через его мозг — его собственные и Элиарда. Разум соединился с его разумом, но ему нужно было на Хед, за тысячу верст отсюда. Тут чья-то рука больно хлестнула его по лицу, возвращая обратно в реальность и стирая страшное видение.

Он очнулся, глядя в слепые глаза Ирта. Горячая, страстная обида на необъяснимую несправедливость волшебника пронеслась в его сознании так мощно, что он утратил дар речи. Моргон сжал кулак и ударил. Ирт оказался куда тяжелее, чем он ожидал. От удара у Моргона едва не вывихнулась рука — от запястья до плеча, едва не раскололись костяшки пальцев, словно бы он ударил по дереву или камню. Ирт, выглядевший слегка удивленным, заколыхался в воздухе и исчез. Миг спустя он появился вновь и сел у очага, держась за окровавленную скулу.

У двух часовых в дверях и у Рэдерле были одинаковые лица. Казалось также, что они обездвижены таинственными чарами. У Моргона восстановилось дыхание, и внезапная необъяснимая ярость растаяла.

— Хед в опасности, — сказал он. — Я иду туда.

— Нет.

— Море поднялось выше скал. Я слышал… Слышал их голоса. Голос Элиарда. Если он мертв… Клянусь, если он мертв… Если бы ты не ударил меня, я бы знал! Я был в его разуме. Тол… Тол разрушен. Весь. И все погибли. — Он взглянул на Рэдерле. — Я вернусь сразу, как только смогу.

— Я с тобой, — прошептала она.

— Нет.

— Да.

— Моргон, — вмешался Ирт, — тебя убьют.

— Тристан. — Руки Моргона сжались в кулаки; он проглотил болезненный, жгучий комок. — Не знаю, жива она или мертва!

Он закрыл глаза, преодолевая мыслью темную дождливую ночь, необозримые леса, проникая как можно дальше, и шагнул к краю обозримого. Но образ, возникший в его мозге, потянул его обратно, и он открыл глаза, чтобы увидеть озаренные огнем стены башни.

— Это ловушка, — сказал Ирт. Голос его был глухим от боли, но полон редкостного терпения.

Моргон не потрудился ответить. Он извлек из своего сознания образ сокола, но в один миг, еще до того, как его облик начал меняться, мысленный образ уступил место светлым выжженным глазам, которые смотрели в самую глубину его души, и глаза эти вернули его к себе самому.

— Моргон, пойду я. Они ждут тебя; меня они едва ли знают. Я могу передвигаться быстро и очень скоро вернусь.

Едва только Моргон наполнил свой разум видениями огня и теней и почти пропал среди них, волшебник внезапно встал и глаза его проникли в мысли Моргона, с тем чтобы разрушить их настрой.

Моргон уткнулся лбом в каменную глыбу возле дверей — наваждение, воздвигнутое Иртом.

— Моргон, — позвал чародей, и Моргон бросил в его сознание дикий крик, который должен был сбить внимание и рассыпать наваждение, но крик этот безобидным эхом затух в сознании Ирта, словно провалившись в темную бездну. Моргон замер, упершись ладонями в мнимый камень, и пот, заливший его глаза, на несколько мгновений лишил его зрения, и на него, словно предостережение, навалилась тьма. Он снова позволил своему разуму коснуться ее, объять, чтобы двинуться сквозь наваждение к самому ядру мыслей чародея. Но, пока он плутал во мраке, нечто могущественное отступало, уходило из его рук, из его сознания, стоило только ему приблизиться вплотную к этому загадочному нечто. Он не прекращал преследования, пока окончательно не заблудился.

Наконец Моргон медленно выбрался из мрака и обнаружил, что неподвижно сидит перед очагом. Рядом с ним была Рэдерле, и пальцы ее держали его обмякшую ладонь. Перед ними стоял Ирт. Лицо его посерело от усталости, глаза налились кровью, сапоги и подол длинного одеяния были запятнаны сухой грязью и покрыты корочками соли. Рана на скуле чародея уже успела затянуться.

Моргон вскочил. Данан, сидевший с другой стороны, наклонился и положил свою руку на его плечо.

— Моргон, — мягко сказал он, — Ирт только что вернулся с Хеда. Сейчас у нас утро. Ирта не было две ночи и день.

— Что со мной?..

Моргон встал, но Данан схватил его и удерживал до тех пор, пока зрение окончательно не вернулось к князю Хеда.

— Как ты это проделал со мной? — прошептал пришедший в себя Моргон.

— Прости меня. — Напряженный, усталый голос казался насыщенным странными, незнакомыми призвуками. — Властелины Земли поджидали тебя на Хеде. Если бы ты туда только сунулся, то мгновенно погиб бы и немало других жизней прервалось бы в битве за тебя. Они нигде не могли тебя найти; они пытались выманить тебя из неведомого для них укрытия.

— Элиард…

— Он в безопасности. Я нашел его стоящим среди развалин Акрена. Та волна разрушила Тол, Акрен, большинство усадеб по западному берегу. Я говорил с их хозяевами; они видели какой-то бой между загадочными вооруженными мужами, которые, как они сказали, не с Хеда родом. Я расспросил одного из призраков; он сказал, что мало что удалось сделать против преображенных вод. Я сообщил Элиарду, кто я и где ты… Он был оглушен неожиданным бедствием. По его словам, он знал, что ты почуял беду, но был рад, что у тебя хватило ума не приходить.

Моргон вздохнул, и вздох этот словно прожег его насквозь.

— А Тристан?

— Насколько известно Элиарду, она в безопасности. Один слабоумный торгаш брякнул ей, что ты исчез. Она покинула Хед, чтобы искать тебя, но матрос опознал ее в Кэйтнарде и остановил. Она на пути домой.

Моргон прикрыл глаза рукой. Чародей протянул было свою руку к его лицу, но Моргон отшатнулся.

— Моргон, — волшебник, вконец измученный, едва мог говорить, — то была не слишком хитрая мысленная связь. Ты недостаточно ясно думал, чтобы разорвать ее.

— Я думал ясно, — прошептал князь Хеда. — Мне недостало сил вырваться.

Сказав это, он умолк, ощущая позади себя Данана, озадаченного и все же доверяющего им обоим. Мощь чародея как темная загадка, вновь обозначилась над его мыслями, надо всем Обитаемым Миром, от Исига до Хеда. Казалось, от нее негде было укрыться, и он зарыдал — резко и безнадежно, ибо не видел ответа на эту страшную загадку. Волшебник, поникнув, словно вся тяжесть мира давила на его плечи, молчал.

12

Они покинули Исиг на следующий день: три вороны, летящие среди извилистых дымков кузниц. Они пересекли Осе, пролетели над киртскими причалами; каждый пришвартованный здесь корабль тщательно осматривали и чинили перед долгим плаванием вниз по реке и суровым осенним морям. Серые дожди лупили по воронам над лесами Остерланда; вековые сосны на много верст впереди устало пригнулись. В отдалении вздымалась в кольце тумана гора Хмурая. Восточный и северный ветра проносились от горизонта к горизонту; вороны ныряли из одного воздушного потока в другой, и перья их от переменчивого ветра то лоснились, то дыбились. Они часто садились передохнуть и к ночи одолели почти половину пути до Ирье.

На ночь они остановились под сенью старого дерева, толстые ветви которого обреченно вздыхали под дождем. Они нашли там удобное место, где их не тревожила непогода.

Две вороны ссутулились рядышком на ветке; третья устроилась пониже — большая темная, истрепанная ветром птица, не издававшая ни звука с тех пор, как они покинули Исиг. Укрытые волнующимися ветвями и убаюканные ветром, вороны проспали несколько часов.

Ветер затих к полуночи. Шум дождя понизился до шепота, а затем и вовсе прекратился, звезды — горстка за горсткой — засияли среди ослепительной черноты неба. Внезапное затишье пробралось в вороньи сны Моргона, и глаза его открылись.

Рэдерле была неподвижна близ него — маленькое облачко мягких темных перьев. Ворона, сидящая на ветке ниже, тоже не шевелилась. Истинный образ Моргона неясно взывал к нему, побуждая вдыхать пряные запахи ночи, уподобиться лунному свету. Миг спустя он распростер крылья, бесшумно прянул наземь и оборотился.

Он стоял тихо, поглощенный остерландской ночью. Ум его раскрылся всем ее звукам, запахам и образам. Моргон положил руку на влажный ствол дерева и почувствовал, как оно дышит во сне. Он услышал поступь какого-то ночного охотника по мягкой и влажной земле, он вдыхал обильные, перемешавшиеся запахи мокрых сосен, мертвой коры, крошащегося под ногами суглинка, и мысли его жаждали стать частью этой земли, обласканной легким серебряным прикосновением лунного света. И наконец, он позволил себе уплыть в безбрежную и неизменную ночь.

Моргон настроился разумом в лад с корнями деревьев, с ушедшим в почву камнем, с чутьем зверьков, рыскавших украдкой по тропам, которые он осязал. И везде, и во всем ощущал он древний дремлющий огонь закона Хара, слабо, но непрерывно мерцающий в глазах короля. Моргон прикасался к мертвым останкам в земле, к костям и воспоминаниям людей и животных. В отличие от призраков Ана, они мирно покоились в сердце первозданной страны. Мало-помалу, не в силах противостоять своим побуждениям, он начал вплетать нити своего постижения и знания в закон Остерланда и постепенно проникался пониманием корней здешнего землезакона.

Снег и солнце управляли здесь всем живым. Бурные ветра сделали скорым бег туров, суровость погоды вылепила волчий мозг, зимняя ночь просочилась в глаз ворона. Чем больше он постигал, тем глубже погружался — глядя на луну глазами рогатой совы, крадучись с диким котом сквозь папоротники, повторяя мыслью даже хрупкий узор паутины и бесчисленные извивы побегов плюща, оплетающего замшелый ствол. Он настолько слился с этим краем, что без спросу прикоснулся к сознанию тура. Одного. Немного погодя — второго. А затем вдруг для его разума стало невозможно сместиться, чтобы не наткнуться на тура, как будто они возникали из лунного света повсюду. Они бежали: бесшумный белый ветер, веющий со всех сторон сразу. Охваченный любопытством, он решил выяснить, почему это происходит и что случилось, что побудило туров к этому бегу. Он почувствовал, что некая опасность гонит их в ночи, и поразился, кто посмел тревожить туров во владениях Хара. Двинулся вглубь, а затем вдруг очутился среди них; стремительный глоток ледяного воздуха вернул его мыслям четкость и ясность.

Заря уже брезжила на горизонте. То, что он принимал за лунный свет, было первой серебристой утренней дымкой. Туры подошли совсем близко; огромное стадо, пробужденное Харом; тонкое чутье влекло их души к чему-то, нарушившему сон короля и смутившему привычную работу его разума. Моргон замер на месте, взвешивая различные побуждения: оборотиться ли вороной и укрыться на дереве; принять образ тура; попытаться достигнуть разума Хара в надежде, что он не настолько рассержен, чтобы отказаться выслушать его. Но прежде чем он что-то решил, рядом оказался Ирт.

— Не двигайся, — предупредил он, и Моргон, взбешенный собственным послушанием, последовал неприятному для него совету.

И вот уже повсюду за деревьями показались туры — они мчались невероятно быстро, неколебимый их бег к какому-то только им известному месту в лесу вызывал у наблюдателя головокружение. Миг-другой — и они сгрудились вокруг Моргона. Они не угрожали чужаку — просто встали сплошным неподвижным кругом, взирая на него загадочными лиловыми глазами, описывая рогами золотые кольца в бледнеющем утреннем небе, — всюду, куда только достигал его взгляд.

Проснулась Рэдерле и слабо, изумленно каркнула, потянулась мыслью к Моргону, вопросительно произнесла его имя. Он не посмел ответить, и она затихла. Солнце побелило облачный вал на востоке и вмиг пропало. Снова зарядил дождь — тяжелыми мрачными каплями, обрушивающимися с безветренных высот.

Час спустя по белому золоторогому стаду словно пробежала рябь. Моргон, промокший до костей и проклинавший совет Ирта, с облечением наблюдал за происходящим. Пара золотых рогов двигалась через стадо; все новые и новые золотые круги падали перед ними и опять поднимались, едва проходил венценосный таинственный и невидимый пока тур. Моргон вдруг понял, что сейчас увидит самого Хара. Грязным рукавом он вытер с лица капли дождя и внезапно чихнул. В тот же миг ближайший тур, стоявший до сих пор смирно, взревел и поднялся на дыбы. Одно из золотых копыт просвистело в воздухе за вершок до лица Моргона. Князь Хеда окаменел, но зверь отступил, встал на прежнее место и снова мирно глядел на пришельца.

Моргон посмотрел ему в глаза, сердце его билось неистово и гулко. Круг раздался, чтобы пропустить огромного тура. В следующий миг перед Моргоном стоял король-волк, и улыбка его не сулила ничего доброго тому, кто нарушил его сон.

Эта улыбка угасла, едва он узнал Моргона. Король повернул голову и резко произнес какое-то неизвестное Моргону слово. Туры растворились во мраке без следа, словно и не было их никогда, словно они были просто сном. Моргон молча и угрюмо ждал приговора, но его не последовало. Король протянул руку, отбросил его мокрые волосы со звезд на лбу, как если бы хотел разрешить свои сомнения. Затем он взглянул на Ирта.

— Ты обязан был его предупредить.

— Я спал, — сказал Ирт.

Хар хмыкнул.

— А я-то думал, что ты вообще не спишь.

Он посмотрел наверх, и лицо его смягчилось. Он поднял руку, и ворона слетела на нее — король посадил ее себе на плечо. Моргон позволил себе пошевелиться, и Хар вперил в него свой огненный взгляд — глаза короля-волка блестели, льдисто-синие, глаза цвета ветра, что носится в небе над пустошами.

— Так это ты, — сказал он, — воровал огонь моего разума. До утра не мог подождать?

— Хар, — прошептал Моргон и покачал головой, не зная, с чего начать. Затем шагнул вперед, склонив голову, и угодил прямо в объятия короля. — Неужели ты мне настолько доверяешь?

— Доверяю, — признался Хар, — я непоследователен. — Он отпустил Моргона и опять придержал, чтобы получше рассмотреть. — Где нашла тебя Рэдерле?

— На севере.

— Да, ты похож на человека, который слушал тамошние гибельные ветра… Идемте в Ирье. Тур может бежать быстрее, чем летит ворона, и здесь, в глубине Остерланда, бегущих вместе туров никто не приметит. — Он осторожно уронил руку на плечо волшебника. — Поедешь на моей спине. Или на Моргоне.

— Нет, — резко сказал Ирт, и глаза Хара уперлись в его лицо.

Прежде чем король успел заговорить, Ирт уточнил:

— Я поеду верхом в обличье вороны. — Голос его звучал устало. — Бывали времена, когда я отваживался бежать не видя, ради чистой любви к бегу, но не теперь… Наверное, старею…

Он оборотился и вспорхнул с земли на плечо Хара.

Король-волк, казалось, услышал что-то за молчанием Моргона.

— Уберемся-ка из-под этого дождя, — сказал он, хотя, казалось, хотел сказать что-то другое.

Они бежали весь день до самых сумерек: три тура, спешащих на север, навстречу зиме, между рогами одного из них сидела ворона. К ночи они достигли Ирье, замедлили шаги и, с круто вздымающимися боками, остановились посреди двора. Распахнулись тяжелые, отделанные золотом двери из обветренного дуба, и из них вышла Айя. К ее коленям жались волки, а сзади шествовала Нун, улыбаясь сквозь дымок неизменной трубочки.

Нун пылко обняла Рэдерле-турицу — и снова обняла уже в женском образе. Айя, с распущенными шелковистыми волосами цвета слоновой кости, пристально поглядела на Моргона, а затем по-дружески поцеловала его в щеку, похлопала по плечу Хара и безмятежным голосом сказала:

— Я отправила всех по домам. Нун предупредила меня, кто идет.

— Я сказал ей, — произнес Ирт, прежде чем Хар успел открыть рот.

Король сдержанно улыбнулся. Они прошли в пустой зал. Огонь ревел в очаге; блюда с горячим мясом и горячим хлебом, шипящие медные горшочки с приправленным пряностями вином, дымящееся жаркое и овощи красовались на столе близ очага. Путники принялись за еду, торопливо и жадно. Затем, утолив первый голод, уселись перед огнем с вином и принялись беседовать.

Хар сказал Моргону, полудремавшему на скамье и обвивающему рукой плечи Рэдерле:

— Итак, ты пришел в Остерланд, чтобы изучить мой землезакон. Я заключу с тобой сделку.

Эти слова словно разбудили Моргона. С минуту он глядел на короля, затем бесхитростно сказал:

— Нет. Чего ты ни пожелаешь, я все тебе дам.

— Это, — мягко заметил Хар, — звучит как готовность справедливо расплатиться за землезакон. Ты можешь свободно странствовать по моему сознанию, если я вправе свободно странствовать по твоему.

Тут он, кажется, почуял что-то в незаметном повороте головы чародея.

— У тебя есть возражения?

— Только одно: у нас очень мало времени, — ответил Ирт.

Морген посмотрел на него.

— Ты советуешь мне брать знание у самой земли? На это уйдут недели.

— Нет.

— Значит, ты мне советуешь вообще не брать его?

Волшебник вздохнул:

— Нет.

— Тогда что же ты мне советуешь?!

Рэдерле шевельнулась под рукой Моргона. Хар неподвижно сидел в огромном резном кресле; волк у его колен внезапно открыл глаза, чтобы поглядеть на вспылившего Моргона.

— Да никак, — с изумлением проговорил Хар, — ты затеваешь ссору с Иртом в моем доме?

Волшебник покачал головой.

— Это моя вина, — объяснил он. — Существует способ исследовать мысли, о котором Моргон даже не догадывался. Я применил его несколько дней назад, чтобы удержать его в Исиге, когда Хед подвергся нападению. Это представлялось мне злом меньшим, нежели чем позволить ему угодить в ловушку.

Моргон, стиснув руками свою чашу, удержался от гневного отклика. Нун спросила озадаченно:

— Что еще за способ?

Ирт молча посмотрел в ее сторону. Лицо Нун стало на миг спокойным и отрешенным, как будто она спала с открытыми глазами. Ирт отпустил ее, и она подняла брови.

— Где, во имя Хела, ты этому выучился?

— Я догадался о такой возможности давным-давно, исследовал ее и наконец применил. — Чародей словно оправдывался. — Я бы к ней никогда не прибег, если бы не крайние обстоятельства.

— Что же, мне бы это тоже не пришлось по вкусу. Но я, безусловно, могу понять, зачем ты это сделал. Если Властелины Земли ищут Моргона на другой окраине мира, то нечего ему лезть на рожон, раскрывая себя.

Голова Моргона склонилась. Он почувствовал прикосновение взгляда Хара как нечто осязаемое, побуждающее его поднять лицо. И с обреченностью встретил любопытный, неприветливый взгляд. Внезапно король отпустил его:

— Тебе надо поспать.

Моргон уставился на свое вино.

— Да.

Он почувствовал, как Рэдерле гладит его по щеке, и груз отчаяния стал чуть меньше давить на его плечи. Он нарушил молчание, повисшее над залом, когда сказал, запинаясь и нервничая:

— Но сперва скажи мне, как ты привлек туров к защите землезакона. Я, когда был туром, ничего такого не уловил.

— Едва ли я и сам это улавливал, — признался король. — Это древние чары, как мне думается; туры исключительно могущественны, и, полагаю, они предназначены для защиты страны, равно как и землезакон. Но в течение столетий они не боролись ни с чем, кроме волков, и эти чары дремали в глубинах моего разума… Разумеется, я покажу тебе их. Завтра. — Он поглядел через огонь на волшебника, который медленно подливал себе горячего пряного вина. — Ирт, ты был на Хеде?

— Да.

Высота звука, с которым текло в чашу вино, изменилась, когда напиток поднялся до краев, и волшебник поставил горшочек на место.

— Как ты пересек Имрис?

— Очень осторожно. Дорога туда заняла у меня не больше времени, чем требуется, но на обратном пути я на несколько минут задержался, чтобы поговорить с Алойлом. Наши сознания связаны, и я не сумел найти его, не прибегая к мощи. Он был с Астрином Имрисом и с тем, что осталось от королевских сил у Кэруэддина.

Снова повисло тяжелое молчание. Ветка хрустнула в огне, и россыпь искр взлетела к дымовому отверстию в крыше.

— А что осталось от королевских сил? — осведомился Хар.

— Астрин не знал наверняка. Полвойска было оттеснено в Рун, когда они потеряли Равнину Ветров, остальные бежали на север. Мятежники, кем бы они ни были — живые, мертвые, Властелины Земли, не нападали на Кэруэддин или любой другой из крупных городов Имриса. — Он задумчиво поглядел чьими-то глазами на огонь. — Они берут один за другим все разрушенные древние города. Таких немало по всему Руну, один или два в восточном Умбере и на Равнине Королевских Уст близ Кэруэддина. Астрин и его военачальники непрестанно спорят — военачальники утверждают, что повстанцы, если они прорвутся на Равнину Королевских Уст, нападут на Кэруэддин. Астрин не желает губить воинов, сражаясь за мертвый город. Он начинает думать, что войско Хьюриу и мятежное войско ведут разные войны…

Хар усмехнулся, поднялся, и волчья голова соскользнула с его колена.

— Этот одноглазый зорче других… А видит ли он конец войне?

— Нет. Но он поведал мне, что его преследуют сны о Равнине Ветров, как если бы там таилась разгадка. Башня на равнине все еще под наваждением, наложенным кем-то из живых.

— Башня Ветров, — неожиданно вырвалось у Моргона. Слова чародея пробудили в его памяти обрывок какой-то загадки. — Я забыл…

— Однажды я пыталась на нее взобраться, — задумчиво припомнила Нун.

Хар взял со стола свою чашу, чтобы налить еще вина.

— Я тоже, — заметил он и спросил, когда Моргон посмотрел на него: — А ты?

— Нет.

— Но почему?

— Первый раз я был на Равнине Ветров с Астрином. Тогда я утратил память. И была только одна загадка, разгадка которой меня беспокоила. Второй раз… — Он немного передвинулся. — Да, тогда я миновал равнину очень быстро, ночью. Я преследовал арфиста. Ничто не могло бы меня остановить.

— Тогда, возможно, — мягко заметил Хар, — тебе следовало бы попытаться.

— Ты спятил, — возразила Нун. — На равнине, поди, кишмя кишат Властелины Земли.

— Я всегда в здравом уме, — ответил Хар.

У Моргона вдруг мелькнула мысль; он опять сдвинулся, не осознавая того, и Рэдерле, затрепетав ресницами, подняла лицо.

— Ее окутывает наваждение… никто не может достичь вершины. Никто не напускает наваждения, если только нет чего-то, что надо скрыть, утаить… Но что могло быть скрыто так надолго на вершине башни?

— Высший, — сонно предположила Рэдерле. Все присутствующие с удивлением взглянули на девушку. Нун — с дотлевающей трубкой в пальцах, Хар — с недонесенной до губ чашей.

— Ну, — добавила она, — это как раз то, чего ищут все и каждый. А башня — единственное место, куда, возможно, никто не заглядывал.

Взгляд Хара переместился на Моргона. Тот пробежал рукой по волосам, лицо его прояснилось.

— Может быть. Знаешь, что, Хар, я попытаюсь. Но я всегда думал, что мысленная связь этого наваждения была неким позабытым деянием мертвых Властелинов Земли, а не живого. Погоди. — Он сел, глядя прямо перед собой. — Башня Ветров. Ее название… название… ветер…

Внезапно они пронеслись через его память — глубинный ветер в горе Эрленстар, бурные ветра севера, певшие в лад всем струнам его арфы.

— Башня Ветров…

— Что ты видишь?

— Не могу рассмотреть… Арфу, в которую ударяет ветер. — Когда воспоминания о ветрах унялись в его памяти, он понял, что не знает, кто задал последний вопрос. Видение растаяло, оставив ему только слова и уверенность, что они с ним как-то связаны. — Башня. Звездная арфа. Ветер…

Хар согнал со своего кресла белую ласку и медленно уселся.

— Ты можешь управиться с ветрами не хуже, чем с землезаконом? — с недоверием спросил он.

— Понятия не имею.

— Ясно. Еще не пытался.

— Я даже не знаю, с чего начать, — сказал Моргон и добавил: — Однажды я сотворил ветер. Ветер-убийцу. Это, похоже, все, что я умею…

Он снова замолчал и покачал головой. В зале было очень тихо; звериные глаза светились в полутьме. Ирт поставил свою чашу, и она, отвлекая внимание, слабо звякнула, задев за край подноса. Нун бросилась к нему на помощь.

— Маленькие расстояния, — уныло пробормотал волшебник.

— Думаю, — заговорил король-волк, — что, если я начну тебя расспрашивать, это будет самая долгая загадка, которую я кому-либо загадывал.

— Ты уже загадывал мне самую долгую загадку, — ответил Моргон. — Два года назад, когда ты спас мне жизнь в ту метель и я попал к тебе домой. Я все еще пытаюсь ее разгадать.

— Два года назад я поделился с тобой знаниями о том, как оборачиваться туром. Теперь ты пришел, чтобы я поделился с тобой знанием землезакона. Чего ты попросишь у меня в третий раз?

— Не знаю.

Моргон осушил свою чашу, надолго задумался и, взглянув Хару в глаза, промолвил:

— Возможно, доверия…

Он резко поставил чашу на стол и обвел безупречный ее ободок кончиками пальцев. Вдруг он почувствовал, насколько сильно устал; ему захотелось положить голову на стол среди блюд и уснуть. Он услышал, как поднимается король-волк.

— Попроси у меня завтра.

Хар тронул его за плечо. Когда Моргон с трудом разлепил веки и встал, чтобы последовать за королем из зала, то не нашел ничего странного в этом ответе.

Он спал без снов до рассвета рядом с Рэдерле, в роскошной теплой спальне, которую приготовила для них Айя. Утром, когда небо посветлело, туры медленно сбежались толпой в его разум и образовали совершенный и сплошной круг, в центре которого он теперь находился. Он не мог пошевелиться — глаза у туров были светлые, таинственные и слепые, и взгляд их парализовал Моргона, лишив способности двигаться. Внезапно он проснулся и что-то забормотал. Рэдерле нашла его ощупью и тоже проговорила во сне что-то невразумительное. Он подождал, пока она не затихнет, и только тогда беззвучно встал и оделся. Он учуял, как догорает, рассыпавшись угольками, последнее душистое сосновое полено в камине, и каким-то образом догадался, что Хар все еще в зале.

Когда Моргон входил в зал, король не спускал с него глаз. Моргон осторожно обошел маленьких зверушек, спавших свернувшись у очага, и присел подле Хара. Король опустил ладонь на его плечо и задержал на миг в уютном и теплом молчании, затем произнес:

— Нам нужно где-то спрятаться, или торгаши раззвонят обо всем от Ирье до Ануйна. Недавно сюда стеклась целая толпа торговцев; они расспрашивали меня, расспрашивали Нун…

— У тебя есть одно строение на задворках, — предложил Моргон. — То, в котором ты учил меня оборачиваться туром.

— Да, кажется, это подойдет… Разбужу-ка я Хугина, он нам поможет. — Король слегка улыбнулся. — Одно время я думал, что Хугин мог бы вернуться к турам; он стал так дичиться людей. Но с тех пор, как явилась Нун и рассказала ему все, что знала про Сута, думаю, он мог бы превратиться в волшебника…

Король умолк, а через несколько мгновений объявился Хугин, сонно хлопая глазами и расчесывая пятерней белые волосы. Увидев Моргона, он застыл на полдороге. Хугин был ширококостен и проворен, словно тур, с глазами глубокими и по-детски робкими. Он зарделся и сделался еще более похожим на тура, готового вот-вот улыбнуться.

— Нам нужна твоя помощь, — обратился к нему Хар. Хугин по-утиному дернул головой, затем, поглядев на Моргона, обрел наконец дар речи:

— Нун сказала, что ты дрался с чародеем, который сгубил Сута. Что ты спас жизнь лунголдским волшебникам. Ты убил Основателя?

— Нет.

— Почему?

— Хугин, — пробурчал Хар, затем быстро справился с собой и не без любопытства взглянул на Моргона. — Да, а почему? Или ты растратил всю свою жажду мести на арфиста?

— Хар… — Мышцы Моргона напряглись под рукой Хара.

Король внезапно нахмурился.

— Что такое? Тебя преследуют призраки? Ирт рассказал мне вчера вечером, как умер арфист.

Моргон без слов покачал головой.

— Ты мастер разгадывать загадки, — выпалил он вдруг. — Ты мне и скажешь. Мне нужна помощь.

Хар поджал губы, поднялся и бросил Хугину:

— Принесешь еды, вина и дров в ту халупу. И тюфяки. Когда проснется Рэдерле Анская, дай ей знать, где мы. И приведи ее. — Видя, что паренек густо покраснел, он несколько нетерпеливо добавил: — Ты с ней раньше говорил.

— Я помню. — Хугин улыбнулся. — Я приведу ее. И все принесу.

Они провели весь следующий день и последующие девять дней и ночей вместе в продымленном круглом строении за домом короля. Днем Моргон спал. Хар, казалось, не ведал усталости. Выбираясь из разума Хара на рассвете, Моргон всякий раз находил поблизости Рэдерле, Хугина, иногда — Нун, выбивающую в очаг пепел из трубки. Он редко заговаривал с ними; бодрствовал он или спал, разум его был подключен к растущим на земле Хара деревьям, воронью, горам в снежных шапках, всем образам, хранившимся в памяти короля-волка и подвластным ему. Все эти девять суток Хар давал ему все и не требовал ничего взамен. Моргон исследовал Остерланд через его мозг, образуя собственные мысленные связи с каждым корешком, камнем, волчонком, белым соколом и туром в стране. Каким только волшебством не владел король…

Хар мог беседовать с совами и волками; мог обратиться к железному ножу или наконечнику стрелы и сказать им, когда ударить. Он знал людей и зверье в своем краю, как своих ближайших родичей. Его землезакон распространялся даже на окраины северных пустошей, где он немало пробежал наперегонки с турами по снежной пустыне. Его закон сделал его таким, каков он есть; его мощь сперва сковала сердце Моргона льдом, а затем зажгла пламенем, пока он не стал казаться себе еще одной ипостасью Хара. Или Хар — отражением его мощи.

И вот он разорвал свою мысленную связь, кинулся на тюфяк и крепко уснул. Подобно земленаследнику, он видел во сне воспоминания Хара. Неумолимо, страстно и жгуче его сны воскрешали столетия, полные событий — диковинные битвы, состязания в загадках, продолжавшиеся дни, месяцы и годы. Он построил Ирье. Волшебник Сут передал ему на хранение пять чудных загадок. Он жил среди волков, среди туров, производил наследников, вершил правосудие — и вот состарился настолько, что утратил возраст. Наконец насыщенные событиями бурные сны подошли к концу; он погрузился глубоко в себя, в ночь без сновидений. Он спал, не шевелясь, пока в его разум не вплыло одно имя. Приникнув к нему, он возвратился в мир. Моргон замигал, проснулся и обнаружил близ себя стоящую на коленях Рэдерле, которая смотрела ему в глаза и улыбалась.

— Я хотела проверить, жив ты или умер. — Она коснулась его ладони, и пальцы их переплелись. — Ты двигаешься. Значит, все хорошо.

Он медленно сел. В круглой постройке было пусто; он слышал, как ветра снаружи стараются разнести крышу, и попытался заговорить. С мгновение голос его не слушался.

— Сколько… Как долго я спал?

— Хар сказал: свыше двух тысяч лет.

— Он такой старый?

Взгляд Моргона устремился в пространство перед ним, затем он встряхнул головой и потянулся к Рэдерле, чтобы поцеловать ее.

— Сейчас день или ночь?

— Полдень. Ты проспал почти двое суток. Мне тебя не хватало. Только с Хугином и можно было поговорить.

— С кем?

Ее улыбка стала шире.

— Ты помнишь мое имя?

Он кивнул.

— Ты двухтысячелетняя женщина по имени Рэдерле.

И сел спокойно, держа ее руку, восстанавливая вокруг себя привычный мир. Наконец он встал; Рэдерле обвила его рукой, чтобы поддержать. Ветер вырвал у него из руки дверь, едва он ее приоткрыл, и первые снежинки новой зимы закрутились и ворвались в помещение. Они сокрушили молчание в его душе, хлестнули по телу, холодные и настойчивые, окончательно выводя Моргона из грез. Он побежал через двор вместе с Рэдерле — в тепло темного королевского дома.

Хар явился к нему в тот вечер, когда он лежал у огня в своей спальне. Моргон медленно перебирал в памяти познания, которые недавно приобрел. Рэдерле оставила его одного, и Хар, войдя, вернул его к действительности. Король-волк сел, а Моргон выпрямился, пошевелил поленья в очаге, пробуждая задремавший огонь.

— Я пришел, — мягко сказал Хар, — чтобы получить свою плату.

— Ты вправе получить все, что только тебе угодно.

Огонь медленно колыхался перед ними, и Моргон снова затерялся в себе, на этот раз среди собственных воспоминаний.

Король двигался среди них наобум, не зная, где что найдет. В самом начале исследования он в полном изумлении отпустил Моргона.

— Ты ударил старого слепого волшебника?

— Да. Не мог же я его убить.

Глаза короля-волка вспыхнули ледяным светом. Хар как будто собирался что-то сказать, но вместо этого вновь поймал нить воспоминаний Моргона. Он сновал взад и вперед: с Торговой дороги в Лунголд и к горе Эрленстар, к неделям, которые Моргон провел на севере, играя в лад с ветрами. Хар видел, как умирает арфист; он слушал, как Ирт разговаривает с Моргоном и Дананом в Исиге; слушал, как Рэдерле загадывает Моргону загадку, которая вывела его из безжизненного края и снова привела к живым. Затем он резко отпустил Моргона и прошелся по спальне волчьим шагом.

— Дет.

Это имя неожиданно повеяло на Моргона ледяным холодом, как если бы Хар одним словом сделал невозможное правдой. Король остановился рядом с Моргоном, глядя в огонь.

— Право, не знаю, что делать, — произнес Моргон. — Он обладает большей мощью, чем кто-либо другой в Обитаемом Мире. Ты почувствовал его хватку…

— Он всегда удерживал твой разум.

— Знаю. И я не могу с ним драться. Не могу. Ты видел, как он увлек меня на Торговой дороге. Поманил пальцем… В Ануйне я мог бы убить его. Я даже не захотел. Более того, я искал зацепку, чтобы пощадить его. Он дал мне ее. Я думал, что он навсегда исчез из моей жизни, ибо я не оставил для него места в Обитаемом Мире, не оставил места, где бы он мог играть. Оказалось — такое место есть. Он сыграл мне. Он снова предал меня, и я видел, как он умирает. Но он не умер. Он только заменил одну маску другой. Он создал меч, которым я его едва не убил. Он бросил меня, словно кость, Гистеслухлому, и в тот же день он спас меня от Властелинов Земли. Я не могу его понять. Я не могу бросить ему вызов. У меня нет доказательств, а он ловко увернется от любого обвинения. Его мощь страшит меня. Он на все отвечает молчанием, подобным молчанию деревьев… — Голос его постепенно затих, и он обнаружил, что вслушивается в безмолвие Хара.

Моргон поднял голову. Король все еще смотрел на огонь, но Моргону почудилось, будто он любуется пламенем из дали многих столетий. Он был неподвижен; казалось, что он даже не дышит. Лицо его выглядело более суровым, нежели когда-либо; его словно избороздили те безжалостные ветра, что терзали его страну.

— Моргон, — сказал король, — будь осторожен.

Моргон понял, что это не предостережение, но мольба. Король опустился на корточки и с нежностью обнял его за плечи, как если бы обхватил нечто неуловимое, неосязаемое, начавшее воплощаться лишь в его руках.

— Хар…

Король отбросил незаданный вопрос. Он удерживал взгляд Моргона с редкой напряженностью, глядя через его глаза в самую сердцевину его смятения.

— Пусть арфист сам назовет свое имя…

13

Больше никаких ответов ни на один вопрос король-волк ему не дал. В глазах Хара затаилось что-то еще, о чем он не желал говорить, и Моргон это чувствовал. Понял это и Ирт, спросивший в их последний вечер в Ирье:

— Хар, о чем ты думаешь? Мне что-то слышится за всеми твоими словами.

Они сидели у огня. Ветер свистел над крышей, вытягивая в дымоход обрывки дыма. Хар поглядел на волшебника поверх пламени. Лицо его по-прежнему было суровым и древним от того, что он видел, но в голосе, когда он ответил волшебнику, прозвучала лишь обычная сдержанная доброжелательность:

— Это не стоит твоих забот.

— А разве я не вправе в этом усомниться? — проговорил Ирт. — Здесь, в этом зале, где ты загадками прокладывал себе дорогу к истине через столетия?

— Доверяй мне, — попросил его король.

Глаза волшебника что-то искали в его лице, проницая двойную тьму.

— Ты собираешься в Имрис.

— Нет, — резко вскрикнул Моргон.

Он перестал бороться с Иртом и с осторожностью ступал в присутствии волшебника, точно видел в нем могучего и непредсказуемого зверя. Но эти слова Ирта, прозвучавшие как убеждение или приказ, заставили его взвиться.

— Хар, что ты сможешь сделать в Имрисе? Разве что пасть в бою…

— У меня, — ответил Хар, — нет намерения умирать в Имрисе.

Он простер ладонь над огнем, явив бледные полумесяцы мощи; и это молчаливое движение потрясло Моргона.

— Тогда каковы твои намерения?

— Я дам тебе ответ за ответ.

— Хар, мы не играем!

— В самом деле? Что находится на вершине Башни Ветров?

— Не знаю. Когда узнаю, я опять приду сюда и скажу тебе. Наберись терпения.

— Мое терпение иссякло, — сказал Хар.

Он встал и принялся беспокойно расхаживать по залу; в какой-то момент он оказался сбоку от кресла волшебника. Подобрав полено, он преклонил колени, чтобы положить его в огонь.

— Если не станет тебя, — сказал Хар, — едва ли будет важно, где я. Верно?

Моргон не ответил. Ирт подался вперед, опершись одной рукой для верности о плечо Хара, поймал горящую щепку, которая катилась к его ногам, и швырнул ее обратно в очаг.

— Нелегкое дело — подобраться к Башне Ветров. Но, думаю, войско Астрина сделает это возможным.

Он выпустил Хара, стряхнув с ладони золу, и король поднялся во весь рост. Моргон, поглядывая на его мрачное лицо, проглотил свои возражения, и теперь в мозгу его не осталось ничего, кроме страстной решимости.

Они простились с Харом на заре следующего дня, и три вороны продолжили свое долгое путешествие на юг, в Херун. В дороге их поливал унылый дождь. Волшебник с поразительной точностью вел их через равнинное пограничье Остерланда и приосские леса. Они не оборачивались, пока не пересекли реку и перед ними не раскинулась обширная ничейная земля, лежащая между Остерландом и Имрисом. К сумеркам третьего дня путешествия дождь наконец унялся, и они дружно, не сговариваясь, спустились наземь, чтобы отдохнуть в своем истинном облике.

— Как, — спросил Моргон Ирта, прежде чем волшебник извлек огонь из груды промокших коряг, — как ты нас ведешь, скажи на милость? Мы прилетели прямиком к Зимней. И как ты попал от Исига на Хед, а затем обратно за двое суток?

Ирт взглянул на Моргона, ориентируясь на голос. Пламя заплясало между его ладонями, пожирая дерево, и волшебник отодвинулся от разгорающегося костра.

— Чутье, — ответил он. — Ты слишком много думаешь на лету.

— Может быть.

Моргон уселся поближе к костру. Рэдерле, глубоко дыша влажным, настоянным на соснах воздухом, задумчиво смотрела на реку.

— Моргон, а не наловишь ли ты рыбы? Я так проголодалась. И я не хочу превращаться обратно в ворону, чтобы клевать… Ну, все то, что они едят. Если ты согласен порыбачить, я поищу грибов.

— Пахнет яблоками, — объявил Ирт, поднялся и побрел на запах. Моргон наблюдал за ним с нескрываемым недоверием.

— Я не чувствую никакого запаха, — пробурчал он. — И едва ли я вообще думаю на лету. — Он встал, затем наклонился, чтобы поцеловать Рэдерле. — А по-твоему, пахнет яблоками?

— Пахнет рыбой. И новым дождем. Моргон…

Внезапно она положила руку ему на плечи и потянула вниз. Он заметил, что Рэдерле подыскивает слова.

— Что?

— Не знаю. — Она провела по волосам свободной рукой. Лицо ее приняло выражение озадаченности и беспокойства. — Он движется через мир, как хозяин…

— Я заметил.

— Я по-прежнему хочу… Очень хочу ему доверять. Пока не вспоминаю, что он сделал тебе. Тогда я начинаю его бояться и думать: а куда он ведет нас и почему делает это так искусно?.. Но я снова так легко забываю свои страхи. — Пальцы ее рассеянно гладили его волосы. — Моргон…

— Что еще?

— Не знаю. — Рэдерле резко встала, сердясь на себя. — Не знаю, о чем я думаю.

Она пересекла поляну, чтобы поискать грибы на опушке. Моргон пошел к широкой реке, зашлепал вброд по отмелям и встал неподвижно, точно старый пень, высматривая рыбу и стараясь ни о чем не думать. Дважды он обрызгался, а форель выскользнула прямо из его пальцев. Наконец он превратил свой разум в зеркало, отражающее серую воду и серое небо, и стал думать, как рыба.

Он поймал три форели, за отсутствием ножа неловко почистил их мечом и, повернувшись к берегу, чтобы отнести улов к костру, заметил, что волшебник и Рэдерле наблюдают за ним. Рэдерле улыбалась, лицо волшебника же было непроницаемо. Моргон подошел к ним, положил рыбу на плоский камень и вытер клинок о траву. Затем снова окутал его наваждением и присел на корточки возле костра.

— Отлично, — сказал он. — Чутье. — Он взял у Рэдерле грибы и принялся начинять ими рыбу. — Но это не объясняет твое путешествие на Хед.

— Как далеко ты можешь попасть за день?

— Наверное, пересечь Имрис. Не знаю. Мне не нравится миг за мигом преодолевать расстояния. Это утомительно, и никогда не знаешь, чьего сознания невзначай коснешься.

— Видишь ли, — мягко сказал волшебник, — я был в отчаянии. Мне не хотелось, чтобы ты вырвался из того мысленного капкана прежде, чем я вернусь.

— Я бы не мог даже…

— Ты достаточно силен. И способен видеть в темноте.

Моргон без слов воззрился на чародея. Дрожь пробежала по его коже.

— Так вот что это было? — прошептал он. — Воспоминание?

— Тьма Исига.

— Или Эрленстара.

— Да. Как видишь, все просто.

— Просто.

Он вспомнил мольбу Хара и задышал бесшумно, пока боль и сумятица слов в его груди не унялись. Завернув рыбу во влажные листья, он положил ее на нагревшиеся в огне камни.

— Ничто не просто.

Пальцы волшебника проследили кривизну былинки до самого кончика.

— Есть и простые вещи. Ночь. Огонь. Былинка. Если вложить руку в пламя и думать о боли, обожжешься. Но если думать только о пламени или о ночи, принимая их, ни о чем не вспоминая… Все становится очень просто.

— Я не могу забыть.

Чародей хранил молчание. Ко времени, когда рыба принялась шипеть и брызгать соком, снова начался дождь. Они поспешно поели и, оборотившись, полетели под холодным ливнем, чтобы укрыться на подходящем дереве.

Путники в обличье ворон пересекли Осе два дня спустя и снова обернулись людьми на берегу скорой и шумной реки. Было далеко за полдень. С некоторым удивлением они смотрели друг на друга, словно их поразил почти забытый, естественный облик. Рэдерле со вздохом рухнула на старое бревно.

— С места бы больше не трогалась, — прошептала она. — До чего надоело быть вороной. Того и гляди, разговаривать разучусь.

— Пойду-ка я на охоту, — заметил Моргон. Он стоял неподвижно, намереваясь шагнуть, но усталость нахлынула на него, точно ледяная вода.

— Нет, я пойду, — сказал Ирт и вновь оборотился, прежде чем Моргон успел ответить.

Сокол взвился в воздух — все выше и выше — горделивой сверкающей дугой сквозь дождь и солнце, затем наконец решил, что высота достаточная, и пошел кругами.

— Как, — прошептал Моргон. — Как он может охотиться вслепую?

Он подавил внезапное побуждение тоже прочертить сверкающий след в светлом небе и поплыть рядом с соколом. Пока он наблюдал за птицей, та ринулась вниз — стремительно и тяжко ушла в густую тень деревьев.

— Он подобен Властелину Земли, — сказала Рэдерле, и резкий холодок пробежал по телу Моргона. Слова девушки прозвучали как звон меча.

— Их всех отличает эта гибельная красота.

Они следили, как птица поднимается с земли, темная во внезапно померкнувшем свете. В когтях сокола бился какой-то пойманный им зверек. Рэдерле медленно встала и начала собирать хворост.

— Ему понадобится вертел.

Моргон срезал прут с молодого деревца и стал его очищать, а сокол тем временем уже возвращался. Он оставил убитого зайца у костра Рэдерле, и через миг на месте птицы снова стоял Ирт. На мгновение глаза его показались незнакомыми, полными чистого, свежего воздуха и гордой целеустремленности небесного охотника, затем, неуловимо изменившись, стали прежними. Моргон задал свой вопрос голосом, который прозвучал по-ученически смиренно.

— Я чую запах своей жертвы, — объяснил волшебник. Он достал из-за голенища нож. — Ты бы освежевал его, а? Мне это будет трудновато.

Не сказав ни слова, Моргон принялся за работу. Рэдерле подобрала прут и закончила его очищать.

— А ты говоришь по-соколиному? — внезапно спросила она с робостью в голосе.

Могущественное слепое лицо повернулось к ней и внезапно смягчилось. Нож в руке Моргона замер над тушкой зайца.

— Немного.

— Можешь меня научить? А не то что, мы так до самого Херуна и будем лететь воронами?

— Если тебе угодно… Я думал, что, уж коли ты из Ана, тебе привольнее всего в обличье вороны.

— Нет, — мягко сказала она. — Мне теперь много что подходит. Но спасибо тебе за заботу.

— Кем ты уже оборачивалась?

— О… Птицами, деревом, лососем, барсуком, оленем, летучей мышью, турицей… Я давно потеряла счет. Это все было тогда, когда я искала Моргона.

— Ты всегда находила его.

— Ты тоже.

Ирт рассеянно пошарил вокруг себя, ища ветки с развилками, чтобы положить на них вертел.

— Да…

— Зайцем я тоже оборачивалась.

— Заяц — добыча сокола. Настраивайся в лад с законами земли.

Моргон швырнул заячью шкурку и требуху в папоротник и потянулся за вертелом.

— А законы Обитаемого Мира? Они ничего не значат для Властелина Земли?

Волшебник сидел тихо-тихо. Казалось, безжалостная целеустремленность сокола опять всколыхнулась в невидящем взгляде, и Моргон почувствовал дерзость своего намека. Он посмотрел в сторону. Ирт уклончиво заметил:

— Ну, положим, не всегда так.

Моргон пристроил вертел с наколотым на него зайцем над огнем и разок-другой повернул, чтобы проверить его прочность. Тут его поразила двусмысленность слов волшебника. Он уселся на корточки, пристально глядя на Ирта. Но с чародеем разговаривала Рэдерле, и боль в ее чистом голосе побудила его сидеть тихо.

— Тогда почему, как ты думаешь, мои родичи воюют против Высшего на Равнине Ветров? Если могущество — это просто знание о дожде и огне, а законы, в лад которым они настроены, — законы земли?

Ирт снова погрузился в молчание. Солнце исчезло за невесть откуда наплывшими тучами, протянувшимися через небо на западе. Сумерки и туман начали подступать к стоянке путников. Волшебник протянул руку, нащупывая вертел, и медленно повернул его.

— Мне кажется, — начал он, — что Моргон прав, предполагая, что Высший ограничивает могущество Властелинов Земли. Это сама по себе достаточная причина для них желать войны… Но, кажется, немало загадок таится в ней. Каменные дети в Исиге много столетий назад повлекли меня к своей гробнице, передав мне свою щемящую печаль. У них отняли их могущество. Дети — это наследники, мощь — она по праву принадлежит им, возможно, поэтому их и сгубили.

— Погоди. — Голос Моргона дрогнул. — Ты говоришь… ты полагаешь, что в этой гробнице был похоронен и наследник Высшего?

— Это кажется правдоподобным, не так ли? — Жир брызнул в пламя, и Ирт снова повернул зайца. — Возможно, это как раз мальчик, который поведал мне о звездах, сказав, чтобы я поместил их на арфе и на мече для того, кто явится в грядущие века и возьмет их по праву…

— Но почему? — прошептала Рэдерле, все еще требовавшая ответа на свой вопрос. — Почему?

— Ты видела полет сокола… Он прекрасен и смертоносен. Если бы такая мощь не подчинялась никакому закону, сама по себе эта мощь и влечение к ней стали бы столь чудовищными…

— Я желала ее. Этой мощи.

Суровое древнее лицо снова исполнилось поразительной нежности. Ирт коснулся ее так, словно трогал хрупкую былинку.

— Так возьми, — сказал он и уронил руку.

Голова Рэдерле склонилась; Моргон теперь не видел ее лица. Он потянулся, чтобы погладить ее волосы, но она резко встала и отвернулась. Он следил, как Рэдерле бредет между деревьев, обхватывая себя руками, словно она замерзла. Внезапно у него запылало горло — безо всяких объяснимых причин, не считая той, что волшебник дотронулся до нее и она ушла.

Моргон встал, последовал за Рэдерле в сгущающемся тумане и оставил сокола с его добычей.

Следующие несколько дней они летели то воронами, то соколами — двое из них перекликались пронзительными голосами, третий прислушивался к ним и молчал. Они охотились в соколином обличье; спали и просыпались, суровыми и ясными глазами взирая на бледное солнце. Когда лил дождь, они преображались в ворон, упорно пробиваясь через потоки воды, лившиеся с неба. Внизу все плыли и плыли деревья, словно они бесконечно летели над одним и тем же местом. Но после того как дожди, отхлестав их, прекратились и из-за туч, подобно призраку, выглянуло солнце, неясная полоса впереди, у горизонта, медленно превратилась в далекую гряду холмов, возвышающуюся над лесами.

Солнце внезапно показалось полностью — на несколько мгновений перед тем, как день сменился ночью. Засверкали внизу серебряные прожилки рек, озера заблестели, словно мелкие монеты, упавшие в зелень. Соколы устало летели ломаной линией, растянувшись на полверсты. Второй, видимо зачарованный светом, внезапно вырвался вперед и с дикой скоростью понесся по прямой, то на солнце, то в тени, к их конечной цели. Возбуждение выбило Моргона из однообразного ритма, и он набрал скорость и обошел вожака, чтобы настичь темную молнию, пронзающую небо. Он и не догадывался, что Рэдерле способна летать так быстро.

Моргон мчался на гребне северного ветра, но расстояние между двумя птицами все-таки оставалось неизменным. Он бил крыльями, пока не ощутил, что само его обличье отстало от него и он теперь — сама любовь к скорости, влекомая потоками света. Моргон слегка приблизился к соколу и, увидев, каков теперь размах его крыльев и как крылья темны снизу, понял, что это Ирт.

Он не сбавил скорости, со всей страстью желая нагнать волшебника, столь гордого своей мощью, и вылететь вперед. Не жалея сил, он полетел еще быстрее, пока не стало казаться, что ветер обжигает его снаружи и внутри. Лес колыхался внизу сизыми волнами. Медленно, еле заметно расстояние между птицами сокращалось, пока Моргон не стал тенью первого сокола в полыхающем закатном небе. И вот он уже рядом, и скорость их сравнялась, и крылья движутся в едином ритме. Но обойти соперника он так и не мог. Он рвался сквозь воздух и свет, пока не избавился от лишнего груза своего безумного желания не снижать скорость, — соперник не давал ему обогнать себя, но подстрекал лететь еще быстрее, пока все его мысли и тень на сердце не оказались сброшены, и он чувствовал — еще на долю секунды быстрее, и он сгорит в ветре.

Моргон испустил крик, падая вниз, к мирным, пологим холмам. Он едва мог шевелить крыльями. Единственное, на что он был сейчас способен, — это предоставить воздушным потокам перебрасывать его от одного к другому, пока не коснулся земли. Упав на траву, Моргон оборотился. Длинные травы завертелись, летя навстречу его глазам, и он, раскинув руки, уткнулся в землю и приник к ней всем телом. Он лежал так, пока жуткое биение сердца не умерилось и он не начал снова дышать воздухом, а не огнем. Моргон медленно перекатился на спину и встал. Высоко над ним парил сокол. Он не двигаясь наблюдал за птицей, пока бурное озарение, являющее его собственную мощь, опять не завладело им. Руки его со страстью вознеслись к соколу, и тот упал к нему, подобно камню. Моргон смотрел на него и ждал. Сокол приземлился на его плечо и вцепился когтями в одежду, прикрыв слепые глаза. Он был неподвижен в яростной хватке, пойманный во всей своей мощи и гордости.

Ночью соколы отдыхали на херунских холмах, а на заре во влажных туманах над деревнями и каменистыми пастбищами, где бурные вихри то здесь, то там обнажали узловатое кривое дерево или внезапно обрушивали каменную глыбу, пролетели три вороны. Туманы растаяли дождем, который моросил над ними до самого Города Кругов.

На этот раз Моргол не увидела их прибытия. Но волшебник Ифф терпеливо ждал их во дворе, и Моргол вышла им навстречу, с любопытством глядя, как три черные мокрые птицы приземляются перед ее домом. После того как они обернулись людьми, она уставилась на них в искреннем удивлении.

— Моргон…

И она нежно тронула пальцами его худое, измученное лицо. Только тут он понял, кого привел с собой в ее дом.

Ирт стоял спокойно; казалось, он крайне занят и скорее всего, подключившись к глазам всех присутствующих, теперь вынужден разбираться в сумятице образов. Моргол отбросила с лица Рэдерле ее мокрые волосы.

— Ты стала великой загадкой Ана, — сказала она, и Рэдерле быстро отвела глаза и уперлась взглядом в землю. Но Моргол подняла ее лицо и, улыбаясь, поцеловала. Затем обернулась к волшебникам.

Ифф положил руку на плечо Ирту и сказал своим безмятежным голосом:

— Эл, это Ирт. Не думаю, что вы знакомы.

— Нет, мы не знакомы. Приветствую тебя. — Моргол склонила в поклоне голову, затем повернулась к Моргону. — Для меня большая честь принимать тебя, Звездоносец. Входи. Не стой под дождем. Обычно я вижу, кто преодолел горы, и готова встретить гостей; но я как-то не обратила внимания на трех усталых ворон. — Она бережно положила Ирту руку на плечо, чтобы проводить его. — Откуда вы прибыли?

— Из Исига и Остерланда, — ответил волшебник. Голос его был более хриплым, чем обычно.

Стражи, неподвижно замершие в лабиринтах переходов, глазели на посетителей и явно терялись в догадках. Моргон смотрел в спину Ирта, шествовавшего рядом с Моргол и резко поворачивающего голову на ее голос, и вдруг понял, что Ифф обращается к нему.

— Вести о нападении на Хед дошли до нас только через несколько дней после бедствия, — с той скоростью, с которой обычно путешествует молва. Вести эти вызвали великий страх. Большинство жителей оставило Кэйтнард, но куда им деваться? В Имрис? В Ан, который Мэтом оставил почти без защиты, когда повел свои войска на север? В Лунголд? Этот город до сих пор оправляется после собственных бедствий. Как ни крути, а податься им некуда.

— Мастера тоже покинули Кэйтнард? — спросила Рэдерле.

Волшебник покачал головой.

— Нет, они отказались уходить, — сообщил он с некоторым раздражением. — Моргол просила меня наведаться к ним и посмотреть, не нужна ли им помощь, скажем, корабли, чтобы вывезти их и их книги. Они заявили, что, возможно, заповеди волшебства и содержат тайну избавления от смерти, но, согласно заповедям Искусства Загадки, нет мудрости в том, чтобы повернуться к смерти спиной, ибо, отворачиваясь от нее, ты тут же снова встретишься с ней лицом к лицу. Я попросил их спуститься на землю.

Они уведомили меня, что ответы на вопросы им сейчас куда нужнее, чем корабли. Я заметил, что они могут там погибнуть. Они спросили меня, самое ли ужасное в мире — смерть. И когда до этого дошло, я начал кое-что понимать в загадках. Но состязаться с Мастерами у меня недостало умения.

— Мудрый, — сказал Моргон, — охотится за разгадкой столь же упорно, сколь иной скряга — за монетой, которая катится к трещине в полу.

— Очевидно. Ты можешь что-нибудь сделать? Они показались мне крайне уязвимыми и крайне ценными для мира…

Слабая улыбка в глазах Моргона угасла.

— Я могу лишь одно — дать им то, что они желают.

Моргол остановилась перед большим и светлым покоем с коврами и занавесями богатых оттенков, отделанных золотом и слоновой костью.

— Мои слуги принесут все, что нужно, — сказала она Моргону и Рэдерле, — все, чтобы вам здесь было уютно. Стражи будут расставлены по всему дому. Когда вы будете готовы, приходите в мастерскую Иффа. Там и поговорим.

— Эл, — мягко предупредил Моргон, — я не могу надолго задерживаться. И прибыл я не для беседы.

Она молчала, как он предположил, ища разгадку, хотя лицо ее почти не изменилось.

— Я созвала всю стражу из других городов и с границ; Гох обучает их здесь перед походом на юг, если это то, что тебе нужно.

— Нет! — горячо проговорил он. — Я достаточно насмотрелся, как твои стражи умирали в Лунголде.

— Моргон, мы должны использовать те силы, которыми располагаем.

— В Херуне есть нечто большее. И значительно большее.

Тут он увидел, как изменилось выражение ее лица. Он осознавал присутствие волшебника позади нее все еще как тень и стал ломать голову без надежды на ответ, обретена ли эта мощь по выбору или при подстрекательстве сокола.

— За ним я и прибыл. Оно мне и нужно.

Ее пальцы очень крепко сжали его руку ниже локтя.

— Мощь землезакона? — не веря своим ушам, прошептала она. Моргон молча кивнул, отдавая себе отчет в том, что первый же признак ее недоверия навсегда ранит его сердце. — И у тебя хватит сил принять ее?

— Да. Мне нужно только знание. Твоей души я не коснусь. Обещаю. Я проникал в самую душу Хара, с его соизволения, но ты… в твоей душе есть уголки, куда мне доступ заказан.

Какая-то мысль мерцала в глубине ее глаз. Она стояла совсем тихо, все еще вцепившись в Моргона, и не произносила ни слова. Он чувствовал себя так, словно оборачивался перед ней чем-то древним, как сам мир, вокруг чего, словно бесценные, позабытые сокровища, скопились загадки и предания, все цвета ночи и зари. Тут ему вдруг захотелось проникнуть в ее мысли, чтобы выяснить, что в ее суровом и смятенном прошлом побуждает ее так на него смотреть. Но она выпустила его и сказала:

— Возьми у моей земли и у меня все, что тебе нужно.

Он стоял на месте, следя, как она удаляется, держа под локоть Ирта. Явились слуги и вывели его из задумчивости. Пока они разводили огонь и ставили подогреваться воду и вино, он негромко сказал Рэдерле:

— Оставлю тебя здесь. Не знаю, как надолго я исчезну. Ни один из нас не будет в полной безопасности, но здесь хотя бы Ифф с Иртом. Притом Ирт… Ирт не желает моей смерти. Уж это-то я понял.

Лицо Рэдерле выразило нескрываемую тревогу.

— Моргон, ты попал под его чары, когда вы летели. Я это почувствовала.

— Знаю. — Он прижал ее руку к своей груди. — Знаю. — Он не мог выдержать ее взгляд и отвернулся. — Он подстрекает меня забираться все дальше. Я же говорил: если бы я с ним играл, то проиграл бы.

— Возможно.

— Позаботься о Моргол. Я не знаю, что принес в ее дом.

— Он ее пальцем не тронет.

— Он лгал ей и однажды уже предал ее. Одного раза достаточно. Если я тебе понадоблюсь, спроси Моргол, где я. Она будет знать.

— Хорошо. Моргон…

— Что?

— Не знаю, — ответила Рэдерле, как уже было несколько раз за последние дни. — Я только вспоминаю иногда слова Ирта о том, что огонь и ночь — совсем простые вещи, если ясно их видишь. И все думаю, что ты не знаешь, кто такой Ирт, потому что не видишь его, а видишь только темные воспоминания…

— Во имя Хела, что я, по-твоему, должен увидеть? Он больше, чем арфист, больше, чем волшебник. Рэдерле, я пытаюсь увидеть. Я…

Она прикрыла его рот ладонью, так как на них стали оборачиваться слуги.

— Знаю. — Внезапно она крепко стиснула его, и он почувствовал, что дрожит. — Я не хотела тебя расстроить… Но… Успокойся и выслушай. Я пытаюсь думать. Нельзя постичь огонь, пока не позабудешь о себе и сам не станешь огнем. Ты научился видеть в темноте, когда стал великой горой, в сердце которой была тьма. Так, может быть, единственное, что даст тебе понять арфиста, — это позволить ему настолько вовлечь тебя в его власть, чтобы ты стал частью его сердца и начал видеть мир его глазами.

— Как бы я при этом не сокрушил Обитаемый Мир.

— Это вполне возможно. Но если он так опасен, как ты можешь бороться с ним, при этом еще и не понимая его? А вдруг он и не опасен вовсе?

— Если он не…

Моргон осекся. Ему показалось, что мир вокруг него странным образом смещается — весь Херун, все горные королевства, южные земли — и все это становится на место под взглядом сокола. Он увидел тень птицы, вовлекающей Обитаемый Мир в свой мощный, бесшумный полет, и ощутил, как эта тень падает на его спину. Видение длилось долю секунды, затем тень стала лишь смутным воспоминанием, и пальцы Моргона сами собой сжались в кулаки.

— Он опасен, — прошептал Моргон. — И всегда был опасен, с самого начала… Но почему я так привязан к нему?

В тот вечер он покинул Город Кругов и провел бессчетные дни и ночи, скрывшись от всех и едва ли не от себя самого, — скрылся в землезаконе Херуна.

Он беспрепятственно вплывал в туманы, просачивался в тихие гибельные болота, чувствовал, как утренний иней серебрит его лицо, проносящееся над кустами, тростниками и болотными травами. Он кричал одиноким криком болотной выпи и взирал на звезды из равнодушных каменных глыб. Он бродил по низким холмам, устанавливал мысленные связи со скалами, деревьями, ручьями, разыскивал обильные залежи железа, меди и самоцветных камней, таившиеся в глубине холмов. Его мысли, словно тончайшие нити, вплетались в обширную паутину над задремавшими полями и сонными, окутанными туманами пастбищами, связывая его со стерней, отмершими корнями, замерзшими бороздами и спутанными травами, которые щипали овцы. Доброта этой земли напоминала о Хеде, но обитала в ней и темная, беспокойная сила, которая порой возносилась в образах скалистых вершин и одиноких каменных глыб.

Исследуя эту силу, он подплыл очень близко к душе Моргол и чувствовал, что бдительность и осведомленность правительницы подтверждены необходимостью, ибо она унаследовала землю, весьма опасную для всех, кто ее заселил. Тайна была в этих чудных камнях и богатствах, спрятанных глубоко под землей. Когда Моргон глубоко погрузился в здешний закон, разум его стал почти безмятежным, подвластным требованиям предельной ясности осознания и видения. Наконец, когда он начал видеть все так, как видела правительница Херуна, проникая в вещи и за них, он вернулся в Город Кругов.

Моргон пришел, как и ушел, — бесшумно, точно клок тумана, выплывший из холодной и тихой херунской ночи. Когда он снова принимал свой естественный облик, то следовал за голосом Моргол и очутился среди отсветов пламени в ее небольшом нарядном зале. Через легкую мысленную связь он беседовал с Иртом, по-прежнему ощущая спокойствие его мыслей. Он не предпринял усилий, чтобы разорвать звено, связывающее его с Моргол, и дышал ее внутренним миром. Лира сидела рядом с матерью; Рэдерле придвинулась поближе к огню. Они только что закончили ужин, и на столе остались только бутылки и кубки с вином.

Рэдерле повернула голову и увидела Моргона; улыбнулась чему-то в его глазах и не стала тревожить расспросами. Тогда его вниманием завладела Лира. Она была одета для ужина — в легкое, струящееся, огненного цвета платье; заплетенные в косу волосы лежали под тонкой золотистой сеточкой. Лицо девушки утратило привычную гордую уверенность; глаза казались старше и печальней, их не покидала память о том, как стражи, которых она вела, погибли в Лунголде. Она сказала что-то, но Моргон не расслышал, и Моргол кратко ответила Лире:

— Нет.

— Я отправляюсь в Имрис. — Ее темные глаза упрямо смотрели в лицо матери, но говорила она спокойно. — Если не со стражами, то вместе с тобой.

— Нет.

— Мама, я больше не в страже. Я покинула ее, когда вернулась домой из Лунголда, и ты не вправе ожидать, что я стану повиноваться тебе не рассуждая. В Имрисе идут ужасные бои — почище, чем тот, в Лунголде. И я собираюсь…

— Ты моя земленаследница, — напомнила Моргол.

Ее лицо по-прежнему было спокойным, но Моргону передался страх, передались неумолимость и холод, подобный холоду херунских туманов, передались истинные чувства, охватившие Моргол при этой короткой беседе.

— Я беру всю стражу из Херуна на Равнину Ветров, — продолжила Моргол. — Вести их будет Гох. Ты говорила, что никогда больше не притронешься к копью, и я была благодарна тебе за это решение. Совсем не нужно, чтобы ты билась в Имрисе, и крайне нужно, чтобы ты осталась здесь.

— Не понимаю, почему ты вообще туда идешь, — напрямик сказала Лира, — но если тебе суждено погибнуть, я хочу быть рядом с тобой.

— Лира…

— Мама, таково мое решение. Повиноваться тебе больше не дело чести. Я сделаю все по-своему, а мне угодно ехать туда с тобой.

Пальцы Моргол небрежно заскользили по поверхности тяжелого кубка.

— Что же, — заметила она с неожиданным спокойствием. — Раз нет чести в твоих действиях, не будет и в моих. Ты останешься здесь. Не мытьем, так катаньем.

Веки Лиры затрепетали.

— Мама, — неуверенно возразила она, но Моргол прервала ее:

— Я, помимо прочего, Моргол. Херун в немалой опасности. И если падет Имрис, ты должна быть здесь, чтобы защитить его чем и как сможешь. Если мы вместе найдем свой конец в Имрисе, это будет страшным бедствием для Херуна.

— Но почему идешь туда ты?

— Потому что идет Хар, — мягко ответила Моргол. — И Данан. И Мэтом. Землеправители Обитаемого Мира, вынужденные биться в Имрисе за спасение Обитаемого Мира.

Или даже есть какая-то более веская причина. Целая головоломка из загадок лежит в сердце нашей земли. И я хочу увидеть, как она будет разгадана. Даже ценой жизни. Мне нужны отгадки.

Лира молчала. Лица — ее и Моргол — в мягком свете были почти неотличимы — утонченные, четко очерченные, прекрасные. Но золотые глаза Моргол скрывали ее мысли, глаза же дочери были открыты каждой вспышке огня и любой боли.

— Арфист мертв, — прошептала она. — Если это та разгадка, которую ты ищешь.

Моргол опустила глаза. Миг спустя она пошевелилась и быстро потянулась, чтобы коснуться щеки дочери.

— В мире куда больше неразрешенных вопросов, чем этот, — тихо сказала она. — И почти все они куда важнее.

Брови на ее лице сошлись, словно от внезапной необъяснимой боли.

— Загадки без разгадок могут оказаться поистине ужасны, — добавила она миг спустя, — но с некоторыми из них можно жить. Другие же… Ирт считает: то, что совершит на Равнине Ветров Звездоносец, жизненно важно.

— И он считает, что тебе тоже нужно быть там? И если Равнина Ветров так важна, то где же сам Высший? Почему ему безразлична судьба Звездоносца и всего нашего мира?

— Не знаю. Может быть, Моргон и ответит на некоторые из этих вопросов…

Внезапно она подняла голову и увидела его, тихо стоявшего в тени, в то время как собственные его мысли были далеко.

Она улыбнулась и протянула руку в знак приветствия. Ирт чуть сдвинулся в сторону, видя, возможно, ее глазами, как Моргон неспешно подходит к столу. На миг Звездоносец увидел старого чародея как нечто сродни туманам и каменным кладбищам Херуна, которые его разум смог исследовать и постичь. Он сел, и тут лицо старого волшебника словно само стало исследовать его глаза. Моргон молча склонил голову перед Моргол.

— Ты нашел там то, что искал? — спросила она.

— Да. Столько, сколько смог вынести. Как долго я отсутствовал?

— Около двух недель.

— Две… Так долго. Были новости?

— Очень мало. Торговцы из Хлурле попросили все оружие, которое мы только можем отдать, чтобы везти его в Кэруэддин. Я наблюдала за туманом, движущимся на юг из Остерланда. И наконец сегодня поняла, что это такое.

— За туманом? — Моргон вспомнил испещренную шрамами ладонь Хара, развернутую к алым отсветам пламени, — Туры? Хар ведет в Имрис туров?

— Сотни их мчатся по лесам в том направлении.

— Они непревзойденные бойцы, — заметил Ирт. Он произнес это как человек, не желающий спорить. — И им не страшна имрисская зима.

— Ты знал. — Спокойствие Моргона рухнуло в один миг. — Ты мог бы остановить их. Рудокопов, туров. Стражей Моргол. Почему ты влечешь столь уязвимые, недостаточно подготовленные войска через Обитаемый Мир? Ты-то слеп, но остальным предстоит увидеть чудовищную резню на поле боя. Люди и звери…

— Моргон, — мягко возразила хозяйка, — Ирт не принимает за меня моих решений.

— Ирт…

Моргон осекся, скользнул ладонями по лицу, пытаясь воздержаться от бесполезного спора. Ирт поднялся, снова привлекая к себе взгляд Моргона. Чародей неуклюже перелезал через подушки поближе к огню. Наконец он встал перед очагом и склонил голову. Моргон видел, как внезапно сомкнулись его руки, покрытые шрамами, узловатые от слов, которых он не мог выговорить, и подумал о руках Дета, вывернутых болью и озаренных пламенем. И тогда он услышал эхо, донесшееся до него из тихой херунской ночи, в которую он нашел неожиданный и краткий покой у костра арфиста. Все, что привязывало его к Дету, к соколу, его жажда и его непостижимая любовь, — все это внезапно захлестнуло его. Наблюдая, как свет и тени пытаются придать законченность суровому слепому лицу, он понял, что вот-вот отдаст все — туров, стражей Моргол, землеправителей, весь Обитаемый Мир, — отдаст в эти израненные, искалеченные руки в обмен на место в тени сокола. Это знание дало ему удивительное спокойствие. Он склонил голову и устремил взгляд на свое темное отражение в отшлифованном камне. Наконец Лира, внимательно посмотрев на него, вдруг спохватилась:

— Да ты небось голоден?

Она налила ему вина.

— Я принесу чего-нибудь горячего.

Моргол следила, как дочь пересекает зал своей проворной и легкой походкой. Вид у хозяйки был усталый, как никогда прежде.

— Рудокопы, — сказала она Моргону, — туры и мои стражи могут показаться бесполезными в Имрисе, но, Моргон, землеправители отдают все, чем обладают. Ничего другого мы сделать просто не можем.

— Понимаю. — Взгляд его устремился к ней. Он знал о ее смятенной любви по воспоминаниям и вдруг произнес, желая дать ей немного утешения в обмен на все, чего она не пожалела для него: — Гистеслухлом говорил, что ты ждала Дета близ Лунголда. Это так?

Моргол вздрогнула от неожиданности, услышав его вопрос, и кивнула.

— Я думала, что он может прийти в Лунголд. Это было единственное место, не заказанное ему. И я могла бы спросить его… Моргон, мы с тобой оба устали, а он мертв. Не следует ли нам…

— Да, он умер. Умер за тебя.

Она изумленно посмотрела на Моргона.

— Моргон, — прошептала она.

— Это правда. Рэдерле могла бы подтвердить. Или Ирт… Он был там.

Волшебник обратил к нему светлые сожженные глаза, и голос Моргона задрожал. Однако он все-таки возвратил арфисту разгадку его жизни без ответа, ничего не требуя взамен.

— Гистеслухлом предложил Дету выбор: взять в заложники Рэдерле или тебя, в то время как сам он потащит меня с собой к горе Эрленстар. Дет предпочел умереть. Он вынудил Гистеслухлома убить его. У Дета не было ко мне сострадания… Может быть, потому, что я обошелся бы и без него. Но тебя и Рэдерле он просто любил.

Моргон остановился, тяжело дыша и с состраданием наблюдая, как Моргол уронила лицо на руки.

— Я причинил тебе боль? Мне не хотелось…

— Нет.

Она плакала, Моргон видел это отчетливо, и он проклинал себя за несдержанность. Ирт по-прежнему наблюдал за ним. Моргон подумал: а как волшебник видит их сейчас — лицо Рэдерле пропало под волосами и глаза ее были скрыты. Чародей как-то странно выбросил раскрытую ладонь к свету, словно что-то кидал Моргону, потянулся, тронул воздух за спиной Звездоносца — и звездная арфа выскочила из ничего прямо в его руки.

Едва полились первые нежные звуки, глаза Моргол устремились на Моргона, но руки его были пусты. Он смотрел на Ирта, и слова, точно глыбы льда, замерзали у него на губах. Огромные руки волшебника с безупречной точностью скользили по струнам, которые он сам и настраивал; ему отвечали голоса ветра и воды. Это была та самая музыка из долгой черной ночи в горе Эрленстар, во всей ее губительной красе; та, которую столетиями слушали короли по всему Обитаемому Миру. То была музыка великого чародея, звавшегося некогда арфистом Лунголда, и Моргол, внимательно вслушиваясь, казалась лишь благоговеющей и слегка удивленной. Арфист заиграл другую песню, и кровь начисто отхлынула от лица правительницы.

Это была глубокая и прекрасная песня без слов, вызвавшая из глубин памяти Моргона темный туманный вечер над болотами Херуна, костер, лица стражей, застывших вокруг, Лиру…

Моргон, посмотрев на белое, окаменевшее лицо Моргол, не спускавшей глаз с Ирта, вспомнил песню, которую Дет сложил для нее одной, и его охватила дрожь.

Когда прекрасная музыка стала близиться к концу, он подумал, как арфист сможет оправдаться перед любящей женщиной. Корявые руки задвигались медленней, извлекая последнее нежное созвучие, затем плашмя легли на струны. Арфист сидел, слегка склонив голову к арфе, руки его покоились над тремя звездами. Мимо проносились отблески огня, сплетая в воздухе узоры из тьмы и света. Моргон ждал, когда старик заговорит, однако тот молчал и не двигался. Проносились мгновения — одно за другим, — а старик все сидел и сидел в полном молчании, напоминавшем то молчание деревьев, то земли, то сурового обветренного гранитного лица; Моргон понял, что это молчание — не уход от ответа, но сам ответ.

Он закрыл глаза. Сердце его заколотилось, болезненно отдаваясь, удар за ударом, в груди. Он хотел заговорить, но не мог. Молчание арфиста обволакивало его покоем, который он нашел глубоко внутри каждого живого существа Обитаемого Мира. Оно проникло в его мысли, вошло в сердце — теперь он даже не мог думать. Он знал только одно — нечто, чего он так долго ждал и так тщетно искал, никогда, даже в минуты безнадежного отчаяния, не было от него так далеко.

Арфист встал, поднял свое усталое древнее лицо — лицо горы, которой не привыкать к ветрам, изборожденное шрамами лицо самого мира. На долгий миг глаза его удержали взгляд Моргол — до тех пор, пока ее лицо, такое бледное, что оно почти просвечивало, не дрогнуло и она не уставилась невидящим взглядом в стол. Старик двинулся к Моргону и повесил арфу на его плечо. Моргон, как будто сквозь сон, ощущал его легкие, скорые движения. Арфист на мгновение задержался, рука его очень осторожно коснулась лица Моргона, затем он шагнул к очагу и растворился в колышущемся пламени.

14

Освобожденный от молчания, Моргон пошевелился. Он устремил свои мысли в ночь, но, где бы он ни искал, везде находил лишь ночной покой. Казалось, слова скопились в его груди и стиснутых кулаках, а он не смел выпустить их на волю. Моргол была столь же не расположена к разговорам. Она неловко задвигалась, затем вновь замерла, глядя на звездочку в столешнице — отражение огонька свечи. Краска медленно возвращалась на ее лицо. Увидев, что она пришла в себя, Моргон дерзнул подать голос.

— Куда он ушел? — прошептал он. — Он что-то сказал тебе…

— Он сказал… Сказал, что только что сделал единственную глупость во всей своей жизни.

Руки Моргол сплелись; она хмуро воззрилась на них, пытаясь сосредоточиться.

— И что он не намеревался открыться тебе, пока ты не наберешься сил, достаточных, чтобы биться за себя. Он исчез, потому что теперь его общество опасно для тебя. И еще… еще о другом. — Моргол покачала головой, помолчала и продолжила: — Он сказал, что не догадывался, как близок предел его выносливости.

— Равнина Ветров. Он будет в Имрисе.

— Найди его, Моргон. И не важно, как это опасно для вас обоих. Он достаточно долго был один.

— Найду.

Он повернулся и встал на колени близ Рэдерле. Девушка смотрела в огонь; тень смела с ее лица отсветы пламени. Рэдерле взглянула на него — что-то древнее, страстное, лишь наполовину человеческое было в ее глазах, словно она заглядывала в воспоминания Высшего. Моргон взял ее за руку.

— Идем со мной.

Рэдерле встала. Он соединил их умы и устремился далеко в херунскую ночь, пока не нашел в ней знакомый камень у дальнего края болот. Когда в зал, неся для него ужин, вступила Лира, он сделал шаг в ее сторону и пропал.

Они стояли вдвоем в густом тумане, не видя ничего, кроме затененной белизны, похожей на скопление призраков. Моргон начал мысленный поиск по разматывающейся из тумана спирали, через низкие холмы, еще дальше, дальше, чем проникал когда бы то ни было. Мысль его бросила якорь в сердцевине дряхлой сосны. Он устремился к ней.

Стоя близ сосны в терзаемых ветром лесах между Имрисом и Херуном, он вдруг почувствовал, что готов рухнуть наземь от перенапряжения. Сосредоточиться не удавалось; ветер словно разметывал его мысли. Тело, которому он лишь от случая к случаю уделял внимание, властно требовало своего. Он дрожал; из памяти не уходил запах горячего мяса, которое только что принесла ему Лира. Обрывки жизни арфиста вспышками проносились в голове. Он слышал звучный и четкий голос, говорящий с королями, с торговцами, с Гистеслухломом, и загадки его были не в словах, но в том, чего он не говорил. Затем еще одно воспоминание обдало жаром все сознание Моргона, исторгнув из него крик. Он почувствовал, что северный ветер вгрызается уже в самые его кости.

— Я едва не убил его… Я преследовал Высшего через весь Обитаемый Мир, чтобы расправиться с ним.

Знакомая резкая боль проснулась в его сердце.

— Он оставил меня в лапах Гистеслухлома. Он мог бы убить Основателя полусловом. Вместо этого он играл на арфе. Неудивительно, что я не мог его признать.

— Моргон, здесь холодно.

Рэдерле обвила рукой его плечи; даже волосы ее на ощупь были ледяными. Он попытался прояснить свои мысли, но там продолжали рыдать ветра, и он снова увидел лицо арфиста, невидящее, поднятое к небу.

— Настоящий Мастер…

— Моргон.

Он ощутил, что она проникает в его разум, удивленный тем, что допустил это. Новое ощущение его успокоило — мысли девушки были чисты. Он отстранился от Рэдерле и посмотрел в ее темное лицо.

— Ты никогда еще так не сердилась из-за меня.

— О, Моргон… — Рэдерле снова взяла его за плечи. — Ты же сам сказал: ты устоишь. Таким ты был ему нужен, вот он и бросил тебя у Гистеслухлома. Я как-то бестолково говорю… Ты научился выживать. Думаешь, что для него это было легко? Несколько сотен лет, играя на арфе, служить Гистеслухлому, дожидаясь Звездоносца?

— Нет, — ответил он миг спустя, думая об изломанных руках арфиста. — Он обращался с собой столь же безжалостно, сколь и со мной. Но для чего?

— Найди его и спроси.

— Я даже с места сойти не могу, — прошептал Моргон.

Разум Рэдерле снова коснулся его; он почувствовал, что его мысли окончательно засыпают в ее осторожном мысленном объятии. Он терпеливо ждал, пока она обследовала пространство впереди. Он шагнул, понятия не имея, куда он движется, и начал догадываться, какого терпения и доверия требовал от нее сам. Они ушли не очень далеко, но он снова ощутил невероятную усталость — однако шаг за шагом продолжался их путь через леса. На заре они достигли северного рубежа Имриса. И здесь, когда поднялось красное солнце, сулящее бурю, они отдохнули.

Потом они обернулись воронами и пролетели над Марчером. Дикое холмистое пограничье казалось спокойным; но ближе к вечеру птицы заметили внизу вооруженный отряд, охраняющий груженые повозки, с грохотом катившиеся к Кэруэддину. Моргон круто свернул и бросился вниз, к ним. Он вторгся в разум одного из воинов, когда приземлялся на дороге, чтобы избежать нападения во время перемены облика. И, став собой и достав меч из воздушных ножен, повернул его звездами к замершему от удивления имрисцу. Звезды тревожно блеснули в неярком свете.

— Моргон Хедский, — выдохнул воин.

Это был поседевший, израненный в боях ветеран; его глаза, запавшие и красные, видели страшные рассветы и горестные сумерки на многих полях. Он остановил вереницу повозок позади себя и спешился. Все прочие молча наблюдали за происходящим.

— Мне нужно найти Ирта, — сказал Моргон. — Или Алойла. Или Астрина.

Имрисец коснулся звезд на поднятом мече благоговейно, словно принося присягу. И тут же захлопал глазами, ибо черная ворона села на плечо Моргона.

— Я Лейн Марчер, двоюродный брат Высокого Владетеля Марчера. Я не знаю Ирта. Астрин в Кэруэддине; он может сказать тебе, где находится Алойл. Я везу оружие и припасы в Кэруэддин, авось пригодятся. Будь я на твоем месте, Звездоносец, я бы и носа не совал в эту обреченную страну. Не говоря уже о трех звездах.

— Я пришел биться, — сказал Моргон.

Тут земля стала шептать ему о своем законе, преданиях, древних мертвых под его стопами, и его тело словно принялось томиться по новому обличью. Глаза имрисца пробежали по его изможденному лицу, богатой, но очень поношенной рубахе, несколько нелепо смотревшейся среди этих диких, опасных, зимних холмов.

— Хед, — произнес он, и внезапно изумленная улыбка стерла отчаяние с его лица. — Что же, все прочее мы испробовали. Я бы предложил себя тебе в спутники, господин, но думаю, одному тебе будет безопасней. Есть лишь один человек, которого Астрин хотел бы увидеть больше, чем тебя, но я не стал бы биться об заклад, сможет ли он теперь его увидеть.

— Хьюриу. Все еще неизвестно, где он?

Воин устало кивнул.

— Где-то в Обитаемом Мире среди живых или мертвых. Даже волшебник не может его найти. Думаю…

— Я найду его, — вдруг сказал Моргон.

Имрисец молчал, его улыбку сменила откровенная и почти невыносимая надежда.

— Найдешь? Это даже Астрину не удается, и сны его полны мыслей о Хьюриу. Господин, кто ты и что ты? Ты стоишь здесь, дрожа от холода, а я верю в твое могущество. Я уцелел в бойне на Равнине Ветров. Иногда ночью, просыпаясь и вскакивая, я жалею, что не остался там.

Он покачал головой, и рука его потянулась к Моргону, но упала, так и не коснувшись князя Хеда.

— Теперь иди, — сказал воин. — Убери свои звезды с глаз подальше. Удачно тебе добраться до Кэруэддина. Поспеши, господин.

Вороны летели на восток. Путь их лежал над другими длинными вереницами повозок с припасами и караванов свежих лошадей; они отдыхали под стрехами богатых домов, где во дворах было душно от дыма и все дрожало от грохота кузниц. В дыму сверкали доспехи и угадывались темные потные бока пахарских лошадок — это собирались в путь ополченцы, чтобы вступить в Кэруэддин. Юнцы, почти мальчишки, и крепкие, много повидавшие пастухи, землепашцы, кузнецы, даже торговцы, наспех прошедшие обучение, готовились в поход. И вороны спешили вперед изо всех сил. Они летели вдоль Тула, бегущего к морю темными зигзагами среди опустевших полей.

Моргон и Рэдерле добрались до Кэруэддина на закате; небо походило на великолепное боевое знамя, раздираемое крепким ветром. Город со всех сторон был окружен тысячей костров, словно его осаждали свои же. Гавань же оставалась свободной — торговые суда из Исига и Ануйна входили в нее с вечерним приливом. Прекрасное жилище имрисских королей, выстроенное из обломков города Властелинов Земли, как самоцвет, полыхало в лучах заката. Вороны прянули в тень перед запертыми воротами и здесь, на пустынной улице, приняли прежнее свое обличье. Они не сказали друг другу ни слова, лишь смотрели друг на друга так, словно не виделись вечность. Моргон привлек к себе Рэдерле и подумал: неужели его взгляд настолько же иссушен усталостью? Он коснулся ее разума; затем, поискав в глубине дома, нашел разум Астрина.

Он предстал перед имрисским земленаследником, который сидел один в небольшой палате совета. Астрин был занят — карты, донесения, списки припасов занимали весь огромный стол перед ним. В палате сделалось уже слишком темно, но он не удосужился зажечь свечи, сидел, глядя прямо перед собой, с осунувшимся, бесцветным лицом. Моргон и Рэдерле, прямо с улицы шагнувшие в колыхание света и тени, ничуть не всполошили его, он лишь бросил на них такой взгляд, словно они были для короля не менее призрачны, чем его надежда на победу. И тут лицо его вдруг изменилось — он встал, и кресло его с грохотом опрокинулось назад.

— Где вы были?

В этом вопросе прозвучала целая бездна облегчения, участия и горечи. Моргон, окинув прошлое не менее испытующе, чем взирал на мир своим единственным, холодным, как зима, глазом имрисский земленаследник, коротко ответил:

— Разрешали загадки.

Астрин обошел стол и, усадив Рэдерле в кресло, предложил ей вина. Стоя перед ней на одном колене, Астрин озадаченно взглянул на Моргона.

— Откуда ты взялся? Я сидел и думал о тебе и Хьюриу — да, о тебе и о Хьюриу. Ты тонок, словно шило, разве что не железный. И вид у тебя… Если возможно такое, чтобы человек своим видом походил на оружие, то это ты. И мощь немым громом прокатывается по всей палате. Где ты ее добыл?

— По всему миру. — Моргон плеснул вина в пустой бокал и сел.

— Ты можешь спасти Имрис?

— Не знаю. Наверное. Не знаю. Мне нужно найти Ирта.

— Ирта? Я думал, он с тобой.

Моргон тряхнул головой.

— Он покинул меня. Надо его найти. Он мне нужен…

Голос его понизился до шепота; он посмотрел в огонь, внутренность кубка в его руке засияла золотом. Он вздрогнул от голоса Астрина и понял, что почти уснул.

— Я не видел его, Моргон.

— Алойл не здесь? У них с Иртом мысленная связь.

— Нет, его здесь нет. Он при войске Мэтома. Они расположились в лесу близ Торговой дороги. Моргон…

Внезапно Моргон впал в исступленное отчаяние.

— Он был здесь, рядом со мной. Если бы только у меня хватило ума повернуться и рассмотреть его вместо того, чтобы преследовать его тень по всему Обитаемому Миру… Я играл с ним на арфе, бился с ним, пытался убить его и любил его. И как только узнал его, он исчез, оставив меня, а я все продолжаю бежать за ним…

— Что ты несешь?

Моргон, до которого дошел смысл его слов, немо уставился на Астрина. Он вновь видел странное, бесцветное лицо, нависшее над ним, когда он очнулся, безголосый и безымянный, на чужом берегу. Воин перед ним в темной тесной накидке, кое-как надетой поверх кольчуги, снова стал худым оборванным юношей в хижине у моря, разрешающим загадку останков древнего города на Равнине Ветров.

— Равнина Ветров… — прошептал он. — Нет. Он не мог пойти туда без меня. А я не готов.

Лишенное выражения лицо Астрина сейчас походило на череп, обтянутый кожей.

— Кого ты, собственно, ищешь?

Он произнес эти слова очень тщательно, собрав их вместе, словно черепки от разбитой вазы. И тогда Моргона пронзило имя арфиста: первая темная загадка, которую арфист загадал ему давным-давно, в солнечный осенний денек на пристани в Толе. Он проглотил комок, вставший в горле, поразившись внезапно пониманию того, за кем или чем он гонится.

Рэдерле откинула голову на спинку кресла. Глаза ее сомкнулись.

— Ты разгадал так много загадок, — проговорила она, впадая в сон. — Где же последняя, неразгаданная, если не на Равнине Ветров?

Она еще глубже зарыла лицо в мех плаща, висевшего на спинке кресла, а Моргон с сомнением покачал головой. Больше Рэдерле не шевелилась; Астрин выхватил кубок из ее разжимающихся пальцев, не дав ему упасть. Моргон резко встал и пересек палату. Он подошел к столу Астрина, склонился над ним, разглядывая карту Имриса.

— Равнина Ветров… — Затененные участки на карте привлекли его внимание. Он коснулся островка тьмы в западном Руне. — Это что?

Астрин, все еще сутулившийся у огня, встал на ноги.

— Древний город, — пояснил он. — Они взяли почти все города Властелинов Земли в Меремонте и Торе, частично — Рун.

— Ты можешь пройти через Равнину Ветров?

— Моргон, я бы прошагал через нее без единого спутника, кроме моей тени, если бы захотел. Но не мог бы ты поделиться доводом, который я сообщу своим военачальникам, объясняя, зачем уводить наши силы от Кэруэддина и, оставив город без охраны, биться за кучу разбитых камней?

— Ты можешь пройти? — переспросил Моргон.

— Здесь. — Астрин провел черту от Кэруэддина между Тором и темным пятном в восточном Умбере. — С некоторой опасностью. — Он проследил северную границу Меремонта. — Войско Мэтома будет стоять здесь. Будь те, против кого мы воюем, просто людьми, я бы назвал их обреченными, окажись они между двумя такими огромными воинствами. Но, Моргон, я не могу оценить их силы — и никто не может. Они берут то, что желают, когда приходит время. Они больше не притворяются, что дерутся с нами; они просто сметают нас, если мы оказываемся на их пути. Обитаемый Мир — их шахматная доска, а мы — пешки… И та игра, которую они ведут, кажется мне непостижимой. Приведи мне довод, почему нужно вести людей на юг, чтобы в суровый холод завязать бой за землю, на которой никто не жил столетиями.

Моргон коснулся точки на Равнине Ветров, где, вероятнее всего, стояла одинокая башня.

— Данан идет на юг со своими рудокопами. И Хар с турами. И Моргол со своей стражей. Ирт желает, чтобы все они были на Равнине Ветров. Астрин, разве этого недостаточно? Защитить землеправителей Обитаемого Мира?

— Почему? — Кулак Астрина грохнул по столешнице, но Рэдерле даже ухом не повела. — Почему?!

— Не знаю.

— Я велю им оставаться в Имрисе.

— Тебе не удастся этого сделать. Они влекомы на Равнину Ветров, как и я, и если ты хочешь застать кого-либо в живых ближайшей весной, веди войска на юг. Я не выбирал погоду и время. Не выбирал войска, что следуют за мной через Обитаемый Мир. Не выбирал саму войну. Я…

Он умолк, и Астрин положил руку ему на плечо.

— Астрин, — тихо сказал Моргон, — времени не осталось, и я не могу тебе его дать. Я слишком много видел. Выбирать не приходится. И медлить нельзя.

Единственный глаз Астрина проник бы в самые тайные его мысли, если бы Моргон это позволил.

— Тогда кто выбирает за тебя?

— Приходи на Равнину Ветров.

Земленаследник отпустил его.

— Я буду там, — прошептал он.

Моргон отвернулся и снова сел в кресло.

— Мне нужно уйти, — устало сказал он.

— Нынче же ночью?

— Да. Я немного посплю, а потом уйду. Мне нужны ответы…

Он бросил взгляд на лицо Рэдерле, скрытое в мехах, — виднелись лишь ее щека и подбородок, омытые светом, да рыжие волосы.

— Я дам ей поспать, — сказал он очень тихо. — Она захочет последовать за мной, когда проснется. Передай ей, чтобы она была осторожна, когда полетит над Равниной Ветров.

— Куда ты пойдешь?

Волосы Рэдерле слились с пламенем, пылающим в очаге. Глаза его сомкнулись.

— Искать Алойла… Искать ветер.

Он спал без сновидений и проснулся уже через четыре часа. Астрин укутал Рэдерле так, что едва было видно ее лицо. Сам Астрин лежал посредине палаты на шкурах и охранял своих гостей. Меч его был обнажен, и одна рука покоилась прямо на клинке. Моргон решил было, что он спит, но, едва Звездоносец встал, единственный зрячий глаз земленаследника Имриса открылся. Моргон наклонился, чтобы коснуться плеча Астрина в знак прощания. Астрин не сказал ни слова. Не медля больше, Моргон перенесся в ночь за каменными стенами.

Ночные ветра дружно и яростно рычали вокруг него, пока он летел. Моргон не рискнул применить свою мощь на землях между Кэруэддином и Равниной Ветров. С зарей холодный серый ливень начал хлестать пригнувшиеся деревья и безжизненные поля, но он продолжал лететь — весь день, пока к сумеркам не достиг Равнины Ветров.

Теперь он двигался над ней совсем низко — огромная черная ворона, косящая недобрым глазом на останки непогребенных воинов короля Хьюриу. Больше никого и ничего — даже птицы и маленькие зверьки не вышли на охоту в этот яростный дождь. Превосходное оружие поблескивало в сумерках по всей равнине. Дождь барабанил по отделанным самоцветами рукоятям мечей, панцирям и наголенникам, конским черепам и людским костям так же равнодушно, как и по мокрой земле. И больше ничего не приметил глаз вороны, которая медленно плыла в воздухе к полуразрушенному городу; однако Моргон не мог не почувствовать безмолвное грозное предостережение, буквально излучаемое равниной.

Величавая башня вздымалась над городом, витками убегая в ночь, и он оглядел ее на лету. Моргон освободил свой мозг от любых мыслей, сосредоточившись на запахе влажной земли и медленном тяжелом ритме полета. Не останавливаясь, он пересек равнину, затем южную границу Имриса и наконец увидел полуночные костры войск Мэтома, расположившихся вдоль реки близ Торговой дороги. Тут он спустился и нашел кров на большом, без единого листка дубе. Моргон устроился среди переплетения корявых ветвей и затих до утра.

На заре земля заблестела инистой коркой, а воздух стал кусаче-холодным. Когда Моргон обернулся человеком, его дыхание, замерзая, порхало перед его лицом быстрой чередой белых клубочков. Весь дрожа, он пошел на запах дыма и подогретого вина к кострам у реки. На часах вокруг стояли мертвецы Ана. Судя по всему, они почувствовали его причастность к Ану, ибо только ухмыльнулись беззлобно при его виде и позволили пройти к кострам, даже не окликнув.

Он застал Алойла за беседой с Талиесом — перед огнем у королевского шатра. Моргон тихо приблизился к волшебникам и стал, греясь. За нагими деревьями он видел другие костры, людей, вылезающих из палаток и топчущихся на месте, чтобы разогнать кровь. Лошади фыркали и беспокойно натягивали привязи. И везде: на палатках, на сбруе, на оружии и одежде были цвета Ануйна — синий и пурпурный с черной каймой скорби. Призраки облеклись в свои древние цвета, если вообще позаботились о том, чтобы одеться с помощью воспоминаний о своей земной жизни. Они проворно и произвольно передвигались среди живых; но живые, ко всему притерпевшиеся, больше думали о завтраке, нежели о живых мертвецах.

Моргон, наконец отогревшись, привлек внимание Алойла, когда начал прислушиваться к их беседе. Могучий волшебник оборвал речь на полуслове и устремил на незваного гостя поверх костра полыхающий синий взор. Однако через мгновение его хмурая настороженность сменилась изумлением:

— Моргон…

— Я ищу Ирта, — ответил Моргон. — Астрин говорил мне, что он с тобой.

Талиес, приподняв тонкие брови, хотел было что-то вставить, но тут же шагнул к королевскому шатру и, распахнув полог, что-то быстро сказал, обращаясь к тому или тем, кто находился внутри. Из шатра вышел Мэтом.

— Он только что был здесь, — произнес Талиес, и Моргон огорченно вздохнул. — Он не может быть далеко. Как ты пересек Равнину Ветров?

— Ночью. В виде вороны. — И он встретился с черными, испытующе глядящими на него глазами анского короля.

Мэтом, стягивая плащ, резко заметил:

— В такой холод и мертвые кости промерзают насквозь. — И набросил плащ на плечи Моргону. — Где ты оставил мою дочь?

— В Кэруэддине. Она спала. Она последует за мной, когда выспится.

— Через Равнину Ветров? Одна? Не больно-то вы заботитесь друг о друге. — Он поворошил костер, пока пламя не добралось до толстых дубовых сучьев.

Моргон спросил, поплотнее заворачиваясь в плащ:

— Ирт был у тебя? Куда он отправился?

— Не знаю. Я подумал, что он вышел за кубком подогретого вина. Неподходящая погодка для стариков. А что? Здесь два великих волшебника, и оба они к твоим услугам.

Он не стал ждать ответа, а бросил насмешливый взгляд на Алойла.

— У тебя с ним мысленная связь. Где он?

Алойл, устремив взгляд на тлеющие дубовые поленья, покачал головой.

— Наверное, вздремнул. Разум его безмолвствует. Он совершил очень быстрое путешествие через Имрис.

— Моргон тоже, судя по его виду, — заметил Талиес. — Почему Ирт не с тобой?

Моргон, не нашедший, что ответить, озадаченно почесал голову и увидел, как блеснули вороньи глаза короля Ана.

— Несомненно, — сказал Мэтом, — у Ирта на то есть свои причины. Человек, лишенный глаз, видит чудеса. Ты останавливался в Кэруэддине? Астрин и его военачальники все еще спорят?

— Возможно. Но Астрин ведет все свои силы на Равнину Ветров.

— Когда? — вскинулся Алойл. — Он ничего мне не говорил, а я был у него три ночи назад.

— Прямо сейчас, — ответил Моргон и добавил: — Я его попросил.

Наступило молчание, во время которого один из дозорных, представлявший собой белые кости под золотой броней, беззвучно проскакал мимо костра. Мэтом проследил за ним взглядом.

— Ага. И что же видит одноглазый? — И ответил сам себе с глухой дрожью в голосе: — Смерть.

— Едва ли сейчас подходящее время для игры в загадки, — беспокойно сказал Алойл. — Если дорога между Умбером и Тором свободна, поход займет у него четыре дня. Если нет… Тогда стоило бы подготовиться и выступить на север, ему на выручку. Он может лишиться всех своих имрисских сил. Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он Моргона. — Ты приобрел небывалую мощь. Но готов ли ты использовать ее один?

Талиес вздохнул.

— У тебя мозги имрисского воителя, — сказал он. — Ты весь — мышцы и поэзия. Я тоже не Мастер Загадок, но прожил несколько сотен лет в трех уделах и кое-чего там набрался. Ты слышишь, что говорит Звездоносец? Он стягивает силы Обитаемого Мира на Равнину Ветров и не намеревается сражаться там один. Равнина Ветров. Астрин видел ее. Ирт видел. После последней битвы…

Алойл молча взглянул на собеседника. На лице его появилось выражение зыбкой надежды.

— Высший. — Он снова посмотрел на Моргона. — Ты думаешь, он на Равнине Ветров?

— Я думаю, — мягко ответил Моргон, — что, где бы он ни был, если я очень скоро не найду его, мы все погибли. Я разгадал на одну загадку больше того, что мне положено.

Когда оба волшебника одновременно попытались что-то сказать, он замотал головой.

— Идите на Равнину Ветров, — продолжил он. — Я дам вам любые ответы, какие у меня там найдутся. Туда мне следовало бы отправиться первым делом, но я думал…

Он запнулся, и Мэтом закончил его слова:

— Ты думал, что Ирт здесь. Арфист Лунголда.

Он издал хриплый и резкий звук, похожий на воронье карканье. Мэтом смотрел в огонь, словно следил, когда тот догорит до конца. Внезапно он отвернулся, но не раньше, чем Моргон увидел его глаза — черные и бесстрастные, как у анских мертвецов, которых до костей обглодала истина.

Моргон стоял среди деревьев у кромки ветра. Сумеречная равнина ждала, когда ночь медленно, в который раз вовлечет в свои глубины пустынный город и длинные, таинственно шепчущие травы. Моргон провел здесь несколько часов — не двигаясь, ожидая, он мог бы пустить корни в эту землю, подобно корявому нагому дубу, сам того не заметив. Небо разлило над миром беззвездную черноту, так что даже Моргону с его ночным зрением самоцветные переливы камней башни казались пропитанными мраком. Он пошевелился, снова осознав свое тело. Когда он сделал первый решительный шаг в направлении башни, облака неожиданно разошлись и одинокая звездочка проплыла через бездонную черноту над равниной.

Он стоял у подножия лестницы, глядя на ступени, как тогда, когда впервые увидел их сырым осенним днем два года назад. Моргон вспомнил, как в тот раз он не любопытствуя повернул прочь. Ступени были из золота и, как говорилось в преданиях, уводили от земли навеки…

Он наклонил голову, как будто шагал, борясь с сильным встречным ветром, и начал восхождение. Золотые крылышки ступеней бежали вокруг сердцевины башни, уводя его все выше и выше. Когда он прошел первый виток и начал второй, черные стены вокруг сделались густо-малиновыми. Ветра, как он понял, больше не были тощими и сердитыми ветрами дня; голоса их стали могучими и грозными. Ступени под ногами казались вырезанными из слоновой кости.

Он услышал, как голоса ветров снова изменились на третьем витке. Подобные звуки он извлекал из своей арфы на просторах севера, и руки его вздрогнули от жажды потягаться с этим пением. Но музыка арфы оказалась бы здесь гибельной, и он удержал руки. На четвертом витке ему стало казаться, что стены — из сплошного зелота, а ступени вырублены из пламени звезд. Они бесконечно бежали вверх; равнина и разрушенный город отступали все дальше и дольше. Ветра становились все холоднее. На девятом витке ему подумалось: а не взбирается ли он в гору.

Ветра, ступени и стены вокруг сделались прозрачными, как растаявший снег. Витки стали делаться все меньше, они постоянно сужались, и он решил, что находится уже недалеко от вершины. Но следующий виток бросил его в таинственную тьму, а ступени были уже вылепленными из ночного ветра. Казалось, что этот участок никогда не кончится, но вот виток оказался преодолен, а луна висела на том же самом месте, что и накануне. Он продолжал подъем. Стены стали жемчужно-серыми, как небо перед зарей, ступени — бледно-розовыми. У ветров здесь были острые лезвия, безжалостные и смертоносные, они выталкивали Моргона из его обличья. Он шел все дальше, теперь уже — получеловек-полуветер, и цвета вокруг продолжали меняться, пока он не осознал, как осознавали многие до него, что он может вечно кружить по спирали через эти изменения.

Он остановился. Город был так далеко внизу, что он уже больше не видел его во мраке ночи. А поднимая глаза, он видел лишь недостижимую вершину башни — видел совсем рядом с собой. Но казалось, она уже много часов была рядом. Он задумался, а не бредет ли он сквозь чужую дивную грезу, которая простояла среди покинутых камней тысячи лет. И тут понял, что это не греза, а наваждение, древняя загадка, подвластная чьему-то разуму, и он нес с собой ответ все то время, которое шел. И он негромко проговорил:

— Смерть.

15

Стены поднялись и окружили его со всех сторон. Двенадцать окон отворились в полночно-синем камне для беспокойно ропщущих ветров. Он ощутил прикосновение и обернулся, вернувшись одним толчком обратно в свое тело.

Перед ним стоял Высший. У него были руки волшебника, все в шрамах, и тонкое, утомленное лицо арфиста. Но глаза его не принадлежали ни арфисту, ни волшебнику, то были глаза сокола — страстные, обидчивые, пугающе сильные. Взгляд их лишил Моргона способности двигаться, и он почти жалел, что произнес имя, которое столько времени вертелось в его голове и теперь явит свою темную сторону. Впервые в жизни ему недоставало храбрости для вопросов; во рту так пересохло, что он не мог говорить, и он прошептал в пустоту молчания Высшего:

— Я должен был найти тебя… Должен был понять.

— И все еще не понимаешь.

В голосе его неясно слышалось пение ветра. Он умерил свою непостижимую мощь и снова стал арфистом: спокойным и знакомым, и уже можно было задавать ему вопросы. Мгновенное преображение опять лишило Моргона голоса, ибо вызвало всплеск непростых чувств. Он попытался их обуздать, но когда Высший коснулся звезд у его пояса и за спиной, бесповоротно вызывая их из незримости, руки Моргона сами собой взлетели, поймали арфиста за плечи и остановили.

— Почему?..

Взгляд сокола снова сковал его; он не мог отвернуться, он видел, словно читал воспоминания в темных глазах, тихую многовековую игру, которую вел Высший — то с Властелинами Земли, то с Гистеслухломом, то с самим Моргоном, непрерывно сплетаемый ковер загадок, нити которого были древними, как само время, были и те, что вплетались при шаге через порог в покой волшебника или при изменении во взгляде и лице Звездоносца.

Властелин Земли вышел один из теней древней, великой, незавершенной тайны. И скрывался тысячи лет. То как лист в роскошном мягком покрове на лесной земле, то как пучок солнечного света на сосновой коре появлялся он, и никто не видел его и не знал, где он находится. Затем на тысячу лет он принял облик чародея и еще на тысячу — невозмутимого и загадочного арфиста, оглядывающегося на переплетенные изгибы мощи своими бесстрастными глазами.

— Почему? — снова прошептал Моргон. И увидел себя на Хеде, сидящим на краю причала и подергивающим струны арфы, на которой он не умел играть, в то время как тень арфиста Высшего уже падала на него. Морской ветер или рука Высшего открыли звезды у линии его волос. Арфист увидел их: обещание из прошлого, столь древнее, что имя его оказалось забыто. Он не мог поверить; он сплетал загадки из своего молчания…

— Но почему же? — Слезы пылали в его глазах. Или пот? Он протер глаза, и ладони его снова взялись за плечи Высшего, словно требование удержать его в этом облике. — Ты бы мог убить Гистеслухлома одной мгновенной мыслью. Вместо этого ты ему служил. Ты. Ты выдал ему меня. Или ты так долго был его арфистом, что позабыл свое имя?

Высший сделал шаг в сторону. Теперь уже плечи Моргона удерживались крепкой хваткой.

— Подумай. Ты — Мастер Загадок.

— Я играл, потому что ты меня вызвал. Но я не знаю почему…

— Подумай. Я нашел тебя на Хеде, невинного, невежественного, знать ничего не знающего о своем жребии. Ты даже арфой не владел. Кто в Обитаемом Мире побудил бы тебя к твоему могуществу?

— Волшебники, — процедил Моргон сквозь зубы. — Ты мог бы остановить разрушение Лунголда. Ты был там. Волшебники могли бы спастись и не утратить свободы, могли бы обучить меня защищаться так, как это требуется…

— Нет. Если бы я прибег к мощи, чтобы остановить тот бой, я бы оказался втянут в сражение с Властелинами Земли задолго до того, как был готов. Они бы сокрушили меня. Подумай об их лицах. Вспомни их. Лица Властелинов Земли, которые ты видел в горе Эрленстар. Я из них. Дети, которых они когда-то любили, были погребены в недрах горы Исиг. Как бы мог ты, во всей своей невинности, понять их? Их жажду и беззаконие? Да кто в Обитаемом Мире научил бы тебя этому? Ты хотел выбирать. Я тебе позволил. Ты бы мог принять мощь в том виде, в каком получил ее от Гистеслухлома, — беззаконную, разрушительную, не знающую, что такое любовь. Или ты мог бы поглощать тьму, пока не придал бы ей облик, не постиг бы ее, — и по-прежнему требовал бы еще и еще. А когда ты вырвался из-под власти Гистеслухлома — почему ты стал преследовать меня, а не его? Он забрал у тебя мощь землезакона. Я забрал твое доверие, твою любовь… ты преследовал то, что больше ценил…

Ладони Моргона раскрылись и снова сомкнулись. Дыхание скребло ему горло, точно острыми зубьями бороны. Он постарался успокоиться, чтобы суметь облечь в слова решающий вопрос:

— Чего ты хочешь от меня?

— Моргон, подумай.

Знакомый ровный голос стал внезапно ласковым.

— Ты можешь объять сердце дикого Остерланда, ты можешь объять ветер. Ты видел моего сына, мертвого и погребенного в горе Исиг. Ты принял от него звезды твоего предназначения. И во всей своей мощи и гневе ты нашел дорогу сюда, чтобы окликнуть меня по имени. Ты мой земленаследник.

Моргон хранил молчание. Он вцепился в Высшего так, словно у него внезапно ушла из-под ног земля. Он услышал собственный голос, неестественно отрешенный, звучащий издалека.

— Твой наследник…

— Ты Звездоносец, наследник, которого провидели мертвые Исига, которого я ждал много веков, почти утратив надежду. Как ты думаешь, где источник власти над землезаконом, которую ты получил?

— Я не… Об этом я не думал. — Голос его упал до шепота. Тут он подумал о Хеде. — Ты отдаешь мне… Ты возвращаешь мне мой Хед.

— Я отдаю тебе после моей смерти весь Обитаемый Мир, потому что ты любишь его, даже его призраков, трудолюбивых землепашцев и гибельные ветра…

Он замолчал, поскольку из горла Моргона вырвался какой-то звук. Лицо его было залито слезами, ибо загадки — тесьма за тесьмой — вплетались в хитрый узор вокруг сердцевины башни. Руки его расслабились; он соскользнул к стопам Высшего и припал к ним, склонив голову и прижав к сердцу сомкнутые, в белых шрамах, руки. Он утратил дар речи; он не знал того языка тьмы и света, которому станет внимать сокол, столь безжалостно изменивший его жизнь. Он безотчетно вернулся мыслями к Хеду; казалось, его остров лежит так же, где бьется сердце, — под его руками. И тогда Высший преклонил перед ним колени, подняв лицо Моргона своими руками. Глаза его были глазами арфиста, темными, как ночь, и больше не безмолвными, но полными страдания.

— Моргон, — прошептал он. — И надо же мне было тебя так полюбить.

Он обнял Моргона, обволакивая своим молчанием, пока Моргон не начал чувствовать, что его сердце, и стены башни, и звездное ночное небо за стенами — не из крови, камня и воздуха, но из молчания арфиста. Он все еще беззвучно кричал, страшась коснуться арфиста и обнаружить, что тот почему-то вновь изменил свое обличье. Что-то жесткое и острое, подобное скорби, врывалось в его грудь, в горло, но то не была скорбь. Он спросил, превозмогая боль и чувствуя боль Высшего:

— Что произошло с твоим сыном?

— Он стал жертвой той войны. Его лишили мощи. Он не мог больше жить… Это он вручил тебе звездный меч.

— И ты… С тех пор ты был одинок. Без наследника. С одной лишь надеждой.

— Да. Я жил таясь тысячи лет, жил только надеждой. С грезой мертвого малыша. А потом появился ты. Моргон, я сделал все, что был должен, чтобы ты остался в живых. Все. Ты был моей единственной надеждой.

— Ты отдаешь мне даже северные пустоши. Я любил их. Любил. И туманы Херуна, и туров, и Задворки Мира… Я даже испугался, когда понял, насколько сильно их люблю. Меня влекло к каждому образу, и я не мог подавить в себе желание…

Боль вонзилась в его грудь подобно клинку, и он вздохнул — резко и страшно.

— Все, что я желал получить от тебя, — это истина. Я не знал… Не знал, что ты дашь мне все, что я любил.

Больше он не мог сказать ничего. Рыдания сотрясли его настолько сильно, что он не знал, сможет ли выносить свой привычный облик. Но Высший удержал его таким, каким он был, утешая его и уговаривая, пока Моргон не пришел в себя и не успокоился. Язык все еще не слушался его; он внимал шепоту ветров внутри башни, стуку нет-нет да и возобновлявшегося дождя. Лицо Моргона склонилось на плечо Высшего, и он не говорил ни слова, покоясь в молчании, пока вновь не раздался его голос — хриплый и усталый, но уже более ровный:

— Я не догадывался. Ты не позволил мне, ослепленному гневом, увидеть это.

— Я не смел позволить тебе увидеть слишком много. Твоя жизнь была в огромной опасности, а ты был мне так дорог. Я оберегал твою жизнь как только мог, используя свои силы, используя твое невежество, даже твою ненависть. Я не знал, простишь ли ты меня когда-нибудь, но вся надежда Обитаемого Мира была в тебе, и ты был нужен мне могущественный, смятенный, постоянно ищущий меня и не находящий, хотя я всегда был возле тебя.

— Я сказал… Я сказал Рэдерле, что если вернусь с севера, чтобы сыграть с тобой в загадки, то проиграю.

— Нет. Ты добился от меня правды в Херуне. Там я тебе проиграл. Я мог вынести от тебя все, кроме твоей нежности.

Рука Высшего погладила волосы Моргона, затем опустилась и опять крепко обхватила его за плечи.

— Ты и Моргол не позволили моему сердцу окаменеть. Я был вынужден оборотить все, что когда-либо ей говорил, в ложь. А ты снова сделал это правдой. Настолько великодушен ты был с тем, кого ненавидел.

— Все, чего я желал, даже когда сильнее всего ненавидел тебя, — это любого, убогого, нехитрого случайного повода тебя любить. Но ты лишь подбрасывал мне загадки… Когда я думал, что Гистеслухлом тебя убил, я скорбел, не зная сам почему. Когда я жил среди пустошей севера и моя арфа пела с ветрами, а усталость не давала даже думать, кто, как не ты, вызвал меня оттуда?.. Ты дал мне то, ради чего стоит жить.

Он поднял голову и увидел в глазах Высшего усталость, подобную его собственной, и безмерное, невероятное терпение, которое позволило ему так долго прожить одиноким и безымянным, преследуемым его сородичами в мире людей. Голова Моргона вновь склонилась к его плечу.

— Даже я пытался тебя убить.

Пальцы арфиста коснулись его лица, откинули волосы с глаз.

— Ты весьма успешно отводил от меня подозрения наших врагов. Но, Моргон, если бы ты не остановился в тот день в Ануйне, не знаю, что бы я сделал. Если бы я применил свою мощь для того, чтобы тебя остановить, ни один из нас после этого бы долго не прожил. Если бы я позволил тебе убить меня из отчаяния, поскольку мы завели друг друга в безнадежный тупик, мощь, которая перешла бы к тебе, могла бы сокрушить тебя самого. Вот я и задал тебе загадку, надеясь, что ты займешься ею, а меня, хоть на время, оставишь.

— Ты достаточно хорошо меня знал, — прошептал Моргон.

— Куда там… Ты постоянно меня изумлял. Я ведь стар, точно камни на этой равнине. Великие города Властелинов Земли были разрушены войной, в которой не уцелел бы ни один человек. А началось все это достаточно невинно. Мы обладали невероятной мощью и при этом не понимали ее истинного смысла и предназначения. Вот почему, хотя ты меня за это и ненавидел, я хотел, чтобы ты понял Гистеслухлома и узнал, как он себя погубил. Мы когда-то очень мирно жили в этих великих городах. Они были открыты всякому изменению ветра. Наши лица менялись вместе с временами года; мы черпали знание из всего: от молчания Задворок Мира до жгучего холода северных пустошей. Мы не задумывались, пока не стало слишком поздно, что мощь, заключенная в каждом камне, в каждом движении воды, равно связана как с существованием, так и с разрушением.

Высший замолчал, больше не видя Моргона, а проникаясь лишь горечью своих слов.

— Женщина, которую ты называешь Эриэл, была первой из нас, кто начал собирать мощь. А я был первым, кто увидел, чем эта мощь способна обернуться. Увидел ту двойственность, которая ставит предел в чародействе и которая вызвала к жизни Искусство Загадки. Я сделал свой выбор и стал связывать все земное его собственными законами, ничему не позволяя нарушить эти законы. Но мне пришлось бороться за сохранение землезакона, и тогда мы узнали, что такое война. Обитаемый Мир, каким ты его сейчас видишь, и двух дней не просуществовал бы, обрушься на него нечто подобнее. Мы стирали с лица земли наши города, мы уничтожали друг друга. Мы сгубили наших детей, черная мощь была даже у них. Я тогда уже научился повелевать ветрами, и это было единственным, что меня спасло. Я оказался способен сковать мощь последних из Властелинов Земли, так что они могли мало что задействовать, помимо того, с чем родились. Я смахнул их в море, и тогда земля качала медленно исцеляться. После этого я похоронил наших детей. В конце концов Властелины Земли вырвались обратно на сушу, но они не могли разорвать мою узду. И не могли найти меня, поскольку ветра укрывали меня всегда и везде… Но я очень стар и не могу больше их сдерживать. Оли это знают. Я был стар, даже когда стал волшебником по имени Ирт и получил возможность создать арфу и меч, которые пригодились бы моему наследнику. Гистеслухлом узнал о Звездоносце от мертвых Исига, и стало еще одним врагом больше — врагом, подстегиваемым соблазном невероятной власти. Он считал, что если приберет к рукам Звездоносца, то сможет воспользоваться всей мощью, которую Звездоносец унаследует, и тогда он сделается Высшим больше, чем просто по названию. Это сокрушило бы его, но я не потрудился что-либо ему объяснять. Когда я понял, что он тебя ждет, я принялся за ним следить — в Лунголде, а затем — на горе Эрленстар. Я принял обличье арфиста, который погиб во время разрушения, и поступил к нему на службу. Я не хотел, чтобы тебе был причинен какой-либо вред без моего ведома. Когда я наконец встретил тебя, сидящего на причале в Толе, ведать не ведающего о своем жребии, довольного тем, что ты правишь Хедом — с арфой в руках, на которой ты и играть-то не умел, с короной королей Аума под кроватью, — я понял: последнее, чего я ожидал после всех этих бессчетных столетий одиночества, — это явление того, кого я мог бы любить…

Высший снова умолк, и Моргону сквозь слезы виделось вместо его лица нечто бледное и серебристое.

— Хед, — продолжил арфист. — Неудивительно, что этот остров породил Звездоносца, щедрого на любовь князя Хедского, правителя невежественных упрямых земледельцев, которые не верят ни во что, кроме Высшего…

— Едва ли я теперь нечто большее… Я невежествен и твердолоб. Или я не погубил нас обоих, явившись сюда, чтобы найти тебя?

— Нет. Как раз в этом месте никто и не предполагает нас застать. Но у нас очень мало времени. Ты пересек Имрис, не коснувшись землезакона.

Моргон уронил руки.

— Я не осмелился, — тихо сказал он. — Я не мог думать ни о чем, кроме тебя. Мне нужно было найти тебя, прежде чем Властелины Земли найдут меня.

— Я знаю. Я покинул тебя в смертельной опасности, но ты нашел меня, а я удерживаю землезакон Имриса. Он тебе понадобится. Имрис — вместилище великой мощи. Я хочу, чтобы ты взял знание о нем из моего разума. Не беспокойся, — добавил он, увидев, как меняется лицо Моргона. — Я дам тебе только это знание, в нем нет ничего такого, чего бы ты не смог вынести. Садись.

Моргон медленно скользнул обратно на камни. Снова зачастил дождь, и ветер забрасывал его через окна, но дождь этот уже не был холодным. Лицо арфиста преображалось; утомление и тревога растворились в нерушимом покое, с каким он обозревал все свои владения.

Моргон смотрел на него, жадно черпая этот покой, пока его не объяло безмолвие и он не ощутил прикосновения Высшего к своему сердцу. Он вновь услышал глубокий приглушенный голос — с ним говорил сокол.

— Имрис… Я родился здесь, на Равнине Ветров. Прислушайся к ее мощи сквозь дождь, сквозь возгласы мертвых. Эта земля подобна тебе, она полна страсти и щедра на любовь. Тихо. Слушай…

Он затих. Затих настолько, что услышал, как сгибается под тяжестью дождя трава, и различил древние имена, которые произносились здесь с незапамятных времен. А затем и сам стал травой.

Он медленно черпал мудрость Имриса, в ударах его сердца отдавалась долгая, кровопролитная история, тело его уподобилось зеленым полям, пустынному побережью, загадочным дремучим лесам. Он чувствовал себя древним, словно первый камень, вырубленный из горы Эрленстар и положенный на землю, — и знал куда больше, чем когда-либо желал бы знать об опустошениях, которые недавняя война вызвала в Руне. Он постиг великую непочатую мощь Имриса, от которой шарахнулся, как будто перед ним обозначились гора или море, которых разум его просто не мог бы объять. Но здесь таились и крупицы покоя — неподвижное сокровенное озеро, загадочные камни, которые некогда были принуждены говорить, леса, населенные благородными черными зверями, столь робкими, что они умирали от взгляда человека, обширные дубравы у западных границ, деревья, помнящие приход в Имрис первых людей. Это он оценил высоко. Высший передал не больше чем сознание Имриса; страшившая его сила по-прежнему была связана — он понял это, когда снова встретился глазами с соколиным взглядом.

Вставал рассвет неведомого дня, и рядом вдруг оказалась Рэдерле.

— Как ты сюда попала?! — изумленно спросил он.

— Прилетела.

Предельно простой ответ и вроде бы лишенный всякого смысла. Но только в первый миг.

— Я тоже…

— Ты взбирался по лестнице. Я долетела до вершины.

Его лицо выглядело столь ошеломленным, что Рэдерле улыбнулась:

— Моргон, Высший позволил мне прийти. А не то я, каркая, носилась бы вокруг башни всю ночь.

Он хмыкнул и сплел ее пальцы со своими. Улыбка девушки быстро угасла, и в глазах ее осталась лишь тревога. Высший стоял возле одного из окон. На иссиня-черном камне сиял ободок первого света; лицо арфиста словно парило в небе, он выглядел осунувшимся, изнуренным, бесцветным. Но глаза его по-прежнему сияли и были полны огня, они были таинственны, как у Ирта. Долгое время Моргон смотрел на него не двигаясь, все еще погруженный в его покой, — смотрел до тех пор, пока ему не почудилось, будто неизменное и привычное лицо сливается с бледным серебром утра.

Высший подозвал к себе Моргона — без движений и без слов, просто пожелав этого. Моргон выпустил руку Рэдерле и поднялся неловко, словно деревянный. Пересек палату. Высший положил ему руку на плечо.

— Я не смог вобрать все, — сказал Моргон.

— Моргон, мощь, которую ты почувствовал, принадлежит мертвым Властелинам Земли — тем, кто пал на этой равнине, сражаясь на моей стороне. Она будет здесь, пока не понадобится тебе.

И глубоко в душе Моргона, глубже даже, нежели обретенный покой, словно поднял морду слепой пес, принюхиваясь к словам Высшего.

— А моя арфа? А мой меч? — Моргон старался, чтобы голос его звучал ровно. — Я едва ли понимаю, что в них таится.

— Они сами найдут для себя применение. Взгляни.

По равнине под низкими и тяжелыми облаками струился белый туман. Туры. Моргон с недоверием смотрел на огромные стада, затем уткнулся лбом в прохладный камень.

— Когда они пришли сюда?

— Нынче ночью.

— Где войска Астрина?

— Половина угодила в западню между Тором и Умбером, но передовые отряды пробились, расчистив дорогу для туров, стражей Моргол и рудокопов Данана. Все они идут следом за турами. — Он прочел мысли Моргона, и рука его, лежащая на плече Звездоносца, напряглась. — Я привел их сюда не для битвы.

— Тогда для чего?

— Они тебе пригодятся. Мы с тобой должны быстро покончить с этой войной. Это то, для чего ты родился.

— Но как?

Высший хранил молчание. За его спокойным, погруженным внутрь себя взглядом Моргон угадал неправдоподобную усталость и терпение, то же, что и прежде: то, с которым арфист ждал, когда Моргон его поймет. Наконец Высший очень мягко произнес:

— Князь Хеда и его земледельцы собрались на южной границе, примкнув к силам Мэтома. Если тебе потребуется оберегать их жизни, ты найдешь как.

Моргон развернулся, пересек палату и высунулся в южное окно, как будто мог увидеть среди безлистых дубов угрюмый строй земледельцев с граблями, мотыгами и косами. Сердце его всколыхнулось от внезапной боли, и слезы страха выступили на глазах.

— Он покинул Хед. Элиард обратил земледельцев в воинов и покинул Хед. Что это? Конец света?

— Он пришел биться за тебя. И за свой родной остров.

— Нет. — Моргон снова обернулся и стиснул кулаки. — Он явился, потому что ты этого пожелал. Именно поэтому пришла Моргол. И Хар. Ты увлек их так же, как и меня, — прикосновением ветра к сердцу, тайной. Что это? Что есть такого, о чем ты мне здесь не говоришь?

— Я открыл тебе свое имя.

Моргон молчал. Пошел снег — несильный, лишь редкие крупные хлопья носились по ветру. Они падали Моргону на ладони и жгли, медленно исчезая. Внезапно он содрогнулся и обнаружил, что у него исчезло желание задавать вопросы. Рэдерле отвернулась от них обоих. Она выглядела страшно одинокой в середине небольшой палаты. Моргон подошел к ней; голова девушки поднялась, но лицо повернулось к Высшему.

И Высший приблизился к ней, словно она его увлекала таинственной силой — увлекала так же, как и Моргона. Высший убрал с ее лица прядь волос.

— Рэдерле, тебе пора нас покинуть.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. — Голос ее был очень спокойным. — Я наполовину из Властелинов Земли. Будет хотя бы кто-то один сродни тебе, на твоей стороне после всех этих столетий. Я ни тебя, ни его не оставлю.

— Здесь ты на виду, это небезопасно.

— Я решила прийти. И быть с теми, кого люблю.

Он молчал, ибо в этот миг был просто арфистом — не знающим возраста, подавленным, одиноким.

— Тебя, — сказал он мягко, — я здесь не ожидал. Такую прекрасную, такую могучую, такую любящую. Ты подобна нашим детям, которые вошли в силу перед самой войной.

Он взял ее руку и поцеловал, затем повернул ее ладонь к себе и посмотрел на белый многоугольник.

— Вот двенадцать ветров, — сказал он Моргону. — Ветров связанных и обузданных. Оружие более верное и грозное, чем любой клинок или волшебные чары Обитаемого Мира. Если дать им полную свободу, они разрушат все. Они также — мои глаза и уши, ибо все и вся облекают, слышат всякое движение и слово, проникают повсюду… Самоцвет, который попал тогда к Рэдерле, был огранен и отшлифован ветрами. Однажды я занялся этим, когда играл с ним. Задолго до того, как использовал их для войны. Воспоминания об этом запечатлены в этом камне.

— Для чего ты мне об этом говоришь? — Голос Моргона взлетел и разметался по палате. — Я не могу управлять ветрами!

— Пока что нет. И все-таки не беспокойся. Послушай… В этой палате ты можешь услышать голоса всех ветров Обитаемого Мира. Прислушайся к моему разуму.

Моргон распахнул свое сознание и открыл его безмолвию Высшего. Смутные и невнятные ропоты вне стен преломлялись в мозгу Высшего в чистые и прекрасные тона звездной арфы. Ее плеск наполнил сердце Моргона легкими и ласковыми летними ветрами — и теми грозными и неистовыми, которые он особенно любил; медленное густое колыханье совпадало с пульсированием его крови. Ему внезапно захотелось удержать при себе этот волшебный миг с дивным арфистом и его музыкой прежде, чем белое зимнее небо не разорвет еще раз ослепительная вспышка.

Арфист умолк. Моргон молчал, он не хотел, чтобы Высший хотя бы пошевелился. Но рука, обнимающая плечи Моргона, сдвинулась, Высший бережно обнял Звездоносца и заглянул ему в лицо.

— А теперь, — сказал он, — нам предстоит бой. Я хочу, чтобы ты нашел Хьюриу Имриса. На этот раз я предостерегу тебя: едва ты коснешься его сознания, придет в действие капкан, поставленный на тебя. Властелины Земли узнают, где ты, и поймут, что Высший рядом с тобой. Ты вновь разожжешь войну на Равнине Ветров. У них сейчас очень мало собственной мощи — я сковал ее и держу, — но в их распоряжении мощь Гистеслухлома, и они могут прибегнуть к его волшебству для того, чтобы достать тебя. Я разорву любые козни, которые он выстроит.

Моргон повернул голову и взглянул на Рэдерле. Глаза ее поведали ему о том, что он уже знал: что бы он ни сказал, что бы ни сделал, ничто не заставит ее его покинуть. В знак безмолвного согласия он склонил голову — в знак согласия с ней и с Высшим. Затем позволил своим мыслям устремиться за пределы безмолвия к сырой земле вокруг башни, коснулся случайной былинки и объял ее от корня до верхушки своим сознанием. Поскольку она была укоренена в том, что составляло землезакон Хьюриу, то и связала его с королем Имриса.

Он уловил непрерывную ноющую боль, вихрь бессильного гнева и отчаяния и услышал отдаленный гул волнующегося моря. Он знал теперь каждую скалу и каждый каменный обломок на побережье — и легко определил этот участок Меремонтского берега. Пахнуло сырым деревом и золой; король лежал в полусожженной рыбачьей хибарке среди песков, не более чем в версте-другой от равнины.

Хьюриу попытался было поднять голову, заговорить, но тут море накатило на него, заливая все его мысли. И показалось, что он всматривается вдоль длинного темного прохода, в конце которого — недобрые, золотисто поблескивающие глаза Гистеслухлома.

Он ощутил, как вздрогнул, узнавая его, недобрый, скованный ум. Затем чужая мысль ринулась на него, точно змея, и глаза чародея вперились в него, пытаясь отыскать свою жертву. Мысленная хватка внезапно разорвалась, и Моргон отпрянул, чтобы больше не возвращаться. Высший вцепился в его плечо, удерживая на месте. Моргон порывался заговорить, но взгляд сокола его остановил.

Он ждал, и удары сердца сотрясали все его тело. Рэдерле, пребывавшая в ожидании, опять показалась далекой, словно их разделяли полмира. Моргон отчаянно захотел подать голос, нарушить молчание, которое удерживало в неподвижности всех троих, превращая в подобие каменных изваяний, но продолжал стоять, зачарованный и не властный над собой, крупица разума и воли Высшего. Что-то прочертило воздух — раз, другой. Смуглая, утонченно-прекрасная Властительница Земли, которую Моргон знал как Эриэл, стояла перед ним, а подле нее — Гистеслухлом.

Изумление и страх наполнили глаза женщины, едва она узнала арфиста. Чародей, очутившись лицом к лицу с Высшим, которого так долго искал, едва не разрушил его мысленный захват. Слабая улыбка тронула соколиные очи, ледяные, как сердце пустошей севера.

— Даже смерть — загадка, Мастер Ом, — произнес Высший.

Глаза волшебника потемнели от ярости. Что-то отбросило Моргона в дальний угол палаты, он ударился о темную стену; и тут же стена раздалась, и Моргон упал в светящийся, иссиня-черный туман наваждения.

Он услышал крик Рэдерле, и почти сразу же перед его глазами мелькнула ворона. Он простер к ней руки, но она выпорхнула прямо из его пальцев. Разум его угодил в мысленную ловушку, и в следующий миг связь разрушилась. Мощь, которой он не ощутил, полыхнула и оказалась поглощена. Вновь возникло лицо Гистеслухлома, размытое в неестественном, невиданном прежде Моргоном свете. Он почувствовал слабое движение сбоку и вскричал, так и не поняв, что же у него отобрали, затем обернулся и увидел у себя за спиной звездный меч — и Гистеслухлома, бесконечно долго поднимающего его; три звезды вбирали свет и тени, пока не взорвались огнем и тьмой над головой Моргона. Он оказался обездвижен: звезды завладели его глазами, его помыслами. Он наблюдал, как они достигли вершины подъема и задержались, а затем, словно три горящие стрелы, понеслись вниз, прямо на него. Тут он снова увидел арфиста, стоящего под ними так же спокойно, как в королевском зале Ануйна минувшей весной.

Из горла Моргона вырвался крик. Меч упал с бешеной скоростью и поразил Высшего. Он вошел в сердце, затем раскололся в руках Гистеслухлома. Моргон, почувствовав неожиданную свободу, поймал его высоко на лету.

У него перехватило дыхание — горе, словно клинок, пронзило его сердце. Высший ухватил его за плечо — изуродованными руками арфиста, покрытыми шрамами руками волшебника. Он порывался что-то сказать, лицо его колебалось в пелене Моргоновых слез — то одно, то другое…

Моргон прижал его к себе, чувствуя, как в нем зреет ярость и страдание, но Высший уже начинал исчезать. Он протянул руку, изваянную из алого камня и пламени, и коснулся звезд во лбу у Моргона.

Высший прошептал его имя. Рука его скользнула к сердцу Моргона.

— Освободи ветра.

16

Крик, который был даже не криком, а зовом ветра, вырвался из самого сердца Моргона. Высший в его руках обратился в пламя, а затем — в воспоминание.

Эхо раскатилось по всей башне — низкое, густое, оно все нарастало и нарастало, пока вдруг не задрожали древние камни. Ветра били в башню, как молоты, — удар за ударом, точно по гигантской струне арфы, на полуразрушенные стены обрушивалась скорбь. Моргон не знал, какой голос в неистовом разгуле прекрасных звуков принадлежит ему. Он потянулся к своей арфе. Звезды на ней стали черны, словно ночь. Моргон провел по ней рукой — или острым лезвием ветра. Струны лопнули. Когда с воем разорвалась самая низкая, камни, истинные и мнимые, дрогнули и начали падать.

Ветра цвета камней, огня, золота, ночи полетели вокруг него витками, а затем — прочь, вниз. Башня взревела и обратилась в огромную груду обломков, и Моргон рухнул на траву рядом с ней.

Он нигде не ощущал мощь Гистеслухлома и Эриэл, словно Высший сковал их в последний, предсмертный миг. Снег, падающий с мертвенно-белого неба, взвихривался вокруг него и таял, едва касаясь земли.

Голова его шла кругом от мощи землезакона. Он слышал безмолвие корешков травы под своими ладонями; он взирал на разрушенную Башню Ветров немигающими глазами призрака из Ана на краю равнины. Могучее дерево склонилось под дождем на Задворках Мира, почти касаясь ветвями мокрого косогора; он почувствовал, как сместились и вывернулись из почвы корни при падении гиганта. Сигнальщик в войсках Астрина поднес к губам свою золотую трубу. Мысли землеправителей заклубились в сознании Моргона — мысли, полные скорби и страха, хотя никто не понимал почему. Весь Обитаемый Мир, казалось, возник между его руками и травой, пронзив все его тело, протянувшееся от диких холодных пустошей до изысканного двора в Ануйне. Он был камнем, водой, опустошенным полем, птицей, рвущейся против ветра, раненым королем, предающимся отчаянию на песках чуть ниже Равнины Ветров, турами, призраками и тысячей хрупких тайн робких ведьм, говорящих свиней и уединенных башен, которым требовалось найти место в его душе. Трубач набрал в грудь побольше воздуху и заиграл. В то же мгновение Великий Крик воинств Ана огласил равнину. Звуки, стремительный натиск знания, утрата, снедающая сердце Моргона, внезапно захлестнули его. Он снова закричал, упал наземь лицом вниз и зарылся в мокрую траву.

Могучая рябь пробегала через его разум, колебля мысленные связи с землей, которые он выстроил. Он понял, что смерть Высшего освободила всю мощь Властелинов Земли. Он ощущал их души — древние, неистовые, словно огонь и море, прекрасные и беспощадные, намеренные его сокрушить. Он не знал, как с ними биться. Не двигаясь, он видел их внутренним зрением, разверзнувшихся и летящих по всей Равнине Ветров со стороны моря, подобно волне, в образах людей и животных, — и мысли их мчались впереди этой волны, словно разведывательный отряд. Они коснулись его раз, другой — коснулись, исторгая знание из его мозга, разрывая связи, которые он унаследовал, пока его сознание дубов из зеленой дубравы, туров, пахарских лошадок, рунских земледельцев, всех крупинок Обитаемого Мира не начало его покидать.

Он ощутил это как новую утрату, страшную и пронзительную. Он пытался ей противиться, следя, как все ближе и ближе подступает роковая волна, но это было все равно что желать помешать морю унести песчинки из его ладоней. Войска Астрина и Мэтома громыхали по равнине с севера и юга, их знамена, словно последние листья, полыхали в зимнем небе. Моргон понимал, что их всех истребят, даже мертвых. Ни сознание живого, ни воспоминания мертвеца не смогли бы сохраниться после натиска мощи, которая пожирала даже его чудесную силу. Мэтом скакал во главе своих войск. За деревьями Хар готовился выпустить на равнину туров. Рудокопы Данана, поддерживаемые справа и слева стражами Моргол, потянулись вслед за имрисцами. Моргон не ведал, чем им помочь. Тут он осознал, что с юго-восточного края равнины упорно стремятся ему на выручку Элиард и хедские земледельцы, вооруженные, пожалуй, лишь молотами, ножами и кулачищами.

Он поднял голову; ощущение их близости внезапно поколебалось, едва неизвестный разум нахлынул на его сознание. Весь Обитаемый Мир стал темнеть — частицы его жизни откалывались и исчезали… Он хватался за них, пальцы его оплетала трава, и он понял, что не оправдал надежды Высшего. Затем в некоем туманном уголке его «я» отворилась дверь, и он увидел, как Тристан выходит на крылечко в Акрене, слегка дрожа на холодном ветру, и глазами, потемневшими от страха, смотрит в сторону материка, где беснуется буря.

Он поднялся на колени, а затем и на ноги — со всем своим неистребимым упрямством, которым наделил его маленький остров. Ветер хлестнул его по лицу, и Моргон едва сумел устоять под его диким порывом. Он стоял в сердце хаоса. Живые, мертвые, Властелины Земли вот-вот готовы были начать вокруг него битву; землезакон Обитаемого Мира вырывали из его власти — он освободил ветра. Они разгулялись по всему Обитаемому Миру и говорили ему о лесах, которые гнутся и вот-вот станут ломаться в щепки, о деревнях, где рассыпаются домишки и в воздухе кружат камыш и дранка. Море вздымалось — вот-вот оно затопит хибару с лежащим в ней королем Хьюриу, если Моргон ничего не предпримет. Элиард падет, если Моргон не остановит его. Он попытался дотянуться до мыслей брата, но, ища его на равнине, лишь запутался в паутине неведомо чьих «я».

Он терял знание и мощь — точно волна подтачивала скалу, и казалось, нет от нее избавления, нет иного образа, который он мог бы сотворить в уме, чтобы отбить ее удар. И тут он увидел, как на траве перед ним что-то блестит, — на траве лежала его разбитая арфа и ее порванные струны молча посверкивали, развеваясь на ветру.

Мощная и чистая ярость — не его, неведомо чья — обволокла его и сожгла все, что сковывало его разум, и сознание его стало ясным, как пламя. Он увидел себя близ Рэдерле — это она освободила его на миг всем своим гневом — он готов был ползти к ней на коленях, ибо она все еще жива, ибо она здесь, с ним. В единый миг она подсказала ему, что ему надлежит делать, а затем схлестнулись все силы Обитаемого Мира. Как раз перед ним. Мертвые кости, мерцающие кольчуги, яркие щиты живых, туры, белые, как первый снег, стражи Моргол с их стройными копьями из ясеня с серебром, и против них — безжалостная и бесчеловечная мощь Властелинов Земли.

Он впервые услышал скорбный крик, который, умирая, испускают туры, жалобно взывая к своим близким. Он ощущал, как разрываются имена мертвецов, подобно языкам пламени в его разуме. Мужчины и женщины бились мечами и копьями, кирками и боевыми секирами против врага, который не имел постоянного обличья, но непрерывно преображался, перетекая во все новые формы, ввергая противника в отчаяние и сея смерть. Моргон чувствовал: то умирают крупицы его самого. Рудокопы Данана валились, как огромные крепкие деревья; хедские земледельцы перед лицом врага, не вмещающегося в их представления, не похожего ни на что, известного им из их мирной истории, настолько оторопели, что даже не пытались защищаться. Их жизни исторгались из души Моргона с особой болью. Равнина перед его глазами была живым клубящимся созданием, частицей его, борющейся за жизнь без всякой надежды спастись от темного, острозубого, гибкого чудовища, которое решило, что мир сгинет. Через несколько кратких мгновений боя он почувствовал, что пали первые из землеправителей.

Моргон ощущал борьбу в душе Хьюриу Имриса, раненого и одинокого, пытающегося понять, что за вихрь бушует на его земле. Его телу недоставало сил для такой муки, и он умер, всеми покинутый, слыша грохот валов и вопли умирающих на равнине. Моргон ощутил, как жизненная сила короля вернулась в землю Имриса. А на поле битвы Астрин, оборонявшийся не жалея сил, вдруг попал под удар безмерной скорби и того неведомого, что пробуждалось вокруг.

Его скорбь вновь пробудила горе Моргона и его память о Высшем, о Хьюриу, о самом Обитаемом Мире, доверенном его заботе и гибнущем вместе с ним. Разум его сосредоточился на звуке арфы, который также был призывом к южному ветру, обжигающему Задворки Мира. Звук за звуком, всем существом настроенный на печаль, он созвал освобожденные ветра обратно на Равнину Ветров.

Они явились с пустошей севера, пылая холодом; напитанные дождем — с Задворок Мира; отдающие солью и снегом — с моря; пропахшие сырой землей — с Хеда. Они были сокрушительны. Трава легла плашмя от края до края равнины. Они сорвали с неба все цвета, они выворотили с корнем огромный дуб на границе великого поля. Они рыдали во тьме его горя, раздирали воздух своими яростными острыми когтями. Они, словно мякину, разметали великие воинства. Перед ними бежали кони с опустевшими седлами; мертвецы растворялись среди воспоминаний; щиты взлетали в воздух, точно листья; мужчины и женщины простирались по земле, пытаясь найти укрытие. Даже Властелины Земли были остановлены — ни в одном из обличий они не могли одолеть бешенство ветров.

Моргон, разум которого раскололся на отдельные ноты, порывался все привести в порядок. Басовый северный ветер гудел в нем, Моргон наполнил этим звуком свой разум, пока не стал содрогаться, точно самая низкая из басовых струн арфы. Когда он смог совладать с собой, потянулся к иному голосу, тонкому и страстному, зовущему с отдаленных Задворок Мира. И тот прожег его ум пугающе и пряно, и Моргон запылал вместе с этим голосом, впитал его в себя. Третий ветер, проносящийся над морем, сотряс его своей бурной песней. Моргон выплеснул эту песнь обратно, преобразовал голоса в себе, насыщая ветра нежностью. Валы, вздыбившиеся у берегов Хеда, стали униматься. Новый ветер пел в его душе о зимней тишине на Исигском перевале и музыке арфы, все еще эхом отдающейся во мраке горы Эрленстар. И он создал из тишины и мрака собственную песнь.

Едва ли он следил за умами Властелинов Земли, пока бился за господство над ветрами. Мощь ветров заполняла его, бросала ему вызов — и все-таки защищала. Ни один разум на равнине вокруг него не мог коснуться того, кого окутали все ветра мира. Какая-то далекая его частица обозревала мир, с которым он был связан. Воины бежали в окрестные леса, бросая оружие, будучи не в силах даже унести раненых. До самых Кэйтнарда, Кэруэддина и Хеда доносился шум его борьбы с ветрами. Волшебники оставили равнину; он ощущал теперь, как пролетают мимо волны их мыслей, вызванные их изумлением и страхом. Над равниной поплыли сумерки, пришла ночь, а он продолжал бороться с холодными, могучими, воющими по-волчьи ветрами тьмы.

И вот он стал управлять их силой с большей точностью. Теперь он мог вознести восточный ветер на вершину каменного кургана близ себя и пустить камни по всей равнине. Мог подобрать с земли одну-единственную снежинку или перевернуть какую-нибудь из упавших на землю стражей Моргол, чтобы рассмотреть ее лицо. Вдоль обеих границ равнины всю ночь горели сотни костров, вокруг которых обессиленные мужчины и женщины ждали, пока он, миг за мигом, вырывал их судьбы из проходящих часов. Они ухаживали за ранеными и думали о том, суждено ли им вообще пережить переход власти от Высшего к его наследнику. И наконец он послал им зарю.

Она явилась как единственный глаз, взирающий на него сквозь белый туман. Он отпрянул с руками, полными ветров. Он был один в тихой-тихой равнине. Властелины Земли перенесли свои силы на восток и двигались через Рун. С мгновение он стоял не двигаясь, задаваясь вопросом, прошла ли для него единственная ночь или целая сотня лет. Затем отвратил свой разум от ночи, чтобы взять след Властелинов Земли.

Да, они шли через Рун. Бежали. Города и усадьбы, дома знати лежали в развалинах; поля, сады и леса были разворочены и спалены грозной мощью. Взрослые, дети, животные, угодившие под их мысленный натиск, были убиты. Когда его сознание двигалось пустошами, он чувствовал, как назревает в его существе песнь арфы. Ветра, которые он обуздал, отозвались на нее, гневные, опасные, выбивающие его из собственного облика до тех пор, пока он не стал получеловеком-полуветром, арфистом, выводящим гибельную песнь на арфе без струн.

Тогда он взял свою мощь, погребенную некогда под руинами великих городов по всему Имрису. Он ощущал ее в разуме Высшего, и теперь понял наконец, почему Властелины Земли боролись за взятие этих городов. То были каменные курганы, разрушенные памятники их мертвых. Великая мощь лежала и дремала под землей тысячи лет. Но, как и мертвецов Ана, эти души можно было призвать воспоминаниями, и Моргон, мысль которого скользила под камнями, внезапно разбудил их своей скорбью. Он не видел их. Но на Равнине Ветров и на Равнине Королевских Уст, в развалинах по всему Руну и восточному Умберу собиралась мощь, нависавшая над камнями, точно зловещее, невыносимое стеснение в воздухе перед грозой. Его ощутили в Кэруэддине и в городах, до сих пор не обращенных в руины. Никто не говорил ни слова на той заре. Все ждали.

Моргон начал двигаться через Равнину Ветров. Воинство мертвых Властелинов Земли шло с ним, текло через Имрис, разыскивая живых Властелинов, чтобы покончить с войной. Ветра, выследив того или иного врага, выгоняли его из образа камня или листа, где он скрывался; мертвые же молча, безжалостно и целеустремленно вели их прочь из страны, которую они когда-то любили. Они рассеялись по Задворкам Мира в сырых темных лесах, по нагим холмам, по заледенелым Лунголдским озерам. Моргон, впереди которого бежали ветра, а позади шагали мертвые, преследовал их на пороге зимы. И он гнал их, гнал столь же неотвратимо, как когда-то они его, к горе Эрленстар.

Они попытались дать ему последний бой перед тем, как он заставил их войти в гору. Но мертвые обступили его, точно каменные стены, а ветра разыгрались, как никогда. Он мог бы истребить их, лишить могущества, как пытались обойтись и с ним. Но отблеск их красоты сохранился в Рэдерле, напоминая ему, какими они, возможно, были когда-то; и у него не поднялась рука для того, чтобы уничтожить Властелинов. Он даже не тронул их мощь. Он загнал их в гору, и они тут же бежали от него в образах воды и самоцветных камней. Он запечатал все входы и выходы, все лазейки, все пещеры и тоннели, все шахты и скрытые ручьи, поверхность земли и недра скалы — запечатал своим именем. Среди камней и деревьев, света и ветра, вокруг горы — всюду он расставил мертвецов, повелев неусыпно охранять все подступы к горе. Затем он выпустил ветра из своей песни, и они повлекли зиму из северного края по всему Обитаемому Миру.

И тогда он вернулся на Равнину Ветров — туда, куда тянули его воспоминания. Снег лежал по всей равнине и на всех иззубренных и громоздких лицах камней. Вокруг равнины за деревьями курились дымки, ибо никто из воинов не покинул своих становищ. Толпы мужчин, женщин, стада животных все еще были здесь и ждали его возвращения.

Они похоронили мертвых и послали отряды за припасами; они устраивались здесь на зиму, привязанные к равнине.

Моргон принял свой образ, выйдя из ветра близ разрушенной башни. Он услышал, как Моргол беседует с Гох; увидел Хара, налагающего лубки на сломанную ногу тура. Он не знал, жив ли Элиард. Окинув взглядом громадный каменный курган, он шагнул вперед в горькой печали. Вновь приложив лицо к одному из холодных, прекрасных камней, он распростер руки, словно желая обнять весь курган и удержать его в своем сердце, но внезапно ощутил, что связан, как если бы он был призраком и все его прошлое лежало под этими камнями. Пока он предавался скорби, люди стали двигаться по равнине. Он видел их внутренним взором, не думая о них, — крохотные создания, тянущиеся по нетронутым белым снегам. Когда он наконец обернулся, то увидел воочию, что люди обступили его молчаливым кольцом.

Их повлекло к нему, как когда-то его к арфисту — безо всяких причин, безо всяких вопросов, одним лишь необъяснимым чутьем. Землеправители Обитаемого Мира и четверо волшебников тихо стояли перед ним. Они не знали, что сказать Звездоносцу, представшему перед ними во всей его мощи и скорби; они просто отзывались на что-то в нем, на то, что принесло мир на древнюю равнину.

Он посмотрел на лица, которые так прекрасно знал. Они были искажены горем и страданием, горем о Высшем и об их собственных мертвых. Отыскав среди них Элиарда, он почувствовал, как забилось его сердце, — забилось быстро и болезненно. Такого лица у Элиарда он не видел никогда — бесцветным и суровым, как голая зимняя земля, было это лицо. Треть хедских земледельцев увезут с равнины домой, на остров, чтобы похоронить их на родных, промерзших холмах. Моргон не знал, как утешить брата, но когда тот, храня молчание, посмотрел на него, что-то новое появилось в его глазах, чего не было прежде в неизменном многовековом наследии князей Хеда, — казалось, Великая Тайна прикоснулась к нему.

Моргон перевел взгляд на Астрина. Тот казался все еще ошеломленным смертью Хьюриу и внезапно свалившейся на него немалой властью.

— Прости, — сказал Моргон. Это слово показалось ему столь же легким и ничего не значащим, как снег, лежащий на каменных глыбах за его спиной. — Я чувствовал, как он умирает. Но я не мог… Ничем не мог ему помочь. Я перечувствовал столько смертей…

Единственный белый глаз, казалось, заглянул в самую его душу.

— Ты жив, — прошептал Астрин. — Высший. Ты уцелел, чтобы наконец назвать себя по имени, и этим утром ты принес нам мир.

— Мир. — Он ощутил спиной камни, холодные как лед.

— Моргон, — негромко произнес Данан, — когда мы увидели падение башни, никто из нас не надеялся дожить до новой зари.

— И сколько из вас не дожили… Погибло столько твоих рудокопов.

— Да, многие не дожили. Я владею огромной горой, поросшей деревьями. Ты вернул ее нам — вернул наш дом, куда мы скоро снова придем.

— Мы дожили до того, что увидели, как переходит власть от Высшего к его наследнику, — сказал Хар. — Мы заплатили за то, что видели, но… Но мы уцелели.

Глаза его были до странности теплыми. Он поправил плащ, свисающий с исхудавших плеч, — старый жилистый король, сберегший в сердце воспоминания о начале мира.

— Ты вступил в поразительную игру и выиграл. Не сокрушайся о Высшем. Он был стар, и власть его близилась к концу. Он оставил тебе Обитаемый Мир, охваченный войной, почти невыносимое наследие и все свои надежды. Ты не подвел его. Теперь мы можем разойтись по домам в мире, не страшась чужих у наших порогов. Когда дверь внезапно распахнется навстречу зимним ветрам и мы обернемся от наших теплых очагов, ища Высшего в доме, — им будешь ты. Он оставил нам щедрый дар.

Моргон хранил молчание. Несмотря на все их слова, горе вновь коснулось его, не сильно, точно едва занимающееся пламя, он ощутил ответную печаль за каждого из них — такую, какую не могут ни выразить, ни утешить никакие слова. Он искал ее, столь подобную его собственной, и нашел в Мэтоме, усталом и омраченном смертью кого-то из самых близких. Моргон шагнул к нему.

— Кто?

— Дуак, — ответил король. Он тяжело и хрипло вздохнул, стоя, темный, как привидение в белизне снегов. — Он отказался оставаться в Ане… Первый раз в жизни я проиграл спор. Мой земленаследник с глазами, как море…

Моргон опять был нем и думал, как много связей разорвалось для него, какое множество смертей в нем не отозвалось. И внезапно сказал, вспомнив:

— Ты знал, что Высший придет отсюда.

— Он сам назвал себя, — сказал Мэтом. — Мне не требовалось видеть этого во сне. Погреби его здесь, где он предпочел умереть. Да покоится он в мире.

— Не могу, — прошептал Моргон. — Я был его погибелью. Он об этом знал. Он все время знал. Я был его жребием, а он моим. Наши жизни были одной непрерывной, переплетенной игрой в загадки… Он выковал меч, который, как он знал, поразит его, а я принес его сюда, к нему. Если бы я подумал, если бы я знал…

— И что бы ты сделал? Ему не хватало сил завершить древнюю войну; он знал, что с ней покончишь ты, если он отдаст тебе свою мощь. Он выиграл эту игру. Прими все так, как есть.

— Не могу… Пока не могу.

Он положил руку на камни, помолчал, поднял голову, ища в небе нечто такое, чего не мог найти в своей душе, но лик неба был неподвижен и бледен.

— Где Рэдерле?

— Некоторое время она была со мной, — сказала Моргол. Лицо ее было невозмутимо, точно зимнее утро, овевающее мир тишиной. — Она ушла, как мне подумалось, искать тебя, но, возможно, ей тоже требуется время, чтобы излить свое горе.

Моргон встретился с ней глазами. Моргол улыбалась, и улыбка эта коснулась его сердца.

— Моргон, он мертв. Но ты, хотя и ненадолго, дал ему то, что он мог по-настоящему полюбить.

— Ты тоже, — прошептал он.

А затем повернулся и пошел вперед, чтобы найти для себя утешение где-нибудь в своем Обитаемом Мире. Он стал снегом или воздухом, или, возможно, остался собой; он не был уверен ни в чем, знал только, что не оставил следов на снегу, следов, по которым кто-нибудь мог бы его найти.

Он странствовал по земле, принимая множество обличий, восстанавливая разорванные связи, пока не осталось ни дерева, ни насекомого, ни человека в Обитаемом Мире, которого он не ощутил бы, — кроме одной женщины. Ветра, которые прикасались ко всему в своем беспредельном любопытстве, поведали ему о лишившихся крова военачальниках и простых людях в Имрисе, нашедших пристанище при дворе Астрина, о торговцах, борющихся с морем, чтобы доставить зерно из Ана в Херун и пиво с Хеда в разоренную войной землю. Они сообщили ему, когда и как вернулись в Остерланд туры и как анский король вновь подчинил мертвых в землях трех уделов. Они слышали, как волшебники в Кэйтнарде совещаются и думают о восстановлении великой Лунголдской школы, в то время как Мастера спокойно разгадывают последние из неразрешенных загадок, которые остались в их списках. Он чувствовал, что Хар ждет его у своего зимнего очага с бдительными волками у колен. Он видел, как глаза Моргол глядят сквозь стены ее замка и через ее горы, снова и снова ища его, ища Рэдерле, раздумывая об их судьбах.

Он попытался положить конец своей скорби, целыми днями пребывая на окраинах пустошей, складывая вместе головоломки, все игры арфиста, действие за действием, и постепенно понимая, что к чему. Но понимание не дало утешения. Он попытался играть на арфе, необозримой, как ночное небо, полной столь же бесчисленных звезд, но даже это не принесло ему мира. Лишенный покоя, он шел с холодных нагих вершин в тихие леса, забредал на огонек в трактиры и усадьбы, где его сердечно приветствовали, как путника, вошедшего с холода. Он не знал, к чему стремилось его сердце; почему призрак арфиста беспрерывно странствует в его душе и никак не может успокоиться.

Однажды он выбрался из снегов на северных пустошах, побуждаемый идти на юг — сам не зная почему. Во время этого странствования он менял обличья — одно за другим, и ни в одном из них не обретал мира. Он повстречался с весной, идущей на север, и беспокойство его стало еще острее. Ветра, прилетавшие с запада и с юга, приносили запах вспаханной земли и солнечного тепла. Они ударяли по его арфе, и она звучала неожиданно нежно, но ему не хотелось нежности. Он брел лесами в образе медведя, прочертил черной соколиной линией полуденное солнце, встававшее перед ним. Три дня он ехал верхом на бушприте торгового корабля, который стремительно бежал по ревущим волнам, пока матросы, которым надоели странные неподвижные глаза неведомой морской птицы, не прогнали его. Он двигался вдоль Имрисского побережья, лётом, ползком, галопом в табуне диких лошадей — пока не добрался до Меремонта. И далее — по запаху своих воспоминаний — к Равнине Ветров.

На равнине он обрел образ князя Хедского — с руками в шрамах и звездами во лбу. Эхо битвы окружило его; трава заколыхалась, точно порванные струны арфы. Клинок света от заходящего солнца ударил ему в глаза. Он повернул голову и увидел Рэдерле.

Она была на Хеде, на берегу близ Тола, она сидела на скале и кидала в море обломки раковин, а у ног ее плескались волны. Что-то в ее лице — странная смесь беспокойства и печали — показало, как в зеркале, то, что было у нее на сердце. И Моргон почувствовал, как невидимая рука тянет его туда, к Толу, к плеску волн, к Рэдерле. Он пролетел над волнами, то мельтеша на солнце, то пропадая в тени, и наконец принял свой привычный облик — теперь он стоял на скале перед единственной женщиной, которой ему так не хватало.

Она молча смотрела на его, держа на ладони раковину. Моргон тоже не находил слов; он подумал даже, уж не позабыл ли он все земные языки, пока бродил по пустошам севера. Он сел рядом с ней, взял из ее пальцев раковину и бросил в море.

— Ты влекла меня сюда от самых северных пустошей, — сказал он. — Я был… не помню уже, чем и кем я был, — чем-то холодным…

Немного погодя она пошевелилась и убрала с его глаз разлохмаченную прядь.

— А я все думала, придешь ты сюда или нет. Мне казалось, что ты должен прийти ко мне тогда, когда решишь, что ты готов.

Моргону подумалось, что она говорит о чем-то, что выше его понимания.

— Как же я мог прийти? Я не знал, где ты. Ты исчезла с Равнины Ветров, и никто ничего не мог о тебе сказать.

С мгновение она смотрела на него в упор.

— А я считала, что ты все знаешь. Ведь ты Высший. Ты даже знаешь, что я сейчас скажу.

— Нет, — признался он, подцепил в расселине обломок раковины и скормил его волнам. — Твой разум не связан с моим. Я был бы с тобой давным-давно, если бы только знал, откуда мне начать поиски.

Она хранила молчание, наблюдая за ним. В конце концов он встретился с ней взглядом, вздохнул и положил свою руку на ее плечо. Волосы Рэдерле пахли солью, лицо дочерна загорело на солнце.

— Меня замучили призраки, — сказал он. — И все кажется, будто сердце мое погребено под камнями того кургана.

— Знаю.

Она поцеловала его. Волна подкатила к их ногам, отступила. Пристань в Толе восстанавливали; привезенные из северных стран сосновые бревна лежали на берегу. Рэдерле посмотрела вперед, через пролив на Кэйтнард.

— Школа Мастеров Загадок снова открылась.

— Знаю.

— Если ты все знаешь, о чем мы будем говорить?

— Понятия не имею. Полагаю, что ни о чем.

Он увидел пересекающий пролив корабль из Тола, везущий князя Хедского и арфиста. Корабль причалил в Кэйтнарде. Они высадились, готовые двинуться дальше. Моргон слегка шевельнулся, задаваясь вопросом, когда же все это кончится. Он крепче прижал к себе Рэдерле, щека его терлась о ее волосы. В предзакатном свете так хотелось ему взяться за арфу, но звездная арфа его была разбита, струны ее лопнули от скорби. Он коснулся мидии, прилепившейся к скале, и понял, что ничем таким еще не оборачивался. Море на миг стихло, и он услышал нечто вроде обрывка песни, которую некогда любил.

— Что ты сделал с Властелинами Земли?

— Я не убил их, — негромко ответил он. — Я даже не коснулся их мощи. Я заточил их в горе Эрленстар.

Он услышал долгий, глубокий вздох.

— А я и спрашивать боялась, — прошептала Рэдерле.

— Как я мог их истребить, если они — это частица тебя. И Дета… Они будут заточены, пока не умрут — или пока я не умру, смотря кто раньше…

Он окинул усталым взглядом несколько грядущих тысячелетий.

— Искусство Загадки… И это — конец? Все загадки заводят в башню без дверей? У меня такое чувство, будто я складывал эту башню — камень на камень, загадку на загадку, — и последний камень, встав на место, разрушил ее.

— Не знаю. Когда не стало Дуака, я так горевала; у меня словно кусок из сердца вырвали. Казалось таким несправедливым, что его унесла эта война, ведь он был самый здравомыслящий и терпеливый из нас. Эта рана уже зажила. Но арфист… Мне все слышится его арфа за сияющей дорожкой на воде, за лучами света… Не знаю, почему мы не можем дать ему покой.

Моргон отобрал ее волосы у разыгравшегося ветра и погладил их. Он наугад вошел в поток мыслей, витающих в воздухе, и увидел, как Тристан миролюбиво ворчит на Элиарда, расставляя блюда на столе в Акрене. В Хеле Нун и Райт Хелский наблюдают за рождением поросенка. В Лунголде Ифф восстанавливает книги из сожженной библиотеки волшебников. В Городе Кругов Лира беседует с юным и знатным херунцем и рассказывает ему о битве в Лунголде, чего прежде не рассказывала никому другому. На Равнине Ветров обломки меча все глубже уходят в землю под корнями трав.

Он принюхался к сумеркам, сгустившимся над Хедом, пахнущим молодой травой, вспаханной землей, нагретыми солнцем листьями. Странное воспоминание о песне, которая не была песней, опять захватило его; предельно сосредоточившись, он почти услышал ее. Казалось, что ее слышит и Рэдерле; она шевельнулась на его груди, в последних лучах заходящего солнца лицо ее стало умиротворенным и нежным.

— В Хеле родился говорящий поросенок, — сказал Моргон. — Там Нун с Владетелем Хела.

Внезапно она улыбнулась:

— Это первый за триста лет. Интересно, что ему назначено сказать? Моргон, пока я ждала тебя, мне нужно было чем-то заняться. И я обследовала море и нашла кое-что принадлежащее тебе. Оно в Акрене.

— Что это?

— А ты не догадываешься?

— Нет. Или ты хочешь, чтобы я читал твои мысли?

— Нет. Ни за что. Иначе как бы я могла с тобой спорить? — Лицо ее внезапно изменилось, улыбка стала глубже.

— Корона Певена?

— Элиард сказал, что это она. Раньше я никогда ее не видела. Она была вся в водорослях и ракушках, виднелся лишь один камень, похожий на ясный глаз… Я всегда любила море. Может быть, я буду в нем жить…

— А я буду жить на пустошах, — сказал он. — И раз в сотню лет ты станешь являться из моря, а я — приходить к тебе. Или, играя на арфе, я велю ветрам приносить тебя…

И тогда он наконец услышал эту песню между наплывами волн в глубине скалы, на которой они сидели, — старой, теплой, вросшей в землю и окруженной морем. Сердце его забилось сильнее, с робостью отзываясь чему-то, чего он не чувствовал уже несколько лет.

— Что это?

Она по-прежнему улыбалась, не спуская с него глаз, полных прощального света. Долгое время он молчал, вслушиваясь, затем взял Рэдерле за руку и встал. Она зашагала с ним по прибрежной, поднимающейся на скалы дороге. Солнце брызнуло последними лучами на зелень полей и дорогу. Моргон остановился, и вдруг сердце его раскрылось, и в нем начало что-то расти подобно саженцу — он слышал все на Хеде, все в Обитаемом Мире — знакомую тишину, которая исходит из сердца всего сущего.

Эта тишина впиталась глубоко в его душу и осталась там. Было то воспоминание, или часть его наследия, или загадка без разгадки, он не знал. Он притянул Рэдерле поближе к себе, впервые удовлетворенный тем, что он чего-то не знает. Они снова побрели по дороге к Акрену. Рэдерле безмятежным голосом принялась рассказывать ему о жемчугах, о светящихся рыбах и о пении вод в глубинах моря. Солнце село, и сумрак явился в Обитаемый Мир — сумрак брел позади них по дороге, словно сереброволосый странник с ночью за спиной и лицом, всегда обращенным к заре.

И мир, трепетный, неожиданный, появившийся из ниоткуда молодым деревцем, пустил корни в сердце Моргона.

Словарь имен и названий

Айлон — старый арфист Хара Остерландского.

Айя — жена Хара из Остерланда.

Акор Хелский — третий король Хела.

Акрен — резиденция землеправителей Хеда.

Алойл — древний волшебник, состоявший на службе у имрисских королей, еще до открытия школы волшебников в Лунголде.

Ан — крупное королевство, включающее уделы Ан, Аум, Хел; главный город — Ануйн, правитель — Мэтом.

Анот — врач при дворе Хьюриу Имрисского.

Ануйн — главный город Ана, морской порт.

Арья — херунская женщина, в которой есть загадка.

Астрин — земленаследник Имриса; брат Хьюриу.

Атол — отец Моргона, Элиарда и Тристан; князь Хеда.

Аубер из Аума — потомок Певена Аумского.

Аум — древнее королевство; теперь один из трех уделов Ана.

Аун Анский — древний землеправитель Ана; погиб из-за того, что преднамеренно поджег часть Ана, чтобы не отдать его врагу.

Башня Ветров — единственное уцелевшее строение в разрушенном Городе Ветров.

Бере — внук Данана Исигского; сын Верт.

Бри Корбетт — корабельщик на службе Мэтома Анского.

Верт — дочь Данана Исигского.

Властелины Земли — древние жители земли; строители ныне разрушенных городов в Имрисе.

Высший — законодатель и устроитель жизни со времен ухода Властелинов Земли.

Галил — древний король Имриса в эпоху Алойла.

Гистеслухлом — основатель школы волшебников в Лунголде.

Гора Эрленстар — резиденция Высшего.

Город Короны, или Город Кругов — главный город Херуна, окружен семью стенами; резиденция Моргол Эл из Херуна.

Гох — страж из Херуна на службе у Моргол.

Грания — жена Данана Исигского, мать Сола.

Грим Окленд — управляющий у Моргона Хедского.

Дайррувит — Моргол древних времен.

Данан Исигский — землеправитель и король Исига.

Дет — арфист Высшего.

Джарл Акер — торговец из Остерланда.

Дуак — сын Мэтома и земленаследник Ана.

Зак из Хикона — искусный мастер, украсивший арфу тремя звездами.

Илон — древний король Ана, сын анской королевы и Меняющего Обличья Коррига.

Имер — страж на службе у Моргол.

Имрис — королевство, управляемое Хьюриу, главный город — Кэруэддин.

Ингрис — житель Остерланда, отказался принять переодетого Хара Остерландского; в результате погиб.

Ирт — самый могущественный волшебник из Лунголда после Основателя, известен также под именем Арфист Лунголда.

Ирье — резиденция Хара Остерландского на Хмурой горе.

Исиг — горное королевство, управляемое Дананом Исигским; славится ювелирными и металлическими изделиями.

Исигский перевал — горный перевал между Исигом и горой Эрленстар.

Ифф с Непроизносимым именем — лунголдский волшебник на службе у Херуна.

Кале — первый король Ана, победил в решающей битве с помощью Великого Крика.

Квилл — река.

Керн с Хеда — древний князь Хеда, герой единственной загадки, которая пришла с Хеда.

Киа — страж на службе у Моргол.

Кии Крэг — владетель Аума, которому принадлежат земли в восточном Ауме; потомок аумских королей.

Кионе — жена Мэтома Анского; мать Дуака, Рэдерле и Руда.

Кирт — торговый город недалеко от Харта, резиденция короля Данана Исигского, стоит на реке Осе.

Кол — древний владетель Хела.

Корриг — Меняющий Обличья, отец Илона.

Краал — торговый город, расположен в устье реки Осе.

Крон — древний Моргол Херуна; полное имя — Илкор-кронлт. Его арфистом был Тирунедет.

Крэг, Кин — владетель Аума, которому принадлежат земли в восточном Ауме; потомок аумских королей.

Крэг, Мара — жена Кина Крэга, Цветок Ана.

Ксел — дикая кошка, принадлежащая Астрину, подарок Данана Исигского.

Кэйтнард — город-порт между Имрисом и Аном; там расположено училище Мастеров Загадок.

Кэруэддин — главный город Имриса в устье реки Тал, резиденция Хьюриу.

Лайл Орн — владелец корабля.

Лате Уолд — прадед Моргона с Хеда.

Лаэрн — Мастер Загадок из Кэйтнарда; погиб в игре в загадки с Певеном Аумским.

Лейн — родственник Высокого Владетеля Марчера.

Лира — дочь Моргол Эл из Херуна; земленаследница Херуна; полное имя — Лиралутуйн.

Лунголд — древний город; здесь находилась основанная Гистеслухломом школа волшебников.

Мадир — древняя ведьма из Ана.

Мап Хвиллион — юный владетель, его земли — в южном Ауме.

Мара Крэг — жена Кина Крэга, Цветок Ана.

Марчер — земли в северном Имрисе, управляемые Высоким Владетелем Марчера.

Мастер Кеннон — земледелец Хеда.

Меремонт — прибрежная область в Имрисе, управляемая высоким владетелем Меремонта.

Моргон — землеправитель и князь Хеда, Звездоносец.

Мэтом — землеправитель и король Ана; отец Руда, Рэдерле и Дуака.

Немир — Немир Король Свиней, древний король Хела.

Нун — древняя колдунья из Лунголда, состоявшая на службе у владетелей Хела.

Озеро Белой Девы — озеро, из которого вытекает Квилл.

Окленд, Грим — управляющий у Моргона Хедского.

Ом — Мастер Загадок из Кэйтнарда.

Осе — река.

Остерланд — северное королевство, управляемое Харом.

Охрэ Хелский — древний король Хела, прозванный Проклятым.

Певен Аумский — древний владетель Аума; правители Ана пятьсот лет держали его в плену в башне. Хранил древнюю корону Аума.

Пещера Потерянных — пещера, где Моргон нашел Детей Властелинов Земли и получил меч с тремя звездами.

Равнина Ветров — равнина в Имрисе, где находится Башня Ветров и руины городов Властелинов Земли.

Равнина Королевских Уст — местность к северу от Кэруэддин с руинами одного из древних городов Властелинов Земли.

Райт — владетель Хела.

Ре Аумский — обидчик древнего владетеля Хела; пытаясь обеспечить себе безопасность, дал владетелю Хела захватить его в своем собственном доме.

Рорк — Высокий Владетель Умбера.

Ру — четвертый Моргол Херуна; построил семь стен, окружающих Город Короны; погиб, когда искал ответ к восьмой загадке. Полное имя — Дайррувит.

Руд — земленаследник Ана; сын Мэтома, друг Моргона с Хеда.

Рун — область в Имрисе.

Рустин Кор — торговец.

Рэдерле — дочь Мэтома Анского, обещанная тому, кто отыграет корону у Певена Аумского.

Сек — Властелин Земли.

Серик — стражник и часовой Высшего; обучался у волшебников в Лунголде.

Сил Уолд — земледелец с Хеда.

Сног Натт — свинопас на Хеде.

Сол Исигский — сын Данана Исигского; умер у дверей пещеры Потерянных под горой Исиг. Обработал звезды для арфы, которую сделал Ирт.

Спринг Окленд — мать Моргона с Хеда, жена Атола.

Сут — древний волшебник, друг Хара Остерландского.

Тал — река.

Талиес — древний волшебник.

Терил — сын Рорка Умбера.

Тир — Властелин Земли, Хозяин Земли и Ветра.

Тирнон — сын Тира.

Тирунедет — арфист Моргола Крона, древнего владетеля Херуна.

Тистин Аумский — владетель Аума.

Тобек Райе — торговец.

Тол — небольшой рыбацкий городок на Хеде, морской порт.

Тор — область в Имрисе.

Тор Мерок — владетель и управитель Тора, подданный Хьюриу Имрисского.

Трика — страж на службе у Моргол.

Тристан — дочь Атола и Спринг, сестра Моргона с Хеда.

Тул — река.

Тэл — Мастер Загадок из Кэйтнарда.

Уиндон Эймори — земледелец с Хеда; Эйрин — его дочь.

Умбер — область в центральном Имрисе, управляемая Рорком.

Устин Аумский — древний король Аума, умер от горя, когда Аум был завоеван Аном.

Фарр — последний король Хела.

Хагис — король Ана, дед Мэтома.

Халлард Черная Заря — владетель из Ана, земли — в восточном Хеле.

Хар — король-волк, землеправитель и король Остерланда.

Харл Стоун — земледелец с Хеда.

Харте — резиденция Данана Исигского на горе Исиг.

Хед — небольшой остров, управляемый князьями Хедскими.

Хел — древнее королевство, теперь — один из уделов Ана.

Херун — королевство; главный город — Город Короны, или Город Кругов, управляется Моргол Эл.

Хлурле — торговый город-порт недалеко от Херуна.

Хмурая гора — место, где находится Ирье, резиденция Хара Остерландского.

Хугин — сын волшебника Сута.

Хьюриу — король и землеправитель Имриса.

Эверн, прозван Сокольничим — древний король Хела.

Эдолен — один из Властелинов Земли.

Эл — Моргол (землеправительница) в Херуне; полное имя — Элриародан.

Элиард — брат Моргона и земленаследник Хеда.

Элийу — брат Райта.

Эн Анский — завоеватель Аума, король Ана, построил башню, чтобы держать там плененную ведьму Мадир.

Эриэл — жена Хьюриу, землеправителя Имриса, Меняющая Обличья.

Эш — сын и земленаследник Данана Исигского.

Эш Стрэг — торговец из Краала.

Юон — мастер, изготовлявший арфы, жил в Хеле триста лет назад.

Content

Патриция Маккиллип
Мастер Загадок

Мастер Загадок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Наследница моря и огня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Арфист на ветру

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Словарь имен и названий