Роберт Джексон Беннетт

Нездешние

Robert Jackson Bennett

American elsewhere

Copyright © 2013 by Robert Jackson Bennett

© Галина Соловьева, 2018, перевод

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Люди вечно забывают, что счастье – это расположение духа, а не обстоятельств.

Джон Локк

Обратите внимание

Глава 1

Норрис весь в поту, несмотря на ночную прохладу. Пот проступает на висках и на голове, стекает по щекам, копится над ключицами. Струйки ползут по плечам, впитываются в ткань рубашки на локтях и запястьях. Вся машина пропахла соленым, как спортивная раздевалка.

Норрис сидит на водительском месте, не глушит мотор и уже двадцать минут спорит сам с собой – правильно ли не выключил. Мысленно он составил несколько табличек с «за» и «против», после чего в целом решил, что так лучше: шансов, что кто-нибудь услышит шум машины, застоявшейся на дорожке в этом районе, проверит и заметит что-то подозрительное, довольно мало, а вот когда понадобится срочно завести машину, он легко может запутаться с зажиганием или рычагами, это без вопросов. Он уверен, что неизбежно напортачит, даже руки с руля не убирает. Так вцепился в баранку потными ладонями, что сомневается, сумеет ли их оторвать. «Прилип, – думает он. – Я застрял навсегда, и уже не важно, кто там что заметит».

Он сам не знает, почему так боится чужого внимания. Соседние дома необитаемы. Об этом не говорят вслух, но квартал закрыт для публики. На всю улицу один-единственный жилец.

Норрис, подавшись вперед, рассматривает дом. Припарковался он прямо перед дорожкой к парадному крыльцу. Позади машины – узкая опрятная гравийная дорожка, ответвившаяся от асфальтированной улицы и изгибами сбегающая по склону к солидному гаражу. Сам дом очень-очень велик, но его размер основательно скрадывают серебристые ели: взгляд улавливает лишь намек на девственно белые деревянные панели, разросшуюся лантану[1], непроницаемые шторы на окнах и чистые стены красного кирпича. А в конце дорожки видна скромная, гостеприимная передняя дверь под слоем яркой красной краски, с веселой бронзовой ручкой.

Право, безупречный дом – дом мечты. Дом мечты не только в том смысле, что каждый мечтал бы в таком жить; этот дом так совершенен, как бывает только в мечтах.

Норрис смотрит на часы. Прошло четыре минуты. Ветер задевает хвою, шорох тысяч иголок отзывается в нем дрожью. В остальном все тихо. Впрочем, у таких вот домов всегда тихо, а гулять по ночам в Винке всегда неблагоразумно. Это каждый знает. Здесь всякое случается.

Норрис выпрямляется на сиденье: в гараже шум. Голоса. Он еще крепче стискивает баранку.

Две темные фигуры в лыжных масках появляются из гаража, тащат что-то громоздкое. Норрис с отчаянием следит, как они подходят к машине. Когда они оказываются рядом, он опускает окно со стороны пассажира, шепчет:

– Что случилось? Где Митчелл?

– Заткнись, – бросает один.

– Где он? Вы что, оставили его там?

– Не мог бы ты заткнуться и открыть багажник?

Норрис готов повиноваться, но отвлекается, разглядев, что они принесли. Кажется, это невысокий мужчина в синем свитере и брюках хаки, но руки и ноги у него туго связаны, а на лицо натянут джутовый мешок. Это не мешает связанному очень-очень быстро говорить, чуть ли не напевая:

– …Успеха не будет, не может быть, надежда такая пустая, что лично я представить себе не могу, понимаете, не могу представить. У вас ни власти, ни привилегий, а без них это только песок за шиворотом, только тростник, качающийся в бурной воде…

– Открывай уже багажник, черт!.. – прикрикивает один из двоих.

Норрис, спохватившись, сдвигает рычажок. Крышка отскакивает, и двое волокут человека без лица дальше, запихивают внутрь и захлопывают багажник. Рысцой обегают машину и запрыгивают на заднее сиденье.

– Где Митчелл? – повторяет Норрис. – Что с ним?

– Веди на хрен! – выкрикивает один.

Норрис еще раз смотрит на дом. Теперь во всех окнах видно движение – не темные ли фигуры расхаживают взад-вперед? Или бледные лица маячат за стеклами? И лампочки перед крыльцом горят – а секунду назад, честное слово, было темно. Норрис отрывает взгляд, включает первую и рвет машину вперед.

Они проносятся по дорожкам и выкатывают на главную. Двое стягивают лыжные маски. Циммерман старше, он лыс, в бородке седина, щеки надулись, предвещая обвисшие брыли. Он из них троих самый опытный в подобных делах, и потому особенно страшно видеть, как он перепуган. Второй, Ди, – атлетичный молодчик с идеальным пробором в светлых волосах, какие увидишь только на агитплакатах бойскаутов. Ди то ли не понимает, что происходит, то ли так обалдел, что у него рот не закрывается.

– Иисусе, – произносит Циммерман. – Господи. Твою же мать.

– Что там было? – снова спрашивает Норрис. – Где Митчелл? Он в порядке?

– Нет. Ничего он не в порядке.

– Ну так что случилось?

После долгого молчания Ди роняет:

– Он упал.

– Что он? Упал? Куда упал?

Двое снова молчат. Теперь заговаривает Циммерман:

– Там была комната. И… как будто все двигалось. А Митчелл в нее упал.

– Упал, – подхватывает Ди, – и все падал, падал… без конца.

– Как это понимать? – спрашивает Норрис.

– Думаешь, мы сами там что-то поняли? – огрызается Циммерман.

Норрис, опешив, смотрит теперь только на дорогу. Он ведет машину на север, к нависающей над городом темной столовой горе. Сзади, из багажника, слышатся то стуки, то крики. Все делают вид, будто не слышат.

– Он нас ждал, – говорит Ди.

– Заткнись, – приказывает Циммерман.

– Потому и приготовил нам ту комнату, – упорствует Ди. – Он знал. Болан говорил, мы застанем его врасплох. Откуда он узнал?

– Заткнись!

– С чего бы это? – спрашивает Ди.

– А с того, что эта тварь в багажнике наверняка нас слышит.

– И что?

– А если что пойдет не так? Если он улизнет? Одно имя ты ему уже назвал. Что еще хочешь сообщить?

Тяжелое молчание. Норрис спрашивает:

– Музыку послушаем?

– Хорошая мысль, – соглашается Циммерман.

Норрис нажимает кнопку. Из вынесенных колонок раздается мурлыканье Бадди Холли: «Настанет день», – и все молча слушают.

Машина взбирается по горной дороге, оставляя город позади. Сеть уличных фонарей сжимается, становится похожей на растянутую у подножия горы паутину в капельках утренней росы. Город устроился в основании темного веера растительности, питаемой сбегающими со склона ручьями, пронизывающими городской центр. На много миль от столовой горы ручейки – единственный надежный источник влаги, редкость в этой части Нью-Мексико.

В темноте над дорогой качается щит, отмечающий границу города. Краска подсвечена рядом лампочек вдоль основания, так что плакат слабо мерцает в темноте. На нем, сидя на пледе для пикника, улыбаются мужчина и женщина. Типичная здоровая семья – у него квадратная челюсть и морщинки у глаз, у нее изящная бледность и губы-вишенки. Они любуются волшебным видом закатных гор, и над вершиной одной из них бронзовой краской выписана совсем маленькая антенна – ясно, что вблизи она оказалась бы много больше. Закатные облака будто свиваются вокруг антенны, а за антенной и облаками еще что-то, видное, должно быть, нарисованным людям, но две правые панели плаката оторваны, так что на месте вдохновляющего зрелища – грубые доски щита. Впрочем, какие-то вандалы пытались восполнить картину с помощью мела, хотя трудно понять, что они хотели изобразить: то ли силуэт, стоящий на горах, то ли на месте гор – гигантскую, титаническую, фигуру, заслонившую все небо. В общих чертах фигура эта человеческая, но что-то с ней не так: слишком сутулая спина, слишком неопределенных очертаний руки, но это, может быть, художник не справился с задачей.

По нижнему краю щита белые буквы надписи:

«ВЫ ПОКИДАЕТЕ ВИНК, НО ЗАЧЕМ?»

«Действительно, зачем?» – думает Норрис. И мечтает оказаться где-нибудь подальше.

Воздух на высоте обычно разрежен. От этого ночное небо кажется очень синим, а звезды – чрезвычайно близкими. Норрису они сегодня представляются ближе обыкновенного, и плоская вершина тоже выглядит непривычно высокой. Наверху дорога разворачивается и серебряной ленточкой свешивается вниз. Над другими, далекими вершинами пляшут голубые молнии. Норрис неуютно ерзает. Ему чудится, что с удалением от города, от жесткой сетки улиц и желтых фосфорных фонарей мир становится все менее реальным.

В колонках шум помех, «Настанет день» теряется в них, музыка глохнет, и тоненький голос твердит как сумасшедший:

– Все напрасно, напрасно. Вы тычетесь в границы, которые вам почти не видны, возитесь с влияниями, к которым слепы. Перестаньте, отпустите меня, и я вас прощу. Все прощу, и будет словно ничего не случилось, не случилось.

– Боже сраный! – выговаривает Циммерман. – Этот хрен пролез в радио!

– Выключи! – вскрикивает Ди.

Норрис хлопает по кнопке, скороговорка обрывается. Дальше едут в тишине.

– Господи, – заговаривает Ди. – Тебе уже приходилось что-нибудь подобное делать?

– Я и не знал, что такое возможно, – отвечает ему Норрис.

– Вот только головы терять не надо, – советует Циммерман. – Пока мы справляемся. Если получится, обо всех нас позаботятся.

– Кроме Митчелла, – вставляет Ди.

– Со всеми все будет в порядке, – строго произносит Циммерман.

– А почему вообще мы этим занимаемся? – спрашивает Ди. – Это не наша забота. Пусть уб… – Он выбирает другое слово: – Пусть босс сам этим занимается.

– Нас это тоже касается, – возражает Циммерман.

– Чем?

– Вот если бы он отказал? Если бы сказал им: нет, не собирается он этим заниматься.

– Тогда бы на сковородке оказался он, а не мы, – говорит Норрис.

– А по-твоему, они не знают, кто на него работает? Не позаботились бы, чтобы и нас это коснулось? И не кажется ли тебе, что мы все немножко слишком много знаем?

После минутного молчания Ди угрюмо бурчит:

– Я ничего такого не знаю.

– Они бы не стали рисковать. Мы все в деле. Они приказывают боссу, а он нам. И мы делаем, что сказано. Даже если… – он выглядывает в окно, смотрит в темноту внизу, – несем потери.

– Откуда нам знать, что сработает? – спрашивает Норрис.

Циммерман запускает руку под сиденье, достает деревянный ящичек. Тот плотно обмотан вдоль и поперек слоями клейкой ленты и обвязан крепкой бечевкой. Ясно, что приготовивший этот ящик не намеревался открывать его без крайней нужды.

– Сработает, – говорит Циммерман, но голос у него вздрагивает и хрипнет.

Машина идет все вверх, виляет по дорожке, пляшущей по плато. Скоро дорога вытягивается вдоль бегущей в лощине реки и наконец встречается с ней там, где вода, пополненная недавним дождем, рушится с каменного порожка. Здесь зеленый веер сходится в точку; выше почва слишком каменистая, на ней держатся лишь самые выносливые сосны.

– Здесь, – говорит Циммерман, указывая на подножие водопада.

Норрис съезжает к обочине и зажигает проблесковые фары.

– Черт, Норрис, не включай! – бросает Циммерман.

– Извини.

Норрис гасит огни.

Все трое выходят из машины, обступают багажник. Переглянувшись, открывают крышку.

– Вы ничего не сможете сделать, ничего невозможно, так что не понимаю, что вы задумали. Может ли рыба сражаться с небесами? Червяк воевать с океаном? Как вы додумались хоть мечтать о победе?

– Не затыкается, – говорит Циммерман. – Давайте.

Норрис взваливает груз на плечо, а Ди подхватывает его связанные ноги. Циммерман, включив фонарик, идет первым, в обтянутой перчаткой руке у него деревянный ящичек. Они доносят пленника до места, где обрывается дорога, и по каменистому склону начинают спускаться к водопаду.

Вода течет сразу за старой сетчатой изгородью, неровно протянувшейся по холмам. На угловом столбе ржавая жестяная табличка. Слова почти не читаются, хотя то, что можно разобрать, выписано четким шрифтом космического века, не один десяток лет как вышедшим из моды: «Собственность Кобурнской национальной лаборатории и обсерватории – проход запрещен!» Трое, игнорируя предупреждение, пригибаются, чтобы протащить брыкающуюся ношу сквозь зияющую в ограде дыру.

Норрис поднимает взгляд. Здесь, вдали от городских огней, звезды еще ближе. Ему от них неуютно – или от привкуса ионизации, витающего над вершиной столовой горы. Это неподходящее место. Не худшее, видит бог, бывают хуже, но все же совсем неподходящее.

Ди нервно поглядывает на кедры и сосны.

– Не вижу, – говорит он, заглушая болтовню связанного.

– О том не беспокойся, – отвечает Циммерман. – Придет, когда позовут. Клади этого у водопада.

Они так и делают – бережно устраивают пленника на камнях. Циммерман кивком приказывает им отойти и, наклонившись, срывает мешок.

Добродушное пухлое лицо выглядывает из растрепанной седой шевелюры. В уголках зеленых глаз морщинки, на скулах веселый румянец. Лицо чиновника, учителя английского, консультанта – человека, привычного к перекладыванию и заполнению бумаг. Но во взгляде присутствует нервирующая Норриса жесткость, словно в его глубинах плавает нечто, чему там не место.

– Вы мне ничего не можете сделать, – говорит связанный. – Не дозволено. Не понимаю, чего вы хотите, но ничего не выйдет.

– Отойдите немножко, – велит Циммерман своим спутникам. – Сейчас.

Ди с Норрисом отступают на несколько шагов, продолжая наблюдать.

– Вы сумасшедшие? – осведомляется пленник. – Да? Пистолеты, ножи, веревки здесь эфемерны, пыль на ветру. Зачем вы мутите нам воду? Зачем отказываетесь от мира?

– Заткнись, – бросает Циммерман.

Встав на колени, он достает перочинный ножик и принимается срезать ленту и бечевку с ящичка.

– Вы ни слова не услышали из того, что я сказал? – спрашивает пленник. – Вы не можете меня минутку послушать? Вы хоть понимаете, что делаете?

Ящичек уже открыт. Циммерман смотрит на его содержимое, сглатывает и откладывает нож.

– Понимать – не мое дело, – хрипло произносит он. И руками в перчатках поднимает ящик – опасливо, старясь не потревожить того, что внутри, переносит туда, где лежит пленник.

– Вы не можете меня убить, – говорит связанный. – Вы не можете меня тронуть. Вы даже повредить мне не можете.

Циммерман, облизнув губы, опять сглатывает.

– Ты прав, – признает он. – Мы – не можем.

И он вытряхивает содержимое ящичка на лежащего.

Оттуда вываливается что-то очень маленькое, белое, овальное. На первый взгляд предмет похож на яйцо, но когда он, прокатившись по груди связанного, останавливается у подбородка, становится ясно – не яйцо. Поверхность у него шершавая, как наждак, на ней два больших глаза-дыры и короткое оскаленное рыльце с парой острых резцов, за которыми тянутся маленькие хрупкие зубки. Это череп мелкого грызуна – без нижней челюсти, отчего возникает странное впечатление, будто он окаменел в вечном крике.

Взгляд связанного замирает на крошечном черепе. Впервые ломается его безмятежная самоуверенность: растерянно моргнув, он поднимает глаза на похитителей.

– Это ч-что? – слабым голосом спрашивает он. – Вы что натворили?

Циммерман не отвечает. Отвернувшись, он приказывает:

– Теперь ходу! – и все трое, оступаясь и размахивая руками, чтобы не упасть, бросаются по каменистому склону к изгороди.

– Что вы со мной делаете? – взывает связанный, но ответа не получает.

Добравшись до изгороди, трое растягивают пошире дыру, помогают друг другу пролезть.

– Все? – спрашивает Норрис. – Дело сделано?

Ответить Циммерман не успевает: среди деревьев у водопада загорается желтый свет. Трое оглядываются, и каждому приходится сощуриться, хотя источник света еще не виден. Свет странно дрожит, словно от пляски множества мотыльков, и, пробиваясь между стволами, ложится на прогалину ребрами грудной клетки.

Между двумя самыми высокими соснами – подобие человека: стоит прямо, опустив руки вдоль туловища. Норрис не помнит, чтобы он был здесь раньше – кажется, образовался из ничего, и с его появлением в воздухе возникает новый запах, запах навоза, гнилой соломы и распада. От слабого его дуновения у Норриса слезятся глаза. Стоящий опускает взгляд на связанного, но голова его смотрится странно: над макушкой торчат два длинных остроконечных уха или, может быть, рога. Он не движется и не заговаривает – кажется, он даже не дышит. Просто стоит, глядя на связанного от края сосновой рощи, а яркий свет за его спиной не дает различить подробностей.

– О господи, – шепчет Ди. – Это оно?

Циммерман отворачивается.

– Не смотрите! – говорит он. – Ну-ка, бегом.

Взбираясь по откосу к дороге, они слышат сквозь шум водопада голос связанного:

– Что? Н-нет! Нет, не ты! Я тебе ничего не сделал! Я ничего не делал, ничего!

– Господи, – шепчет Норрис. Он готов оглянуться.

– Не смей! – вскрикивает Циммерман. – Не привлекай внимания. В машину!

Когда они перелезают через дорожное ограждение, крики у водопада переходят в вопль. Свет среди деревьев начинает вздрагивать, словно к его источнику слетаются полчища новых мотыльков. Сверху трое людей могли бы увидеть, что происходит у подножия водопада, но они отводят глаза, уставившись на подсвеченный звездами асфальт и на зарницы в облаках.

Под несмолкающие крики они забираются в машину и рассаживаются. В воплях невыразимая мука. Им, кажется, не будет конца. Водитель снова жмет кнопку радио. Опять Бадди Холли, но на этот раз он поет: «Любовь – странная штука».

– Марафон у них, что ли? – тихо бурчит Ди.

Норрис, откашлявшись, выдавливает:

– Ага.

Он делает звук громче, и песня заглушает вопли из лощины.

Ди прав – это марафон, и следующим номером идет «Долина слез», а за ней – «Я меняю всех, кто меняется». Вопли не умолкают, пока трое мужчин слушают радио, сглатывают, потеют и временами хватаются за головы. В машине все острей пахнет влажным страхом.

Затем неземной свет за дорогой гаснет. Люди переглядываются. Норрис выключает радио и обнаруживает, что вопли прекратились.

Когда последние лучи септической желтизны вытекают из сосен, дальше по плоскогорью загораются десятки других огоньков. Это обычные офисные лампы, свет множества стоящих на горе строений. Как будто все они питаются от общего источника, который был отключен, а сейчас снова подключился.

– Ну, черт меня побери, – говорит Циммерман. – Он не соврал. Лаборатория снова здесь и работает.

Минуту все трое в потрясенном молчании разглядывают огоньки на горе.

– Позвонить Болану? – предлагает Норрис.

Циммерман берется за мобильник, но, передумав, говорит:

– Давайте сперва заберем тело.

– А это не опасно? – спрашивает Ди.

– Все уже кончилось, – заверяет Циммерман, но полной уверенности в его голосе не слышно.

Сперва никто не двигается. Затем Циммерман открывает свою дверцу. Помедлив, остальные нехотя следуют его примеру. С обочины дороги они всматриваются в водопад, теперь совсем темный. Никаких признаков, что там произошло что-либо необычное. Только плеск воды, шорох сосен и розоватый свет луны.

Наконец они перелезают за ограждение и с опаской ползут вниз. На спуске Норрис бросает последний взгляд на огоньки.

– Знать бы, кого оно сюда привело, – тихо говорит он.

Циммерман сердито шикает, словно деревья могут подслушать, и дальше люди движутся в темноте молча.

Глава 2

Моне Брайт доводилось бывать на затрапезных похоронах, но эти, признаться, брали первый приз. Побили даже похороны ее кентуккийской кузины, которой могилу копали вручную на крошечном церковном кладбище. Там, конечно, шло все по старинке, но хоть могильщики были из членов семьи и старались, чтобы церемония получилась достойной. А здесь, на жалком глухом кладбище для неопознанных бродяг, кроме нее только могильщик – местный подрядчик с маленьким экскаватором, остановивший дребезжащую колымагу прямо на краю открытой могилы. Даже мотор не выключил, бросил работать вхолостую. Он сидит на приступке кабины и, утирая пот, довольно свирепо поглядывает на Мону. Видно, как он складывает в столбик сумму, мечтая чудом сменять этот унылый денек на перепихон в ближайшем мотеле.

Мона интересуется, где ждет его следующая работа. Застигнутый врасплох, могильщик задумывается.

– Ну, в Бейтоне надо выровнять площадку под парковку.

«Господи, – думает она. – В два копает могилу, в три ровняет парковку. Нашел папаша местечко, где отдать концы».

– Вы еще кого-то ждете? – спрашивает могильщик.

– Сомневаюсь.

– Ну что ж. Тогда продолжаем представление.

– А священник будет или что-нибудь такое?

– Я думал, вы его пригласили.

– Значит, автоматически даже гражданской панихиды не полагается? – Мона угрюмо хмыкает. – Я думала, здесь Божья страна.

– Только не за бесплатно, – возражает могильщик.

Название места: город Монтана, Техас – звучит издевкой, в этом «городе» всего два светофора. Один не работает, но здесь ему этого в упрек не ставят. У Моны была возможность перевезти отца в Биг-Спринг, тот побольше, как комар больше блохи, но она не видела причин платить лишнюю монету, чтобы прикопать отца, Эрла Брайта Третьего, в эту забытую богом землю. Что ни говори, тот был жутким скрягой, и ей казалось правильным зарыть его так же сквалыжно и недоброжелательно, как он прожил жизнь.

Могильщик забирается в экскаватор.

– Хотите что-нибудь сказать?

Подумав, Мона качает головой:

– Все уже сказано.

Пожав плечами, он подает машину вперед. Мона из-за зеркальных очков бесстрастно смотрит, как комковатая глина обнимает гроб.

Пепел к пеплу, прах к праху та-там, та-там, та-там…

Эрл, конечно, не догадался оставить завещания, так что все его имущество уходит в сложный и таинственный мир судов о наследстве. Вернее, сложным он был бы в других местах, а здесь судья собрался на этой неделе поохотиться на оленей, так что время на рассмотрение соответственно урезали, поскольку все честно и кому какое дело.

В назначенный час Мона добросовестно является в суд – зал с низким потолком, провонявший пережаренным кофе. Похоже, по совместительству он служит для собраний ветеранов внешних войн. При виде Моны возникает короткое замешательство, поскольку Эрл был белее снега, а Мона вся в мать, совершенная мексиканка. Но Мона к этому готова – как иначе, в Техасе-то, – а подобающие документы и соответствующие имена в общем и целом развеивают все сомнения. Затем переходят к делу. Так сказать. Судья присутствует, но сидит ноги на стол, с головой уйдя в газету. Мона не против. Чем проще, тем лучше, ей ведь нужно вполне определенное сокровище, с которым Эрл нипочем бы не расстался даже на старости лет, – вишневый «Додж Чарджер» 1969 года, гордость и радость многих лет его жизни, к которой Мону никогда не допускали. Девчонкой она часто мечтала посидеть на кожаных креслах, почувствовать, как оживает от толчка педали мотор, как вибрация поршней отдается в мостовую и ей в руки. Раз, в шестнадцать лет, она жарким летним вечером попробовала увести машину. Успела выгнать из гаража, и тут он ее поймал. Шрам виден до сих пор.

Так что на ее лице расцветает очень горькая улыбка от сообщения серолицего чиновника, что, да, автомобиль до сих пор зарегистрирован на мистера Брайта и, поскольку покойный не указал, кому он должен отойти, она вправе на него претендовать, если пожелает.

– Господи, как я желаю, сэр! – отзывается Мона. – Чертовски желаю.

– Хорошо. – Он делает отметку в бумагах. – А остальное имущество?

Этого она не ожидала. Судя по тому, как он жил, отец едва наскребал на существование в этом крошечном городишке.

– А какое еще было имущество? – спрашивает она.

– О, кое-что было, – отвечает чиновник. Машина, например, сдана на хранение вместе с другими предметами, которые, если она пожелает, перейдут к ней. Мона пожимает плечами – почему бы и нет. Имеется небольшая сумма наличными – деньги она берет. И ему еще принадлежат несколько земельных участков, говорит чиновник. Землю Мона отвергает: она прекрасно понимает, что всю землю, которая чего-то стоила, отец давно продал и жил на проценты: что осталось, сбыть не удастся. Чиновник кивает и говорит, что тогда остается вопрос о доме.

– Нет, сэр, не нужен мне клоповник, в котором он жил, – отказывается Мона.

– Что ж, это к лучшему, поскольку этот дом ему не принадлежал, – отвечает чиновник. – Он был взят внаем. Речь идет о доме, оставшемся ему в… – он сверяется с бумагами, – в Нью-Мексико.

– Где-где? В Нью-Мексико? Впервые слышу, что у него там был дом.

Чиновник переворачивает бумагу, показывает ей.

– Видимо, прежде и не было, – объясняет он. – Дом оставили ему, но он не вступил во владение. В его случае имущество перешло от некой… Лауры Гутьеррес Альварес?

При этом имени Мона лишается дара речи. Секретарь еще бормочет что-то о законах штата Нью-Мексико и едином законе о наследстве, но Мона вряд ли слышит хоть слово.

«Мама? – думает она. – У мамы был дом? У мамы был дом в Нью-Мексико?»

Понемногу шок оборачивается яростью. Как мог старый мерзавец ей не сказать! Она годами одолевала его расспросами о матери, которой почти не помнила – только обрывки детских воспоминаний о худенькой, дрожащей женщине, вечно плакавшей и смотревшей в окно, но никогда не выходившей за дверь. Мона и не знала, что у матери прежде была жизнь за пределами их тесного дома в Западном Техасе; но вот вылинявший шрифт старинной пишущей машинки утверждает, что есть бумаги о распоряжении ее матери, в котором, в свою очередь, говорится об иной жизни, далеко отсюда, о жизни до Эрла, до рождения Моны, до тех горьких лет, что она провела рабыней отца, в другой стране.

– Что еще вы можете о нем сказать? – спрашивает она.

– Ну… немногое. В оригинале завещания ничего больше нет. Оно совсем простое. Полагаю, ваш отец так и не принял наследства.

– Вообще? Так и сидел на нем…

– Похоже на то. Срок действия завещания ограничен… – он заглядывает в документ, – тридцатью годами.

Это сообщение почему-то беспокоит Мону.

– Тридцатью после смерти Эрла?

– Гм, нет. – Чиновник снова заглядывает в бумаги. – Тридцатью от даты смерти вашей матери.

Мона закрывает глаза, бранится про себя.

– Что, – удивляется чиновник. – Что-то не так?

– Да, – говорит Мона. – Значит, оно истекает… – она подсчитывает в уме, – через одиннадцать суток.

– О! – Секретарь тихо присвистывает. – Ну что ж, полагаю… стоит поторопиться.

Мона посылает ему первоклассный взгляд: «Без глупостей!» и, прищурившись, читает адрес дома: «1929, Ларчмонт, Винк, NM 87207».

Мона хмурится.

«Винк, – думает она. – Что еще за Винк?»

Тот же вопрос вертится в голове, когда она едет в Биг-Спринг на склад, где хранятся вещи отца. Он даже вытесняет мысли о «Чарджере». Ей всегда казалось, что об отце и знать-то нечего – а что там было, кроме оскорбленного молчания, запаха кордита и бокала «Серебряной пули» в волосатом кулаке? – а теперь ей приходится призадуматься. Если все это правда, если мать действительно оставила ему дом в далеком городке, он должен был хоть что-то об этом знать, верно? Не бывает ведь, чтобы унаследовал дом, выбросил его из головы и забыл, правда?

Уже у склада ее осеняет: если кто так и мог, так именно ее папаша – вполне в его духе.

Управляющий складом смотрит на нее с подозрением. Не только потому, что она просит открыть чужую ячейку и в доказательство своих прав долго возится с документами и множеством ключей, но и потому, что именно эту ячейку не открывали больше двух лет. В конце концов он сдается – правда, Мона подозревает, что его упрямство вызвано скорее нежеланием отрываться от стула, чем профессиональной гордостью, – и ведет ее через лабиринт ящиков и металлических дверей к одному из самых больших помещений в дальнем конце.

– Он и впрямь помер? – спрашивает кладовщик.

– Помер и впрямь, – подтверждает Мона. – Я его видела.

– Если так, вы должны все вывезти в течение недели, просто чтоб вы знали, – сообщает он и, отперев, с лязгом открывает подъемную дверь.

У Моны округляются глаза. Секретарь суда сказал, что на складе хранится «часть» имущества, и, помнится, употребил выражение: «кое-что». А ей открывается внушительная груда барахла, и от одной мысли в ней копаться Мона чуть не падает в обморок. Тут за дюжину дней и на четверть не разберешь.

Кладовщик вручает ей тяжелый фонарь и тележку, чтобы все это вывозить. Хорошо, что у Моны здесь старый грузовичок, определенно пригодится. Впрочем, она очень скоро высматривает у стены что-то продолговатое, с закругленными изгибами, окутанное толстым брезентом. Под складкой просматривается шина, и сердце у нее так и подскакивает.

На разбор коробок уходит больше получаса, но вскоре из-под бежевого упаковочного картона проступают мощные очертания «Чарджера». Расчистив место, она срывает брезент, и облако пыли, взлетев, расползается по ячейке и проходам. Пыль такая густая, что залепляет стекла очков. Дождавшись, пока уляжется, Мона их снимает, открыв круги чистой кожи на запыленном лице.

Она моргает. «Чарджер» стоит перед ней. Она его не видела пятнадцать лет, а он словно ни на день не состарился. Будто только что вывалился из воспоминаний. Даже пыль не запятнала насыщенного красного цвета, наполнившего складское помещение веселым румянцем.

Мона тянется потрогать его, увериться, что это на самом деле, но запинается о картонную коробку, опрокидывает ее носком туфли и сама падает, не успев ни вскрикнуть, ни удержаться. Цементный пол взлетает навстречу и бьет ее в лоб.

Бьет крепко, на мгновение в глазах мелькает черное море с зелеными светящимися пузырями. Потом свет выравнивается, она слышит, как рядом катится по полу фонарик. Из темноты сгущаются формы, чистые серые грани, сложенные друг на друга, и на одной грани слово: ЛАУРА.

Мона соображает, что лежит на пыльном полу, щекой на цементе, а ногами на раздавленной коробке. Фонарик, застрявший в складках брезента, бросает луч на башню коробок. Но Мону интересует не освещенная им коробка, а та, что под ней, с выведенным маркером словом «Лаура». И еще, цела ли ее голова.

Сев, Мона ощупывает лоб. По нему стекает струйка крови, пальцы влажно блестят.

– Зараза, – бранится она и ищет, чем бы промокнуть. Не найдя ничего подходящего, отрывает уголок пыльной газеты и приклеивает ко лбу. Бумага прилипает.

Она совсем забыла про «Чарджер» у себя за спиной. Она снимает коробки, стоящие поверх «Лауры», и откидывает клапаны.

И снова моргает. В голове бьется пульс, все становится размытым. В темноте содержимого коробки не разглядеть. Мона подбирает фонарь и светит внутрь.

Там сплошные бумаги, как и во всей ячейке. Но таких бумаг она не ожидала найти у папочки. Слишком официальный у них вид, слишком… технический. У многих в угловых штампах инициалы КНЛО и какой-то логотип, и на многих графики, числа, уравнения.

Потом Мона замечает что-то у стенки коробки. Блестящий уголок фотографии наверняка. Вытащив, она рассматривает снимок.

На ней четыре женщины во дворике за домом сидят вокруг чугунного столика. Все нарядные, держат бокалы с коктейлем и смеются в камеру – судя по расплывчатым теням и мягким краскам, это старая модель «Поляроида». Фон у них за спинами впечатляет: совсем рядом высокие сосны, а за ними стена розоватых утесов с полосами тусклого багрянца.

Три женщины Моне незнакомы. Но четвертую она узнает, хотя в жизни не видела у нее такого счастливого лица. Для Моны это лицо всегда было испуганным и грустным, глаза вечно шарили по комнате, словно искали невидимого чужака. Но, несомненно, на фото ее мать, не на один десяток лет моложе той, какой знала ее Мона, может быть, не на одну жизнь моложе, еще не скованная годами болезни и безрадостного брака.

Мона переворачивает карточку. На обороте синими чернилами размашисто выведено: «РОЗОВЫЕ ГОРЫ – ПИТЬ ВСЕГДА МЫ СКОРЫ!»

Снова перевернув, Мона вглядывается в лица. Мысль, что ее дрожащая мать, больше жизни нуждавшаяся в темных пустых комнатах, могла весело выпивать с подружками, просто не укладывается в голове.

Мона зарывается в содержимое коробки. Там еще снимки, вероятно, с той же пленки, с тех же посиделок. Все сделаны у одного и того же дома, и Мона сперва думает, что дом сложен из камня или глины, а потом уж вспоминает, что там ведь строят из адобы[2], верно? Большей частью видны только углы и кусочки стен, но на фото, где ее мать, одетая в нарядное узкое платье, встречает подружку на переднем крыльце, Мона видит фасад.

Она подносит карточку ближе к глазам. На стене у передней двери номер дома. Мона щурится и даже в тусклом свете, на расплывчатом снимке, угадывает цифры 1929.

– Тысяча девятьсот двадцать девять, Ларчмонт, – бормочет Мона. Перебирает фото, впитывая в память людей, виды, но особенно мать и большой дом, хозяйкой которого та, как видно, была в прекрасной стране, в окружении счастливых подруг.

Теперь это дом Моны – если она вовремя успеет в Винк. До сих пор она того не сознавала, но, наткнувшись вместо невнятных старых документов на картинки, поняла, что это значит. Дом, которого она никогда не видела, о котором даже не подозревала, мог бы принадлежать ей. У Моны выдалась неудачная пара лет, так что довелось поскитаться и пожить в съемном жилье – раз в ночлежке Корпус-Кристи и даже в кузове своего фургончика – и мыться в туалетах заправочных станций, и мысль о своем доме представляется ей совершенно безумной.

В дверь стучат, показывается голова кладовщика.

– У вас все нормально? Мне послышался крик.

Мона поворачивается к нему, и он немного отступает под сверкающим взглядом невысокой темноволосой пропыленной женщины с обрывком газеты на лбу и засохшей под ним струйкой крови. Моне не видно, что на газетной бумаге яркий заголовок: «ВЛАСТИ В ШОКЕ».

– Все хорошо, – отзывается она севшим от пыли голосом. И кивает на «Чарджер»: – Где бы мне раздобыть для него бензин и механика?

На разборку остатков имущества Эрла уходит целый день. Многое Мона оставляет на складе – пусть вывозят на свалку. Большая часть бумаг относится к покупке земли – видимо, ее отец пытался пробиться в спекуляцию недвижимостью, но не преуспел. На удивление много призов за боулинг – но ни одного за первое место. И еще фотографии. На снимках преимущественно он и его семья. Эти Мона выбрасывает. Те, на которых он, Мона и ее мама, оставляет, по крайней мере на сегодня, и дает себе слово утром их тоже выбросить.

Старый грузовичок удается сбыть за 250 долларов, и, честно говоря, она считает, что покупатель переплатил, хотя ему и не скажет. «Чарджер» почти не потребовал забот механика – завелся как по волшебству. Черти бы взяли ее отца за множество разных дел, но с машиной он был молодец. Одна беда – шины; конечно, в мастерской Биг-Спринг на такие классические машины сервиса не нашлось, а рыскать по округе Мона не в настроении, так что, подвергнув механика безжалостному допросу, она покупает колеса, которые «послужат», пока она не найдет подходящих. Почти наверняка на это уйдут все доставшиеся по наследству наличные, но Мона не сомневается, что дело того стоит. Дождавшись, пока механик закончит работу, она загружает в машину свое скудное имущество и последним переносит главное: «Глок-19» в кобуре и коробку патронов.

К заходу солнца Мона богата, как много лет не бывала. Мало того что при ней больше тысячи долларов, так еще шикарная машина, коробка с бумагами и фотографиями матери и распроклятый дом в Нью-Мексико.

Она садится за руль и размышляет.

Осталось одиннадцать дней, если не меньше. Придется заняться этим всерьез.

Заночевав в мотеле, она заказывает барбекю навынос и ест, сидя на кровати и читая то, что осталось от матери. Многого – почти ничего – Мона не понимает. Выглядит как распечатка данных со старых компьютеров – из тех, у которых, в ее представлении, экраны черные с зелеными буквами. Числам нет конца, и среди них попадаются слова, тоже ни хрена не понятные: там и тут разбросаны «космические контузии», и еще что-то «афазное», и много невразумительных рассуждений про «бинарные состояния». Есть и другие бумаги, переписка между отделами той же лаборатории КНЛО – Кобурнской национальной лаборатории и обсерватории, к названию которой всегда прилагается эмблема-логотип, атомная модель какого-то элемента – Мона догадывается, что водорода, – заключенная то ли в каплю воды, то ли в луч света.

И оказывается, мать когда-то там работала, может быть, инженером. На нескольких записках стоит «Альварес» и даже «д-р Альварес». Мона весь день удивлялась, но это поражает ее больше всего – она представить не может, что у матери была докторская степень хоть в какой науке, а тем более в такой передовой.

Она просматривает несколько старых семейных фото из отцовских. Дольше всего задерживается над тем снимком, что был сделан перед их шлакоблочным домиком. Дом такой же маленький, белый и обшарпанный, как ей помнится, пропитан солнцем и пылью. Мона с Эрлом и матерью стоит у двери, слабо улыбается – снимали по дороге в церковь. Мона не представляет, кто бы мог фотографировать – неужели кто-то из соседей? – но даже на этом давнем отрезке семейной истории она угадывает хрупкость в глазах матери – готовность сломаться.

Мона помнит, когда в последний раз видела мать. В смысле живой. Как раз там, где сделан этот снимок. Ей запомнился жаркий рыжий день, когда мать решилась выйти на крыльцо – впервые за много месяцев – и подозвала игравшую во дворе Мону, которой еще семи не исполнилось. На матери был голубовато-зеленый банный халат, и волосы еще влажные, и Мона запомнила, как смутилась, когда ветер задрал матери полу халата и Мона увидела волосы у нее на лобке и поняла, что мать под халатом голая, совсем голая, как ночная бабочка. Мать подозвала ее к себе, а когда Мона подошла, встала на колени и зашептала ей на ухо, что любила ее, любила больше всего на свете, но остаться здесь не может и как ей жаль. Она не могла остаться, потому что она не отсюда, из других мест, и теперь должна вернуться. Перепуганная Мона спросила, где это, и если недалеко, можно ли ей будет приходить в гости, а мать шепнула, что нет, это очень-очень далеко, но просила не тревожиться, она когда-нибудь вернется за своей девочкой и все будет прекрасно. Потом мать велела остаться во дворе, просто ждать, пока приедет скорая и обо всем позаботится, и еще раз призналась в любви, поцеловала Мону и ушла внутрь.

Последнее, что запомнила Мона: мать уходит по длинному темному коридору, пошатываясь на худых бледных ногах и бессмысленно ощупывая уши. Потом, хотя Мона не видела (мать о ней позаботилась), Лаура Брайт обмотала голову двумя полотенцами, залезла в ванну, задернула занавеску, приставила к подбородку мужнин дробовик и раскрасила аквамариновый кафель душа сырой простой материей, составлявшей ее мозг и душу.

Судя по приготовлениям, мать явно собиралась проделать все чисто, но на цементной затирке осталось розовое пятно и не сходило, сколько бы отец ни отскребал. Мона после этого возненавидела дом и обрадовалась, когда отец перешел на другую работу. И по сей день Мона не забыла, как выглядела мать, извиняясь перед ней на крыльце: она много лет не казалась такой здоровой и разумной. Только потом, став копом, Мона узнала, как необычно для женщины самоубийство при помощи огнестрельного оружия, особенно такого разрушительного, как дробовик. Это ее по сей день беспокоит.

Она все время забывает, что через одиннадцать дней исполнится тридцать лет. Пусть с тех пор она прожила целую взрослую жизнь, все равно кажется, что это было вчера, что Мона все ждет на газоне перед крыльцом, когда же мать позовет ее в дом.

Кроме этого момента и коротких обрывков других, она почти не помнит мать. Но в комнате захудалого мотеля, слушая из-за стены программу «Рискуй!», Мона признается себе, что мать ее была не просто грустная женщина не в своем уме. Как ее занесло в Западный Техас и в жизнь Эрла Брайта, Мона не представляет.

Но она решает, что в этом нужно разобраться. Она поедет в городок в Нью-Мексико и узнает, чем занималась там мать, что превратило ее в памятный Моне слезливый человеческий обломок. А в Техасе Мону ничто не держит: после развода ее побросало, и хотя, когда она подавала в отставку, хьюстонская полиция дала понять, что ее возвращению будут рады, Мона больше не хотела быть копом. Она привыкла плыть по течению, сменять комнаты дешевых мотелей, дышать дизельным топливом и запахами дешевого пива. Один бог знает, сколько долговых расписок она заполняла, чтобы продержаться месяц или два. Объездила Техас и Луизиану, в припадке отчаяния заглянула и в Оклахому, измерила много миль, но так и не знает, нашла ли что-нибудь в пути. Уж точно ни дома, ни машины, ни призрака истории матери.

Отпихнув от себя бумаги, Мона принимается подстригать и подпиливать ногти на ногах (она всегда заботится о ногах) и смотрит, как меняют цвета просвеченные неоновой рекламой занавески.

Она думает, как доберется, думает, что за город такой – Винк и почему она ни разу о нем не слышала. И гадает, найдется ли там что-нибудь еще о незнакомке, которую она откопала в картонной коробке.

Глава 3

По окраине Винка, примостившегося под западным склоном столовой горы, прикрывавшей его от палящего полуденного солнца, извивается узкий каньон, на удивление безлесный и тихий. Его почти скрывают густые подушки кедровника, но в каньон они пробиться не сумели, хотя выживают и гораздо в более суровой местности. Из города каньон почти невидим, но возникни у горожан такое желание, они легко спустились бы через лес и погуляли внизу. Тем не менее ни красивый вид, ни легкий доступ ни разу не привели в каньон жителя Винка. Во всяком случае, без приглашения.

Потому что здесь проживает мистер Первый, а мистер Первый дорожит правом на уединение.

Утро только занимается, в темное небо едва просачиваются розовые переливы, пригасившие звезды. Стайка воробьев вдруг выпархивает из леса и, покружившись, опускается на дальнем краю Винка. Семейство белохвостых оленей тоже спешит в тень горы, скачет между соснами, словно спасаясь от охотника, хотя охотников нигде нет. Даже стая койотов бежит прочь – невиданное дело, им к этому времени полагалось бы спать.

Скоро над лесом повисает тяжелая тишина. Ни звука, только ветер в кронах. Потому что мистер Первый просыпается, и большинство обитателей горных склонов знает, что в такое время лучше держаться подальше.

Событие это не из обычных, и мистер Первый сам знает, что просыпаться ему не время. Он в курсе, что сейчас утро, а не вечер, и, более того, он установил для себя весьма строгое расписание, между тем, если он не ошибся с датой, до срока еще далеко. Ему бы сейчас дремать, укрывшись от грубого нового мира в многочисленных складках камня. Очень любопытно.

Что-то, должно быть, его разбудило, решает он. Это повод озаботиться, ведь мало что способно разбудить мистера Первого. И вот он медленным сложным движением разворачивается и принимается изучать окружение: пробует на вкус воздух, влажность, песчаное дно каньона и многое другое.

От многочисленных собратьев мистера Первого отличает, помимо старшинства, острота восприимчивости. Например, хотя его сородичи во многом уникальны, один он воспринимает форму и движение времени: он умеет заглядывать вперед и различать приблизительные очертания будущего – как, заглянув в глубину моря, различают в серебряном проблеске стайку рыб, – а если он очень-очень сосредоточится, то может разобрать даже очертания того, что могло бы (или должно было) случиться, но не случилось.

Сейчас, дрожа и поеживаясь в утренней прохладе, мистер Первый осознает, что его разбудило: только что резко сместился образ будущего. Множество возможностей оказались исключенными, и все варианты силой втиснули в единую колею. Он напрягает свой дар восприятия, вглядывается в мутные очертания будущих событий и видит…

Он почти сразу прерывает свое занятие. Будь у мистера Первого глаза, они бы сейчас округлились.

Он обдумывает увиденное, и в его сознание вступают две мысли.

Одна – что кто-то убит. Такого еще не случалось, да и не могло – подобное здесь должно быть невозможным. Однако, заглянув в ближайшие часы, он видит, что так и есть.

Вторая мысль спутанная, гораздо более зловещая и совершенно загадочная для мистера Первого. Однако он понимает, что видел, и событие, пусть смутное и затененное, как все будущее, для него ясно как день.

Она приближается.

Мистер Первый забивается поглубже в свой каньон, уходит в себя, чтобы ничто не отвлекало. Он начинает думать – усердно и быстро, что для него трудно, потому что обычно его размышления медлительны и неумолимы, как движение тектонических плит.

Перемены. Перемены здесь, где никогда, никогда ничто не меняется. Даже он, старейший из собратьев (плюс-минус), этого никак не предвидел.

«Сказать им?» – спрашивает он себя. Он простирает свое внимание на крошечный городок, протянувшийся по долине у горы. Они еще спят большей частью.

«Нет, – решает он, – они и так скоро узнают, а кроме того, это ничего не изменит».

Но ясно, что в его приготовления придется внести поправки. Прежде всего ускорить их. Это все, что он может. Скоро появятся гости, и он должен быть готов к встрече.

Он чуть вздыхает. Ему здесь было хорошо. Им всем было хорошо. Но так случается, полагает он.

Глава 4

Кто желает воспеть красоты природы, пусть проедет на машине из Техаса в Нью-Мексико, думает Мона. Миль сто пустоты, полной пустоты, ни посевов, ни строений, и трудно сказать, сколько тут на самом деле миль, потому что на вид все одинаково. Плоская, серая, пропеченная солнцем земля, такой плоской Мона еще не видывала. Она почти уверена, что если затормозить у обочины и влезть на крышу машины, откроется обзор на много миль во все стороны. Повсюду протянута колючая проволока, но Мона понятия не имеет, что живое она отгораживает.

Трасса I-40 тянется и тянется. Ни перекрестков, ни придорожных поселков. Страна пустая и дикая просто потому, что приручать здесь некого.

Кроме ветра, приходит ей в голову. Едва заехав в холмы, она увидела первый ветряк и от удивления едва не слетела с дороги. Они возникают так внезапно – блестящие белые механизмы на зубцах горных вершин. Мона знала, что здесь строят ветряные электростанции, но пятнадцать лет не бывала в Западном Техасе, поэтому ни разу их не видела. Ветрякам, кажется, нет конца, они маячат на самых дальних вершинах. Неземное зрелище.

Мона замечает в ограждении одного ветряка проход и решает, что самое время передохнуть. Съехав с дороги, она прихватывает карты и завтрак – буррито с бобами, разогревшееся на солнце, пока лежало на соседнем сиденье, – выскакивает наружу и по холму поднимается к ветряку. Пожалуй, вторгается в запретную зону, но едва ли здесь найдется кому ее остановить. Она забыла, когда видела машину на дороге.

До турбины дальше, чем ей казалось, – она недооценила размер сооружения. Такое впечатление, что ничего выше Моне не доводилось видеть, хотя это наверняка не так. Ветряк высотой этажей в пять, и хотя на ее пути встречались здания гораздо больше, но почему-то крупнее, и намного, смотрится ветряк. Медлительное вращение лопастей под синим небом выглядит пугающе странным, но другой тени здесь нет, поэтому Мона усаживается у основания, разворачивает буррито и карты.

Рассматривает их и соображает.

Она три дня разбиралась, где, хоть приблизительно, этот Винк. Три дня прошли в досадливой ярости, потому что, как выяснилось, не одна Мона впервые услышала об этом городе; о нем не знали ни составители карт, в том числе и Рэнд Макнелли, ни министерство транспорта, черти бы его взяли. Транспортники отсылали ее к администрации штата, те в свою очередь – к центру, и так далее и так далее. Она целый день перебирала дорожные карты в поисках городка, но это не принесло плодов. Мона даже связалась с налоговой службой, но и у той не имелось сведений о данной недвижимости.

Мона пошла другим путем: у нее теперь имелись официальные документы, подтверждающие право на имущество, значит, власти и учреждения должны сказать ей, где это имущество, не так ли? Она ошиблась – ей выдавали только адрес. Прочие сведения о доме – например, его местоположение – отсутствовали. Мона доказывала, что раз дом существует, должен существовать и город, а все, что существует, должно попадать на карту, но по телефону ей объяснили, что нет, они не знают, существует ли этот дом, они могут подтвердить только ее наследственные права, а прочее, напрямик сказал ей служащий, может оказаться ошибкой или фальшивкой, и, судя по тону, Мона вызывала у них подозрения. В ответ Мона наговорила много такого, чего никогда не повторила бы в церкви, и служащий повесил трубку.

Только остыв, она нашла решение. Пусть Винк остается невидимкой, можно поискать кое-что другое – Кобурнскую национальную лабораторию и обсерваторию, чей логотип украшает почти все бумаги матери. Эта мысль осенила ее на дороге к Амарилло, поскольку Мона решила двинуться в сторону Нью-Мексико, чтобы не терять времени даром. В городе она завернула в публичную библиотеку и стала искать.

И здесь находки оказались ничтожны, но все больше, чем о Винке. На Кобурнскую национальную лабораторию и обсерваторию несколько раз ссылались старые научные журналы – шестидесятых-семидесятых годов. Самая подробная ссылка оказалась и самой давней – от 1968-го, что-то вроде резюме научного руководителя в журнале «Свет первый», закрывшемся в 1973-м.

К статье прилагалось большое фото пожилого, но крепкого мужчины, улыбающегося на фоне величественной панорамы гор. Фото было черно-белым, да еще пожелтело от времени, и все равно Мона поразилась красоте тех мест. Одеждой мужчина немного напоминал первопроходца: высокие сапоги, жилет со множеством кармашков – из тех интеллектуалов-авантюристов, каких, похоже, наплодил минувший век. За его спиной у подножия самой большой горы шла стройка. Заголовок гласил:

«Доктор Ричард Кобурн на фоне возводящихся зданий Кобурнской национальной лаборатории и обсерватории у подножия столовой горы Абертура».

«Столовая гора Абертура», – повторила про себя Мона. Она записала название, просмотрела статью – нет ли чего полезного. В основном там было интервью с доктором Кобурном (расшифровка записи – Мона догадывалась, что ученый люд предпочитает чтение), все больше по проблемам физики, от которой Мона, честно говоря, скучала до слез, так что ни бельмеса не поняла. Журналист явно заискивал перед доктором Кобурном – как видно, тот в свое время был крупным ученым, однако, несмотря на энтузиазм, избегал подробностей. Мона особенно выделила одно место:

«ЛФМ: Так чего вы ожидаете от проекта? Если судить по вашим последним публикациям, ждать можно очень многого.

РИЧАРД КОБУРН: Ну, я полагаю – высокие ожидания идут на пользу новому предприятию. Я хочу сказать, надо заставлять себя работать, а кто будет работать, если не рассчитывает ничего достичь? Я в некотором роде сам себе враг. Немножко неловко признаваться, но я склонен все время считать себя неудачником. Постоянно кажется, что я мог бы сделать много больше. Может быть, это нездоровый подход, не знаю.

ЛФМ: Чего же большего вы хотели бы достичь?

РИЧАРД КОБУРН: Простите, по-моему, я не понял вопроса.

ЛФМ: Я хотел сказать, по вашим словам, вы рассчитываете на высокие достижения. Какие именно?

РИЧАРД КОБУРН: Ну, поскольку, к сожалению, нас финансирует в основном государство, я не много могу рассказать о наших планах. Знаете, в таких делах требуются всякие там допуски и тому подобное. Честно говоря, это немножко раздражает. Мне так о многом хотелось бы рассказать, но нельзя. Скажу только, что это может оказаться – и не подумайте, что я себя переоцениваю, – первым настоящим прорывом американцев в область квантов. С каждым новым фактом нам открываются все более поразительные возможности. Мы здесь собрали великолепную команду, и, хотя пока наша работа скорее напоминает туристскую вылазку в пустыню, думаю, это скоро изменится.

ЛФМ: Они здесь и живут? В палатках?

РИЧАРД КОБУРН: О нет, для них построили временное жилье. Довольно удобное. Насколько я знаю, собираются соорудить что-то более постоянное, но я к этому причастен только краем. Получится, думаю, симпатичный поселок. Относительно эстетики нам позволяют сказать свое слово. Но, честно говоря, я жду не дождусь, когда начнется работа. Мы будем изучать устройство мира на самом глубоком уровне, и важность таких исследований невозможно переоценить. То, что мы предполагали, считали само собой разумеющимся сотни, если не тысячи лет, окажется под вопросом. Право, это ошеломляет. Меня это могло бы напугать, не люби я так сильно науку».

Государственного финансирования Мона ожидала – раз национальная лаборатория, – но все это выглядело очень уж… секретно. Как будто то, чем они занимались, требовало изоляции, как в закрытых поселках федералов.

Отчасти это объясняло, почему она не нашла никаких сведений о Винке. Мона побывала в учебном центре резервистов и более или менее представляла, как действуют власти в подобных случаях: строят предприятие и рядом – жилье для персонала. Если Винк возводился специально для сотрудников КНЛО, можно понять, почему его нет на картах и о нем не знают многие государственные и федеральные учреждения.

И вот этим занималась ее мать? Участвовала в правительственных научных разработках? Чем больше узнавала Мона о прошлом матери, тем больше дивилась.

Снимая копию статьи, она сообразила, что здорово вляпалась: завещанный ей дом может оказаться в закрытом городе. Как же это вышло? И что ей делать – лезть к нему через колючую проволоку? А это вообще-то законно? Моне еще не приходилось всерьез сталкиваться с федеральными законами такого уровня. И точного расположения города она пока так и не узнала. Только название столовой горы, стоящей то ли близко, то ли далеко.

Но карта сказала ей, что хотя бы гора существует на самом деле – столовая гора Абертура на северной оконечности хребта Хемес на северо-запад от Санта-Фе и Лос-Аламоса. Туда, похоже, вполне можно добраться.

Оставался один вопрос: готова ли она ехать в такую даль, чтобы проверить, не найдется ли рядом Кобурнская национальная лаборатория и обсерватория или Винк?

Подняв голову, Мона увидела свое отражение в окне библиотеки. Старые фотографии матери еще раз напомнили ей, как они похожи: Мона была чуть меньше ростом и немного смуглее, а в остальном почти копии.

Ее сильно поразило счастливое лицо матери. Не просто счастливое: та бурлила, лучилась счастьем. Разглядывая свое лицо в оконном стекле, Мона пыталась вспомнить, видела ли хоть раз мать в таком настроении. Что у нее было в Винке, что давало ей такое счастье?

А потом Мона попробовала вспомнить, когда сама испытывала подобное.

Могла бы вспомнить. Но это было давным-давно, и вспоминать не хотелось. Забыть, полностью отгородиться всегда лучше.

Дом был ей не нужен, но Мона поняла, что поедет в Винк, даже если не успеет к сроку. Если она поймает хоть отблеск счастливой улыбки с фотографий, ехать стоило.

Она собрала бумаги и встала. «Может быть, оно еще там, – думала она, выходя. – Должно быть там».

И вот Мона здесь, сидит на холме под огромной гудящей вертушкой на границе Техаса, а кругом на много миль ни души. Она в сотый раз пересматривает карты. Почти на всех пометки от руки (у Моны давно не было денег на GPS, а теперь, хоть и появились средства, она морщит нос на саму идею), поскольку многие не признают даже существования Абертуры и, уж конечно, понятия не имеют о Винке. Странное путешествие, этакое плавание без руля. Иногда Мона подумывает составить собственную карту, чтобы знать, как выбираться оттуда, куда заберется.

Отложив карты, Мона заканчивает обед и смотрит на запад. Огромное яркое небо в тысяче мест разорвано медленным вращением лопастей. Солнце стоит так, что они отбрасывают на голые холмы миллионы пляшущих теней. Мона вздыхает, переводит дыхание и задумывается, охота ли ей возвращаться к «Чарджеру».

Мона гонит от себя мысль, что ей представилась вторая попытка. Потому что Мона Брайт уверена, что ей и первой не дали. В самом деле.

В животе начинает скапливаться сильная боль.

«Не думай о ней. Собери ее и выброси».

Она открывает дверь «Чарджера», выжимает сцепление и продолжает путь на запад. Восемь дней. За восемь дней можно успеть.

Глава 5

Земля понемногу меняется.

Сначала вдали. Горизонт крошится; затем на нем возникают тени, похожие на полосу грозовых туч. Скоро тени приобретают красноватый оттенок, и Мона видит, что это горы. По сторонам дороги бесцветная серая пустошь сменяется рыжими уступами, мохнатыми и расплывчатыми от зарослей чамисы. Эти маленькие пушистые кустики здесь цепляются за каждую щель, так что Мона чувствует себя больной глаукомой: кажется, кто-то набросал бледно-зеленых и желтых мазков по яркому оранжевому полотну.

На высоте намного прохладнее, чем в местах, где Мона провела последнее время. Она открывает окно, впускает прохладный ветер и улыбается, направляя «Чарджер» на новый подъем. Легко верить, что эта земля породила атомный век – здесь все представляется возможным. Кажется, сам воздух наэлектризован, хотя, может быть, дело просто в небе: если Бог раскрашивал небо кусок за куском, то закончил он наверняка здесь – небо такое яркое, новенькое, что больно смотреть.

Моне так хорошо, что она едва не забывает о дорожных указателях. А когда спохватывается, видит, что до цели путешествия гораздо ближе, чем она ожидала. Она начинает притормаживать в маленьких местечках, расспрашивать местных, не слышали ли те про Винк.

Сперва люди встречаются редко. Они с сомнением смотрят на нее и, ответив «нет», предлагают что-нибудь, как будто ей нужно что-то другое, как будто ждут, что она купит баллон горючего или содовую просто из вежливости. Но у Моны нет ни лишних денег, ни запасов любезности, и она, запрыгнув в машину, спешит до следующей остановки.

А потом на слово «Винк» начинают реагировать: озадаченно глазеют на нее, однако направляют дальше (в этих указаниях нет нужды, развилок не попадается) и советуют высматривать хорошую дорогу, ответвляющуюся к северу.

Одна женщина говорит: «Странно, что вы туда едете. И не упомню, когда туда ездили. А если подумать, и оттуда не припомню, когда выезжали».

Если повезет, Мона доберется до места к ночи. Тогда у нее останется целая неделя на попытку заполучить дом. Она надеется, что этого хватит.

Асфальтированную дорогу Мона находит легко. Пропустить ее невозможно, такая она гладкая, ровная, черная. Мона давно не видела таких чудесных дорог. Она вьется по горному склону, сосны вокруг все толще и выше, а каменистое плато вершины все дальше. Удивительно, как далеко надо спускаться: Моне приходит в голову, что город, если и существует, стоит на дне ямы. Но тут деревья расступаются, и она видит не то чтобы яму, а узкую долину с довольно крутыми берегами.

Достигнув дна ущелья, дорога сдваивается, разворачиваясь обратно к столовой горе. На повороте по правую сторону стоит большой щит-указатель. Мона останавливается, чтобы его рассмотреть.

Как видно, думает она, это знак въезда в Винк с юга. На большом красочном плакате двое мужчин и женщина стоят в устье долины, любуясь пестрым от солнечных бликов склоном горы. Мона отмечает, какие они все белокожие. Мужчины стоят, уперев руки в бедра (очень властный жест), а у женщины руки сложены под грудью. Прически у мужчин гладкие, с пробором, практически одинаковые, хотя один блондин, а другой шатен – они похожи, как две модели одной куклы. Одеты они в брюки хаки и рубахи из шотландки, рукава закатаны, намекая, что людей ждет работа и, будь что будет, они ее сделают. У женщины длинные светлые локоны, на ней яркий красно-белый сарафан. Такими, как они, мечтает стать, когда вырастет, каждый ребенок.

Но вот вид, которым они любуются, Мону удивляет. Над долиной, на плато столовой горы, виднеется что-то вроде крошечной бронзовой башни-антенны того типа, что стояла над Землей в заставках старых фильмов RKO-Pictures. Эта деталь картины выглядит устаревшей, и ею странности не исчерпываются. Что за полоски целятся в башню с неба? Очень похоже на маленькие молнии.

По низу плаката надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВИНК – ГДЕ НЕБО КАСАЕТСЯ ЗЕМЛИ!» Еще ниже и мелкими буквами: «РОР: 1.243».

Мона чувствует, что узнает долину. Выйдя из машины, она оглядывается кругом.

И почти сразу понимает, что долина – та самая, и столовая гора на плакате – та же, что сейчас перед ней, только деревья разрослись и почти скрывают подножие. Антенны наверху она не видит. Постройки, может, и есть, так издалека не разглядишь…

От плаката во рту остается неприятный привкус. Забравшись в машину, Мона едет дальше и радуется, что оставила его позади.

Изгиб темной дороги, покосившаяся изгородь, сосновая ветка шарит по крыше машины. Дальше, дальше по дороге… Мона уверена, что проехала всю длину ущелья, но за поворотом открывается продолжение, словно ландшафт перед ней разворачивается.

Потом она замечает краем глаза скользящий в воздухе розовый гладкий кругляш. Он открывается только в просветах деревьев. На краю шара надпись, но Моне видны только две буквы: ВИ.

Теперь она понимает, что шар не висит в воздухе, а венчает высокий круглый столб. Водонапорная башня, думает Мона. Только до сих пор она никаких башен не видела, а наверняка должна была…

Пока она ломает голову, между соснами просвечивает красное пятно: знак остановки. От неожиданности Мона резко тормозит и понимает, что приехала.

Перед ней перекресток, но совсем не такой, как на оставшихся позади неровных проселках: по левую руку белый деревянный домик с зеленой отделкой, а по правую другой, из адобы, гладкостью коричневых стен и углов похожий на фигурный шоколад. Оба дома уходят в глубину от дороги, скрываясь в неровностях местности, за пышными цветочными клумбами. Перемена так неожиданна, что минуту Мона сидит, в недоумении оглядываясь по сторонам.

И сознает, что въехала в уличную сеть Винка. Впереди видны магазинчики, телефонные провода, парк с высокими соснами. Но на улицах никого нет и, кроме ветра, не слышно ни звука.

«И это закрытый город?» – удивляется она. Ей не попадалось ни запрещающих знаков, ни охраны: если что и задержало ее на въезде, так только крутой спуск.

Она катит по улицам. Вечереет, и первого прохожего она собирается спросить, где здесь мотель. Домом матери займется с утра. Главное – вручить кому надо документы на право собственности, и дом ее.

Но спрашивать некого. Рыская от перекрестка к перекрестку (каждый квартал – почти совершенство, измерь она углы транспортиром, наверняка вышло бы ровно девяносто градусов), Мона не встречает ни души. Улицы, магазины, дома пустынны. Даже машин на стоянках нет.

«Вот почему Винка нет на картах, – думает она. – Он заброшен на хрен». Такое уж ее счастье – унаследовать дом в городе-призраке.

«Но нет, не может он быть совсем заброшен», – соображает она. Уж больно ухоженный: неоновые вывески ресторанчиков хоть и не горят, выглядят исправными; все кафе покрыты (более или менее) свежим слоем краски; а с заходом солнца загораются фонари, заливают улицы белым фосфорным сиянием, и лампочки все на месте.

Но, хоть и пустынный, городок своеобразно красив. Во многих домах ощущается влияние гуги[3], они резко контрастируют со стилем Нью-Мексико: рядом с гладким зданием из адобы запросто можно увидеть футуристическое строение с окнами-иллюминаторами и угловато изогнутой крышей или сплав стекла, металла и неона. Вывески столовых и кафе напоминают параболические антенны, нежно-голубые, как пасхальные яйца. Ее «чарджер» на этих улицах неуместен. По ним бы ездить в «Эльдорадо» с кормовым оперением и ракетным выхлопом. Или, размышляет Мона, минуя круглостенный кирпичный домик с сосновыми карнизами, – в фургоне на конной тяге. На удивление шизофреничное местечко, но не враждебное.

Она силится представить здесь свою мать. Может, она ходила в ту столовую, покупала цветы в этой лавочке на углу, прогуливала собаку по этой улочке. «Господи, – думает Мона, – неужели она могла держать собаку?» Невесть почему это несущественное в общем допущение ее ошеломляет.

За следующим поворотом открывается улица, уставленная припаркованными машинами. Не винтажными, как ей представлялось, а фургончиками «Шеви» и тому подобными. Мона прибавляет скорость, гадая, не нашла ли хоть что-то, и тут за кустарниковым бордюром открывается кованая ограда, а за следующим поворотом появляется белая деревянная церковь с высоким крыльцом.

Проезжая вдоль ограды, она видит наконец, чтó за ней, по ту сторону, и от неожиданности бьет по тормозам. Машина, скрипнув покрышками, останавливается.

За кованой чугунной оградой большая толпа. Сотни людей.

На скрип шин все резко оборачиваются, глядят на Мону.

Она тоже смотрит и видит, что все они в черном или хотя бы в темно-сером, а некоторые женщины закрыли лица вуалями.

Мона понимает, что за кованой оградой кладбище. А толпа окружает лакированный гроб, зависший над открытой могилой.

Винк не покинут – все собрались на похороны, которые прервала Мона на рокочущей мощной машине со скрипучими покрышками.

– Ах ты, черт, – бормочет она.

Посидев в растерянности, она неуверенно машет рукой. Большинство словно не замечает. Но один мальчуган лет семи улыбается и машет в ответ.

Пожилой человек в черном костюме говорит что-то стоящей рядом женщине и подходит к ограде. Когда Мона опускает окно с пассажирской стороны, он спрашивает:

– Я могу вам помочь?

Мона откашливается.

– Я… Здесь есть мотель?

Мужчина отвечает пустым взглядом. Но Мона не чувствует в нем ни удивления, ни упрека: кажется, его лицо не способно принимать другого выражения. Потом, не сводя с нее взгляда, мужчина поднимает руку и указывает вперед по улице.

– По левой стороне, – медленно, но отчетливо произносит он.

– Спасибо, – благодарит Мона. – Право, мне очень жаль, что помешала.

Мужчина не отвечает. Пару секунд он стоит как каменный. Затем опускает руку. Толпа все смотрит на Мону.

– Извините, – снова говорит та. – Мне действительно жаль.

Она поднимает окно и отъезжает, но, взглянув в зеркало заднего вида, видит, что все смотрят ей вслед.

Может, и есть способы больше испортить первое впечатление, но сейчас они не приходят ей в голову. С одних неловких, несчастных похорон Мона попала на другие. Она гадает, что они все подумают, услышав, что она унаследовала здесь дом.

С еще не остывшими, красными щеками она подъезжает к мотелю – низкому, длинному, темному зданию на краю города. Оранжевая неоновая вывеска гласит: «Земли желтой сосны», а ниже, красными буквами поменьше: «Свободные номера». Дом немного похож на избу: стены сложены из толстых сосновых бревен – или декорированы под них. Все окна темные, кроме офисного.

Выйдя, Мона осматривает стоянку. Ни одной машины, и на улице тоже.

Она входит на ресепшен с сумкой на плече. Помещение на удивление просторное, полы из зеленого мрамора, стены отделаны деревянными панелями. Пахнет пчелиным воском, пылью и попкорном. Освещает комнату единственная желтая лампочка, с потолка бросающая пятно света на угловой столик, заваленный бумагами. В углу Мона кое-как различает старый желтый диван. На стене у столика блестят ключи, и переносный приемник тоненько играет откуда-то «Твое лживое сердце». За пределами освещенного пятна давящая темнота. Едва видна мертвая пальма в горшке перед столом. Свернувшиеся бурые листья рассыпаны по полу. На стене старый календарь, перелистнутый не на тот месяц: он потемнел от времени, пометок нет – кому-то здесь давным-давно нечего делать.

Кажется, тут пусто.

– Черт побери, – говорит Мона, гадая, куда ей теперь деваться.

– Чем могу служить? – спрашивает низкий, мягкий голос.

Мона оборачивается, ищет взглядом говорящего. Глаза не сразу привыкают к темноте. Потом она различает карточный столик в углу около двери и сидящего за доской китайских шашек старика. Старик лыс и седобород, а изрытое оспинами лицо такое темное, что сначала Моне кажется, будто борода одна парит в воздухе. В руке у него пластиковый стаканчик с дымящимся кофе. Одежда – серый свитер с застежкой-молнией, штаны в черно-красную полоску и туфли из крокодиловой кожи, а из-за полукруглых стекол очков на нее смотрят спокойные, холодноватые глаза.

– Ох, – говорит Мона, – простите, сэр, я вас не увидела.

Старик не отвечает, прихлебывает кофе, словно хочет сказать: «Разумеется».

– Я бы хотела снять номер, сэр, с вашего позволения. Только на эту ночь.

Старик отводит взгляд, задумывается. Добрых тридцать секунд он размышляет в тишине, нарушенной только голосом Хэнка Уильямса, потом спрашивает:

– Здесь?

– Что?

– Вам нужен номер здесь?

– Что? Да. Да, мне нужен номер здесь.

Старик, крякнув, поднимается и подходит к стене с ключами. На пробковой доске их два десятка. Осмотрев их очень внимательно, как осматривают полки, выбирая подходящую книгу, старик с тихим: «Ага!» снимает ключ с нижнего угла доски. Мона понятия не имеет, чем этот ключ отличается от других. А старик подносит его к губам и дует. Заметное облачко пыли взлетает к лампе под потолком.

– У вас тут давненько не было клиентов? – спрашивает Мона.

– Очень давно, – отвечает старик и с улыбкой протягивает ей ключ.

Мона протягивает руку навстречу.

– Сколько?

– Сколько? – Он в недоумении отдергивает ключ. – За что?

– За… номер?

– О, – восклицает старик не без досады, словно позабыл о ненужной формальности. Положив ключ и снова крякнув, он начинает перебирать бумаги на столе. При этом замечает погибшее растение, останавливается, склоняется к нему, рассматривает. Потом поднимает глаза на Мону и говорит сурово: – Моя пальма умерла.

– Я… мне очень жаль.

– Она была очень старая.

Он, очевидно, ожидает ответа. Мона решается на: «О?»

– Да. Она у меня почти год. Поэтому я ее очень любил.

– Что ж, это понятно.

Старик просто смотрит на нее.

Мона добавляет:

– К вещам, с которыми долго прожил, привязываешься.

Он продолжает смотреть. Моне становится не по себе. Мелькает мысль, не впал ли старик в маразм, но тут что-то другое: ей очень неспокойно в этой большой темной конторе, где освещен и осязаем один угол, а остальное от нее скрыто. Ей почему-то кажется, что они здесь не одни. Когда старик возвращается к бумагам, Мона оглядывается по углам – по-прежнему пусто. Может, эту жуть нагнали увиденные похороны.

– Не знаю, что мне теперь с ней делать, – бурчит старик. – Она мне очень нравилась. Но, надо полагать, так бывает. – Фыркнув носом, он извлекает из груды старых бумаг маленький листок для заметок, пристально его рассматривает, как туза в покерной сдаче, и объявляет: – Двадцать долларов.

– За ночь?

– Похоже на то, – мрачно отвечает старик, возвращая листок на стол.

– Так вы… не знаете, сколько берете за собственные номера?

– Здесь разные номера и цены разные. Я их забыл. И гостей у нас давно не бывало.

Мона, глядя на пыльные груды бумаг, легко ему верит.

– А можно спросить, как вы при этом еще не закрылись?

Он отвечает, подумав:

– Думаю, вы бы сказали, что здесь нет недостатка в доброте.

Мона почему-то чувствует, что старик говорит правду. Но ее это не слишком утешает.

– Просто любопытно – ваш мотель единственный в городе?

Он снова размышляет над вопросом.

– Если есть другой, я о нем не знаю.

– Думаю, это честный ответ.

Мона достает из сумочки двадцатку и вручает хозяину. Тот зажимает деньги в кулаке, как ребенок, и снова пристально смотрит на нее.

– Вы здесь прежде бывали?

– Здесь? В Винке?

– Да, в Винке.

– Нет, первый раз.

– Хм. Позвольте тогда, я покажу вам номер.

Он берет ключ, так и не выпустив двадцатидолларовой купюры, и идет к двери. Выходя за ним, Мона оглядывается на стол. На нем не видно ни пистолетов, ни оружия, ничего подозрительного. Но все же что-то ее беспокоит, как крошечная ранка во рту. Что-то тут не так.

У двери она бросает взгляд на китайские шашки. На доске что-то переменилось. Мона не понимает, откуда такая уверенность – что ни говори, здесь темно, да и не присматривалась она к доске, – но не сомневается, что шашки переставлены, словно кто-то сделал сложный ход. Хотя, может быть, старик просто задел столик, когда вставал.

Он ведет ее вдоль ряда дверей. Темнеет здесь очень быстро. Недавно небо было ярко-синим, потом подернулось розовым, а теперь в нем мягкая тусклая лиловость, обрезанная взметнувшейся в небеса плоскостью столовой горы. С наступлением вечера заметно похолодало, и Мона жалеет, что не захватила зимней одежды.

– Как вас зовут? – спрашивает старик.

– Мона.

– Я Парсон, Мона. Очень приятно познакомиться.

– И мне.

– Хорошо, что вы заночуете здесь. – Он указывает на темные деревья, расползающиеся вверх по склону. – Местность вокруг Винка небезопасна, особенно ночью. Я бы не советовал выходить по ночам, особенно за пределы города. Потеряться недолго.

– Представляю, – соглашается Мона, вспоминая крутые холмы и внезапные обрывы. – Можно вас спросить?

Парсон задумывается, как над серьезным предложением.

– Наверное, да, – наконец решает он.

– Я искала это место на всех картах, какие могла достать, но…

– Правда? – удивляется старик. – Зачем?

– Ну… я не хочу пока говорить лишнего, поскольку ничего не решено, но… кажется, я получила здесь дом в наследство.

Парсон вглядывается вдаль.

– Вот как? – тихо произносит он. – И который же дом, смею спросить?

– На Ларчмонт – так мне сказали.

– Понятно. Знаете, я, наверное, помню этот участок. Он заброшен. Но в очень неплохом состоянии. Так говорите, в наследство?

– Так получается по всем бумагам.

– Как любопытно, – говорит Парсон. – Не припомню, когда к нам приезжали новые люди. Если так, вы станете большой диковинкой.

– Я об этом и хотела спросить. Может, к вам никто не приезжает, потому что никто о вашем городе не знает? Его же нет на картах. Это не случайно? Из-за лаборатории в горах?

– Лаборатории? – Парсон озадачен.

– Да. Кобурнская национальная… да, и обсерватория.

– О! – Старик улыбается. – Боже мой. Если вы ищете там работу, боюсь, опоздали лет на тридцать.

– В каком смысле?

– Кобурнская много лет как закрыта. В конце семидесятых, если не запамятовал. Не знаю точно почему. По-моему, они так и не получили, что обещали. Лишились финансирования. Винк, знаете ли, вокруг нее и строился.

– Да, я так и поняла.

– Вот как? – повторяет он. – Ну что ж. Когда они закрылись, мы все тут и остались. Куда нам было деваться? Думаю, с карт нас убрали спокойствия ради. Чтобы шпионы не пронюхали про лабораторию, как-то так. А теперь про нас не помнят и вернуть на карты забыли. Мне, честно говоря, по душе покой и тишина. Хотя бизнес страдает.

– А можно еще спросить?

– Вы уже спросили – не вижу, что вам мешает повторить.

– Вы не знали здесь такую – Лауру Альварес?

– Здесь, в Винке?

– Да-да. Она, должно быть, уехала лет тридцать назад. Работала в лаборатории в горах. Я хочу о ней узнать. Она… была моя мама.

– Хм-м, – тянет старик. – Боюсь, не сумею помочь. Я не слишком общителен. Помню совсем немного имен.

– Даже в таком маленьком городке не знаете?

– Маленьком? – переспрашивает он. – Разве он так уж мал? – Подняв взгляд, он изучает домики и выбирает один. – Ну, вот мы и пришли. Наш номер для новобрачных.

Он смотрит с улыбкой, но двери не открывает.

– Спасибо, – говорит Мона.

– На самом деле у нас нет номера для новобрачных, – объясняет старик. – Я пошутил.

– Ну и ладно.

Отперев и открыв дверь, он впускает Мону внутрь. Ковер – бурая шкура, лампы на стенах из оленьих рогов. Покрывало на кровати расшито цветными ромбами – Мона узнает орнамент коренных американцев – и выглядит достаточно уютным.

– Телевизор, – твердо объявляет Парсон, – не работает.

– Ну и ладно.

– Я помогу вам устроиться, – предлагает он, делая движение к ее машине.

– Ничего не надо, – отказывается Мона. – У меня все вещи в сумке.

Остановившись, он щурится на сумку.

– О… – В его голосе звучит досада и разочарование. – Ну, хорошо.

– Здесь где-нибудь можно хорошо поесть?

– Есть закусочная, но закрылась на похороны.

– А, да, я видела. Кто умер, не мэр ли?

– Важная особа, – отвечает он. Однако добавляет: – Якобы.

– А вы не пошли на похороны?

Он отвечает ей загадочным взглядом, лицо вдруг замыкается.

– Я не хожу на похороны. Моему положению это не подобает. К счастью для вас, я предлагаю новым гостям бесплатный завтрак. Могу, если хотите, подать сейчас, а не утром.

– Буду очень обязана.

– Превосходно, – говорит он. – Скоро вернусь.

И он поворачивается и шаркает обратно через стоянку.

Моне в жизни доводилось встречаться со странными людьми, но этот, сдается ей, на первом месте. Подумать об этом дальше она не успевает – в небе вспыхивает свет. Вздрогнув, она поднимает глаза и видит собравшиеся над горами за плоскогорьем голубые облака. Облака маленькие, но свирепые: каждое раз в полминуты сверкает молнией, отчего горы словно коронованы сплетением голубого неона. Совершенно неземное зрелище: островок хаоса в мирном ночном небе.

Только теперь она замечает, что встала луна, но в ней есть что-то необычное. Мона не сразу соображает что.

– Розовая, – произносит она вслух. – Почему луна розовая?

Ей отвечает голос Парсона из-за спины:

– Здесь всегда такая.

Оглянувшись, она видит подкравшегося старика. Он принес алюминиевый поднос, на нем сэндвич с яйцом и сосиски – словно только что из торгового автомата. Забавно, рядом на подносе «Корона» и печенье «Поп-тартс».

– Бон аппетит, – говорит Парсон.

Глава 6

«Каждую ночь одно и то же», – думает Болан. Каждую ночь в «Придорожный» вваливаются шоферюги, провонявшие дешевым табаком и застарелым потом, недосыпом и клаустрофобией, полуослепшие от бесконечных дорог. Каждую ночь заказывают те же напитки, требуют тех же песен и так же невнятно завывают под музыку. Один и тот же сброд, надирающийся чем попало, и каждую ночь их приходится выволакивать за дверь, сваливать на стоянке. (И всего три месяца, как Циммерман с Ди вытащили одного и оставили продышаться под кузовом лесовоза, а утром нашли окоченевшим, бледным и неподвижным, с залитым кровью глазом и выломанными под разными углами пальцами; парни признали, что перестарались, и тот человек так и спит где-то в лесу под камнями и хвоей, и порой Болан гадает, кто там еще с ним.) И наконец, водители грузовиков понемногу подбираются к девицам снизу и остаток вечера проводят в задних комнатах, выманивая у девушек услуги или позволяя выманить у себя деньги. Часа в три, в четыре они вываливаются из своего жалкого тумана и ковыляют на стоянку – отоспаться в кабинах. А потом, перед самым рассветом, подбив счет и перепроверив чеки, Мэллори тихонько поднимется в кабинет Болана и сообщит, какую прибыль дала эта ночь.

Прибыль почти всегда хороша. Часто очень, очень хороша.

И каждую ночь, думает Болан, засмотревшись в окно кабинета, над горами молнии и круглая красновато-розовая луна. В какой бы фазе ни была луна, какая бы ни стояла погода. Вот из чего состоит мир Болана: красноватая луна, «Придорожный» и голубые молнии над вершиной.

Ну, может, не только из них, не без горечи думает Болан. Всегда есть маленькие услуги, которые приходится оказывать заправилам. Но где бы он был без них? Уж точно не здесь, слушая Дэвида Дорда, самого малоумного обитателя «Придорожного», за исключением разве что девушек снизу. Во всяком случае, некоторых. Пара шлюх довольно смекалисты. Уж точно поумнее Дорда.

Болан снова поворачивается к нему.

– Что значит: прошло хорошо? – Он заглушает удары музыки снизу. – Как могут похороны пройти хорошо? Какого успеха ты от них ждешь, Дорд?

– Ну, не знаю, – отвечает тот. – Кладешь мудака в землю и надеешься, что он там и останется. Потом священник говорит, что так положено, и дело с концом. Я так рассуждаю.

Болан медленно моргает.

– Очень низкая планка, Дэйв, – говорит он и жалеет, что в «Придорожном» этой ночью так оживленно: этого разговора он страшился весь день и хотел бы слышать как можно яснее. – Подумай, Дэйв, – просит он. – Окажи услугу, подумай хорошенько. Кто-то что-то сказал? Кто-то хоть что-нибудь сделал? Что-нибудь необычное? Мне просто любопытно, Дэйв. Просвети меня.

Дэвид Дорд, который в траурном костюме похож на нарядившегося в отцовскую одежду ребенка, только жмет плечами и мотает головой.

– Том, это же похороны. Не место для болтовни. Никто не рвался обсуждать дела или еще какую хрень.

– Насколько ты заметил.

– Да, насколько я заметил.

Болан так же медленно моргает. Он уже жалеет, что послал Дорда. Будь у него выбор, отправил бы Циммермана, заведующего охраной «Придорожного», – на того всегда можно положиться. Но после работенки на горе Циммерман, понимал Болан, на похоронах мог бы и сгореть. Он дал Циммерману две недели отпуска и надеялся, что тот проводит время в тишине за закрытыми дверями, может, с одной из девиц, хотя тогда с тишиной сложнее. Двоих других – Норриса и Ди – Болан держит при «Придорожном». Оба молоды и, как большинство помощников Болана, довольно глупы, и та ночь была для них первым настоящим испытанием. Болан должен проверить, не сломались ли они. Пока Ди держится, что его не удивляет: мальчик так привык полагаться на свою внешность и мускулы, что его оставшийся недоразвитым ум не оценил опасности. А вот с Норрисом… тут Болан не так уверен. Малыш определенно не в себе. Болан считает, что лучше его пока не отсылать, даже в качестве шофера.

Но винить Норриса он не может. Циммерман рассказал Болану, что случилось там с Митчеллом. Комната просто не кончалась… и, хотя Норрис внутри и не был, Болану известно, как тревожат такие места. Есть в Винке места, куда просто не ходят.

Но все это означало, что на похороны, кроме Дорда, послать некого. А Дорду Болан бы масло на хлеб намазать не доверил. Его тошнит при виде мягкого как тесто лица и тусклых глазок. Лучше бы он послал Мэллори. Мэллори бы справилась и собрала бы целую груду новостей. Но Мэллори так хороша, что для нее у Болана на эту ночь нашлось другое порученьице, за которое он переживает больше, чем за похороны.

Он смотрит на часы. Пожалуй, уже скоро.

– Значит, все прошло тихо, – говорит Болан.

– Да.

– И никто ничего интересного не упоминал.

– Интересного?

– Например… что дело нечисто?

– Нет, – говорит Дорд.

Болан холодно улыбается.

– Это маловероятно, Дэйв.

– Почему? По-моему, вы сказали, там все прошло хорошо.

– Хорошо. Довольно хорошо, надо полагать. Но люди знают, что происходит.

Он сдвигает стул, чтобы снова уставиться в окно. Ночь черная, ветреная, и ему видны сосны, качающиеся в голубом свете фонарей над стоянкой.

– Знают, что не все ладно. Просто не знают, могут ли они что-то поправить.

– Да ведь и не могут, верно?

Болан еще минуту смотрит в окно, наблюдает за пляской деревьев. Болан из тех мужчин, что последние тридцать лет выглядят лет на шестьдесят. На голове ни волоска, кроме бровей и маленькой снежно-белой эспаньолки, припухшие глаза укрыты тяжелыми веками. Лицо не из выразительных: лучше всего ему удается циничное разочарование, как будто он ничего хорошего от мира и не ждал, да и не дождался. Удачно – или, может быть, неудачно, – что в большинстве случаев это выражение оказывается самым уместным.

Внизу бьется стекло, кто-то вскрикивает. Болан рассеянно замечает:

– Ступай вниз, помоги Норрису. Похоже, сегодня толпа.

– Проклятые шоферюги, – цедит Дорд, вставая.

– Да, проклятые шоферюги.

Болан не смотрит вслед Дорду. Просто слышит ворвавшуюся в открывшуюся дверь музыку, которая глохнет, когда дверь снова закрывается. Болан постарался звукоизолировать свой кабинет, ведь он, хоть и содержит придорожный мотель, терпеть не может кантри, особенно нэшвиллский[4]. Но музыка все равно прорывается.

Болан открывает ящик сбоку письменного стола. В этом ящике он хранит две главные свои опоры: заряженный «Магнум.357» и четырнадцать ярко-розовых пузырьков с «Пепто-бисмол». Тихо крякнув, Болан достает пузырек, сдирает защитный пластик с крышечки и отворачивает ее. Он отбрасывает крышечку-мензурку – предписанная доза уже год как не действует, – открывает другой ящик, со стаканами и бумажными салфетками. Стакан он до краев наполняет густой розовой микстурой и без колебаний опрокидывает в себя. С легким вздохом он ставит испачканный молочно-розовым осадком стакан. Может быть, это усмирит бушующий в его пищеводе кислотный океан, а может, и нет. Взяв в руки опустошенную бутылочку «Пепто», Болан прикидывает расстояние от стола до мусорной корзинки около бара, откидывается на спинку стула и швыряет. Пузырек, перевернувшись в воздухе, отскакивает от края корзины и со стуком падает на пол. Опять раздраженно крякнув, Болан встает, чтобы его подобрать.

Поднявшись, он бросает взгляд за окно и замирает. Сосны все так же раскачиваются, и стоянка все так же полупуста.

«Объявятся ли сегодня?» – гадает он. Должны бы. Слишком много произошло, чтобы не вмешались. Но могут и не объявиться. В последнее время их стало труднее предсказывать и понимать. Что о чем-то говорит, для них.

Болан не из коренных жителей Винка, да и «Придорожный» не принадлежит к городу. Но и близость их не совсем случайна. Десять лет назад Болан прослышал, что по этому шоссе вскоре двинется много грузовиков и там самое время открыть стоянку, но те, кто об этом говорил, ошибались: все движение на Санта-Фе пошло совершенно другим путем, минуя его. В отчаянии Болан стал выяснять, не поддержат ли «Придорожный» соседние поселки, но все они оказались слишком далеко. Кроме, конечно, Винка.

Первые несколько лет Болан сомневался, существует ли этот Винк. Кое-кто из местных о нем рассказывал – мол, правительство не один десяток лет назад вело там работы, – но никого из Винка Болан не встречал и уж точно ничего туда не сбывал. Однако однажды утром, катаясь по горам в невеселых раздумьях о гибнущем предприятии, он взглянул вниз и обнаружил невиданно симпатичный городок, приютившийся на дне долины.

Болан остолбенел. Он понятия не имел, что там что-то есть. Искать дорогу вниз пришлось несколько часов. Быть может, подумалось ему, потому-то он и не видел жителей Винка – поди разберись, как в него попасть. Но, проезжая по городским улочкам, дивясь очаровательному городку, по соседству с которым он прожил бог весть сколько, он заподозрил иное.

Винк выглядел исключительно приятным местечком. Здесь и солнце, казалось, светило по-другому, и деревья были больше, и мостовые такие девственно чистые и белые… Болан даже остановил машину, чтобы полюбоваться на играющих в бейсбол мальчишек. Ему не помнилось таких блаженных игр, как этот маленький матч с тремя переходами подачи, а жаль.

Быть может, из Винка никто не выезжал потому, что покинуть его было бы безумием. При всем желании никто не назвал бы городок оживленным, зато все здесь выглядели такими довольными жизнью.

Наконец Болан поймал на себе несколько подозрительных взглядов, в основном со стороны родителей. Тогда он сообразил, как странно выбивается из окружения, наблюдая за детской игрой из своего ярко-красного «Камаро». Жители, выходившие зачем-либо из домов, задерживались на лужайках, чтобы посмотреть на него. Никто ничего не сказал, но намек был ясен. «Мы тебя пока терпим, но это не значит, что мы тебе рады».

«Маленькие города, – думал Болан. – В таких всегда недолюбливают чужаков». Он завел машину, отъехал и в заднее зеркало смотрел, как городок теряется среди холмов. Открытие показалось ему интересным, но бесполезным – вряд ли кто из этих людей стал бы посещать «Придорожный».

Но три года назад у него объявился визитер из Винка. И что за чертовщина – Болан теперь не мог вспомнить, как тот выглядел. Запомнился яркий свет в кабинете и мужчина с портфелем перед рабочим столом… и кое-как вспоминался его серо-голубой костюм и панама, но свет падал так, что шляпа бросала тень на лицо…

Зато сказанное этим человеком Болан очень хорошо запомнил.

Он взглянул на странного, неприметного типа, усевшегося перед столом прямо, словно аршин проглотив, и вздернул бровь, услышав:

– Мне сказали, у вас темная полоса.

– Кто бы ни сказал, шел бы он на хрен, – ответил тогда Болан.

Минутная пауза. Однако Болану не показалось, что посетитель оробел или обиделся.

– У нас к вам деловое предложение, – сказал он.

И Болан ответил:

– О, и что же за предложение?

А посетитель сказал:

– Опустите, пожалуйста, шторы.

– Шторы?

– Да, шторы на окне за вашим столом. И я вам покажу.

Когда он опустил шторы, мужчина открыл портфель, и в нем, уложенные плотно, как укладывают носки или белье, лежали пластиковые мешочки с очень ярким, чисто-белым порошком.

– У нас к вам деловое предложение, – повторил гость.

И Болан его выслушал.

Болан и до сих пор не знает точно, откуда берется героин. Где-то у них кто-то есть, скорее всего, в Мексике, так он догадывается, поскольку с границей в наше время бог весть что творится. Но Болан, уже приторговывавший понемногу к тому времени, как явился посетитель из Винка, сумел теперь выстроить в горах весьма достойное маленькое королевство и основательно разбогател. Его дело в основном доставка: он работает не поставщиком, а кладовщиком. Не знает он, ни как все устроено, ни зачем его гость из Винка все это затеял. Ну вот на черта Винку – городишке в глухой глуши – торговать наркотиками?

Болану это неизвестно. Зато, хотя в своих владениях он и полный владыка, он знает, что его королевство лишь часть другого, большего. Но не в курсе, кто там правит, и есть ли в нем король, знает только, что нажил состояние благодаря чужой прихоти и что он, как и Дорд, Норрис, Митчелл (от которого, напоминает он себе, больше проку не будет), получает приказы и исполняет без рассуждений. Он уже не беспокоится, как бы они не перекрыли ему кран, – теперь он гадает, что сделают они, если он откажется.

Болан не дурак. Он не станет кусать кормящую его руку. Но он присмотрелся к этой руке, и увиденное его глубоко встревожило.

Вот почему Болан после того первого раза никогда не возвращался в Винк. Он не вернется туда даже под угрозой пистолета. Теперь он знает, что там такое.

Он подходит к корзине, подбирает и выбрасывает в мусор пузырек от «Пепто». Возвращаясь, замечает что-то на уголке стола: мягкую кляксу. Должно быть, капнуло из летящей бутылочки. Болан вытирает каплю пальцем. Пятно не отходит, но размазывается.

Стук в дверь.

– Войдите, – говорит он.

Дверь открывается, входит Мэллори. Он усмехается, увидев на ней цветастое летнее платьице на ярд длиннее обычного. Конечно, она нарядилась так неспроста: в Винке на ее обычную одежду оборачивались бы, цокали языком – словом, обращали бы слишком много внимания.

Мэллори смотрит мрачно.

– Что смешного?

– Председатель родительского комитета? – осведомляется он.

– Шел бы ты… – Она, покачивая висящей на плече полотняной сумочкой, подходит к бару и наливает себе полный стакан скотча. Повторяя подвиг Болана с «Пепто», заглатывает залпом, не моргнув глазом. Мэллори на диво талантливая женщина, Болану это известно, но она еще и виртуозная выпивоха. Во времена основания «Придорожного» она была первой из девиц, за полчаса подвальных радостей вытряхивала из парней куда больше дневного жалованья. После визита из Винка заведение обзавелось клиентурой, и они наняли новых девушек, а она стала управляющей нижним этажом, обеспечивая девицам все необходимое. Болан знает: чтобы справляться с такой работой, надо обладать острым глазом на человеческие слабости и беспощадным умением на них играть. В Мэллори это есть, и она по негласному уговору стала в «Придорожном» номером два.

Она наливает себе по второму разу, но Болан не дает ей выпить – подходит и мягко отбирает стакан.

– Как прошло? – спрашивает он.

– Она при мне, видишь же? – Мэллори приподнимает и опускает плечо с сумочкой.

Болан пристально оглядывает ее.

– При мне, – повторяет она. – Все хорошо.

– Ты кого использовала?

– Одну наркошу.

– Кого? – настаивает Болан.

– Девочку зовут Бонни, – отвечает Мэллори. – Ты ее не знаешь.

– Ту же, что в прошлый раз?

– Да. Но больше, по-моему, ее использовать не удастся.

– Это почему же? – поднимает бровь Болан.

– Она уже никуда не годится, Том. – Мэллори забирает свой скотч и заглатывает, хлюпнув горлом и скрипнув зубами. – Не только потому, что совсем скололась. Она поняла, что мы заставили ее заниматься чем-то жутко странным. Только не сообразила чем.

Болан отвечает слабым неприятным смешком.

– Неудивительно.

Сняв у нее с плеча сумку, он относит ее на стол и расстегивает молнию.

Внутри полированная деревянная коробка размером с ящичек для сигар. Эту не обматывали клейкой лентой и не перевязывали: в таких предосторожностях нет нужды. И все-таки он берет ящичек в руки с большой опаской.

– Она говорит, за ней следили, – сообщает Мэллори.

Болан поднимает глаза.

– Кто?

– Она не знает. Говорит, видеть она никого не видела. Но чувствовала, что оно рядом.

– Оно?

– Так она сказала.

Болан поджимает губы, потом садится на пол у стола. Под ним, слева от него, толстостенный металлический сейф.

– Это все, что она сказала?

Он слышит звон бутылки со скотчем о край стакана и отчетливое хлюпанье, с которым виски втягивается в глотку.

– Господи, нет! Она болтала без умолку. Но сказала, что, когда мы ее послали за… этим, кто-то за ней наблюдал. Том, она почувствовала что-то там, под землей. Оно следило, как она вошла, и как взяла, и как вышла. Но она сказала, что, когда вышла, оно последовало за ней и следит до сих пор.

Болан крутит диск, открывает сейф. По словам продавца, стенки такие толстые и непроницаемые, что в нем можно хранить уран и годами спать рядом, не боясь рака. То, что собирается положить в него Болан, не радиоактивно – во всяком случае, насколько ему известно, – и все равно он бы предпочел защиту понадежнее. Только, будь сейф еще плотнее, под ним бы, пожалуй, пол провалился.

Он устраивает ящичек на коленях. Но, прежде чем открыть крышку, спрашивает:

– Ты ей веришь?

– Верю? Шутишь? Конечно, нет, у нее мозги набекрень.

Болан слабо улыбается. Он такого ответа и ждал. Мэллори не из легковерных. А жаль, потому что Болан, пожалуй, знает о происходящем в Винке больше всех и потому не презирает подобных историй. Слишком многое оказывалось правдой.

Бережно сдвинув бронзовый крючок, он задерживает дыхание и открывает крышку.

Внутри на темно-зеленом бархате лежит крошечный череп. Большинство сочло бы это зрелище гротескным, но непримечательным: всего лишь голый выбеленный череп какого-то грызуна вроде мыши или крысы. Болан знает, что это череп кролика. Или выглядит черепом кролика. Он изучил их сообщения, и, хотя напрямик ему не говорили, что он должен получить – и что, в свою очередь, кто-то должен получить для него, – между строк он читает не хуже других.

Это только выглядит кроличьим черепом. Болану известно, что на самом деле в нем кроется гораздо больше.

Он закрывает ящичек, снова накидывает крючок и, поместив ящик в сейф, запирает его. Затем чуть вздыхает. Становится чертовски трудно не укусить кормящую руку. Встав, он видит, что Мэллори смотрится в зеркало за полками бара. Она выглядит несколько взвинченной. Это странно: Болан видел, как Мэллори, глазом не моргнув, перевязывала ножевые ранения и откачивала перебравших наркоманов, так что он и не подозревал, что ее можно вывести из равновесия.

– Что такое? – спрашивает он.

– М-м? О, ничего. Просто задумалась о ее словах.

– Той наркоши?

– Угу. Она просилась со мной. Хотела вернуться сюда, представляешь? И не ради дозы, ничего такого. Не хочет оставаться одной по ночам. Сказала, что у нее сны переменились.

– Это как?

– Она говорит, ей теперь каждую ночь снится одно и то же, – чуть слышно, не отрывая глаз от зеркала, объясняет Мэллори. – Снится мужчина, стоящий в ее спальне. Очень высокий, в грязно-голубом полотняном костюме. И по всему костюму нашиты деревянные кроличьи головки. А у самого голова… говорит, что не знает, шлем это или маска, вроде как у индейцев, но она тоже деревянная, разрисована под кроличью, с парой остроконечных ушей. Он стоит и, хотя глаз ей не видно, смотрит на нее. Ты ей веришь, Том?

Болан молчит. Он снова вспоминает рассказ Циммермана: свет среди деревьев и потом – наблюдавший за ними человек. Они ничего не смогли разглядеть, кроме торчащих над головой рогов – или, может быть, ушей.

Он внимательно смотрит на Мэллори. Мальчикам он кое-что рассказал о предстоящем на горе деле – не многое, но с них хватило, – однако Мэллори подобралась очень близко к истине, которую Болан предпочел бы скрыть.

– Иди сюда, – подзывает он ее жестом. Мэллори подходит к столу. – Сядь, – просит он, и она слушается – ей любопытно. – Давай я тебе расскажу, что мы будем делать, Мэллори, – предлагает он. – Работа деликатная. И делать ее надо деликатно. Но еще большая деликатность нам понадобится не здесь, а там.

– Что значит – деликатная?

Болан открывает ящик стола, достает из него пластиковый мешочек с белым порошком. Кладет перед ней на край стола.

– Зарядиться предлагаешь? – Мэллори это забавляет.

Болан, невесело улыбнувшись, качает головой.

– Нет, не предлагаю. Эта дрянь не чистая, Мэл. Совсем наоборот. Примешь ее, и через час ты бледная и окоченелая. Понятно?

Мэллори бросает еще один взгляд на пакетик.

– Нет.

– Ну давай объясню. Довольно скоро – не сейчас, но скоро – тебе надо будет вернуться к этой твоей девице…

– Бонни.

– Да, Бонни. Вернешься к ней и отправишь еще раз пробежаться по тоннелю.

– Она не захочет, Том, – напоминает Мэллори. – Она и так уже трясется.

– Ну, это паршиво, потому что тебе придется ее заставить. Выбора у нее не будет. Добрая подружка Мэллори не торгуется.

Мэллори отвечает не сразу.

– А чем ее купить?

Он опять улыбается.

– Мэллори скажет, что у нее есть качественное снадобье и она с радостью поделится, если Бонни окажет ей еще одну маленькую услугу, – говорит Болан. – Ради нас.

Затянувшееся молчание нарушают только доносящиеся снизу вопли.

Мэллори рассматривает белый пакетик.

– А это зачем? – спрашивает она.

Болан с ненавистью смотрит на нее из-под тяжелых припухших век.

– Ты что, полная дура, Мэл? – интересуется он. – Только не прикидывайся полной дурой. Потому что я тебя знаю и знаю, что ты не дура. Ты даже очень умна. Я тебя за то и держу, не так ли?

– Я не… такого я не могу.

– Сможешь и сделаешь. Ты это сделаешь, Мэл. Будет так. У той девицы в голове чересчур много историй. Правда, она отменно на нас поработала, но становится слишком жарко, чтобы позволить ей разгуливать. – Болан кивает на пакетик. – Это легкий выход. Мы ведь не хотим тяжелого? Я знаю и тяжелый, Мэл, и он будет тяжелым для всех.

Мэллори переводит взгляд с пакетика на Болана, и в глазах ее блестит сталь.

– Кто велит это сделать? Ты? Или они?

Болан отвечает бесстрастным взглядом.

– Это все равно.

– Нет, не все равно.

– Все равно. Потому что, если это так или иначе случится, несущественно, кто отдал приказ.

Мэллори немного бледнеет, но стали во взгляде все больше. Болана ее реакция забавляет и удивляет; правда, Мэл сама никого не убивала, но видела, как умирают люди. «Какая разница, – думает он, – кто выполнит само действие».

– Для кого они? – спрашивает она.

– Что «для кого»?

– Черепа. Я знаю, зачем был последний. Бога ради, его только сегодня похоронили. Так для кого будет этот? – Глаза у нее прозрачные. – И, если ты велишь мне опять ее послать, следующий?

Болан, все это время сидевший неподвижно, совсем застывает. А потом встает, обходит стол и садится рядом с ней. Он с разочарованием рассматривает ее из-под век. Они ведь не убийство обсуждают: речь о бизнесе, а Мэл ему препятствует.

Он со свистом втягивает воздух ноздрями и выдыхает. Потом выбрасывает тяжелые лапы боксера, хватает Мэллори за виски. Мэллори вскрикивает, отталкивает его, но Болан очень силен и этот танец разучил слишком хорошо.

Он притягивает ее к себе так близко, что дышит прямо в лицо.

– Ты будешь делать дело? – выдыхает он. – А? Лучше сделай его, девочка, до хрена лучше будет. Потому что, хоть ты мне и нужна, и вправду нужна, работа тебе досталась легкая. Я же не прошу всадить в нее пулю или зарезать, а мог бы, и думаю, ты бы послушалась. Я просто прошу дать ей дозу. И ты дашь ей дозу, Мэл. Потому что, как я уже сказал, тяжелый способ тяжел для всех, но тяжелей всего для тебя.

Мэллори стонет, визжит и отбивается, но Болану известно, что внизу никто не услышит.

– Что скажешь? – пыхтит он. – Что скажешь, Мэл? Что скажешь, дрянь?

И он замолкает. И она замирает неподвижно.

На его столе разгорается белый огонек. Оба смотрят, окаменев. Потом переглядываются, не зная, что делать.

У Болана дергаются губы. Отпихнув Мэллори, он встает.

– Сиди, где сидишь, – приказывает он.

Мэллори хохочет и с ухмылкой смотрит на него.

– Стоит им свистнуть, бегом бежишь, да?

Болан замахивается на нее, и она, съежившись, вскидывает руки. Но Болан опускает кулак, поправляет воротничок.

– Сиди, где сидишь, дрянь, – повторяет он и, сделав два шага, открывает дверь стенного шкафа.

За дверью низкий темный проход с пенопластовой звуконепроницаемой обшивкой. Единственная лампочка без абажура свисает на проводе с потолка в дальнем конце. Эта лампочка горит всегда. Болан меняет ее каждые две недели.

Под лампой очень странное сооружение. Оно установлено на маленьком железном подножии и прикрыто высоким стеклянным куполом. На круглом, большом и тяжелом основании громоздятся рычажки и колесики. Самое большое колесо раскручивает большой рулон белой ленты, и машина, весело щелкая и клацая, печатает на ней. Когда-то, десятки лет назад, она распечатывала биржевые курсы, записывала рост и гибель состояний, сматывая на землю груду финансовых новостей. Но Болану известно, что сейчас она записывает вовсе не биржевые новости. Тщательно прикрыв за собой дверь, он запирает замок. Дверь тоже снабжена звукоизоляцией. Он не может себе позволить утечку разговоров, которые здесь ведутся.

Набрав воздуха в грудь, Болан подходит к биржевому телеграфу. Машина только что отпечатала короткое послание, сложенное из аккуратных четких букв. Взяв кусок ленты (и очень стараясь не замечать, как дрожат руки), Болан читает:

КТО БЫЛА ТА ДЕВУШКА

– Что? – Болан обращается не к аппарату, а к воздуху над ним. – Какая девушка? О какой девушке речь?

Он не знает, подразумевают они Бонни, или Мэллори, или даже кого-то из других, использованных для… не важно для чего – девиц? Болан жонглирует таким множеством тарелок, что иногда рук не хватает.

Несмотря на звукоизоляцию и на то, что рядом никого не видно, на ленте отщелкивается ответ:

ДЕВУШКА НА ПОХОРОНАХ В КРАСНОЙ МАШИНЕ

– Не понимаю, о чем вы, – говорит Болан. – Я посылал своего человека на похороны. Он не видел… – Осекшись, Болан вздыхает, прикрывает глаза, потирает переносицу. «Долбаный Дорд, – думает он, не смея выговорить этого вслух. – Гребаный тупоумный тупица Дорд! Значит, ничего не видел, ничего не слышал?!»

Сглотнув, Болан произносит:

– Возможно, вы правы. Извиняюсь, что упустил из виду. Что я должен сделать?

Телеграф снова оживает. Печатает:

УЗНАТЬ, КТО ОНА

– Узнаю, – говорит Болан. – Обещаю узнать и сообщить вам. Больше от меня ничего не нужно?

Телеграф не отвечает. Он не умер, но впал в спячку. Когда-нибудь, возможно скоро, он снова оживет.

Оторвав ленту, Болан подпаливает ее зажигалкой. Потом роняет на пол и, дождавшись, когда бумага превратится в пепел, топчет ногой. Здесь весь пол черен от пепла. Это продолжается не один год. Сколько тайных приказов он получил? – вспоминает Болан. Сколько загадочных сообщений сжег на этом месте? Иногда они так просты: возьми ящик там, перешли его сюда, пошли кого-нибудь провести полоску краской по такому-то окну, пригрози такому-то человеку, упомянув такую-то женщину, а то и отправляйся бродить по канализационной системе Винка в поисках узкого темного хода, оканчивающегося в круглой камере, где свалена груда мелких черепушек, и ты должен принести один череп такому-то лицу в такое-то место, но при этом ни в коем случае не прикасаться…

А теперь вот это. Для Винка новость, каких не случалось много лет, а Болан пропустил такое событие.

Пролетев по коридору, он врывается в свой кабинет. Мэллори вернулась к бару, успела причесаться и оправить одежду, словно ничего не случилось: насилие для нее дело привычное – что ей над другими, что над ней самой.

– Дурные новости? – спрашивает она.

– Приведи Дорда, – рычит Болан.

– Зачем?

Резко шагнув к ней, Болан выхватывает стакан и швыряет его в стену. Стекло разлетается, по багровым обоям расползается темное пятно.

– Веди хренова Дорда, – чеканит он, – или, видит бог, будешь пить через соломинку, слышишь?

– Ладно, – равнодушно отвечает Мэллори и обдуманно медлительной, изящной походкой выходит за дверь, на лестницу вниз.

Болан еще минуту стоит, стиснув кулаки. Потом оглядывается на коридор с биржевым телеграфом. Он готов к тому, что рычажки задвигаются, отпечатают очередное жуткое распоряжение. Но нет, слава богу, аппарат молчит. Закрыв и заперев дверь, он приваливается к ней, словно изнутри что-то рвется наружу. Потом выдыхает.

Аппарат установили у него не так давно, после сговора с визитером из Винка. Ему никто ничего не объяснял: бригада, мелкие человечки с пустыми лицами, в серых комбинезонах, просто вручили подписанный на его имя конверт, вошли в «Придорожный» и принялись за работу. В конверте была карточка со словами:

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ.

Три года с тех пор аппарат время от времени отстукивал ему приказы, и каждый раз, как Болан их выполнял, его состояние росло. Всего однажды он дал волю любопытству: проследил идущий к аппарату провод через весь «Придорожный», сквозь стены, по потолку, вниз по лестнице (и как механики успели за час? И не входили ли они, гадал он, когда мотель закрыт, не прокладывали ли других линий?) до выхода наружу, за край стоянки, где он спрятался в жестяную трубочку… и дальше в лес, где обнаружился открытый конец трубки. Болан опешил. Трубка никуда не ведет? Как это? Но окончательно он растерялся, когда, встав на колени, чтобы заглянуть в трубку, обнаружил, что разлохмаченный конец провода ни к чему не присоединен.

В ту же ночь биржевой телеграф отпечатал единственный приказ – на сей раз знакомое слово: ВНИМАНИЕ.

Теперь каждый раз, как аппарат оживает, у Болана чуть не останавливается сердце. Он не знает, откуда поступает сигнал и, как во многом другом, что относится к новому предприятию, в сущности, и не хочет знать.

Но иногда они присылают проверить, получил ли он сообщение. И в этот вечер, ожидая, когда ввалится Дорд с объяснениями, почему промолчал о девушке в красной машине, Болан гадает, придут или нет.

Он подходит к окну, но наружу не смотрит. Закрывает глаза в надежде ничего не увидеть. И открывает.

Из голубого пятна под дальним из фонарей стоянки на него кто-то смотрит. Фигурка так далеко, что выглядит крошечной… но Болан готов поклясться, что различает серо-голубой костюм, белую панаму и скрытое в тени лицо.

Белая шляпа чуть склоняется и поднимается: кивок. Потом ее владелец отступает в тень и исчезает.

Глава 7

Ночь в «Землях желтой сосны» не задалась. Застойный неподвижный воздух не давал спокойно уснуть, к тому же, хоть Мона и знала, что других постояльцев нет, ей все казалось – она не одна. А где-то в районе половины второго она проснулась – или ей показалось, что проснулась, потому что могло и присниться, – в полном убеждении: что-то не так, и, подойдя к окну, увидела на стоянке совершенно неподвижного человека, свесившего руки вдоль тела. Лицо и грудь его оставались в тени, потому что желтый уличный фонарь светил в спину. Хотя Моне при виде этого человека стало сильно не по себе, она не могла бы сказать, заметил ли он ее и смотрит ли вообще на мотель. Он напомнил ей беглеца из психбольницы, бесцельно скитающегося и не знающего, что делать со своей свободой в этом странном новом мире. «Не так уж я перепугалась, – думает Мона, поднимаясь и умываясь, – если после снова легла в постель».

Приведя себя в порядок, она идет искать Парсона. Утреннее небо ослепительной синевы, воздух холодный до хруста. Ей трудно примирить это небо с чернотой прошлой ночи, окаймленной голубыми молниями и отягощенной розовой луной.

Войдя в контору, Мона обнаруживает, что вчерашняя темнота абсолютно ничего не скрывала: в комнате ничего и нет, кроме карточного столика и конторки. Сколько места пропадает даром! Парсон сидит за столиком, играя в китайские шашки, словно и не вставал с места. Он слишком поглощен игрой, чтобы поднять глаза на вошедшую Мону: задумчиво поджимает губы, чешет висок и, собравшись сделать ход, вдруг передумывает, отдергивая руку, словно шашка смазана ядом. Он качает головой, безмолвно коря себя за глупость.

– Вы часто играете сами с собой? – интересуется Мона.

Он удивленно поворачивается к ней.

– Сам с собой? – Парсон улыбается, а потом и хохочет, словно услышал остроумную шутку. – А, понимаю. Сам с собой… очень хорошо!

Мона предпочитает сменить тему:

– Не знаете, как здесь работают суды по наследству?

Парсон, оставив стаканчик с кофе, задумывается.

– Насчет наследства не знаю. Здесь всего один суд и один судебный чиновник – миссис Бенджамин.

– Один? Как же это получается?

– Как мне кажется, прекрасно, – отвечает Парсон. – Здесь для суда не так много дела. Полагаю, и одного человека слишком много.

– И где эта миссис Бенджамин?

– В здании суда. Ее офис занимает почти весь подвальный этаж. Вам нужно только найти лестницу – любую – и спуститься. Там вы ее неизбежно найдете.

– А где суд? – Мона надевает очки от солнца.

– В центре парка, а он в центре города. Идите в город. Если выйдете на окраину – а до нее недалеко, – значит, прошли мимо.

– А улицу указать не могли бы?

– Мог бы, – отвечает Парсон, – но толку с этого мало.

– Хорошо, – кивает Мона и благодарит его.

– Вы голодны? – серьезно спрашивает Парсон, словно признание, что проголодалась, было бы равносильно признанию в преступлении. – Если да, я мог бы уделить вам еще один завтрак, хоть вы свой уже съели.

Мона, отбросившая привычку начинать утро с пива, вежливо отказывается.

– Когда нужно выписываться?

Парсон явно в сомнении: подходит к конторскому столу, перебирает карточки и бумаги и в конце концов пожимает плечами.

– Надо думать, когда будете выезжать.

– Можно, я оставлю здесь вещи, пока не разберусь, насколько задерживаюсь? Не думаю, что мне так просто отдадут дом.

Но Парсон уже снова высматривает в расстановке фишек на доске какой-то блестящий ход. Нетерпеливо отмахнувшись, он возвращается к игре и пустому месту напротив, так что ухода Моны не замечает.

Пока Мона проезжает через Винк, начинают включаться поливалки-разбрызиватели – не разом, а так, словно фонтаны медленно и изящно шествуют от квартала к кварталу. Утренний свет подсвечивает струи белым сиянием, и, когда они начинают кланяться взад-вперед, каждая следующая медлительнее, чем предыдущая, Моне вспоминается синхронное плавание. Только добравшись до перекрестка, она соображает, как странно выглядят политые газоны здесь, на пустынном высокогорье, где до сухих зарослей меньше полумили. Она никак не ожидала найти здесь столько мягких ярких лужаек и оглядывается на вершины и столовую гору, проверяя, на месте ли они.

Городок вокруг оживает. Старуха ковыляет на крыльцо с лейкой, спрыснуть роскошную бугенвиллею, как будто вовсе не нуждающуюся в ее заботах. Отцы забираются в седаны и фургоны, кое-кто – в дорогие машины и медленно проплывают по бетонным улицам. Мона не сразу замечает, что видит в них не просто мужчин, а именно отцов – наверняка это они и есть, иначе зачем такие скромные, но внушительные костюмы и клетчатые рубашки и такие солидные приличные прически? Бога ради, один еще и трубку курит!

Матери в передниках пасут детей, подгоняя их по дорожкам к машинам: у каждого ребенка в руках жестяная коробка для завтрака. Мона, проезжая, немного сбрасывает скорость. Ей и хотелось бы не замечать, но совершенство этой сцены действительно поражает.

«Нет, – думает она, – не сегодня. Сегодня я туда не поеду».

Она прибавляет скорость.

Мона проезжает ресторанчик с огромными кривыми неоновыми буквами «Хлоя». Заведение, как видно, пользуется спросом: места на парковке расхватывают на глазах. Но особенно любопытным Моне представляется происходящее в переулке на задах. Она опять притормаживает, чтобы посмотреть: там стоят две женщины в светло-розовой униформе официанток, волосы у них подобраны, светлые колпачки сидят ровнехонько по центру. Одна гораздо старше и солиднее, с самоуверенной осанкой испытанного ветерана. Она стоит в стороне, наблюдая за второй – девушкой, по-чти подростком. Девушка ровным шагом движется по переулку, балансируя нагруженным подносом. Опытная пристально следит за ней, выкрикивает приказ, и девушка, круто развернувшись, шествует к другому концу переулка. На подносе, видит Мона, пять тарелочек под пироги, но вместо пирогов на них стеклянные шарики. Одна тарелка чуть наклоняется – всего-то на сантиметр влево, – и шарики со стуком катятся вдоль края. Девушка бледнеет, но выравнивается и проносит поднос по переулку с мрачной решимостью и осторожностью, достойной хирурга. «Учения», – улыбается про себя Мона и едет дальше.

Мона еще не задумывалась о жизни здесь, в Винке. Она унаследовала дом, а не жизнь, а от жизни она уже несколько лет решительно уклонялась, променяв ее на голые дороги и пустые комнаты мотелей. Но сейчас в каком-то отгороженном уголке сознания зарождаются фантазии о жизни в крошечном городке, где подача пирогов – серьезное искусство, достойное изучения, а фонтанчики поливалок каждое утро устраивают балетное представление.

Эта мысль ее греет. Мир для нее в последние годы был так велик, что заманчиво представить его таким маленьким.

Не удивительно, что мать была здесь счастлива. Правда, городок со странностями, но кажется, здесь трудно быть несчастливым. Мона вроде бы однажды видела такой во сне, хотя она не помнит, когда и что ей приснилось. Что-то есть в этих чистых улочках и шорохе сосен, рождающих трепещущее эхо в ее сознании.

Мона замечает, что экскурсия по городу проходит не совсем мирно. Куда она ни сверни, за ней наблюдают. Она не винит местных: сама не может представить ничего неуместнее своего «Чарджера», сверкающего красной краской, утробно рычащего двигателем, не говоря уж о том, что женщина за рулем отвечает на их взгляды из-за зеркальных очков и многолетних наслоений выпестованного цинизма. Впрочем, горожане не просто удивляются, нет в них и недоверия; они словно ждут чего-то, как будто эта мощная яркая машина и ее странная владелица – оборванный конец, которым вскоре кто-то займется.

Парк в центре города довольно велик, спланирован как идеальный круг, половину которого занимает большое белое здание суда. Однако внимание привлекает вторая половина: сперва Моне кажется, что на ней стоит большой белый шар размером с домик, но, въезжая на стоянку перед судом, Мона видит, что шар угловатый, сложен из крошечных треугольников. Такую большую круглую штуку она девочкой видела в рекламе Диснейленда. Непонятно, зачем эту скульптуру космической эры установили в живописном маленьком парке. Можно подумать, она скатилась сюда с горы, а убрать никто не позаботился.

Войдя в дверь суда, Мона останавливается – резкий контраст интерьера с окружением не сразу укладывается в голове. Снаружи она видела веселенькое белое здание, а внутри, во всяком случае в вестибюле, душно и мрачно. Мона снимает темные очки, но светлее не становится; темные полы из мрамора болезненной желтизны, а стены – небрежная подделка под дерево. Где-то астматически сипит кондиционер, и сквозняк колышет пылинки в застойном воздухе.

Неприветливый охранник отрывается от книги. Движение его глаз для Моны вполне привычно: глаза чуть округляются, взгляд резко падает вниз, на ее ноги, затем медленно поднимается вверх, вбирая все подробности фигуры. Такая предсказуемость огорчает: без этого ритуала не обходится ни одна беседа с мужчиной (а случается, и с женщинами).

Не отрывая от нее глаз, охранник рассеянно переворачивает страницу книги – это «Тайные радости озера Шамплен», – но молчит.

– Я хочу видеть миссис Бенджамин, – говорит Мона.

Маленькие глазки охранника продолжают вглядываться в нее. Затем он кивает. Мона не знает, как понимать кивок, однако проходит дальше по темному коридору. Оглянувшись, она видит, что охранник склонился со стула, вытянул шею, провожая Мону глазами. При этом рука его опять переворачивает книжную страницу, хотя думает он о чем угодно, только не о чтении.

Коридор заканчивается рядом странных украшений. Сначала на стене возникает большой цветной рисунок, который Моне знаком, хотя где она его видела, не помнит: зеленая модель атома в луче золотого света. Перед этой оптимистической фреской выставочная витрина с чучелами разнообразных представителей местной фауны. Мелкие певчие птицы укреплены в той же позиции, что и хищные: крылья приподняты, голова выставлена вперед – так коршун заходит на добычу. Похоже, таксидермист других поз для птицы не знал. Рядом с витриной дверь, и прямо посередине створки рама картины. Рама с позолоченными завитушками, как в музее. Правда, их не мешало бы протереть от пыли. Под стеклом клочок пергамента с каллиграфически выведенным единственным словом. Слово это «Лестницы».

Мона снова оглядывается. Охранник сидит в той же позе, подавшись вперед, и, не скрываясь, следит за ней. Расслышав короткий шорох, она, даже не видя, понимает, что он снова перелистнул страницу. Тогда Мона открывает дверь и спускается по лестнице.

Внизу так темно, что глаза приспосабливаются не сразу. Здесь как в лесу: среди множества стволов сочится сверху слабый белый свет, пробивающийся сквозь сплетение тонких ветвей.

Нет, различает она, не лес: перед ней десятки, если не сотни каталожных шкафчиков вдоль стен. Поверх шкафчиков уложены головы, большей частью оленьи, запрокинутые так, что рога поднимаются колючими зарослями. Рогов такое множество, что они походят на древесные кроны, и теперь, когда глаза привыкли, Мона видит, что они не одинаковы: традиционные, на двенадцать отростков, и завитые бараньи – наверняка разных видов.

Мона пробирается лабиринтом между шкафчиками. Она ловит в воздухе новый запах, скрытый под ароматами старой бумаги и формалина, – он похож на запах подгнившей сосны. Свернув за угол, она видит впереди большой деревянный стол, который – в противоположность прочей мебели – чист, на нем всего четыре предмета; ящички с надписями «исх» и «вх» (оба пустые), маленькая настольная лампа и чайная чашка с блюдцем. Перед столом знак, так похожий на указатель лестниц, что Мона не сомневается – его изготовили те же руки. На этом надпись: «М. Бенджамин!»

Мона подходит к столу. Чай жутко вонючий: густой, мутноватый, смолистый отвар оставил темный налет на стенках чашки. Вряд ли такой подходит для пищеварительной системы человека.

– Здравствуйте, – окликает Мона.

Между шкафчиками позади стола раздается шорох.

– Здравствуйте… – В ответе слышится удивление. Потом из незаметного прохода появляется женщина. Она очень немолода – не моложе семидесяти, – но все еще огромна, больше шести футов ростом, с широкими плечами, крупными кистями рук. При этом вид у нее самый что ни на есть патриархальный: на голове пышное облако седых волос, платье изобилует пурпурной тканью в светлый горошек. На складчатой шее висит нить крупного жемчуга. Женщина часто моргает, семеня из теней к столу.

– О, – восклицает она, разглядев Мону, – здравствуйте.

Она садится, протяжно крякнув. На лице вежливое недоумение.

– Я пришла по поводу дома, мэм, – начинает Мона.

– Какого дома? – Женщина надевает на нос очи.

– Э… здесь, на Ларчмонт. Мне его завещали.

– Завещали? – переспрашивает женщина. – О! И вы… в нем сейчас проживаете?

– Нет, мэм, не проживаю, но у меня все бумаги или, по крайней мере, чертова уйма бумаг, – объясняет Мона. Она достает свою папку с документами и начинает по одной передавать бумаги женщине – надо полагать, миссис Бенджамин.

Мона ожидала, что женщина примется деловито разбирать документы, как это всегда проделывают скучающие чиновники, но миссис Бенджамин просто держит в руках одну – копию завещания, – а на остальную груду бросает беспомощный взгляд.

– О… – и она с надеждой спрашивает: – Вы уверены?

– Простите?

– Вы уверены, что унаследовали здесь дом? Должна признать, такое не часто случается. Большей частью завещатели оставляют свое имущество тем, кто здесь уже проживает.

– Я просто руководствуюсь документами, – говорит Мона. – В Техасе мне в судах дважды подтвердили, что все законно, и не хотелось бы думать, что я зря ехала в такую даль. К тому же, как я понимаю, срок завещания истекает через неделю.

– Вижу, – кивает миссис Бенджамин и наконец начинает разбирать бумажную груду. – А вы будете миссис Брайт?

– Мисс. Да.

Мона готова предъявить документы, но ее не просят.

– Подождите. Я вас помню. Это не вы вчера приехали в красной машине? На похороны?

– А, да. Это я.

– Ах, – тянет миссис Бенджамин, – вы дали повод для сплетен, милая.

– Извините.

– Ничего, бывает, – небрежно бросает миссис Бенджамин. – Честно говоря, это немного подняло настроение.

– Можно спросить, а кто скончался?

– Мистер Веринджер. – Судя по взгляду женщины, это должно что-то значить для Моны. Не дождавшись реакции, женщина спрашивает: – Вы его не знали?

– Я только вчера вечером приехала, мэм.

– Понимаю. Что ж, он был… весьма уважаем в городе. Мы все взволнованы.

– Как он умер?

Но миссис Бенджамин уже погрузилась в бумаги, щурится на бледный неровный шрифт.

– Не припомню, чтобы здесь жили Брайты…

– Первоначальной владелицей была Лаура Альварес.

– И Альваресов тоже не помню, – отвечает женщина, интонацией намекая: а должна бы… Что-то сообразив, она щурится на Мону. – Вы не могли бы отступить немного?

– Простите?

– Не могли бы вы сделать шаг назад. На свет. Чтобы мне вас рассмотреть.

Мона повинуется, и миссис Бенджамин вглядывается в нее сквозь маленькие стекла очков. Глаза за линзами выглядят глубоко запавшими, как будто глазницы им велики, и эти глаза ищут что-то в лице Моны – то ли знакомых черт, то ли следов порока, который расскажет ей о Моне много больше сухих бумажных листов.

– Вы вполне уверены, милая? – спрашивает наконец миссис Бенджамин. – Вы не похожи на человека, который… которому здесь место. Быть может, вам лучше вернуться домой.

– Прошу прощения? – негодует Мона.

– Понимаю, – сдержанно отзывается миссис Бенджамин. – Ну что же, уверены – значит, уверены. Бумаги у вас, видимо, в порядке. Проблем возникнуть не должно. Позвольте, я кое-что проверю.

Она встает, улыбается Моне и ковыляет за шкафы.

– Извините, если была невежлива, – доносится из-за них ее голос. – Это от неожиданности. К нам много лет никто не приезжал. Я даже не представилась… меня зовут миссис Бенджамин.

– Да, я так и поняла, – отвечает Мона. – Вы одна ведете все дела?

– Да. Дел-то немного. Большей частью я кроссворды решаю, только, пожалуйста, никому не говорите.

Она смеется. Мона догадывается, что это ее излюбленная шуточка – с бородой.

– У вас тут… гм… довольно много оленьих голов.

– А, да. На хранении, знаете ли. Когда-то висели по всему зданию. Не знаю отчего, в Винке много лет главным украшением служило что-нибудь мертвое. Теперь я в них тут немножко закопалась, но в пустые дни с ними не так одиноко.

Мона заглядывает в застывшие янтарные глаза старого оленя-самца. Никогда бы не подумала, что такие вещи могут кого-то утешить.

Скрипит, выдвигаясь, рассохшийся ящик.

– Ларчмонт… я, пожалуй, даже знаю тот дом, – говорит миссис Бенджамин. – Он заброшен.

– Мне уже говорили.

– Пустует не так давно. После выезда первых жильцов владение перешло к городу. Кто-то его загреб и некоторое время сдавал одной семье.

– А записей о предыдущих владельцах у вас не осталось?

– Мои записи доходят до 1978-го, и в них дом числится пустующим, – подтверждает миссис Бенджамин. – С другой стороны, до меня здесь не было особого порядка. Так или иначе, дом скоро снова опустел.

– Почему?

– О, из-за несчастного случая.

– Там что, привидения водятся?

Из-за шкафов доносится гогочущий смешок.

– Привидения? – Мисс Бенджамин в восторге от этой идеи. – О нет, нет. В дом ударила молния. Поразила девочку, которая в тот момент купалась в ванне.

– Господи, – пугается Мона. – Она уцелела?

– Нет, – без обиняков отвечает миссис Бенджамин, показавшись из прохода между шкафами. – Ну, вот. Всего за минуту все разложено по местам. У меня есть номер слесаря. Если хотите, можете въезжать нынче же вечером.

– Так быстро? Я думала, будет больше хлопот.

– Ну, в норме, полагаю, так бы и было, все должно быть подтверждено различными службами… но, к счастью для вас, все они тут в моем лице. А я подтверждаю. Не правда ли, мило с моей стороны? – Она вытаскивает коробочку, наполненную резиновыми печатями, и с удивительным проворством начинает штемпелевать документы.

– А что молния сотворила с домом? Он в порядке?

– О, с ним все хорошо, – уверяет миссис Бенджамин. – Не то что с другими. Но с тех пор, я точно знаю, он не сдавался. Снова оказался практически заброшен.

– Извините, вы сказали, молнии попадали и в другие дома?

– Да.

– То есть… в ту же грозу?

Миссис Бенджамин поднимает глаза от бумаг.

– А, вам еще не рассказывали про ту бурю?

– Я только вечером приехала, – напоминает Мона.

– Для города это историческое событие, – начинает миссис Бенджамин с восторгом сплетницы, воскрешающей давнюю трагедию. – Много зданий сгорело. Пессимисты думали, нам уже не оправиться. Я не соглашусь, но что-то в этом было. Представьте себе, молния ударила в дерево в парке, расколола пополам. И в купол тоже, но купол, понимаете ли, есть купол, что ему сделается.

– Вы про ту… круглую штуку перед зданием?

– Да, в парке. Это… – женщина задумывается, – геодезический купол. Так они представляли себе архитектуру будущего. Установили давным-давно, думаю, когда город только строился. Конечно, они оказались далеки от истины. – Миссис Бенджамин переводит дыхание. – Боже мой, я вроде как выдышала здесь весь воздух, да? А его, видит бог, и было-то немного. – Глянув на Мону, она оценивает внимание слушательницы. – Вы сильно интересуетесь историей города, милая?

Мона чуть было не отвечает: нет, нисколько. У всех маленьких городков одинаковая история. Но ведь это не какой-нибудь городок – это родина ее матери. Она неожиданно чувствует, что обязана узнать больше об этих местах, сложить в голове краски и исторический контекст, и, может быть, тогда ярче проступит и образ матери. Может быть, Мона даже разберется, зачем здесь оказалась ее мать и почему уехала.

– Знаете, кажется, очень даже, – говорит она.

– Превосходно. Непременно заходите завтра, пообедаете со мной и девочками. Отметим ваш приезд. Нет, не подумайте – не все такие старые клуши, как я. Есть и такие легкие юные создания, как вы. А в доме у меня, уверяю вас, больше порядка, чем в конторе. Мне любопытно, как вам понравится мой чай.

Мона бросает взгляд на вонючее варево в чашке. При мысли выпить такое она теряет дар речи.

– Знаете, какой секретный ингредиент я туда добавляю? – Миссис Бенджамин округляет глаза, понижает голос. Гудение кондиционера доносится громче, переходит в стон.

– Нет, – признается Мона.

– Смолу, – говорит миссис Бенджамин. – Кровь сосны. Гуляя по лесу, ее часто находишь. Кругом здоровые крепкие деревья, но вдруг замечаешь одно с рваной раной или с уродливым наплывом. Дерево немного искривлено или пожелтело. Потому что оно умирает, видите ли. Истекает кровью. Я предпочитаю натеки, смола из них белая или желтоватая, довольно вязкая. Почти как масло. Она придает чаю прекрасный вкус. Конечно, это довольно плотный материал. Что ни говори, из нее делали факелы. Приходится немного разводить древесным спиртом… иначе никак. – Женщина улыбается, и Моне видны ее зубы, мелкие и коричневые, как янтарь, как глаза оленей и козлов вокруг, и они странно блестят в подвальном полумраке. – Пожалуй, я вам сварю. Тогда остаток дня пройдет много лучше.

– Пожалуй, я не прочь, – говорит Мона, которой вдруг больше всего на свете хочется выбраться из этого странного места со шкафами и мертвечиной, пропахшего древесным спиртом и смолой.

– Ну, не буду вас задерживать, – говорит женщина. – Вам, конечно, хочется скорее увидеть дом. Бегите, и жду ваших рассказов.

– Хорошо.

Мона пятится, сжимая в руках бумаги.

– Доброго дня, – желает ей миссис Бенджамин, тихо смеется, словно понятной лишь ей шутке, и возвращается к работе, бормоча и напевая себе под нос резкими диссонансами в целую октаву.

Глава 8

Тщательная штриховка маленьких городов. Невидимые границы, зеркальные зарплаты, церковная община, молельные дома. Синие воротнички в соседях – открытые гаражи лопаются от хлама, дома прячутся в глубине зарослей, подъехать можно только по извилистой дорожке – сверху, понятно, корочка, дальше плотно сбитая нагота, пуританские домики, белые, резкие, стерильные. Стоимость автомобилей (только американского производства) резко меняется от улицы к улице. Стайки разыгравшихся детей вылетают из-за изгородей и скрываются из виду, как стаи кружащих над городом голубей. На каждом углу, с каждого двора люди машут руками всем и каждому, привет, привет, как дела, как дела…

И вот на следующем повороте, под большой склонившейся елью, домик из адобы, который Мона уже видела, только в прошлый раз он был нарисован желтоватыми оттенками и расплывчатыми тенями моментального снимка, сделанного не один десяток лет назад.

Мона останавливается перед домом матери. Ее охватывает дежавю. Довольно долго она сидит в машине и просто смотрит. Она точно знает, что здесь не бывала, но не может отогнать чувства, что она тут не впервые, как будто Эрл с Лаурой однажды завернули в этот домик на летних каникулах, когда Мона была такой маленькой, что в памяти осталось только эхо.

Она знает, что когда-то женщина в обтягивающем голубом платье встречала подруг на переднем крыльце, а потом они славно проводили вечер во дворике за домом, пили коктейли, сплетничали и под вечер, быть может, позволяли себе лишнее. Может, та женщина или кто из подружек продекламировала: «Розовые горы – пить всегда мы скоры», и расхохоталась, и невзначай нацарапала стишок на фотографии, и забыла о нем, и оставила валяться среди ненужных бумаг с работы, и уехала за сотни миль на унылые нефтяные равнины Техаса.

Все это представляется совершенно невероятным. Одно дело – узнать из бумаг и фотографий, что мать была когда-то счастливой и здоровой, и совсем другое – увидеть тот самый дом, настоящий, где она жила.

Мона ощущает себя жертвой преступления. Несправедливо, что мать когда-то была другим человеком. Нечестно, что Моне достался ее хрупкий, распадающийся призрак.

В конце концов она все же вылезает из машины – ноги подгибаются, и глаза слезятся – и садится на ступеньку крыльца, как потерявшая ключ девочка, и ждет слесаря.

За время ожидания она успевает взять себя в руки и оценить, в каком состоянии дом. Парсон был прав – в отличном состоянии. Двор не зарос сорняками, трава полита, и, если она не ошибается, дом даже заново оштукатурен.

Она спрашивает об этом подошедшего слесаря.

– Может быть, соседи, – объясняет тот. – В дом они, конечно, не входили, просто поддерживали порядок.

– Ну, очень любезно с их стороны. Вы не знаете, кто из соседей? Я бы хотела поблагодарить. Готова спорить, новый слой штукатурки недешево обошелся.

Она осматривает соседние дома. Машин не видно, и все гаражи закрыты. Только один старик, сидя в шезлонге перед крыльцом, с откровенным любопытством разглядывает ее.

Мона запоминает его адрес, отмечает, какая обувь, какие часы на руке. «Прекрати, – одергивает она себя. – Старик как старик. А вы, мисс Брайт, больше ни хрена не коп».

– О нет, – говорит слесарь. – Мы здесь просто обо всем заботимся. Или еще кто-то.

Он оглядывается на красный «Чарджер», и видно, что вспоминает похороны. Лицо его выражает некоторое беспокойство.

– Вы здесь новичок, да?

Мона кивает.

Слесарь колеблется, словно не решается что-то сказать.

– Вы ведь уже знаете, что ночью гулять нельзя?

– Мне говорили, что в горах может быть опасно… вы об этом?

– Примерно, – неловко кивает он.

– Здесь что, комендантский час?

– Нет, ничего официального. Просто такое правило. Здесь, близко к центру, может, и ничего, но далеко заходить я бы не стал. Легко потеряться. Ночью трудно увидеть, куда идешь.

Он бросает взгляд через улицу и на высокие сосны за домом – будто уже проверяет, нет ли опасности, хотя до вечера еще далеко. Он так спешит уйти, что замок меняет за полчаса и даже денег берет меньше положенного. И чуть не бегом удирает к своему грузовичку. Мона провожает его взглядом и открывает переднюю дверь дома.

Именно так Мона представляла себе стиль ранчо – или, может быть, деревенский, или стиль лесной избушки: вся отделка из натурального дерева с узловатой фактурой. Низкий просторный потолок поддерживают балки из кедра или желтой сосны, Мона их не различает. От мебели ни щепки не осталось, только в углу одиноко стоит деревянный стул и, что довольно любопытно, аквамариновый дисковый телефон с уходящим в стену проводом. Подойдя, она видит вековые наслоения пыли. Поморщившись, Мона, измазав руку серым, снимает трубку и подносит к уху. И удивляется, услышав гудок.

Она вешает трубку и обходит дом, попутно вытирая руку о шорты. В конце просторной прихожей простая деревянная лестница ведет на галерею второго этажа. На полу, где много лет простояла мебель, видны светлые пятна. Такие же светлые заплаты остались на стенах, где раньше висели картины. В комнате есть что-то от фотонегатива.

Мона проходит по коридору к гостиной и кухне в глубине дома. Кухня обставлена в современном для середины века стиле – столы как из лавки мясника, большие пузатые раковины. У духовки всего один циферблат, и Мона уверена, что, воспользуйся она громоздкой, как диван, микроволновкой, осталась бы на всю жизнь бесплодной.

«Вот это – мамина кухня», – думает она.

У Моны много лет не было настоящей кухни. Но Мона сама так решила, предпочла чистилище странницы настоящей жизни, так больно опалившей ее при последней попытке. Она не уверена, что хотела бы попробовать еще раз. Даже от мысли об этом у нее сводит живот.

Она проходит через балконную дверь и оказывается на заднем дворе. За ним, не то что за передним, совсем не следили. Дворик не травянистый, посыпан тусклым рыжим гравием, и плющ захватил какое-то деревце, удушил его и расползся по изгороди. За изгородью розовые скалы с багровыми полосами. Мона задумывается, склонив голову к плечу. Эти же скалы она видела на заднем плане фото, они за десятилетия ничуть не изменились.

Посреди двора свитая из плюща кочка. Подойдя, Мона хватается за самую большую плеть и тянет. Плеть обвивает что-то чертовски тяжелое, слышен скрежет железа по камню. Упершись ногами в кочку, Мона накручивает стебель на руку и дергает.

Отрывается порядочный кусок. Под ним ржавый кованый столик. Тот самый, за которым распивали коктейли ее мать с подругами, – вспоминает Мона.

Дежавю все сильнее. Отвернувшись, она разглядывает заднюю стену дома, такую же живописную, как фасад, хоть во дворе и беспорядок. Здесь остались даже глиняные кашпо, только теперь в них, конечно, пусто. А раньше, верно, пылала герань или топорщился ледяник. При мысли о цветах Мону пронизывает острое счастье.

Этот дом, хоть и пустой, в чем-то совершенен. О таком только и мечтать. Здесь бы растить детей, проживать жизнь. О таких домах грезят дети.

Но, оглянувшись по сторонам, на соседние дома, Мона думает, что и о них можно сказать то же самое, и о тех, что напротив, тоже. Вся эта часть города необыкновенно совершенна. Она словно вошла в старую фотографию или семейный фильм, где каждый кадр окрашен мечтами и ностальгией. Пусть даже внутри все пусто или заросло плющом.

Вернувшись в дом, Мона подводит итог. Она понятия не имеет, зачем было матери столько комнат и на какие деньги та содержала такой большой дом. Видимо, в Кобурнской, чем бы они там ни занималась, Лаура была не из мелких винтиков. Наверху комнаты поменьше, одна, когда дом снимала другая семья, наверное, служила детской. А значит, где-то здесь должна быть…

Мона открывает дверцу в конце коридора, и ее встречает небольшая ванная комната. Одна из деревянных стен намного светлее трех других. Новее, догадывается Мона, и не лакированная. У стены белая ванна, и посреди нее тонкий вытянутый росчерк черного с тонкими выростами паучьих лапок по краям, и линолеум вокруг ванны вспузырился, словно от жара духовки.

Вот сюда попала молния. Должно быть, как топором расколола стену и с визгом обрушилась на того, кто оказался в ванне. В помещении до сих пор видна копоть и обугленные пятна. Кран вообще заплавился, и металл немного оплыл, как на картинах Дали.

Мона отступает в коридор и захлопывает дверь. Когда ванная скрывается с глаз, ей легчает – очень уж эти руины не вяжутся с домом. Ванна как будто от другого здания: темного, разбитого, пустого, вовсе неуместного в этой радостной пасторали.

От пронзительного звонка Мона, ахнув, подскакивает на месте. Прислонившись к стене, она переводит дыхание. Звонок между тем повторяется. Мона решает, что звонят в дверь, но это не так.

Спустившись, она подходит к аквамариновому телефону рядом с деревянным стулом, который словно простоял здесь все эти годы, и ошеломленно смотрит на трезвонящий аппарат. Наконец отвечает:

– Алло?

Шум помех, будто звонят откуда-то издалека. Но голоса в шуме не слышно, никто ей не отвечает.

– Алло? – повторяет Мона.

Ответа нет. Но среди помех она различает дыхание, тихое и медленное.

– Алло, – говорит она, – я вас слышу. Вы ошиблись номером?

Она ждет, что звонящий повесит трубку, но тот или та этого не делает. Дыхание и шум помех нарастают и опадают, как звук терменвокса.

– Кто бы ни звонил, мне кажется, телефон испорчен, – говорит Мона. – Вы меня ни черта не слышите, да?

Ответа нет.

– Вешаю трубку, – сообщает она. – До свидания.

Она кладет трубку на рычаги и стоит, уставившись на телефон, словно ждет, что он снова зазвонит. Но тот молчит.

Мона не для того ехала в чертову даль и столько сил тратила, чтобы спать теперь на досках, поэтому она ищет универмаг, чтобы прикупить кое-что для нормальной жизни. Ей попадается «Мэйси», где есть все, хотя многие отделы, как и другие магазины этого городка, на первый взгляд кажутся совершенно пустыми. Мона не спешит расстраиваться: она знает, что в маленьких городках магазины не слишком соблюдают расписание – открываются, когда владельцам удобно.

Магазин не заброшен. Проходя мимо ряда одетых в платья манекенов, Мона слышит плач. Она с любопытством оборачивается, видит открытую дверь в служебное помещение и сидящих в нем женщин, закрывших лица руками. Прямо перед ними ноги в мужских ботинках, видимо, кто-то стоит перед столом или облокотился на него. Слышен негромкий мужской голос – он утешает или соболезнует. Потом ноги сдвигаются, с краю дверного проема показывается маленькая лысая голова в очках цвета бутылки из-под колы. Взглянув на нее, мужчина произносит:

– Подождите минутку.

Он быстро закругляет беседу с плачущими женщинами. Довольно нелепо выглядит такая чувствительная сцена в комнатке, больше всего похожей на чулан. Две женщины, волоча ноги и утирая глаза, выходят, а следом появляется хозяин.

Он выглядит пожилым гномом, на нем белая рубашка с красным галстуком-бабочкой и подтяжки. Устало улыбнувшись Моне, он говорит:

– Извините. Они немного расстроены.

– Что случилось? Не примите мое любопытство за грубость.

– О, ничего. Ну, не то чтобы ничего. У нас, знаете ли, недавно случилась потеря.

– О да, – кивает Мона. – Похороны. Извините, я могла бы понять.

– Да, – говорит хозяин, оглядывает Мону и улыбается. – Полагаю, вы недавно в городе.

– Верно. – Мона откашливается. – Я Мона.

– А я мистер Мэйси. – Он пожимает ей руку. – Должен сказать, меня не предупредили, что вы такая хорошенькая. Будь я помоложе… уверяю, я бы от вас не отстал. Да и сейчас мог бы, знаете ли… – Он ухмыляется. Мона не обижена: она знает таких типов, завязывающих невинный флирт с каждой женщиной, невзирая на внешность и возраст. Может быть, ему пришлось дожидаться, пока возраст позволит ему такие вольности. – Чем могу служить, мисс?…

– Зовите меня просто Мона, – просит она. – Я ищу матрас и постельное белье.

– А, новоселье, не так ли?

Он манит ее за собой по проходу. Набор товаров здесь довольно шизофренический: ряды современной бытовой техники на полках сливаются с бижутерией, дешевыми часиками и солнечными очками.

– Возможно, – продолжает разговор Мона. – Я наследница дома недалеко отсюда. Несколько ночей придется провести в нем. Собственно, я только что обращалась по этому делу к даме из суда.

– Миссис Бенджамин, – подсказывает хозяин и закатывает глаза. – Представляю, какое она произвела впечатление. Не волнуйтесь, здесь не все такие замшелые. Она вам чаю не предлагала?

– Ну…

– Не пейте! – советует он и хохочет. – От него на много часов пьянеешь, как вареная сова, и смолу с зубов неделями не отчистить. В Нью-Мексико давно свихнулись на траволечении. От простуды лечат проростками розмарина и тому подобное. Миссис Бенджамин хуже других – главное, все ее снадобья ближе к выпивке дровосеков, чем к лекарствам.

Он продает ей матрас и набор белья с пятнадцатипроцентной скидкой – акция гостеприимства, и не спорьте со мной! – и туалетные принадлежности. Он производит впечатление толкового торговца и держится с непринужденной властностью. Мона уже расплачивается, когда в магазин врывается молодой человек, явно стремящийся поговорить с хозяином. Однако мистер Мэйси отвечает ему взглядом, весело и добродушно моргает, качает головой: не сейчас. Молодой человек смущенно откланивается и, заложив руки за спину, ждет за дверью.

– Могу еще чем-то помочь? – спрашивает хозяин под конец.

– Возможно. Я ищу сведения о Лауре Альварес, которая здесь жила, – это моя мать.

Мистер Мэйси задумчиво морщит лоб.

– Альварес… хм. Не знаю. Кажется, я ни о ком не слыхал с таким именем.

– А вы жили здесь лет тридцать назад?

– Конечно, – заверяет он.

– Ну, она должна была здесь жить примерно в то же время. Или уехать отсюда. Она работала в лаборатории в горах.

– А, – тянет Мэйси. – Тогда понятно. Дела лаборатории – как бы сказать – были не для простых смертных, вроде меня. Никогда не знал, чем они занимаются, да и сотрудники у них часто сменялись.

– Темные дела?

Он хихикает.

– Пожалуй, что так.

– А нет ли в городе служб, куда можно обратиться за сведениями?

– Если и есть, я таких не знаю.

– Ну, если поспрашиваете, я буду благодарна. Извините, что вас напрягаю, но… это же моя мать. Просто мне хотелось бы узнать о ней чуть побольше.

– Понимаю. Так вы не беспокойтесь, я постараюсь что-нибудь разузнать. Еще что-нибудь могу для вас раздобыть?

– Нет, если только вы не прячете за прилавком стейк.

– А, проголодались? Вот что я вам скажу. Отправляйтесь в «Хлою» – вы уже знаете, где это? Вот и хорошо. Отправляйтесь и скажите, что вы от меня. – Он подмигивает. – Тоже дадут гостевую скидку, так сказать.

– Этого не нужно.

– Еще как нужно. У нас здесь новички редки – вы, наверное, уже миллион раз об этом слышали. Мы должны их хорошо встречать. – Улыбка его немного блекнет. – Надеюсь, вам здесь понравится, на сколько бы вы ни остались. Большинству нравится. Хотя у нас есть свои проблемы.

– Это про вчерашние похороны?

Улыбка мистера Мэйси заметно бледнеет, взгляд становится печальным.

– О, ну… – мнется он, – надеюсь, что ничего такого. Видите ли, покойный был мне старым другом.

– А что случилось, можно спросить? Я много слышала о похоронах, но ничего о покойном.

– Его звали Норман Веринджер. Пожалуй, в Винке его любили, как никого другого. Мы с ним часами гуляли по округе, разговаривали… иногда спорили. Он был великий спорщик, наш Норман. Наверное, тем-то он мне так и нравился.

– Жаль, что он умер.

– И мне жаль. Даже теперь. Мне всегда казалось, он нас переживет. Но мы еще здесь. – Он, поджав губы, смотрит в окно. – Мне даже кажется, я сам должен этим заняться.

На это Мона не находит что сказать. Ей ли не знать, что получается, когда люди берутся подменять собой полицию. Но холодный сдержанный гнев в лице мистера Мэйси не позволяет ей задерживаться на этой теме. Она не знает города, и – может быть, из-за освещения в магазине, здесь очень сумрачно – ей мерещится что-то в глубине его глаз.

Мэйси тихо вздыхает и снова улыбается.

– Ну вот. Хотите, пошлю кого-нибудь из моих мальчиков доставить все к вам домой?

Перевозка покупок к дому представляется ей весьма утомительной, так что Мона очень охотно принимает предложение и отправляется в ресторан, где все так же оживленно, как утром.

Прежде чем войти, Мона пересчитывает машины у входа. Она сама не понимает отчего – что-то в голове подает тревожный сигнал, подсказывает держать ушки на макушке. Так что она подсчитывает легковые машины и фургоны, запоминает первые цифры или буквы номеров и только потом, успокоившись, заходит внутрь.

У Хлои оказывается светло и чисто, хорошо освещенный зал обставлен широкими закругленными стойками и уютными кабинками. Приятно пахнет беконом и оладьями, сквозь шипение масла на сковородках музыкальный автомат (он проигрывает что-то из Перри Комо) звучит, как старинный радиоприемник. Пироги и пирожные, нарядные как свадебное платье, изящно составлены в горки на прилавке, на них играют капельки-отблески от свисающих сверху лампочек. Мона не без огорчения узнает, что ночами заведение не работает: ей кажется, здесь было бы идеальное место для бессонных сов – разогнать одиночество чашечкой кофе. Это если в Винке водятся такие совы.

У двери Мона задерживается, наблюдая, как официантки принимают заказы. Она отмечает, что ни одна из них ничего не записывает. Некоторые и не дожидаются заказов: стоит человеку зайти и занять место, тарелка картофельных оладьев с хлебцами – или залитый яйцом бифштекс, или просто чашка кофе – оказывается перед ним, а разговор сводится к радостному приветствию и вопросам о семье. Это все постоянные посетители, догадывается Мона. Здесь все всех знают и знают, что кому требуется.

Всех, кроме нее. Она уже ловит на себе недоуменные взгляды. Они безмолвно спрашивают: «Это кто такая?» А потом этот вопрос сменяется пониманием, общим: «А, девушка, прикатившая на похороны в кричащей машине…»

Мона так проголодалась, что ей все равно. Она подсаживается к стойке и просматривает меню, напечатанное на старой, залитой кофе бумаге. Недоуменные шепотки смолкают, но она еще чувствует несколько запоздалых взглядов.

Подошедшая официантка кажется смутно знакомой. Это изящное, темноволосое создание с такой тоненькой шейкой, что непонятно, как на ней держится голова. В огромных карих глазах мелькает беспокойство.

– Могу я вам помочь, мэм? – спрашивает девушка.

Мона читает имя на табличке. Грэйси.

– Да, – начинает она, – только мне велели сказать, что… я от мистера Мэйси…

– О, от Мэйси, – Грэйси улыбается, но улыбка выглядит формальной: у Моны складывается впечатление, что Мэйси из тех, кому здесь вынуждены выражать симпатию, нравится он кому или нет. – Тогда, конечно, мы о вас позаботимся. Чего бы вы хотели?

– Чем может похвастать ваш ресторан?

– Похвастать? – переспрашивает Грэйси. – Ну, мэм, о наших оладьях и кофе все говорят.

– О, прошу вас, не обращайтесь ко мне «мэм». Меня это каждый раз убивает.

Эти слова вызывают легкую улыбку.

– Хорошо.

– Думаю, мне нужно что-нибудь посущественнее оладьев, но ваш кофе я с удовольствием попробую. А что еще у вас есть?

Грэйси оглядывает Мону и, кажется, приходит к какому-то решению.

– Если вы целый день не ели, я бы посоветовала хлебцы с подливой.

– Хм… Знаете, не хочу показаться любопытной, но по-моему… по-моему, я вас сегодня видела. Это не вы показывали номер с балансом в переулке?

– Что? О!.. – Грэйси смущенно улыбается, заливается ярким румянцем. – Да. Да, это я была.

– По-моему, даже морских пехотинцев так не муштруют. Вы, должно быть, крутой народ.

Девушка застенчиво улыбается.

– Мисс Хлоя серьезно относится к обслуживанию клиентов.

– Ну, это явно окупается. Скажите, если можно, мисс Хлое, что я возьму хлебцы с подливой и чашку кофе.

Сложив меню, Мона отдает его Грэйси, которая, несколько озадаченно улыбнувшись, уходит передать заказ. В мгновение ока другая официантка – эта ограничивается легкой улыбкой и «Прошу вас, милочка» – приносит огромную чашку исходящего паром кофе, сливки и сахар. С первого глотка Мона понимает, почему о нем все говорят: богатый, насыщенный вкус с легким оттенком шоколада так хорош, что у нее вырывается вздох наслаждения.

Несколько минут она только обводит ресторанчик взглядом, пока звон посуды и тихие приветствия не навевают теплую уютную нирвану. Все здесь целую вечность заказывают одно и то же, так же расспрашивают о делах в семье, слышат те же шутливые ответы, и это повторяется снова, и снова, и снова, и Моне это очень по душе. Она даже огорчается, когда Грэйси, подав еду, разбивает очарование.

– Что вы кладете в кофе? – спрашивает девушку Мона. – Он такой… шоколадный и вроде бы смолистый.

– Может быть, вы уловили вкус кедровых орешков. Мы их подмешиваем при помоле. В Нью-Мексико это обычный деликатес.

– Ну, чертовски не мешало бы перенять его и в других местах.

– Вы недавно в городе, да? – спрашивает Грэйси.

– Да. – Мона уже знает, что услышит дальше.

– Не примите за обиду, но я о вас уже слышала. Это вы…

– Леди на похоронах, – подсказывает Мона. – Я. Как быстро расходятся слухи.

– Ну, им здесь недалеко идти. Можно спросить, зачем вы нас посетили? У нас здесь мало приезжих.

– Ну, я бы не назвала это «посещением».

Мона в очередной раз объясняет насчет дома. Надо бы ввести это объяснение в процедуру знакомства.

– Ох, – восклицает Грэйси. – Как грустно с вашим отцом.

– На самом деле, – отвечает Мона, – для меня не грустно.

Грэйси ловко меняет тему.

– Так ваш отец здесь жил?

– Нет, мать. Давным-давно. Не думаю, что она местная уроженка, но я бы сказала, этот город стал ей родным. Не знаю. Вы случайно не знаете чего-нибудь об Альваресах? Наверное, нет, вы ведь так молоды.

Грэйси качает головой, но тут Моне приходит новая мысль.

– Скажите… вы не в курсе, где здесь архив? Я бы попробовала узнать о ней там.

– Я знаю, где он был, – отвечает Грэйси, – только он сгорел еще до моего рождения. В ту бурю в него тоже ударила молния. Отстроить так и не собрались. Теперь там просто пустырь рядом с заправкой.

– Я уже слышала про ту грозу, – говорит Мона. – Как видно, это было настоящее бедствие.

– Для нас, пожалуй. В конце квартала, на краю городского парка, есть памятник погибшим, – объясняет Грейс. – Разбитое молнией дерево. Половина цела до сих пор. Его покрыли лаком, чтобы не гнило.

– Я хотела бы посмотреть.

– Это в ту сторону. – Грэйси указывает в окно.

Взглянув туда, Мона обнаруживает, что за ней наблюдают: в угловой кабинке сидит человек в серо-голубом костюме и панаме. Он немного напоминает коренного американца: угловатые жесткие черты лица, прямые черные волосы. Перед ним горячий ужин, но мужчина сидит, засунув руки в карманы пиджака, и не шевелится. Непохоже, чтобы его обеспокоило внимание Моны: темные до черноты глаза спокойно встречают ее взгляд.

– Вот оно как, – бормочет Мона. Поблагодарив Грэйси, она принимается за еду, хотя голод заметно ослабел.

Закончив, Мона расплачивается и покидает заведение, на ходу обернувшись в ту сторону. Коренной американец исчез, хотя тарелка на месте и еда не тронута, только пар от нее больше не идет. На улице Мона смотрит в обе стороны, но его не видно.

Мона снова пересчитывает автомобили. Все стоят по-прежнему. Она гадает, наблюдатель ли вызывал в ней чувство тревоги или что другое.

Она проходит по улице до парка с огромным белым геодезическим шаром. Мемориал Мона находит перед зданием суда. Это высокий выщербленный зубец темного поблескивающего ствола, криво торчащий из пышной зеленой травы футов на тридцать в высоту. Мона видит темный мазок, изогнувшийся от вершины по старой коре. Все это напоминает произведение современного искусства.

Подойдя, она читает табличку внизу.

МЕМОРИАЛ

С ЛЮБОВЬЮ В ПАМЯТЬ ТЕХ, КТО БЫЛ ОТНЯТ У НАС

17 ИЮЛЯ 1983 ГОДА

МЫ СОХРАНИМ ЭТО ДЕРЕВО КАК СВИДЕТЕЛЬСТВО НАШЕЙ ПОТЕРИ

Моне не нравится мысль превратить дерево в памятник. Оно будит не самые приятные воспоминания. Неужели им не хотелось чего-нибудь более воодушевляющего, дающего надежду? И…

Она замирает. Задумывается. Перечитывает надпись.

Семнадцатое июля. Тысяча девятьсот восемьдесят третьего… дата ей знакома. Конечно, знакома. Как она могла забыть.

– Господи, – вслух выговаривает она. – О господи. В тот день умерла мама.

Глава 9

Каждый вечер часов около девяти Джозефа Грэдлинга донимает зуд, и этот вечер – не исключение. Естественно, шестнадцатилетний Джозеф вроде как в курсе, что такой зуд – обычное проклятие его возрастной группы; чуть не каждый мальчишка в Винке им так или иначе страдает, хотя проявляется он в разное время, и справляются с ним каждый по-своему. К примеру, он слыхал о болановском «Придорожном» за окраиной города: туда выбираются промотать деньги самые предприимчивые из парней, и описывают они происходящее по-разному: кто как блаженство, кто как мерзость. Для менее дерзких кое-где в городе продаются сомнительные журнальчики, которые среди городских школьников ценятся не меньше сигарет в тюрьме. Их поглощают с восторженным недоверием крестьян Старого Света, читающих о чужеземных странах.

Но Джозеф уверен, что его способ – лучший в городе: Грэйси Зуэла, которая неизвестно почему питает к нему добрые чувства или даже симпатию. Это обстоятельство дошло до него далеко не сразу, он долго не мог поверить. Но однажды он с дрожащими руками и сердечным трепетом, запинаясь, открыл ей свои чувства (неловко вышло, что он все повторял, какая она «милая», потому что «такая милая») и до сих пор не понимает, как это вышло, что она улыбнулась, привстала на цыпочки и шепнула ему на ухо время и место.

В первый раз они встретились в лесу у нее за домом. С тех пор были еще свидания. И с каждым разом Джозеф обнаруживал, что на Грэйси у него зуд посильнее того, что впервые заставил искать облегчения. В их ночных свиданиях есть что-то чудесно мимолетное, заставляющее его возвращаться снова и снова. Что это, он точно не знает. Но, хоть против зуда и нашлось средство, он теперь донимает больше прежнего, только Джозеф совершенно не против.

В этот вечер Джозеф ждет на обычном месте в лесу, оберегая купленную на заправке бутылку шампанского и жутко мощную эрекцию. Он прихватил две бутылки, одну с клубничным вкусом, как ей нравится, а со своей уже на треть управился и потому находится в некоторой растерянности. Ему странно, как волнуются деревья – будто стадо оленей, учуявшее волка. И луна его озадачивает. Розоватый оттенок сегодня ярче обычного.

В такие минуты Джозеф гонит из головы мысль, отчего у него не нашлось соперников в борьбе за привязанность Грэйси Зуэлы: ее дом стоит на самом краю одной из зон «Хода нет», как обозначили их родители Джозефа. В этих местах и днем никто не показывается. Зона охватила лес на северо-западном краю города, у самой столовой горы, и, по слухам, она из худших, хотя всех зон никто не знает, а если знают, так не говорят. Да и кто стал бы их искать? О таком и помыслить невозможно.

Но Джозеф знает, что у родителей Грэйси есть уговор, так что здесь вполне безопасно. Пусть другие боятся, а ему известно, что можно войти спокойно. По крайней мере без особого беспокойства. Никто не свободен от тревоги, выходя ночью за пределы Винка. Всем известно, что лучше бы остаться дома. Но Джозеф смотрит на часы и делает еще глоток шампанского.

Наконец за спиной слышатся тихие шаги.

– Пришел, – произносит негромкий голос.

Обернувшись, он видит Грэйси. Она всегда ступает тихо, но в последнее время все тише и тише. Днем, соображает Джозеф, он бы вовсе не услышал ее шагов.

– Ясно, пришел. – Он протягивает ей бутылку клубничного шампанского, но девушка качает головой.

– Нет.

– Точно?

– Точно.

Грэйси легкая, худенькая, руки как спички, спина сутуловатая, но сразу видно, что со временем девушка станет красавицей. В ее глубоких темных глазах тихая грусть, словно ее мучает фантомная боль, с которой ничего не поделаешь. Грэйси стоит на сухой хвое, ссутулив плечи и отвернувшись всем телом. Она скрестила руки на груди, и сердце у Джозефа начинает частить при виде ее пальцев, обхвативших бицепс; все в Грэйси тонко и деликатно, и почему-то при виде ее рук и шеи внутри у него разворачивает крылышки что-то хрупкое и дрожащее, взлетает бабочкой.

– Нормально проскочила? – спрашивает он, делая шаг к ней.

– Проскочила?

– Ага? Не заметили?

Она с любопытством смотрит на него.

– Джозеф, мои родители знают, что я вышла. Ты что, забыл, что нынче за ночь?

При этих словах у него холодеет кровь. Джозеф обводит взглядом деревья, скалы и необычно окрашенную луну и понимает, что сделал ужасную ошибку.

– Не может быть, – бормочет он. – Опять? Не так же скоро?

– Месяц прошел, – говорит она.

– Незаметно.

– Да, – признает она, – незаметно.

Она протягивает к нему руку, и Джозеф, стыдясь самого себя, медлит. Он скрывает робость, перекладывая бутылки, а когда все же берет ее руку, та холодна как лед.

– Прости, – говорит он. – Если хочешь, я уйду.

– Не уходи, – просит она. – Со мной тебе нельзя. Разве что до края леса. Но мне не хочется, чтобы ты уходил.

Они идут по лесу рука об руку под грейпфрутовой луной. Впереди и выше деревья расступаются, начинается скалистая стена горы. В лунном свете утесы выглядят белыми или серыми, целые мили прекрасной пустыни. Под солнцем они станут розовыми и багровыми как кровь, но сейчас, под ясным небом, похожи на костяные.

– Плохо, что я здесь? – спрашивает он.

– Это… может быть, – отзывается она. – Не знаю. Сейчас все иначе. Все взбудоражены.

– Чем? Ты потому и ушла из ресторана раньше времени?

Грэйси сейчас – ученица в «Хлое», где в обычное время не спустили бы прогула. У нее должно быть какое-то серьезное оправдание.

– Да. Отчасти. – Девушка замолкает, кусает губы.

– Это из-за того… чего оно хочет?

– Он, Джозеф. Мы об этом уже говорили.

– Или из-за того, что он говорит, будто хочет, – угрюмо поправляется Джозеф. Он уже жалеет, что пришел. В другие ночи Грэйси свободна, свежа и прекрасна; он вспоминает, как обнимал ее, как черные волосы блестели на ковре из хвои, как она смеялась, дыша ему под подбородок. Но в эту ночь она – робкое пугливое существо, и все, что с ней было, ее огорчает.

– Из-за мистера Веринджера, – говорит она.

– Ага, я так и понял. Все всполошились, – кивает Джозеф. – Вот уж не подумал бы, что такое могло случиться. Ты была на похоронах?

Грэйси кивает.

– Не только в этом дело. Они, Джозеф, не думают, что он просто умер… они думают, его убили.

Джозеф потрясен. Он чуть не прирос к месту. Мысль о том, что мистера Веринджера могли убить, еще невероятнее, чем о его смерти.

– Кто тебе сказал?

Она кивает на белый с серым каньон:

– Мистер Первый, конечно.

Он мрачнеет.

– По-моему, ты только раз в месяц видишь мистера Первого?

– Сама к нему хожу – да, но иногда он ко мне приходит.

– И он побывал у тебя вчера ночью?

Грэйси неохотно кивает.

– В твоей спальне? – спрашивает Джозеф.

Она молчит.

– Он побывал у тебя в спальне, Грэйси?

– Да, – довольно резко отвечает она. – Тебе это действительно интересно?

– Нет, – говорит он.

– Интересно. Мы только об этом и говорим. Мне эти разговоры надоели до тошноты. Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом?

– Просто… мне не нравится, что ты от меня таишься.

– Но ты же знал, что буду. С самого начала я тебе сказала, что так будет.

Джозеф не находит ответа. Правда, она его предупреждала. Он тогда отшутился, счел, что это невеликая цена за то, что ему светило. Но с каждой встречей это давило все тяжелее, и каждый разговор ходил кругами, не касаясь главного.

Может, беда в том, что он стал старше и уже понимает, что так же ведет себя весь город – осторожно обходит множество пугающих, необсуждаемых истин, – и это его печалит и смущает, хотя Джозеф не умеет того высказать.

– Я расскажу, – говорит Грэйси. – Это можно. Я лежала в постели. Уже засыпала. Но услышала его. Он, когда подходит, звучит как флейта. Дверь с моего балкона открылась, он вошел, сел в углу и заговорил со мной. Мы просто поговорили, Джозеф. Он очень встревожен.

Джозеф, конечно, уже понял, что Грэйси была права; не надо бы ему этого знать. Ему хочется выдернуть у нее руку, может, даже оттолкнуть девушку. Но в то же время хочется притянуть ее к себе и обнять. Зря он заставил ее рассказывать. Зря заставил поделиться. Джозеф делает еще глоток из бутылки.

– Весь город взволнован, – продолжает Грэйси. – Ты что, сам не чувствуешь? Даже ты мог бы заметить. Все застыло, похолодело… никто не понимает, что происходит, хоть и не признаются. Никто никому ничего не говорит.

– Но тебе мистер Первый сказал.

– Да.

– И это всегда так с его визитами? Он с тобой только говорит?

– Бывает, что лишь смотрит. Но чаще всего, да, мы разговариваем.

– О чем?

Она долго молчит.

– Этого я тебе не выдам, Джозеф. Я тебе многое отдала, но этого не отдам.

– Почему?

– Потому что это не мое.

– А что твое? – спрашивает он, удерживая ее на месте.

– Господи, – вздыхает она, – зачем только я встретилась с тобой здесь. Ты все злее и злее. – Выдернув руку, она, не дожидаясь Джозефа, направляется к краю леса.

Джозеф смотрит ей вслед, потом догоняет бегом.

– Ты все бледнее. С каждым месяцем. Это он с тобой делает, да?

Она останавливается спиной к нему. Он видит, что ранил ее этими словами, и рад бы взять их назад. Но в то же время чувствует, что вправе сердиться. Она заслужила боль, так же, как он.

– Есть вещи, которых нам просто не надо знать, Джозеф, – говорит она дрожащим голосом. – Ни мне, ни тебе, никому. Просто смирись с этим, хорошо?

Джозеф тяжело сглатывает. Быть может, от шампанского, ему становится вдруг очень не по себе, во рту и в горле стоит едкая сладость. Мир расплывается, и он понимает, что это от слез.

Грэйси, к его стыду, видит эти слезы.

– Ну-ну, – говорит она, – иди ко мне.

Она притягивает его к себе. Они молча обнимаются на краю леса. Дальше начинается маленький, на удивление голый каньон. На севере загораживает облака темный массив столовой горы.

– Лучше бы ты больше сюда не приходил, – говорит она. – Плакать будешь.

– Хуже будет, если не приду.

– Я поначалу думала, это шутка. Игра, не больше.

Она опять обходит главное.

– Поначалу да. Теперь не так.

– Знаю. Так хуже.

Тонкая ладонь шарит по поясу его брюк, находит пуговицу. Пальцы ловко справляются с ней – за прошедшие недели она научилась.

Джозеф чуть отстраняется.

– Я не хочу.

– А я хочу. – Она смотрит на него. – Позволь хоть это тебе дать, ладно?

Она возится со следующей пуговицей, и тут Джозефа наполняет отвращение к себе и ярость. Он два месяца встречается с ней в этом лесу, и, хоть ему и известно, что он удачливее многих одноклассников, секса до сих пор не было. Она даже его пальца в себя не допустила. Эта последняя, самая драгоценная привилегия принадлежит тому, что ожидает в каньоне, и Джозеф это ненавидит и себя ненавидит за то, что его снова и снова тянет сюда.

Она замирает, когда среди деревьев звонко раздается:

– Грэйси?

Оба подскакивают. Джозеф разворачивается как ужаленный и с замершим сердцем узнает стоящего на краю прогалины: мистер Мэйси из универмага. Он не похож на обычного милягу: замер как каменный, и белая рубашка мерцает в розоватых лучах луны. Холодное, непроницаемое лицо, глаза скрыты очками. Он явно очень недоволен.

– Ага, – произносит он, – это ведь… Джозеф, не так ли?

Джозефу вдруг становится дурно. Меньше всего на свете ему хотелось бы, чтобы их застал мистер Мэйси.

– Тебе нельзя здесь бывать, Джозеф, – очень мягко и спокойно говорит Мэйси, и, хотя он очень далеко, его слова гулко разносятся по поляне. – То, что здесь происходит, тебя не касается. Ты вмешался не в свое дело.

– Я… не вмешиваюсь в ее дела, – возражает Джозеф, хотя голос выдает, как он перепуган.

Мистер Мэйси не отвечает, только смотрит на парня. Он совсем не такой, как днем: как будто в его тело нарядилось нечто далекое и непознаваемое.

– Вам тоже не положено сюда приходить, – гораздо более решительно, чем Джозеф, заговаривает Грэйси. – Вы тоже вмешиваетесь.

Мистер Мэйси медленно поворачивает к ней голову. Выражение лица не меняется. Потом, быстро перейдя прогалину, он останавливается рядом с ними и вглядывается в устье маленького каньона внизу.

– Он не спит?

– Не ваше дело, – отвечает Грэйси.

– Скоро проснется, верно? Как-никак, сегодня ваша ночь.

– Откуда вы знаете?

– Веринджер рассказал мне о вашем договоре.

– Наш договор вас не касается. Как и Веринджера.

Он поворачивается к девушке. Долго изучает ее лицо.

– Ты знаешь, что произошло?

– Знаю, что Веринджер умер, но умирают все.

– Ты знаешь больше.

Грэйси не отвечает, но заметно нервничает.

– Ты знаешь, что он убит, – говорит Мэйси.

– Я этого не говорила.

– Но знаешь. Я вижу, что знаешь. Откуда? Это только недавно вычислили. Или он тебе сказал? Но мы ему еще не говорили. – Мэйси, не поворачивая головы, стреляет глазами в сторону каньона. При этом он делается так похож на ящерицу, что Джозефу тошно смотреть. Ему совершенно не нравится здесь быть, присутствовать при частном споре могущественной элиты Винка. – Итак, он узнал раньше нас.

– Он тут ни при чем, – нервно бросает Грэйси.

Мистер Мэйси не отвечает.

– Вы же знаете, он видит вещи по-своему, – добавляет она.

– Да, – соглашается Мэйси. – Потому я и решил с ним поговорить. Известно ли ему о приезжей? О той женщине в красной машине.

– Не знаю.

– Она связана с тем, что случилось?

– Сказала же, не знаю!

Он снова косится на каньон, повторяет:

– Он не спит?

Грэйси прикусывает губу, но уступает:

– Проснется. Скоро.

– Как скоро?

Откуда-то из глубины каньона слышится тихий атональный свист, похожий на звук флейты. Мелодии в нем нет – будто кто-то наугад перебирает лады или играет безумец.

– А, – произносит Мэйси, – я пойду к нему.

– Вас не приглашали, – говорит Грэйси.

– Обстоятельства чрезвычайные.

– Но вас не приглашали. Есть правила. Это мой уговор. Исключений не бывает. Разве не так говорил мистер Веринджер?

Мэйси медлит, хмурит брови. Джозефу видно, как он силится придумать обход так долго царивших в Винке правил.

И тут Мэйси осеняет. Он смотрит на Джозефа, что-то мелькает в глубине его глаз, и мужчина начинает тихой монотонной скороговоркой:

– Джозеф Грэдлинг, родился четырнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто седьмого. Родители: Эйлин и Марк. Епископальная церковь. Хорошо учишься по математике. Плохо учишься по английскому. Иногда ночами ты садишься на кровати и смотришь в окно, хотя знаешь, что нельзя. Иногда, засыпая потом, ты видишь во сне черную башню на зеленом поле и голубой огонь наверху башни. У этого огня кто-то стоит. Но ты не знаешь кто и не можешь рассмотреть.

– Хватит, – говорит Грэйси.

– Тебе не нравится здесь, в Винке. Ты нахальный, самоуверенный. Любишь поговорить, задавать вопросы. Тебе мало заниматься своими делами. Ты любишь нарушать границы, делать, чего нельзя, зная, что нельзя.

– Перестаньте! – говорит Грэйси.

– Я знаю тебя, Джозеф Грэдлинг. Когда ты сегодня вылезал в окно, тебе пришлось приподнять бедро, совсем немного, потому что, когда ты лег животом на подоконник, почувствовал, что пенис вздергивается, переполнившись кровью, непомерно, удивительно крепчает, и ты испугался, что защемишь его между пряжкой пояса и животом…

– Перестаньте!

– …и тебе этого хотелось, хотелось быть «на редкость в форме», Джозеф, не так ли ты думал, когда шел через лес сюда, сюда, где тебе нечего делать, и хотя ты пришел сюда ради нее, и ее тонких рук и здорового мускусного запаха, ты шел и потому, что любишь узнавать, что не следует, и нарушать все правила, не так ли, Джозеф, Джозеф Грэдлинг?…

– Хорошо, – вскрикивает Грэйси, – хватит! Я вас отведу! Только оставьте его в покое.

Мистер Мэйси мгновенно обрывает скороговорку. Не сразу оторвав взгляд от Джозефа, он поворачивается к Грэйси.

– Так ты меня приглашаешь?

– Приглашаю, – с горечью соглашается она.

– Хорошо.

Несмотря на согласие Мэйси, Джозеф дрожит, он до бледности перепуган своими самыми потаенными, странными мыслями, выплеснутыми этой безумной скороговоркой. Грэйси с тревогой смотрит на него. Но Мэйси не позволяет ей утешить парня.

– Нечего терять время. Я должен его увидеть.

– Хорошо, – вздыхает она. – Идите за мной.

Бросив последний взгляд на Джозефа, она уводит Мэйси за линию деревьев и вниз по каньону. Она выглядит такой маленькой и одинокой; когда они попадают в лунный луч, она кажется еще бледнее прежнего, так что волосы и кожа словно подсвечены изнутри. Потом они сворачивают за выступ скалы и исчезают.

Джозеф без движения стоит на краю леса Он смотрит на столовую гору, на каньон, а чувствует себя словно на краю бушующего, белого от пены моря, в которое только что прыгнула Грэйси. Больше всего на свете он хотел бы броситься за ней, но сознает, что это было бы страшной ошибкой для них обоих. Есть вещи, которых в Винке делать не следует, и одна из них – вмешательство в уговор.

Джозеф не возвращается к дороге, а идет краем леса. Он не знает зачем – просто лес позволяет чуть дольше предаться тоске. Он опять слышит тихий звук флейты из каньона. Мальчик замирает: с места, куда он вышел, ему видно, что происходит внизу.

Он даже себе не признался бы, что затем и задержался: хотел видеть, должен был увидеть. И может быть, если он скажет, что все произошло случайно, или взглянет только краешком глаза, его простят, если поймают.

Он стоит, не поворачивая головы, напрягаясь, чтобы видеть происходящее уголком глаза. Ему виден белый оскал утесов и гладкая белая полоска – русло каньона. На дне его движение, хотя рассмотреть трудно: видны две маленькие фигурки, почти теряющиеся в тени скал и глядящие вниз. Но на что они смотрят, Джозефу не видно.

Что-то обрушивается в каньон. Виден удар о дно, облачко песка и пыли. Но самого падения Джозеф не замечает – видно только, куда пришелся удар о землю. А вот еще что-то падает, уже ближе к людям, но опять мимо. Ему становится вдруг очень страшно за людей в каньоне, потому что валится что-то очень большое.

Что-то еще дважды ударяется о землю, ближе и ближе, но ни разу Джозеф не видит в воздухе ни камней, ни чего другого. Как будто сама земля раздается, но только в избранных местах на прямой, ведущей к людям. Джозеф не понимает, что могло вызвать такое явление.

Снова эхом отдается звук флейты. Потом между подошвами одной из фигурок и землей просвечивает лунный свет, она поднимается дюйм за дюймом, и потрясенный Джозеф понимает, что видит левитацию, парение в нескольких футах над землей.

Или, думает он, человека кто-то поднял?

И тут ему приходит в голову, не были ли облачка пыли, которые он видел в каньоне, шагами, тяжелыми шагами невидимки, который теперь поднимает человека над долиной медленным ласковым движением, быть может, чтобы приложить к щеке и покачать на руках, между тем как второй стоящий в каньоне смотрит, подбоченившись, с неодобрением на столь откровенное проявление любви.

Джозеф падает на колени, его рвет, но он все же удерживает в голове две мысли: первая, что нельзя издать ни звука, если тот в каньоне заметит, последствия будут невообразимо ужасны, и вторая, что если он угадал верно и там были шаги, шагавший так велик, что заполнил собой весь каньон.

Потом он понимает, что бежит, несется между соснами, спотыкается о кусты. Наконец он переваливается через дорожное ограждение и валится на обочину. Здесь он садится, обхватив колени, и плачет.

Ну, здравствуйте, соседи

Глава 10

Мона находилась по склонам, добрый час лазала вверх и вниз по жутким косогорам, но пот ее так и не пробрал. Это здешний утренний воздух – прохладный, но не знобкий. Он словно пробирается в каждую складочку тела, будит и напоминает, что ты жива. Она выходит на холм и смотрит в лощину – там дорога петлей огибает бунгало из адобы, у которого вальсирует с ветром ясень. Мона все думает об этом мире.

Жизнь – вот что здесь во всем ощущается. Как будто она отменно выспалась, хотя не скажешь, что ночь в этом огромном пустом доме прошла спокойно.

Мона не узнала ничего нового о матери: люди с готовностью пытаются помочь, но ничего не могут – и поэтому с утра она переключилась на сам городок. Такой маленький городок вскоре должен бы кончиться, но все не кончается: каждый раз она выходит на новый изгиб дороги, перевалив через холм, находит новый холм, обойдя огромное дерево, обнаруживает незнакомую тропинку. Город уходит все дальше и дальше, углубляется сам в себя. Впечатление разваливается, словно Винк – не единое поселение, а состоит из множества малых, вроде пузырьков, доступных лишь из одной точки каждый.

Она смотрит вперед и видит пригорок, полускрытый полевыми цветами. Удивительная неравномерность – цветы ограничились солнечной стороной, так что пригорку словно выбрили полголовы. Цветы растут столь густо, такие яркие, что Моне сразу вспоминается, как в детстве она любила скатываться со склона среди цветов и желтые лепестки мелькали во вращающемся синем небе.

Поскольку Мона уже не маленькая, она предпочитает пройти ногами, перевалить холмик и посмотреть, что с него видно. По дальнему склону журчит ручеек, он прорезал в зелени маленький зеленый шрам. Ручей здесь немножко не на месте – с другого склона Мона не видела ни следа воды, – но из любопытства она спускается по его извилистому руслу в лес.

Она и дальше идет вдоль ручья, подныривая под ветвями, которые нельзя отвести, и вдруг впереди дрожит солнечный луч…

Присмотревшись, Мона ахает. Она вышла на кромку скалы, обрывающейся на пятьдесят футов в долину. Головокружение забивает все чувства, подсказывает: стоит сделать шаг, и рухнешь вниз…

– Мериэнн, милочка, я же сказала, что сегодня хочу побыть одна, – лениво тянет голос рядом.

Мона отрывает взгляд от обрыва и смотрит вправо. Всего в каких-нибудь двадцати футах от нее, посреди травянистой полянки, затененной высокой елью, загорает в шезлонге женщина. Рядом второй, свободный шезлонг и маленький запотевший алюминиевый шейкер на столике.

Расслабившись, Мона отступает от края и направляется туда. Высокая худощавая женщина одета в очень короткие белые шорты и голубой топик, на лице очки «кошачий глаз» со стразами. Коленями она придерживает полупустой бокал для мартини.

– Извините? – говорит Мона.

Женщина пальцем оттягивает вниз одно стекло очков. Из-за него выглядывает лазурный глаз.

– Это не Мериэнн?

– Нет, – признается Мона.

– Вы кто? Я вас не знаю. Постойте. Погодите, вы же…

– Да, – кивает Мона, – я. Не хотела вас беспокоить, меня ручей сюда привел.

– А. Ну, вы наткнулись на мое тайное убежище. Присаживайтесь. Так вы новая жительница нашего городка. Уже приобрели известность. Не скажу, что это плохо. Как вас зовут?

– Мона.

– Мона. Хорошее имя. Нынче его не часто услышишь. Пожалуй, людям оно кажется слишком… мрачным. – Женщина облизывает губы. У Моны сложилось впечатление, что мартини у нее между коленями – не первый. – Мона. Одиночка. Понимаете?

– Понимаю.

Женщина садится прямо. Она определенно в возрасте – загар на запястьях и тыльных сторонах ладоней неровный от старческих пятен, и стекла очков не скрывают морщинок у глаз.

– А я Кармен, Мона. Приятно познакомиться. Как вам это чудесное утро?

– Неплохо, пожалуй.

– Догадываюсь, что никто еще не устроил для вас приема.

– Приема?

– Ну конечно! В честь вашего приезда.

– Ну… не хочу никого хулить, но… в общем, да.

– Вы никого и не хулите. – Женщина со вздохом откидывается назад. – Ничего удивительного.

– По-моему, из-за похорон не до того было.

– Да, видимо, и это тоже. Но больше потому, что мы здесь, хотя и любим повеселиться, не выставляем этого напоказ. Потому и… хм. – Она с хлюпаньем допивает мартини и обводит рукой деревья на краю поляны. – Что же вы не садитесь?

– Не хотела бы мешать.

– А вы и не мешаете. Все по-соседски.

– Но, кажется, вы сказали, что хотели побыть одна.

– А это я приняла вас за дочку. Я ей помогаю с детьми – она замужем, и у нее, видите ли, свои дети, – но настаиваю, что мне нужно время и для себя. В смысле, могут они час-другой сами прибирать за собой дерьмо?

– Наверное?

– Конечно, могут. А Гектор – это мой муж – тоже мог бы иногда приложить руку. Им на пользу справляться самим. Не утонешь, так поплывешь, знаете? Так что садитесь. На вас посмотреть, вы себя замучили до полусмерти. Вот… – Кармен извлекает из-под шезлонга бокал и наливает в него что-то прохладное и прозрачное. – Чтоб вы знали, я не часто этим занимаюсь. То есть с утра валяюсь в лесочке с выпивкой. Жизнь не позволяет. Хотя, будь такая возможность, так бы и делала. Не знаю лучшего способа провести утро.

Она вручает Моне бокал.

– Э… я не любительница джина.

– Этот полюбите, ручаюсь.

Мона из вежливости смачивает губы. Но напиток прохладный, с горчинкой, и освежает, как капли холодного дождя в знойный день.

– Ух! – восхищается Мона.

– Я же говорила, – кивает Кармен. – Откуда вы, Мона?

– Из Техаса.

– Откуда в Техасе?

– Да отовсюду.

– Отовсюду? Техас большой.

– У меня, как бы сказать, не было постоянного адреса.

– Понятно, – говорит Кармен. – Так что же привело вас в Винк?

Мона заученно объясняет.

– Боже мой! – Кажется, Кармен искренне прониклась ее историей. – Похоже, вам досталось.

– Можно сказать и так.

– Ну, не хотите ли проваляться все утро со мной? Похоже, вы заслужили отдых.

– О, я никак не…

– А я готова поручиться, что как. У вас есть на сегодня дела?

Дела у Моны есть. Она собиралась расспросить мистера Парсона о Кобурне и попробовать добиться от него толку. Но она отвечает:

– Пожалуй, ничего такого, что нельзя отложить.

– Вот и умница. Расслабьтесь. Нам так редко удается расслабиться. Пользуйтесь случаем.

Мона ложится. Она плохо умеет расслабляться, но здесь это дается легко: нависшие ветки умеряют солнечный жар, а голосок недалекого ручья смывает тревоги.

– Ну, как вам пока, Мона? – интересуется Кармен, с тихим хлюпаньем засасывая выпивку.

– Думаю, я могла бы привыкнуть к этому зелью.

– Верю, – смеется Кармен, – но я подразумевала Винк.

– А. Ну, он… чертовски милый.

– Да, правда ведь? Мы, наверное, к нему слишком привыкли. Акклиматизировались. Принимаем как должное. А потом выпадет вот такое утро, и вспоминаешь.

– Ночью… другое чувство.

Кармен ограничивается коротким «хм».

– Нью-Мексико – чертовски красивый штат. Жаль, что я не бывала здесь раньше.

– Знаете, я здесь всю жизнь прожила и не могу представить мест приятнее. Ну, не буду врать, что искать их не стоит. Вроде вот этого местечка. Иногда стоит потрудиться ради минутки покоя. Но покой есть. Знаю, о чем вы думаете: думаете, что эта домохозяйка понимает в работе.

– Вообще-то я ничего такого не думала, мэм, – возражает Мона.

– Да ну? Простите за прямоту, вы не похожи на семейную женщину.

– Я раз попробовала.

– Не сложилось?

– Что-то в этом роде.

– Ах… – Кармен обращает черные стекла очков к небу. – Ну, если кто вздумает вас этим корить, посылайте их подальше от моего имени. Кто не пробовал, пусть не говорит.

Мона выдавливает благодарную улыбку.

– А здесь часть вашего участка?

– Вроде как, – кивает Кармен. – Наш дом в городе, ближе к центру. Это на самом деле просто моя земля. Выпросила у Гектора. Чтобы было место позагорать на солнышке – хотя иной раз и тени хочется, – и он пошел и все уладил. У нас так принято. Вы, верно, скажете, рука руку моет. Да вы наверняка сами разберетесь, если задержитесь подольше.

Мона обводит лощину взглядом. Может, из-за джина, но тут трудно о чем-то тревожиться. Здесь она чувствует себя вроде как в коконе, словно деревья напрочь отрезали и эту лощинку, и потрясающий вид из нее от Винка.

– Вы здесь побудете? – спрашивает Кармен.

– Простите?

– В Винке. Дом вы, говорите, получили, но думаете ли остаться?

– Не знаю, – признается Мона. – Может быть. Думаю, рынок недвижимости здесь не слишком оживленный, если бы я решила продать дом.

Кармен с хрипловатым смешком допивает мартини.

– Не загадывайте, дорогуша.

– Я не могу не спросить – вы случайно не знали мою мать?

– Извините, милочка. Не знала. А если знала, так забыла, тоже могло случиться. Память у меня уже не та. Но если вам что понадобится – совет или выпивка, – всегда меня найдете. А если нет, я сама найдусь.

– Очень благодарна.

– Ну, вы, похоже, много чего повидали. Я уже говорила, здесь покоя в избытке, если вам нужен покой. Надеюсь, и вам немного перепадет.

Допивая мартини, Мона размышляет над ее словами. Тем временем Кармен всхрапывает, через секунду еще раз и вот уже храпит вовсю. Приподнявшись, Мона заглядывает в шейкер и не удивляется, обнаружив, что он пуст.

Встав, она возвращается вдоль ручья на улицу и по ней выходит к зеленому поясу, где, визжа и хихикая, носятся три девочки – играют в прятки, – а оттуда поворачивает к дому, размышляя о покое.

До сих пор она в Винке ни разу не спала спокойно. Пытается уснуть и теперь, но сон не идет. Ее часто будят стоны пустых коридоров. Из окна на бесцветный дощатый пол падают странные блики, порой в воздухе возникает горячий электрический запах, как будто здесь разом работает множество принтеров и копировальных автоматов.

Мона считает себя практичной, ей известно, как могут заморочить голову совпадения, если слишком в них вдаваться, и она убеждает себя, что общая дата – самоубийства матери и здешней грозы – тоже совпадение. Трагедии случаются что ни день, не удивительно, если две совпали. И все же, как вспомнит этот черный лакированный осколок ствола, ей становится тревожно.

Когда сон наконец приходит, это надежное блаженство, черный провал без сновидений, после которого пробуждаешься вся в розовых морщинках от простыней. Но в какой-то момент в сон пробиваются голоса.

– …и приехала, говорит, как раз в тот вечер, – произносит один голос. Он, пожалуй, принадлежит старухе и звучит совсем рядом.

– Правильно говорит, я видел, – отвечает другой. Этот мужской, твердый и низкий. – Она ко мне первому пришла.

– К тебе? Так это твоя работа?

– Ее приезд – чистое совпадение. Я ни при чем. Понятия не имел, что она едет.

Мона не открывает глаз. Она уверена, что видит сон, но и во сне не хочет открывать глаза, потому что вдруг они и по-настоящему откроются, разбудят и прогонят сон. И вот она лежит на матрасе лицом в простыни и крепко жмурится, прислушиваясь к голосам.

– Думаешь, все это совпадение? – говорит старушечий голос. – Должна сказать, мне хочется в это поверить. Тогда мы можем успокоиться.

– Такое важное дело… и не хотел бы, но думаю иначе.

– Чем, по-твоему, важен ее приезд?

– Она приехала сразу после смерти. Новое лицо, когда пропало старое. Слишком скоро, вот что меня беспокоит.

– Ах, – тянет старуха, – так ты думаешь…

– Именно. Она здесь не случайно. Ее привели сюда. Кто-то привел, не знаю еще кто.

Мона представления не имеет, о чем речь, но понемногу сознает, что воздух, касающийся ее загривка, вовсе не похож на кондиционированную домашнюю прохладу. Слишком уж холодный и сухой. Как ветер пустыни, никогда не знавшей влаги. А эти голоса она вроде бы уже слышала…

Она чуть приподнимает голову. Смотреть и не думать; она все еще уверена, что это сон. Только приоткроет веки и, может, что-нибудь разглядит в щелочку.

Веки приоткрываются, и ей в самом деле видно.

Мона лежит на своем матрасе, но не в доме: под матрасом черный камень, похожий на вулканический базальт, растрескавшийся почти правильными шестиугольниками. На черный камень откуда-то падают красные отблески, и, приподняв голову еще немного, Мона видит знакомую красновато-розовую луну, раздувшуюся как сытый клещ, и прямо под ней голубые проблески молний.

«Вот это сон!» – думает она.

– Полагаешь, она замешана? – спрашивает старушечий голос.

– Думаю, она ничего не знает, – возражает мужчина. – Она в смятении и печали. Сломленное существо.

– Так она не несет угрозы?

– А вот этого я не говорил. Можно ли в безумии последнего времени быть уверенным, что угрожает, а что нет?

– Хм. Полагаю, мне стоит самой проверить, – говорит женский голос.

– О, по-моему, неразумно затевать сейчас что-либо опасное.

– В этом не будет ничего опасного. Во всяком случае, для…

Мона уже уверена, что голоса ей знакомы. Один предлагал ей завтрак, а другой, помнится, чаю? От удивления она поднимает голову и переворачивается.

Видит она две статуи, стоящие по сторонам от нее, – огромные странные фигуры: одна выглядит словно природной колонной, другая похожа на мамонта или огромного безголового и многоногого быка. Обе фигуры выше статуи Свободы и, соответственно, сфинкса и изваяны из того же черного камня, составляющего ночную пустыню. Обе возвышаются прямо над ней, словно, прогуливаясь (могут ли такие создания гулять?), наткнулись на лежащую женщину и остановились разобраться. Но луна светит сзади, и Моне видны только нависшие над ней силуэты.

– Постой, – говорит мужской голос. – Она не смотрит ли на нас?

– Она нас видит?

– Как она может…

Молниеносное движение – мозг Моны не сразу осознает, что это было, а когда осознает, все равно настаивает, что такое невозможно.

Статуя, похожая на быка, взмахивает конечностью. Чего статуи делать не должны, говорит себе Мона. А если она машет, значит, не статуя, а…

Мона вдруг проваливается, рушится с черной равнины в темноту. Падает, пока не ударяется о матрас – что непонятно, ведь она только что на нем лежала, – и, проснувшись, как от удара, задыхаясь, озирается по сторонам.

Она лежит в углу главной спальни своего дома. И, хотя готова поклясться, что она здесь не одна, но, оглядев все темные углы, никого не находит. Просторная комната пуста.

Тишину разбивает пронзительный визг звонка. От неожиданности у Моны сводит все мышцы, в животе и плечах отзывается острая боль. С новым звонком она понимает, что слышит стоящий в пыльном углу гостиной аквамариновый телефон.

Подойдя к нему, она пережидает еще четыре звонка. Звонящий, кем бы он ни был, не сдается.

Мона ожидает той же шутки, что в прошлый раз. Подняв трубку, она рявкает в нее:

– Какого черта?…

В трубке изумленно ахают и застенчиво откашливаются.

– Да, – торопит Мона. – Продолжайте. Говорите.

Тишина.

Затем:

– Вам надо ехать домой.

– Что? – не понимает Мона. – Вы о чем, черт возьми?

– Уезжайте домой, мисс Брайт. – Голос слышится как сквозь прижатый к микрофону носок, но все равно понятно, что говорящий очень молод.

– Я дома, – отвечает Мона.

– Нет, домой, откуда приехали. Уезжайте из этого города.

– Понятно, только… не лезли бы вы не в свое дело.

– За вами следят, – настаивает голос. В нем слышен подлинный ужас. – Они о вас говорят.

– Кто?

– Они все. Вы что, не знаете, что они такое?

– Что? – переспрашивает Мона. – Что значит – «что»?

– Уезжайте как можно скорее, – говорит голос. – Если они вас выпустят.

Щелчок – и линия глохнет.

Мона осматривает трубку и задумчиво опускает ее на место.

Этот голос ей знаком, наверняка.

Она возвращается в постель и уже засыпает, когда ее осеняет мысль: не этот ли голос советовал ей недавно хлебцы с подливой? Но Мона уже спит, и мысль исчезает, забывается.

Миссис Бенджамин накрыла к обеду у себя во дворе за домом. На улице прохлада – двадцать два градуса, а тополя у нее тщательно подрезаны так, что образуют над двориком легкий балдахин, защищающий от полуденного солнца. Садик у нее, прямо сказать, потрясающий: большие купы цветущих вьюнков расползаются по чугунной ограде, а острые листья лилейных торчат вдоль гранитных бордюров. Вид как с картинки из журнала «Жизнь на юге», и к ее гостьям, к сожалению для Моны, это тоже относится: все пришли в летних платьях с подобранными в стиль украшениями, в легких туфельках и узких очках от солнца. Мона, выросшая на нефтяных равнинах и общавшаяся лишь с замкнутым мужем, всегда сомневалась в своей женственности, а здесь чувствует себя вовсе не на месте, с таким уровнем эстрогенов ей не тягаться. Не улучшает положения и ее малый рост, наряд – словно выбралась в туристский поход, и явная принадлежность к латиносам, которых здесь, кроме нее, нет.

А вот что удивительно: вопрос расовой принадлежности и носа не кажет. Для Моны это непривычно, она изъездила весь Техас, работала в белейшем обществе и повидала самые разнообразные реакции на свой расовый тип. Винк белый на девяносто восемь процентов, и она ожидает хоть чего-нибудь, тем более от этих светских дам: ну, хоть осторожно осведомятся, откуда она, или неловко поинтересуются, не билингва ли (на что придется ответить «нет» – если она и нахваталась испанского, то только за время службы в Хьюстоне, то есть ее знание языка ограничивается командами, угрозами и совершенно неприличными вопросами). Но вопроса вообще не возникает. Да если подумать, никто в Винке и слова не сказал по поводу ее расы: ее цвет кожи и вообще наружность не обсуждается и как будто не замечается. Можно подумать, горожане привыкли видеть не похожих на себя людей.

И все же Мона чем дальше, тем больше стесняется. С женщинами этого типа ей встречаться не доводилось: они пьют коктейли в полдень, вставляют сигареты в тонкие мундштучки, а разговоры у них все о домашнем хозяйстве да о мужьях и детях. Пожалуй, такой была Кармен лет пятнадцать назад. Компания веселая, говорливая, идеальные прически, за темными очками блестят глаза и улыбки, а энтузиазм, с которым встречают Мону, ее просто пугает. Кажется, никто из них не работает. Чтобы так прекрасно жить на один доход, здесь должны быть отличные проценты по закладной. Моне удается ненадолго перевести разговор на причину ее появления в Винке и вставить несколько вопросов о матери – но, ясное дело, как и раньше, никто ничего не знает: дамы смеются над своим неведением и весело перескакивают на новую тему. Мона при всем презрении к их привилегиям, к их изоляции от реального мира невольно завидует.

Большей частью они охотно избавляют ее от необходимости поддерживать разговор, но в конце концов возникает прямой вопрос, которого Мона страшилась с самого начала.

– Так вы, Мона, у нас осядете? – спрашивает та, которую вроде бы зовут Барбарой. – Понимаю, что вы еще молоды, но слишком не затягивайте.

От этих слов во рту у Моны остается дурной привкус, но все же она пытается улыбнуться.

– Мне скоро сорок.

– Как? – восклицает Барбара. – Скоро сорок! Вам больше двадцати семи ни за что не дашь! В чем ваш секрет? Непременно расскажите. Я буду вам руки выкручивать, пока не признаетесь.

Другие дамы кивают. Кое-кого известие о ее возрасте, кажется, даже оскорбило.

Для Моны это не новость, она видела, как у подруг появляется седина и морщины, пока сама она оставалась более или менее прежней. Она сознает, что ей повезло, хотя представления не имеет почему. Отец и мать ее выглядели сильно старше своих лет, но ведь один принимал алкоголь вместо снотворного, а другая была шизофреничкой, так что это ни о чем не говорит.

– Думаю, просто гены. Не могу сказать, чтобы я берегла себя.

– Ну, давно пора кому-нибудь вас подцепить, – заявляет платиновая блондинка, кажется, Элис. – Я вижу, на пальце нет кольца.

И опять Мона пытается улыбнуться, но выходит кислая гримаса.

– Ну, кольцо было – однажды.

Впервые за этот день по компании перепархивает неловкость.

– То есть вы были помолвлены и помолвка… распалась?

– Нет, – объясняет Мона. – Я была замужем. Но мы развелись, – добавляет она, не дав им времени спросить, не скончался ли ее муж – вероятно, этот вариант их бы больше устроил.

– Ах, – произносит Барбара. Женщины кто притихли, кто переглядывается между собой. После затянувшейся паузы тему решительно меняют, и разговор весело журчит дальше, но теперь к Моне куда реже обращаются с вопросами.

А вот миссис Бенджамин на новости вовсе не отозвалась. Строго говоря, она за все это время только и делала, что передавала соседкам угощение и наблюдала за Моной. Мону это понемногу выводит из себя: каждый раз, подняв глаза, она натыкается на пристальный взгляд улыбающейся миссис Бенджамин.

Та заговаривает с ней только после окончания обеда, когда все расходятся:

– Я была бы рада, если бы вы смогли задержаться, милая. Мне кажется, нам есть что обсудить.

Мона покорно ждет на крыльце, пока миссис Бенджамин провожает гостей. Возвращается хозяйка все с той же легкой понимающей улыбкой на губах.

– Вам понравилось?

– Несомненно, это было… – Мона сбивается, не зная, как закончить.

– Ужасно? – подсказывает миссис Бенджамин.

Мона колеблется, а миссис Бенджамин только смеется.

– Ох, не смущайтесь так, девочка моя. Для любого разумного человека это компания пустоголовых дурочек. Потому-то я и не предлагаю им хорошего чаю, – подмигнув, добавляет старуха.

– Зачем же вы их тогда приглашаете? – раздраженно спрашивает Мона.

– А, просто чтобы их попрезирать, пожалуй, – не слишком вразумительно отвечает миссис Бенджамин. – Заварить свару. Они, видите ли, друг друга не выносят. Надо же мне как-то развлекаться.

– И меня вы позвали, чтобы заварить свару покруче?

– Нет. Я хотела посмотреть, как вы с ними справитесь.

Мона замирает. Переводит дыхание. И говорит:

– Мэм, признаться, я не разбираюсь в хитросплетениях здешних общественных отношений и, честно говоря, не слишком хочу вникать. Но об одном я вас очень, очень прошу – никоим образом не вмешивайте в эту фигню меня. Поверьте, так и для вас будет лучше.

– О, не спешите так, пожалуйста. Я не из жестокости. Просто хотела посмотреть, как вы впишетесь.

– Ну, я бы сказала, препаршиво вписываюсь, но это мое дело, а не ваше. А теперь… вы меня заманили, обещая ответить на несколько вопросов о городе и о моей матери, – напоминает Мона. – Можно мне задать эти вопросы?

– О, конечно, – обиженно отзывается миссис Бенджамин. – Вперед, милая.

Женщины усаживаются на крыльце, и Мона рассказывает, как унаследовала дом и как странно добиралась сюда. После окончания рассказа миссис Бенджамин долго-долго молчит.

– Хм-м, – тянет она под конец. – Ну, я и сейчас скажу, что не помню, чтобы в Винке жила или работала какая-нибудь Лаура Альварес.

– У меня есть фотографии ее жизни в том доме, – говорит Мона.

– Какого времени?

– Точно не скажу. Где-нибудь в семидесятых, пожалуй.

– Хм-м, – повторяет миссис Бенджамин. – Я помню давние времена… но не все. Так что могу и ошибаться. Возможно, она жила здесь еще до меня.

– И у меня остались документы Кобурнской, доказывающие, что она там работала, – продолжает Мона. – Они отсюда совсем ушли, вообще не к кому обратиться? К каким-нибудь представителям власти? Просто мне нужно хоть что-нибудь о ней узнать.

– Кобурнская, – пренебрежительно повторяет миссис Бенджамин. – Чертова лаборатория. Кто их знает, что там у них в бумагах. Я бы не поверила ни слову, исходящему оттуда, сверху. Все их постройки располагались на горе, после закрытия их выпотрошили и забросили.

Мона отмечает это в памяти. Потому что собирается на гору, и очень скоро.

– Чем они там занимались? – спрашивает она. – Я читала, что работали на государство, занимались вроде бы… квантовыми состояниями.

Миссис Бенджамин обращает взгляд в пространство.

– Ничего стоящего они не сделали, – сообщает она наконец. – Им следовало больше внимания обращать на коммерческие аспекты. На прикладные идеи. А не теоретизировать. Это до добра не доводит.

– В смысле – они ничего не добились? – спрашивает Мона.

– Хм? Кто это вам сказал?

– Мистер Парсон. Это хозяин…

– Мистера Парсона я знаю, – прерывает миссис Бенджамин. – Мы хорошо знакомы. А Кобурн… что ж… они добились одного. – Поразмыслив, она спрашивает: – Вот вы… хотите посмотреть фокус?

– Что?

– Фокус. Я до смерти заскучала за обедом, милая, так что фокус должен нас развлечь. Заходите в дом, я покажу.

– Я думала, вы собирались мне помочь, – говорит Мона, проходя в дверь за миссис Бенджамин.

– Собираюсь, – кивает миссис Бенджамин. – Вы уж потерпите меня, пожалуйста.

Усадив Мону на кушетку, она уходит в глубину дома. Внутри он далеко не так привлекателен, как снаружи: кошмарные цветастые обои, только в гостиной уступающие место красному узору с картинами охоты на лис. Несколько совиных чучел, надо думать, принесены домой со службы. Где-то здесь, должно быть, есть комната, полная часов, потому что Мона слышит непрерывное хоровое тиканье. Все пропахло смесью цветочных лепестков.

– Ну вот, – подает голос миссис Бенджамин, возвращаясь в комнату. Установив на кофейный столик перед Моной деревянный ящичек, она выпрямляется. Улыбка ее куда-то пропала, старуха мрачно смотрит на Мону. И открывает ящичек. Внутри – серебряное зеркальце. – Я получила эти зеркала от древнего старика-свами, – нарочито приглушенным тоном объясняет она. Мона недоумевает, но довольно быстро разбирается, что в ящичке два зеркальца, сложенные друг на друга. – Они издалека, с Востока.

– Неужели? – спрашивает Мона.

Миссис Бенджамин не выдерживает торжественного тона.

– Конечно, нет, глупышка, – говорит она. – Но это же фокус. – Она колеблется. – Я сказала «древнего», да? Об этом забудем… перейдем к самому интересному. – Достав зеркальца, старуха вручает их Моне. – Вот, держите.

– Мне их держать?

– Ну естественно, – уже с явным нетерпением бросает миссис Бенджамин. – Держите. Скорей!

Мона берет по зеркалу в каждую руку. Они на удивление легкие и тонкие, как бумага. Она ожидала причудливого декадентского реквизита – раз уж фокус, – но зеркала практически ничем не украшены. Серебряные плоскости на серебряных ручках, и только.

– На самом деле это половинки одного зеркала, – объясняет миссис Бенджамин. – Как будто одно зеркало треснулось посередине, расщепившись на два. Штука в том, что, разделившись, зеркало того не заметило. Оно воображает себя единым, а это не так. Из случившегося недоразумения следуют интересные вещи. Позвольте, я покажу, как делается фокус с зеркалами. Сначала расположите одно зеркало перед собой под углом, чтобы оно отражало соседние предметы. Скажем, эту пепельницу. – Она указывает на чудовищно безвкусную латунную цацку на кофейном столике. – Потом второе зеркальце приложите к первому сзади, чтобы они составили одно целое.

Мона ждет продолжения.

– Ну что же вы? – торопит миссис Бенджамин. – Делайте.

– О, – спохватывается Мона, – вы хотите, чтобы я… о, хорошо. – Она наклоняет первое зеркало, чтобы в нем отразилась пепельница. – Так?

– Лишь бы вы видели пепельницу, – кивает миссис Бенджамин. – Теперь приложите второе сзади.

Мона задвигает второе зеркало за первое, отражающее пепельницу. Ей кажется, что зеркала слипаются, как намагниченные.

– Теперь… сосредоточьтесь, – тихо говорит миссис Бенджамин. – Смотрите на отражение пепельницы, не отводя взгляда. Уставьтесь на него и сосредоточьтесь. Запомните вид и держите его в голове.

Она опять серьезна до угрюмости, и теперь Моне кажется, что это не наигрыш. До тошноты сладкий запах лепестков становится острым и сильным, Мона ощущает легкую дурноту.

– Сосредоточились? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Да, – бормочет Мона, не отрывая глаз от зеркала. Она отмечает, что стекло без рамки, а на поверхности ни щербинки, ни царапинки. Легко забыть, что видишь отражение. Зеркало такое гладкое, что похоже на оконце или на пузырек света, плывущий над коленями, а в пузырьке – изображение пепельницы.

– Хорошо, – говорит миссис Бенджамин. – Теперь продолжайте смотреть на отражение в верхнем зеркале, не нарушайте концентрации. И при этом медленно-медленно выдвиньте из-под него нижнее зеркало. Только без рывков. Поняли?

– Вроде бы.

– Тогда действуйте, пожалуйста.

Более странного фокуса Мона не видала, но она готова подыграть капризам старушки. Не отрывая взгляда от отражения, она начинает разводить зеркала. Слышен щелчок, словно они и в самом деле были притянуты друг к другу, и все… меняется.

В чем меняется, рассказать невозможно. Как будто все предметы в комнате стали подделкой самих себя, дешевой фабричной копией настоящего. Цветочный аромат усиливается до того, что словно мерцает в воздухе. Но краем глаза Мона вроде бы видит солнечный свет, просачивающийся сквозь непрозрачные предметы: сквозь крышу, сквозь подсвечники, даже сквозь пол, словно все здесь состоит изо льда. А под этим светом тысячи теней.

– Сосредоточьтесь, – тихо произносит миссис Бенджамин.

Мона вспоминает, чем занята, и усердно вглядывается в отражение пепельницы в верхнем зеркале.

А из-под первого медленно выдвигается второе, и в нем она тоже видит пепельницу – точь-в-точь такую, как отражена в верхнем. Даже отодвинув второе зеркало так, что оно не смотрит на пепельницу и вообще на столик, а обращено к гостиной.

«Это не отражение, – вопреки рассудку думает Мона. – Пепельница застряла в зеркале».

Она старается не нарушить сосредоточенности. И тогда начинает происходить что-то очень странное.

Для начала нелепая пепельница все так же стоит перед ней на столике. Мона ее видит, и безделушка отражается в первом зеркале, которое на нее смотрит. Но она отражается и во втором зеркале, что совершено непонятно, потому что второе к ней не обращено. Это уже само по себе тревожно, но что действительно пробирает – что второе зеркало показывает пепельницу над обеденным столом, стоящим в десяти футах правее, хотя Мона прекрасно видит пепельницу на кофейном столике перед собой.

Но если ей не мерещится, она видит краем глаза что-то, зависшее над столом примерно там, где должна быть пепельница, если судить по отражению во втором зеркале?

«Этого не может быть, – думает Мона, – потому что, во-первых, это против закона тяготения и, во-вторых, не может же предмет находиться в двух местах одновременно?» Она ведь видит пепельницу, стоящую на кофейном столике перед собой, но и в двух зеркалах тоже, и, если она не сошла с ума, пепельница еще и плывет над обеденным столом со скоростью, с какой Мона поворачивает зеркало. Как будто, раз уж пепельница отражается в обоих зеркалах, мир пытается подстроиться, создать отражающиеся предметы, хотя их и не должно бы быть.

– Хорошо, – доносится откуда-то голос миссис Бенджамин. – Очень хорошо…

Пока Мона пытается разобраться, в пепельнице на столике появляется какая-то легкость, бестелесность. Она как бы становится полупрозрачной, сквозь нее просачивается свет. А потом пепельница начинает вздрагивать, как лучи стробоскопа, и исчезать…

Мона ахает.

– Нет! – вскрикивает миссис Бенджамин, но она опоздала. То, что плавало над обеденным столом, рушится вниз и беззвучно пропадает. И сразу все становится как было: одна пепельница стоит на кофейном столике, и все остальное снова плотное, непрозрачное, реальное.

– Что это было? – Мона поспешно кладет зеркала на место. – Что за чертовщина?

Но миссис Бенджамин встревожена еще сильнее Моны. Она очень серьезно рассматривает пепельницу на столике. Наконец, откашлявшись, заявляет:

– Кажется, я была неправа, девочка моя. Возможно, вам и в самом деле место в Винке.

– Что это значит? – не понимает Мона.

Ответить миссис Бенджамин мешает стук в дверь. Обе подскакивают от неожиданности, и миссис Бенджамин недоуменно оборачивается.

– О, – бормочет она, когда стук повторяется. – Наверное, надо открыть…

Встав, она ковыляет к двери.

Тем временем Мона рассматривает лежащие в ящичке зеркала. Теперь в них не заметно ничего необычного: всего лишь два зеркальца, отражающие потолок. И все же Мону немного знобит.

Слышно, как открывается дверь.

– О, – произносит миссис Бенджамин – только в этот раз без всякой радости.

– Здравствуй, Миртл, – тихо произносит мужской голос. – Я…

– О, здравствуй, Юстас, – быстро и громко перебивает его миссис Бенджамин. – Заходи, прошу. У меня гостья.

Она отступает в сторону, и Мона видит маленького старичка, продавшего ей матрас, мистера Мэйси. Но сейчас тот не заигрывает и не острит – он ужасающе серьезен.

– Гостья? – повторяет он.

– Да. – Миссис Бенджамин проводит его в комнату. – Это мисс Брайт, она недавно в городе. Мисс Брайт, это Юстас Мэйси. Он работает в универсальном магазине.

– Мы знакомы, – говорит Мона.

– О, как я рада. Что тебя сюда привело, Юстас?

– Пришел кое-что обсудить, – отвечает мистер Мэйси, даже не взглянув на Мону. – Наедине.

– Нельзя ли отложить, Юстас?

– Нет, – отвечает он. – Нет, Миртл, нельзя.

Бросив на него сердитый взгляд, мисс Бенджамин поворачивается к Моне.

– Ты уверен, Юстас? – Ее голос источает фальшивую любезность.

Тот кивает.

– И никак нельзя подождать?

Он с прежней серьезностью качает головой. Миссис Бенджамин улыбается так старательно, что Мона опасается, не треснули бы у нее щеки.

– Хорошо, – сквозь зубы цедит она. – Мона, вы извините нас на минутку? Понимаю… вы ведь хотели попробовать мой чай?

Моне ни за каким чертом не нужен чай миссис Бенджамин, но старуха в таком настроении, что возразить она не осмеливается.

– Превосходно! – восклицает миссис Бенджамин. – Заварка в кухне. Выбирайте по своему вкусу.

Поблагодарив, Мона уходит в кухню, а миссис Бенджамин с мистером Мэйси начинают приглушенно переругиваться. Мона гадает, не стала ли свидетельницей размолвки любовников (от этой мысли ее тошнит), а потом припоминает, как неловко приветствовала гостя миссис Бенджамин – словно боялась, не сказал бы он лишнего. Мона гадает о причине, пока не подходит к полкам с чаем – и не обнаруживает, что это не полки, а целая сокровищница – отдельная комнатка, полная жестянок, баночек, стеклянных контейнеров. Все тщательно надписано: один отдел занят красным чаем (лимонным и медовым), затем несколько контейнеров с улуном, белым и зеленым чайным листом (на каждом ярлычке латинское название одного из видов камелий, как догадывается Мона, подмешанных в чай), затем несколько баночек с неким «кирпичным чаем», а дальше полка с ярлыками, подписанными каким-то восточным алфавитом.

Но остановиться ее заставляет следующий отдел. Здесь на склянках и стаканчиках желтые этикетки, и скрываются в них не чайный лист и не шарики – этим Мону не удивить. Похоже, те чаи миссис Бенджамин составляет для себя, и в них есть что-то от грибов. В одной склянке Мона обнаруживает желтые катышки сосновой смолы, проросшие чем-то зеленым и развесистым. На ярлычке надпись: «Старая сосновая горячка». Видимо, это и пила вчера миссис Бенджамин.

Здесь еще много всякого. Закупоренный графинчик наполовину полон мясистых розовых корешков в чем-то похожем на акрил. Надписано: «Звездные завитки». В другом плавает в зеленоватой жидкости белый мох, а надписано: «Мамоновы слезы». В колбе Эрленмейера[5] летучий порошок проросших снизу грибных спор с надписью: «Раскаяние бизры». А за ним три сосуда с травяным порошком, перемешанным с белой и желтой крошкой мыльной основы. На этикетках: «Страдание», «Гнев» и наконец «Вина».

Мона перечитывает второй раз. «Она называет свои чаи по эмоциям? – думает она. Но какая-то немного свихнувшаяся часть души подсказывает: – Или она заваривает чай из эмоций?»

Трудно поверить, но дальше этикетки еще удивительнее (и чем глубже Мона заходит в чулан, тем темнее становится, хотя света хватает). Названия превращаются в вовсе непроизносимые: например, «Эль-Абихеелт Ай-Айн», «Хайуин Та-Ал», «Чайжура Дам-Ууал». Что в склянках, толком не рассмотреть, стекло закопченное, словно они постояли на углях для барбекю. Дальше идет вовсе невиданный алфавит. К тому же Моне не вообразить, в какой стране он используется: резкие штрихи и мазки, а многие буквы наклонены друг к другу под разными углами, так что непонятно, читать это слева направо, но вверх ногами или справа налево.

«Откуда этакая чертовщина? – гадает Мона. – Или она это все сама придумала? В здешних местах?»

Взяв одну банку в руки, Мона переворачивает ее. Эта тоже закопченная, но есть места попрозрачнее. Похоже, к крышке подвешены как бы виноградные грозди, только какие-то желтоватые и странно позванивают. Звон продолжается, хотя Мона уже не вертит банку. Только через минуту она замечает, что ягоды вращаются, и на каждой видно темное пятнышко, почему-то зеркальное, и каждая разворачивается так, чтобы обратиться к ней этим пятнышком.

Мона готова поверить, что это глаза. Как будто внутри банки подвешены связки маленьких глазок и все уставились на нее.

Задохнувшись, она запрокидывается назад, но чьи-то руки не дают ей упасть.

– Боже мой, милая, что это с вами? – слышит она голос миссис Бенджамин.

Мона шарахается в другую сторону, потому что, познакомившись с этой заваркой, пугается хозяйки не меньше, чем содержимого банки. Затем она оглядывает полки, но все странные склянки пропали: больше не видно закопченных колбочек с этикетками на неизвестных языках и чаев, похожих на результаты экспериментов безумного ученого. Даже банка у нее в руках другая – вместо глазок в ней цветы жасмина.

Оглянувшись на миссис Бенджамин, Мона и в ней не находит ничего устрашающего: просто озабоченная старушка стоит у входа в чулан.

– Я вас напугала? – спрашивает она.

– Я… мне бы присесть.

– Голова закружилась? – Миссис Бенджамин помогает Моне добраться до кресла. – Со мной часто бывает. Только что все было яснее ясного и вдруг как закрутится. Это старое тело меня подводит, вот что я думаю.

Она подает Моне стакан воды. Осушая его, Мона не сводит глаз с чайного чулана. Она готова к тому, что комнатка снова наполнится жуткими образчиками заварки, но ничего такого не происходит.

– Мистер Мэйси уже ушел? – спрашивает она.

– Да, – кивает миссис Бенджамин. – Он просто заглянул поделиться новостями. То есть это он думает, что новостями. То, что тебе известно, уже не новость, верно?

– А что за новость?

– А, – уклончиво объясняет миссис Бенджамин, – вы же знаете нас, стариков. Мы обожаем соревноваться и ссориться по пустякам. Грыземся из-за цветка розы и сухого сучка, из-за собак и кошек и прочего в этом роде. И как прослышит кто о новом преступлении, мчится рассказывать всему городу. Хотя, если посмотреть со стороны, это довольно мелочно. Надо бы нам, пожалуй, чем-то отвлечься.

– С ним ничего не случится? – спрашивает Мона.

– О, все с ним будет хорошо, – заверяет миссис Бенджамин. – Уверена, все будет хорошо. И с ним, и с нами со всеми. – Она отворачивается, смотрит в окно на лес и на гору за ним, и что-то в ее глазах наводит Мону на мысль, что она убеждает не столько гостью, сколько самое себя.

– Что-то случилось? – спрашивает Мона.

– А что, – удивляется миссис Бенджамин, – вам кажется, здесь что-то неладно?

Следовало бы, конечно, ответить решительным «да!». Мона чувствует, что фокус с зеркалом нечто переменил в ней, будто сломалось что-то внутри (тихо щелкнув, как два разделившихся зеркальца), или, может быть, кто-то дотянулся и открыл все окна у нее в голове. Вот отчего эти странности с чайным чуланом.

«Если не хуже того, – думает Мона. – У матери имелись умственные отклонения – мягко говоря. Но поначалу Лаура была в порядке, значит, она, наверное, сломалась разом уже в возрасте… скажем, около сорока. Не наследственное ли это?» – думает Мона.

– Наверное, мне пора домой, – говорит она вслух.

– Вы плохо выглядите, милая, – беспокоится миссис Бенджамин. – Машину-то вести сможете?

– Со мной все хорошо, – тихо отвечает Мона и, поблагодарив миссис Бенджамин, выходит на улицу и садится в свой «Чарджер». Но заводить мотор не спешит. Вместо этого она разглядывает себя в зеркале, всматривается в глаза, словно надеется обнаружить в них перемену, доказательство, что она в самом деле сошла с ума.

Глава 11

Когда солнце переваливает через вершины и заливает лучами долину, Винк наполняется всепоглощающим сосновым ароматом. Конечно, это пахнет лес: солнце буквально высасывает остатки сока из ветвей. Естественно, большая часть достается ближайшей округе, и, сколько ни уверяй, что этот аромат им по душе, кое-кто втихомолку признается, что не отказался бы от перемены и, по чести говоря, для разнообразия согласен даже на целлюлозно-бумажный комбинат.

Среди тех, кто сознается в этом беззастенчиво и прилюдно, – Элен Тюргрин. Большей частью местные держат недовольство при себе, но Элен почти целый день проводит во дворе, где запах просто сбивает с ног, так что она считает себя вправе ворчать. А выходить во двор она вынуждена, ведь ее участок невесть как превратился в проходной двор, и бездумные люди громят розовые клумбы.

Выволакивая из гаража лопату, грабли и тяпку, она бранится едва ли не вслух. Хоть бы кто обмолвился, как популярен этот маршрут, думает она. Вряд ли бы они тогда купили этот дом. Но здесь мало о чем упоминают в разговорах.

Хорошенько дернув, она высвобождает грабли из путаницы садового шланга, по инерции делает шаг-другой назад и оказывается перед густым, великолепным кустом накодочесской розы (редкий привой). Вернее, куст был и густым, и великолепным, а теперь три самых многообещающих бутона обломаны и бурыми сухими сучками свисают с ветвей. Не иначе, какой-то турист сдуру вломился в несчастные цветы.

– Сукин сын! – бранится Элен. Этим надо заняться, решает она. Столько дел, которыми надо бы заняться. Но все пустяки в сравнении с состоянием ее скверика, из-за которого она и полезла в такой жаркий день за граблями и тяпкой.

– Что-то не так? – спрашивает чей-то голос.

Оглянувшись через плечо, она наблюдает невиданное в Винке зрелище – незнакомку. Впрочем, подумавши, Элен признает невысокую, яркую женщину, черноволосую и смуглую. Это она поселилась дальше по их улице, а до того прикатила в городок на нелепой машине и испортила похороны. Элен представляла ее громогласной толстухой, но девушка, заговорившая с ней с тротуара, довольно миловидна или была бы, если бы озаботилась своей одеждой (Элен никогда не одобряла шорты из обрезанных джинсов) и прической (на взгляд Элен, не слишком женственной).

– О, здравствуйте, – отвечает Элен. – Нет-нет, все в порядке. Просто… браню цветы.

– О, – тянет девушка. – Мы, по-моему, незнакомы, мэм. Я теперь живу на вашей улице. Мона. – Она решительно сует Элен руку.

– Элен. – Стянув грязную рабочую перчатку, Элен отвечает на рукопожатие.

– Работаете сегодня в саду? – осведомляется Мона.

– Да. – Про себя Элен желает новой соседке идти своей дорогой.

Но та не уходит. Она оглядывает клумбы перед домом и говорит:

– Ну, работы у вас не много. Все и так потрясающе выглядит.

Элен натянуто улыбается. Ясно, что девица в этом ничего не понимает и не заметила разрушений.

– Да я не здесь, – говорит она. – Задний двор в полном беспорядке.

– Понятно. Извините, мэм, а можно вас спросить? Раз уж мы соседки, и все такое.

– Полагаю, можно.

– Вы давно живете в этом доме?

– Ох ты, господи. – Элен устало усмехается. – Слишком давно.

– Вы, случайно, не жили здесь, когда в моем нынешнем доме обитала Лаура Альварес? – Девушка указывает рукой, будто Элен сама не видит, где стоит ее дикая красная колымага. – Вот в том доме.

Подумавши, Элен отвечает:

– Нет. Боюсь, не припомню. Право, сомневаюсь.

– Она могла работать в горной лаборатории, в Кобурне.

Элен недоверчиво морщит лоб и озирается.

– Об этом ничего не знаю.

– Разве? Кажется, город вокруг нее и вырос?

– Ничего не знаю, – повторяет Элен. – Кобурна давным-давно нет.

– Вы не знаете, когда они закрылись?

Элен, уже теряя терпение, мотает головой:

– Нет, не знаю.

– О… – Мона смотрит на лопату в руке у Элен и переводит взгляд на калитку в задний двор. Элен, не вытерпев, заслоняет ей вид. – Ну что ж, – говорит девушка. – Все равно спасибо. Буду благодарна, если вы что-нибудь припомните.

Помахав на прощанье, она удаляется в сторону своего дома – руки в карманы.

– Та-та, – цокает языком Элен. И провожает девушку взглядом, радуясь, что разговору конец. В Винке есть темы, которые не обсуждаются, и среди них – Кобурнская, хотя ее эмблема – атом водорода в луче – скромно украшает почти все муниципальные строения… надо только знать, где искать. Зачастую вы обнаружите эмблему на неприметном уголке фундамента или в самой нижней части фонарного столба, но надо сразу забыть, что вы ее видели, что в Винке, конечно, не проблема, здесь отлично умеют забывать, здесь забыть – что глазом моргнуть. Хотя есть вещи, забыть которые намного труднее, чем этот маленький значок.

Элен волочит орудия труда за дом. Она не солгала девушке – здесь немалый беспорядок. Но дело не в лилиях, которые пора бы проредить, и не в разросшемся сверх меры пурпурном вьюнке; посреди двора огромный провал, чуть не пять футов шириной. Право, яма имеет весьма необычную форму: посредине большая окружность с четырьмя довольно странными придатками вроде палочек: три кривоватые с одной стороны, и большой квадратный торчит с другой. Трудно догадаться, отчего могла возникнуть такая нелепая форма. Провал – это первое, что приходит в голову, но вокруг земля вполне надежная. Таким мог бы оказаться промыв или след лужи, но и этот вариант приходится исключить, потому что тогда яма не объявилась бы за одну ночь.

Бросив инструменты, Элен торопливо принимается закапывать яму. Ее муж Даррел, человек довольно никчемный, выходит посмотреть, но помощи не предлагает.

– Большущая, – тихо говорит он, постояв.

Элен уныло кивает и возобновляет работу.

– И прямо во двор, – продолжает он.

– Оно и видно, – замечает Элен.

– Им не положено сюда являться, – говорит муж. – Они не выходят из леса. А мы в лес. Такие правила.

– Ты что, – выговаривает Элен, работая лопатой, – за дуру меня считаешь? По-твоему, я этого не знаю?

– Ты как думаешь, это который был? – спрашивает муж. – Мы могли бы на него донести. Да и должны донести. Если еще осталось кому… Наверное, Мэйси подойдет.

Оторвавшись от работы, Элен поднимает голову. Двор обнесен высокой изгородью, но и через нее женщина видит долину внизу. Прожив в этом доме не один год, она успела понять, почему их двор стал проходным: здесь ближе всего от поросших лесом склонов до города. Все, что выходит из леса и направляется в Винк, естественно, идет этой дорогой. А то, что выходит из леса, – добавляет про себя Элен, – никак не усвоит концепции частной собственности.

Под столовой горой пролегает голый безлесный каньон, и на нем Элен надолго задерживает взгляд.

«Наверняка этот, – рассуждает она про себя. – Это не мог быть кто-то из малых. Этот из самых больших. Такое уж мое везение.

Как я ненавижу этот дом!»

Она оборачивается лицом к мужу.

– Нет, – говорит она, – доносить ты не будешь. Не на этого, уж точно. Ну, ты так и собираешься здесь стоять? Делать нечего?

– У меня спина болит, – оправдывается муж.

– Вечно у тебя спина. – Она снова берется за лопату. – Или колено. Или лодыжка.

– У меня плохие суставы, – объясняет он. – Это наследственное.

Элен фыркает.

Помолчав, Даррел начинает снова:

– Он прямо посреди двора встал. Что ему тут понадобилось?

– Полагаю, то же, что остальным, – отвечает Элен.

– Это что же?

Отложив лопату, она начинает заравнивать землю граблями. Потом надо будет заложить дерном и поливать, тогда со временем все зарастет, и никто не подумает, что здесь случилось что-то необычное.

– Приходил посмотреть на новенькую, – говорит Элен.

Глава 12

Ночь будет плохая, Джозеф чует это заранее. По тому, как деревья начинают пожирать солнце, по тому, как звезды, прокалывая мягкую синеву неба, светят чуточку слишком ярко. По тому, как ветер трется спиной о сосны и те раскачиваются немножко сильнее, чем должны бы. И даже по тому, как горит люстра над обеденным столом: свет плоский, безжизненный, словно от неоновой лампы, забитой трупиками насекомых. От этого еда делается безвкусной, а кожа выглядит пергаментной.

В такие вечера его семья поскорее заканчивает дневные дела и отправляется по постелям. Мало не выходить из дому. Даже бодрствовать нехорошо. Тот, кто бодрствует, привлекает внимание, а это совсем ни к чему.

Но Джозеф как раз не спит, лежит в постели, глядя в потолок. Он пытается не замечать пляшущих по шторам теней. Он старается не вспоминать Грэйси, ее холодных рук и опечаленных глаз. Она в последние дни все печальнее, а Джозеф, после того как их застал мистер Мэйси, не смеет с ней встретиться. И старается не думать, что могло случиться там, среди плоских холмов и утесов вокруг города, в темных улицах и переулках или на игровой площадке начальной школы. Сегодня точно плохая ночь. Хуже давно не бывало.

Он замирает и приподнимается на кровати. Почудилось или что-то стукнуло в окно? Он быстро понимает, что не почудилось, потому что раздается новый стук, чуть громче. И тихая дробь, как от капель дождя по стеклу, как будто песок…

Он встает, подходит к окну, но штор не раздвигает. Сквозь них пробивается свет фонарей снаружи. Что-то темное взлетает вверх и ударяет в стекло с той стороны, и снова слышится стук.

«Кто-то что-то бросает в окно, – думает он. – Или ветер что-то носит?»

Джозеф тянется к шторам, но медлит. Он никогда не слыхал, чтобы ночами к кому-то стучались в окно… так не положено. А если кто-то прознал, что он не спит? Если так оно и полагается за такое преступление? Может, вот так оно и бывает…

Но Джозеф бросает осторожность на ветер и чуть-чуть приподнимает полоску шторы. В щелку пробивается свет, и он, прищурившись, вглядывается.

Его окно на нижнем этаже, из него виден начинающийся сразу за домом лес. Под деревом кто-то стоит, белая ладонь касается ствола и светится в отблесках фонаря.

Стоящий, кажется, досадует, не добившись ответа. Новый взмах руки, и, когда Джозеф уже собирается закрыть штору, за рукой на свет выступает та, кому она принадлежит.

Это Грэйси. Она одета в черное, только рубашка клетчатая. Кожа бледнее обычного. Под фонарем она кажется почти бескровной. Девушка снова машет ему.

Джозефа это беспокоит: им нельзя видеться, после того как Мэйси их застукал, да и ночь определенно неподходящая для прогулок. Бросив взгляд на деревья, он поднимает штору и открывает окно.

– Ты что делаешь? – шипит он подошедшей Грэйси. – Иди домой. Гулять опасно!

– Мне не опасно, – возражает она. В ее голосе мягкая пустота. – Выходи ко мне. Надо поговорить.

– Что? Ты с ума сошла? Нельзя мне туда!

– Если со мной, можно, – говорит Грэйси. – Выходи, Джозеф. Ничего с тобой не случится.

– Но мистер Мэйси нас поймал. Нельзя рисковать.

– Я про мистера Мэйси и хотела поговорить.

Джозеф вглядывается в склоняющиеся под ветром деревья. Вот-вот сломаются, уверен он.

– Они сердятся.

– Не сердятся, – поправляет она. – Им страшно. Они испуганы и растеряны. Выходи ко мне.

Джозеф заглядывает ей в глаза. В них что-то новое, чему там не надо бы быть. Цвет будто вылинял за одну ночь.

– Хорошо, – говорит он.

Надев тапочки, он вылезает к ней в окно. Она протягивает ему руку и уводит в лес.

Там ночью холодно и странно. Ветер, пролетая между стволами деревьев, наполняет лес голосами. Иногда они с Грэйси проходят поляну, какую не увидишь на Земле: черные блестящие камни, валуны, пьяно клонящиеся друг к другу под ночным небом. Понюхав воздух, Джозеф ловит запах электричества, ионизации и понимает, что Грэйси проводит его через зоны «Хода нет» – одну за другой. А вот той он никогда еще не видел, в городе о ней, может, и не знают. При этой мысли он чуть не падает от страха.

– Куда ты ведешь меня, Грэйси?

– К озеру, поговорить, – отвечает она. – В тишине. В лесу здесь слишком много глаз. И в городе слишком много глаз и ушей тоже, подслушивают все и всех.

– А у озера безопасно?

– Безопаснее, да.

– Почему?

– Потому что туда никто не любит ходить, – просто отвечает она.

Лесу нет конца. Джозеф и не знал, какой он большой. Да он и не решался особенно сюда соваться. Мальчишкой все мечтал, какой ребенок не мечтает приручить дикое царство, раскинувшееся прямо за порогом. Но его, как всех родившихся в Винке, с первых дней приучали держаться улиц, тротуаров, освещенных мест, где светит солнце и дует легкий ветерок. Другие места – лес и глубины каньонов… ну, просто эти места не для них.

Грэйси придерживает его за руку, они останавливаются. Девушка прижимает палец к губам. Потом, запрокинув голову, вглядывается в вершины сосен. Джозеф тоже смотрит, но ничего не видит. Кажется, они так стоят целую вечность, пока от вершин не доносится звук.

Ужасный звук, от него у Джозефа сводит зубы; будто кто-то набрал целый мешок особенно визгливых цикад и встряхнул его, чтобы расшевелить всех сразу. И все же в этом стрекоте Джозеф угадывает слова. То, что скрыто среди деревьев, передает, предупреждает: «Это моя территория. Не входить».

Грэйси заставляет его пригнуться, и они крадутся в обход места, откуда идет звук. Они уже выходят на прогалину, когда Джозеф, обернувшись, видит сквозь чащу стволов что-то у вершины дерева, в основании ветвей. Фигура темна, но напоминает ему человеческий силуэт, уверенно балансирующий на ветке, как петух на коньке сарая. В звездном свете Джозеф, кажется, различает очертания мужского лица, рот и нос, но не видит ни ушей, ни глаз… а когда пытается присмотреться, темный силуэт чуть сдвигается, откидывает плечи, поднимает голову, и лес вновь оглашается жутким стрекотом.

Сердце у Джозефа разгоняется так, что он даже в глазницах ощущает пульс. Тень на дереве дрожит, стрекотание замирает, и видно, что существо на вершине озирается, выискивает нарушителей границы.

Грэйси берет Джозефа за плечо.

– Идем, – шепчет она, – скорей.

– Ты вроде бы говорила, что в лесу тебе нечего бояться? – шепчет в ответ Джозеф.

– Я так думаю, но проверять неохота.

Обогнув тварь на дереве, они выходят на тропинку к озеру. Тропа очень крутая, но Грэйси, по-видимому, темнота вовсе не мешает, а за ней и Джозеф спускается без труда. Скоро деревья расступаются, открыв озеро; в сущности, это прудик, питаемый родником. Вода заполняет длинный и тонкий пролом в склоне горы. Она неподвижна, как зеркало: среди скал лежит звездная лужица. На дальней стороне стоит дом старой мисс Такер. Джозеф отмечает, что та не спит и, похоже, ничего не боится: в доме горит весь свет, и в окно видно, как она там расхаживает. Но у нее ведь, по слухам, уговор, как у Грэйси.

Грэйси садится на каменный уступ у воды, и Джозеф пристраивается рядом.

– Ну что? – спрашивает он.

Грэйси только смотрит на розовую луну.

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Ее вопрос застает Джозефа врасплох. Он не знает, что сказать. Он никогда об этом не думал. Он ее хочет, она ему нужна – это да, но это ведь немножко не то, что любовь.

– Надеюсь, что и ты, Джозеф, – продолжает Грэйси. – Кроме тебя, у меня в жизни ничего хорошего. Ты один нормальный. Ты один напоминаешь, что я тоже человек. Родители – нет, уже нет. Когда они заключили договор, все изменилось. А мистер Первый… Господи, иногда я уговариваю себя, что он… оно…

Она умолкает. Джозеф, робея, смотрит на нее и не знает, что делать.

– Так что? – спрашивает он. – Что-то неладно?

– Кто-то должен знать, – говорит она. – А я хочу о тебе позаботиться. – Она собирается с духом. – Помнишь, когда мы в прошлый раз виделись? Когда я шла повидать мистера Первого и мистер Мэйси нас застал?

– Да, – кивает Джозеф, от души жалея, что не может забыть.

– Они позволили мне присутствовать при разговоре. По-моему, не знали, что я могу их услышать и понять. Этот их разговор… он ненормальный. Не как люди беседуют.

– Не уверен, хочу ли я это знать, Грэйси, – предупреждает Джозеф. – Я и так уже слишком много знаю. Я раньше смеялся над такими вещами, но… но с тех пор, как Мэйси про нас узнал…

– Мэйси не до того, – говорит она.

– Точно?

– У него большие заботы. Он все ходит по округе, каждую ночь. Я его видела.

– Зачем?

– Ведет разговоры. Всем рассказывает новость. Сплетничает, я бы сказала.

– С кем?

– Многие из них на вид как мы, Джозеф, – объясняет она. – Таких, может быть, больше, чем ты думаешь. Они бы все не прочь – стать как мы. Но не все могут. Например, мистер Первый. И другие. Эти не могут остаться в городе. Им приходится искать свой путь.

Она смотрит в озеро. Джозеф, проследив ее взгляд, тоже всматривается в усеянную звездами воду. Он не сразу осознает, что взгляд проникает в глубину: там видны призрачно-серебристые камни и какие-то растения, мох или осока. Только не все растения похожи на осоку. Вот эти слишком мясистые, слишком бледные. И все словно растут из одного корня, большим пучком.

Из мясистых зарослей черной стрелкой вырывается мелкая рыбешка. Колебание стеблей меняется – с синуса на косинус, думает Джозеф, который порядком увлекается математикой, – как будто трава противится течению, хотя определенно не должна бы. А потом пучок травы делает мгновенный и по-змеиному беззвучный рывок, мелькают крошечные блестящие иголки зубов, и малька больше нет.

– Эт-то что? – заикается Джозеф. – Что там под водой?

– Вот поэтому никто не ходит к озеру, – объясняет Грэйси. – Но нам оно не помешает. Я о нем говорила с мисс Такер. – Грэйси склоняет голову. – Я слышала их разговор, мистера Мэйси с мистером Первым. Они говорили как старые друзья. Надо думать, так и есть. Только мистер Мэйси жутко перепуган, я такого никогда не видела.

– После смерти мистера Веринджера, похоже, все нервничают, – замечает Джозеф.

– То-то и странно. Никто об этом не говорит – конечно, никто вообще ни о чем не говорит, – но они же ведь не могут умирать? Это не… разрешается. Есть правила.

Джозеф кивает.

– Ты их боишься, да? – спрашивает Грэйси.

– А что, не надо?

– Может, немножко. Но они не плохие. Просто они потерялись. Но я так долго думала, что они вообще ничего не боятся. – Грэйси оглядывается на него. – Я ошибалась, Джозеф. Они кого-то боятся. И боятся не меньше, чем мы боимся их.

– Ты это о чем?

– Мистер Мэйси снова ходил к мистеру Первому, – говорит Грэйси. – Сказал, что узнал, кто убил Веринджера. Или думает, что узнал. Он сказал одно слово – я не поняла, – и мистер Первый замер. А потом пришел в такое отчаяние, что едва говорил – что со мной, что с мистером Мэйси. Не знаю, о ком шла речь, но появился кто-то новый и… по-моему, те не подчиняются правилам. Им, кто бы они ни были, позволено причинять вред, убивать. Не знаю, почему такое началось только теперь, но они это делают. Они это сделали с мистером Веринджером.

Джозеф придвигается ближе к Грэйси. На уме у него не любовь: парень перепуган, он в ужасе от этой твари под водой, от нездешних лесных полян, а она толкует, что есть кто-то еще хуже, кто-то напугавший тех, кто, по мнению Джозефа, не знал страха. Но Грэйси спокойна и неподвижна, надежна, как утес в темном вихре гор, и Джозеф цепляется за нее.

– Ты зачем мне это рассказываешь? – спрашивает он.

– Затем, что не хочу видеть тебя в беде, – говорит она. – В Винке что-то меняется. В Винке никогда ничего не менялось, а сейчас меняется. Я хочу быть уверена, что ты в безопасности.

– Ты сбежишь со мной, Грэйси?

– Сбежать? – Она молчит. – Никогда об этом не думала. Не знаю… не знаю, смогу ли уйти.

– А я хочу, чтобы ты ушла со мной.

– Ох, бога ради, Джозеф, ты меня слушаешь? Это намного, намного важнее, чем ты или я.

Джозеф задет и отстраняется от нее.

– Ты не понимаешь, как плохо дело, – продолжает Грэйси. – Я, может, одна представляю, что происходит, – спасибо мистеру Первому. Он дал мне некоторые… полномочия, хотя не уверена, нарочно ли.

Джозеф косится на нее краем глаза. Девушка неестественно безжизненным взглядом уставилась в озеро.

– Ты потому и изменилась так? – спрашивает он.

Она закрывает глаза.

– Ночью хуже. Днем я ничего, а ночью… по-другому. – Она глотает слюну. – То я здесь, а стоит отвлечься – и уже где-то совсем в другом месте. Там красные звезды и много гор…

По воде идет рябь, еще и еще. Джозеф сперва пугается, ищет глазами те мясистые щупальца, но скоро понимает, что Грэйси плачет и слезы падают в пруд. Страшновато смотреть, как она плачет, нисколько не изменившись в лице: спокойные глаза широко открыты, а слезы просто заполняют их до краев и стекают на щеки.

Джозеф обнимает ее, прижимает к себе.

– Все хорошо, – утешает он.

– Ничего не хорошо, – отвечает она. – Не хорошо и не будет хорошо. Для меня наверняка.

– Мы все уладим.

– Как?

– Не знаю. Будем делать, что в наших силах, наверное. Большего никто не сможет. – Но Джозеф, успокаивая девушку, сам встревожен. Он и раньше обнимал ее, когда она плакала, но такой она не бывала: плечи обмякли, глаза широко открыты, и говорит она ему в плечо ровным пустым голосом.

На том берегу озера слышится песенка. Мисс Такер приковыляла на мостки и стоит на них с фонарем, напевает, фальшивя. Посреди озерца раздается всплеск, пена растревожена – то ли ветром, то ли еще чем, – а старуха нагибается, держит что-то над водой. Рыбу? Или кусок мяса? Джозефу не рассмотреть. Новый всплеск, стон где-то возле мостков, а она уже, выпрямившись, отирает руку о подол. В руке ничего нет, и мисс Такер улыбается, как дрессировщица, довольная послушанием питомца.

– Чего бы я не отдала, – говорит Грэйси, – за такой вот простой уговор.

Глава 13

Мона обнаруживает, что ее чердак забит коробками, и на следующий день берется их разбирать в надежде узнать что-то новое о матери. Многие, как видно, остались после семьи, жившей здесь раньше, но время от времени попадаются документы и вещи Лауры, и это заставляет Мону продолжать разборку. Работа и жизнь в городке помогают немного лучше понять Винк – во всяком случае, Моне так кажется.

Винк – солнечный город, но в нем не приходится долго искать гостеприимное крылечко, тенистую сосну или прохладный скальный уступ. Можно посидеть там, глядя, как полуденное солнце окрашивает все в цвет темного меда, слушая, как по улицам разносятся детские голоса и шуршат колеса велосипедов, а там и взрослые выбираются из домов, чтобы постучаться к соседям с графинчиками холодного чая, лимонада или мартини.

Похоже, ни одна машина в Винке не делает больше тридцати миль в час. Автомобили виляют по улицам и дорожкам с неторопливостью скатывающихся по стеклу дождевых капель. Здесь просто некуда спешить: все рядом, все успеется. А если и опоздаете, вас поймут.

И все машины в Винке – американские. Может, потому что для иностранных нет сервиса, но все равно горожане этим очень гордятся.

Все запросто ходят по чужим лужайкам, а кое-кто и перескакивает через изгороди; в Винке это понятное дело, ведь что мое, то твое, добрый человек, и может, я и сам не прочь, чтобы ты заглянул, как поживают мои розы, и выпил пивка, и перекинулся в картишки.

Вечера в Винке – это бейсбол, ослепительные закаты и веселая танцевальная музыка из динамиков припаркованных машин. Город полон веранд, раскладных кресел, и электрических вентиляторов, и хрустальной посуды, и графинчиков любовно приготовленной выпивки. Здесь растут помидоры и плющ, а розовые кусты склоняют ветки с тяжелыми цветами. В Винке переодеваются к обеду: на официальных приемах обмениваются новостями, на них ходят со вкусом провести время и приятно закусить.

Винк – тихое местечко, улыбчивое местечко, здесь можно где хочешь расстелить полотенце и лежать, глядя в синее небо, и никто глазом не моргнет, потому что в Винке всегда начало лета, а это время создано для удовольствий.

Каждая секунда в Винке длится вечно. Каждый день ожидает вечерней прохлады. И каждая жизнь проживается тихо, на залитой солнцем лужайке, где лежишь, задравши ноги, и смотришь, как мир радостно проплывает мимо.

Иной раз Моне кажется, что она вернулась домой – в дом, о существовании которого не подозревала. Она всякий раз ловит себя на этом чувстве, засматриваясь на детей.

Из всех приятных чудес Винка Моне интереснее всего матери с детьми. Она наблюдает, как они, взявшись за руки, прогуливаются по улицам: она наблюдает за детьми, играющими в парке, пока матери, валяясь на пледах, лишь изредка вмешиваются в размолвку. Она наблюдает, как они сидят на крылечках и матери читают им вслух, пока не стемнеет и не настанет пора уходить в дом. Одно окошко наполняется золотистым светом, а когда закончен вечерний ритуал, тихо гаснет.

Спокночи.

Глядя на них, Мона ощущает давнюю боль в плечах и животе.

«А у нас с мамой так было? – вспоминает Мона. – Или нет? Могло ли и у меня так быть?

Не думай. Гони эти мысли.

Ты пуста. Пуста».

Мона расспрашивает, расспрашивает, расспрашивает. Ответов нет. Поначалу она подозревает, что весь город от нее что-то скрывает. Но понемногу начинает им верить: они в самом деле не помнят ее матери. Может, мать жила здесь тайно? Или под другим именем? Это как-то связано с Кобурном? Никто не знает.

И все же первая неделя в Винке – самое приятное время, какое выпадало Моне в жизни. Вечера хороши до боли. Никогда ей так не хотелось сбросить старую жизнь и начать заново. Она даже подумывает плюнуть на поиски известий о матери. Но тут на чердаке обнаруживаются катушки пленок.

Это настоящий кинофильм, мотки призрачных янтарных кадров. Чтобы их просмотреть, приходится искать старый проектор, но в Винке, где магазины сохранили много старых вещей, найти его нетрудно. Чтобы разобраться, как заправить пленку в аппарат, приходится читать инструкцию (на удивление сложная операция), но, справившись, Мона возвращается домой, закрывает все шторы и двери, вставляет пленку и запускает проектор.

Аппарат жужжит, и на стене гостиной возникает пляшущее цветное пятно. Мона играет кнопками, добиваясь резкости изображения, и скоро из цветного тумана проступают руки и лица.

Съемка идет в комнате. Собственно, в этой самой гостиной этого самого дома, только она не пуста, а полна народу. Какой-то праздник, летний праздник – может, Четвертое июля, судя по разукрашенному белым, красным и синим пирогу, – и все собравшиеся почти ровесники – лет тридцати на вид. Все мужчины в рубашках с открытым воротом, в голубых или коричневых спортивных куртках, а женщины в невероятно ярких платьях – ярких, как рождественские украшения. В воздухе висит густой дым, у всех в руках стаканы с пуншем, и все смеются, входят и выходят через балконную дверь на задний дворик. Кто-то машет в камеру, кто-то недовольно щурится от вспышек. Звука нет, картинку сопровождает только щелкающее гудение аппарата.

Кто-то из мужчин зовет с заднего крыльца. Мона видит, как оборачивается и отвечает ему одна из женщин, но она далеко и не в фокусе. Мужчина (Мона сочла бы его профессиональным игроком в гольф) кричит ей громче, и женщина отвечает еще громче, чуть не складываясь пополам. Мона уверена, что у нее на глазах происходит неизбежная чуть ли не на каждой вечеринке перекличка: «Что?… Что?» Гольфист, отчаявшись, машет женщине, и та подбегает, изящно семеня на высоких каблуках. Это мать Моны, Лаура Альварес, в потрясающем красном платье, и она, несомненно, душа компании. Когда она входит со двора в комнату, собравшиеся встречают ее приветственными кличами, и она смеется смущенно, но радостно и прижимает пальцы к груди, успокаивая бьющееся сердце. От ее смеха внутри у Моны что-то обрывается, и она плачет, глядя на улыбающийся ей со стены призрак матери.

Это просто нечестно. Это неправильно – нет, это дьявольски обидно! – видеть маму счастливой среди счастливых людей. Расплывчатая женщина, смеющаяся со стены, не подозревает, что впереди у нее годы безумия в темных комнатах, где маленькая девочка не понимает, почему чуть ли не от каждого ее взгляда мама плачет.

Мона вдруг проникается ненавистью ко всем этим людям. Она ненавидит своих приветливых соседей, ненавидит голоса детей, смеющихся и валяющих дурака на бейсбольной площадке, ненавидит каждую неоновую вывеску и приветливо машущих прохожих и ненавидит нарисованных людей на въезде в город, с надеждой смотрящих на башню на вершине горы. Она ненавидит их за счастье, которого ей не досталось, потому что они ведь не знают, да? Они не знают мира за пределами Винка. Люди на пленке не знают, что их мечта окончится ничем. Они не знают настоящей жизни, настоящего будущего.

А Мона знает. Слишком хорошо знает.

Мона не всегда носила фамилию Брайт. Когда-то, несколько лет назад – хотя сейчас кажется, прошла целая жизнь, – на четвертом году службы в хьюстонской полиции она познакомилась с патрульным по имени Дэйл Лоудон – не человек, а каменная стена, с большими грустными глазами и мягкой медлительной манерой говорить, очаровавшей очерствелое (так она думала) сердце Моны. Дэйл любил старые фильмы, сам косил газон и делал мушек для блесен, хотя рыбак был никудышный. Добрый, внимательный, более или менее заботливый – словом, как раз тот, кого Моне до сих пор не хватало в жизни. И то, что член у него был с банан, не портило картину.

Они поженились, когда Моне исполнилось тридцать два, и как ни трудно ей было в это поверить, жили счастливо. Тихая домашняя жизнь, предложенная Дэйлом, ей нравилась, попадала в унисон. Мона и не знала, что можно так жить – так расслабленно, просто существовать. Было некое совершенство в возможности лениво проваляться в постели все воскресенье. Это действовало как чудесный невиданный наркотик – а как же иначе, ведь у Моны прежде не бывало такого дома. Настоящего дома.

Она забеременела на четвертый месяц брака. Ни он, ни она этого не планировали, но и случайностью ребенка назвать было нельзя. Потому что Мона, вопреки ожиданиям, пришла в восторг. Честно говоря, никто еще не слышал вопроса: «А не хотела бы ты приютить в своем теле целого человека, а после его болезненного извлечения не согласилась бы ты во сне и наяву, годами или десятилетиями покоряться капризам крошечной своевольной человеческой личинки, опустошающей твой кошелек и общественную жизнь?» – и не отвечал на него согласием. Тем более Мона Брайт, обладательница жестокого хука с правой, ледяной мины (перенятой у отца) и снайперской точности в стрельбе (она далеко обставила всех стрелков в своем выпуске – тоже отец научил).

И все-таки Мона согласилась. При виде маленького розового плюсика на белой полоске что-то в ней раскрылось, развернуло лепестки и потянулось к свету. Она не сумела бы этого выразить, но ей чудилось, будто ей выпал шанс все исправить, хотя она не понимала толком, что надо исправлять (тихий голосок в голове подсказывал – абсолютно все).

Она вскоре поймала себя на том, что скупает всякие глупости для детской: коврики, занавесочки, коляску, и одеяльца (согласно рекомендациям журналов для молодых мам, в которых она обнаружила вдруг кладези мудрости), и комбинезончики, и чепчики, которые и двух раз не наденешь, пока не станут малы. Почти все было нейтрального желтого цвета, поскольку Мона никогда не забивала себе голову фигней про голубое и розовое. Отказалась она и определять пол младенца, потому что так будет неинтересно, верно?

Дэйл покупал ей такие же смешные вещички для молодой мамы. Домашние тапочки. Подушки под спину. Массажер от отека лодыжек. И даже розовое платье для беременной. Розовое, потому что Дэйл, благослови его боже, не брал в голову ее проблем с голубым и розовым. И главное, Мона его надела. Хоть и походила в нем на сдувшийся воздушный шарик или пожеванный кусочек жевательной резинки, но носила. Плевать ей было. С тех пор как увидела на экране в гинекологии что-то похожее на мечущуюся креветку, ей стало не до глупостей.

Если что ее и волновало, так это семейная жизнь – а жизнь была. Ей все чаще вспоминалось выражение «завести семью» – оно звучало как «завести машину», намекая, что механизм собран заранее, и в него стоит только запрыгнуть, нажать кнопочку – и поезжай себе. Или что можно обратиться в лавочку, где при виде кольца на пальце и банковской закладной тебя обеспечат подходящей семьей в полной сборке. У нее мурашки ползли по спине от чтения журналов, заявляющих: «Вот так рожают и растят детей», словно других вариантов не допускалось. Либо ты выглядишь как картинка из этого журнала, либо все делаешь неправильно.

А ей не нравились эти картинки. Ей не нужен был товар, предмет обстановки, вещь с рекламного объявления. У нее появился шанс дать кому-то любовь, которой не досталось ей самой, и Мона не желала превращать это в покупку, «оплачивать опыт материнства», как написал кто-то в Интернете.

Жизнь и ребенок – единственное, что по-настоящему принадлежало ей. И Мона дала себе слово никогда об этом не забывать.

Это случилось на восьмом месяце беременности. Восемь месяцев тошноты, отекших рук и ног, носовых кровотечений и тумана перед глазами, вечной слабости; восемь месяцев шевелений и дрожи в животе, осторожных толчков маленьких ножек; восемь месяцев черно-белых снимков растущего в ней маленького сокровища; накопившиеся за восемь месяцев груды крошечных одежек. А потом, возвращаясь из бакалеи, она выехала на перекресток, где удачно горело два зеленых, и, уже выезжая, поймала на краю зрения что-то красное: крошечное пятнышко, мелькнувшее, как крылышки колибри.

А потом голова у нее запрокинулась, руки обмякли и ее мир разбился вдребезги.

Как будто вся земля вздыбилась, отбросив ее машину на несколько футов вправо. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя среди воплей, звона стекла и шипения механизмов, увидела слева смятый передок красного «Форда F-150» с ветровым стеклом, матовым от трещин и с зияющей дырой справа, выбитой водителем – пьяным, не пристегнувшимся, ему лицевые кости вбило в мозг.

В голове была одна мысль: «Откуда он взялся? Откуда он взялся?»

Потом скорая. Огни, огни, то красные и синие, то холодные белые. Так много белых вспышек, раз за разом, раз за разом, и толчки в левый бок – ей вставляли стержни в кость левой руки, – а потом появился Дэйл, сидел у кровати, стиснув на коленях большие руки, черный как смородина, в слезах, и он сказал: милая, милая, она не выжила.

И Мона спросила: кто? Кто не выжил.

И Дэйл сказал: наша девочка, она умерла. Он убил нашу малышку.

И Мона поняла, кто это «она», и когда понимание проникло в ее избитый, задыхающийся мозг, что-то в сердце у нее обломилось и провалилось внутрь, разбилось, оставив большую темную шахту на том месте, где прежде мирно спала дочь.

Дэйл еще говорил, но слова ничего не значили. Мона брела по тоннелю в своем сознании, гасила свет, опускала шторы, запирала двери, убирала все, все, все лишнее, кроме голой основы.

Закройся. Отключись.

Стань пустой и плыви по течению.

После похорон Дэйл взял ее за руку и сказал, что все будет хорошо. Он сказал – они справятся. Он ошибся дважды.

Как она жалела, что не узнала ее хоть немного, прежде чем потерять. Точно так же, сознавала Мона, она жалела, что не узнала своей матери прежде, чем та распрощалась с этим миром.

«Почему так? – думала она. – Почему люди всегда уходят прежде, чем мы их узнаем?»

Когда брак развалился, лейтенант из ее отдела зашел с визитом вежливости и предложил ей вернуться на старое место. Мона отказалась. Той, кто работала на этом месте, не стало, как и той счастливицы, что валялась в постели в воскресное утро. Она не выдерживала ничего, кроме бесконечных дорог, неприглядных видов, вечной суеты мотелей, пропитанной пивом унылой жизни со скучными подработками и безликими, бессловесными любовниками. И где-то среди этих жалких скитаний она взглянула на себя в зеркало и увидела подобие дрожащей, безумной женщины, сказавшей ей когда-то побыть во дворе, пока не уедет скорая, прежде чем лечь в ванну и уткнуть в подбородок ствол дробовика.

Мона подумывала поступить так же. Может быть, думалось ей, это вроде семейной обязанности: пойти по стопам матери.

Почти сразу за этой мыслью она получила уведомление, что ее отец, Эрл Брайт Третий, завершил земной путь, покинул землю и ныне сопричастен небесам и так далее и тому подобное, и в унылых развалинах его жизни обнаружилось неожиданное приглашение посетить этот уголок рая в тени горы Абертура.

И вот Мона здесь, роется в останках чужой жизни, закончившейся задолго до смерти. Как и почему это случилось, как проник в мозг матери вирус безумия, остается для Моны тайной. И, как она ни ругает себя, к женщине на стене чувствует только злобу. Она ненавидит Лауру Альварес и весь город за радости, которые ее всегда обходили. Она ненавидит вечное совершенство этих мест, мечту несбывшейся матери и неродившегося ребенка.

Мона уже не смотрит фильм: уставившись на мелькание голубоватых лиц, она видит свои неудачи. Но гнев остывает, и что-то в ее сознании, оставшееся от копа, привыкшего не упускать деталей, подает голос, спрашивает: «А что это я сейчас видела?»

Она сидит и смотрит фильм. Оператор вылавливает ее мать в толпе гостей, машущих в камеру. Мона ждет, но увиденное не повторяется, так что приходится повозиться с обратной перемоткой.

Она запускает фильм заново, и сидит перед мерцающей стеной, и ждет, и смотрит. Оператор выворачивает из-за угла, пробирается в людской толчее. Мать Моны время от времени оборачивается, чтобы ему помахать. Все оборачиваются на камеру, на яркие вспышки, а потом одно большое бледное лицо выплывает из толпы, как заблудившаяся луна…

– Что за хрень? – выдыхает Мона.

Она отматывает назад и пересматривает еще раз. Пустая комната кажется ей еще больше прежнего, и Мона вздрагивает от озноба и ощущения своей беззащитности. Потому что на стене на миг мелькнуло улыбающееся лицо той самой миссис Бенджамин, которая всего несколько дней назад уверяла, что совершенно не помнит матери Моны. Старуха стоит в стороне от толпы, с вежливой улыбкой слушает разговор, и в ее взгляде, заметившем камеру, мелькает: «Кой черт притащил сюда эту гадость?» – но вежливая улыбка тотчас возвращается, а оператор проходит дальше.

– Она солгала, – вслух говорит Мона. – Почему она солгала?

Но еще удивительнее, что миссис Бенджамин на пленке вовсе не выглядит тридцатью годами моложе. Ей на вид ровно столько же, сколько сейчас, около семидесяти. А снимали-то лет тридцать назад, не так ли?

Глава 14

После некоторого количества «ничего», убеждается Норрис, человеку приходится что-то делать. Всего три недели прошло с тех пор, как Болан отправил их на то дело в горах, а кажется, целая вечность: каждый час для оглушенного паранойей Норриса тянулся как день. Однако пока что ничего не случилось, и Норрис тоже постарался ничего не предпринимать. Конечно, Болан так и приказал – ничего не делать, так и сказал. Покупай продукты. Смотри телевизор. Читай, стряпай и все такое. Ни ко мне, ни к кому другому не обращайся, и ни на шаг за черту, слышишь?

Норрис только рад повиноваться. Он – один из немногих работников «Придорожного», проживающих в самом Винке. Это, конечно, не случайно – год назад Болан решил (или ему подсказали), что нужен кто-то прямо в Винке, а не на окраине, в «Придорожном». Циммерман с Норрисом завязли в работе, за которую временами мучает совесть – Винк на вид жутко приятное местечко, вот только приходится соблюдать целую кучу правил. Такому человеку, как Норрис, некоторые из них соблюдать трудновато.

Пережидая опасность, он старается вести себя хорошо. Он покупает продукты, стряпает и смотрит телевизор. Он прибирает дом, и косит траву во дворе, и просто старается ладить с соседями. И все ему улыбаются и машут, как будто ничего не случилось.

А ничего и не случилось, уговаривает себя Норрис. Совершенно ничего. Уж точно они месяц назад не убили на столовой горе старейшего и самого уважаемого обитателя городка. Что за безумная мысль! Ничего подобного, вот он, старина Норрис, занят нормальным, почтенным делом.

А потом начинается: он расплачивается у мистера Мэйси (в большой корзинке только банка тунца, хлеб и горчица: хоть он и пытается стряпать, как велел Болан, выходит катастрофически несъедобно), а глазами шарит по лежащим на прилавке журналам. Большей частью – посмотреть и забыть (хотя в Винке попадаются журналы, каких Норрис нигде больше не видел, вроде как «Дом и сад на юге», «Наш день» и «Походы в степях юго-запада»). Но один вот этот журнальчик по фитнесу Норрис видит впервые, а обложка сразу бросается в глаза: молодой человек в белой футболке и джинсах-варенках на фоне «Корветта» смотрит на закат. Стройный парень с бронзовым загаром, из гладкой прически выбивается локон, завитком падает на гладкий лоб. И что-то в нем – в изгибе бедер на зрителя или в его зачарованности красотой заката при полном к ней равнодушии – зажигает холодное пламя в костях Норриса.

Норрис леденеет. Что ни говори, Болан велел вести себя хорошо. А позыв, охвативший каждую молекулу его тела, – наверняка нехорош. Но Норрису с собой не совладать. Сглотнув, он дрожащими пальцами берет журнал, сует себе в сумку и расплачивается.

Он честно заплатил, а чувствует себя проклятым вором. Выходя, он прижимает сумку локтем и сутулится. И при этом ловит на себе взгляд: из-за желтоватого окна конторы перед входной дверью на него уставилось старое морщинистое лицо. Это хозяин магазина, мистер Мэйси, обычно он добродушен и приветлив, но сейчас в его глазах страшная ярость.

Норрис выскакивает за дверь и даже укрывается за стоящим перед магазином грузовиком, чтобы оттуда оглянуться, не гонится ли за ним мистер Мэйси. Никто не показывается. Норрис шмыгает прочь, виноватый и издерганный до дурноты.

Остаток дня он занимается обычными делами. Съедает сэндвич с тунцом и смотрит по телевизору «Худи-Дуди». Играет в дартс у себя во дворе и отказывается от предложения соседа заглянуть в гости. С темнотой он возвращается в дом.

Норрису иногда приходится напоминать себе, что он не на дружественной территории. Где-то в лесу проведены границы, и по ту сторону границ не то, что по эту. Он знает, что «Придорожный» чуть не оседлал одну из таких невидимых линий. Люди в общем-то могут их пересекать – если хотят, – но в большинстве даже не пробуют, опасаясь, как бы чего не вышло. А вот Они вовсе не могут. Норрису это известно, и слава богу. Но поскольку Норрис здесь с ними, в пределах границы, ему надо следить за собой.

Он включает в доме весь свет, потому что темные окна наводят на подозрения. Он проверяет, все ли дела сделаны, вся ли посуда убрана, все ли постиранное белье аккуратно сложено и рассортировано, а закончив, совершенно беззаботно поднимает пачку книг – просто переношу в другое место, ничего такого – и принимается как попало рассовывать их по полкам. Примерно на середине пачки ему попадается купленный днем журнал, и он хмыкает, словно говоря: «А это здесь откуда?» И невзначай забывает журнальчик в бельевом чулане ванной комнаты, старательно делая вид, будто просто приткнул куда попало.

Потом он начинает перебирать моющие средства под раковиной. И опять натыкается на вещь, которой здесь быть не должно бы, – на бутылочку детского масла. Покачав головой и поцокав языком, досадуя на свою несобранность, он возвращается в ванную. Но, вместо того чтобы оставить там пузырек, входит с ним в бельевой чулан и закрывает за собой дверь.

В Винке благоразумнее жить так, будто за тобой следят. Потому что зачастую так и есть.

Норрис вслепую нашаривает на полке фонарик. Включив его, берется за журнал, пригибается и заползает под самую большую полку в нижней части чулана. Здесь, свернувшись зародышем, прерывисто дыша, он дрожащими пальцами листает журнал и пожирает глазами картинки.

Правила в Винке строгие, и, хотя среди них есть правило не обсуждать правил, кое-чего здесь просто не бывает. Например, разводов. На добрачный секс смотрят весьма косо, а беременность незамужней – просто скандал. Но есть вещи и того хуже.

Норрис не знает, почему ему всегда легче было влюбиться в мужчину, чем в женщину. Просто с мужчинами ему уютней. И он знает, что это неправильно – действительно неправильно, – но ничего не может с собой поделать. Ему не сдержать молнии, которая иногда вырывается из сердца. Он никогда не позволял себе подчиниться желанию: правда, иногда его отчаянно тянет прикоснуться (хотя бы костяшками пальцев), но он себе такого не позволяет. Идеальный момент, виноватая дрожащая радость выпадает ему раз в месяц, когда он, скорчившись в бельевом чулане, при свете фонарика вдыхает аромат детского масла – аромат отроческой чистоты. Только здесь он чувствует себя счастливым и цельным и каждый раз расплачивается за это невыразимым презрением к себе. Какая дурь – поддаваться подобной страсти, и какая трусость – проделывать это таким жалким образом!

Он уже собирается расстегнуть брюки, когда слышит грохот из кухни. Привстав, он в спешке бьется головой о полку. В мозг разрывной пулей влетает единственная мысль.

Его поймали. Они знают, что он такое.

Минуту Норрис сидит, вслушиваясь, но больше не раздается ни звука. Тогда он медленно выбирается из чулана, не забыв спрятать журнал и пузырек под стопкой простыней. В коридоре никого не видно. Прихватив единственное имеющееся у него оружие – медный подсвечник – и чувствуя себя фигуркой из «Тайн и шпионов», Норрис крадется к кухне.

Оказывается, с плиты на пол свалился заварочный чайник. Как такое могло случиться, Норрис не представляет, но выглядит все вполне невинно. С облегчением выдохнув, он ставит подсвечник на стол и нагибается подобрать осколки.

Он стоит на четвереньках, сметая стекляшки в кухонное полотенце, когда слышит шипение. По чистой случайности, подняв голову, он утыкается взглядом в перерезанный шланг за плитой. И, кажется, воздух у разреза уже мерцает? И чем это пахнет?…

Округлив глаза, Норрис вскакивает и бросается вон из дома, вываливается за заднее крыльцо. Перепрыгнув изгородь, он находит щелку и в нее разглядывает дом, высматривая движение.

Он плохо представляет, как они пробрались внутрь, но кто-то наверняка вломился в дом и перерезал газовый шланг. Малейшая искра – и все взлетит на воздух. Но зачем и кому это понадобилось? Из-за того, чем он собирался заняться? Предупреждение?

На луну наплывает облачко, и Норрис рассеянно поднимает глаза вверх. И холодеет, спохватившись, что нарушил еще одно из главных правил Винка: вышел из дому ночью.

То, что он намеревался сотворить в подвале, плохо, но он ведь проделывал вещи и похуже. Может ли быть, что на самом деле они хотели выкурить его из дома в темноту, где он беззащитен?

Пока он все это соображает, через изгородь переползает мягкий мерцающий свет и окружает его. Источник света у него за спиной, и хотя Норрис знает, что смотреть нельзя, все же оборачивается.

Ниже по склону начинается лес, и среди деревьев видны огоньки, блуждающие огни, медленно вращающиеся вокруг стволов. Одни бледно-голубые, другие розоватые. Они так прекрасны, так завораживают, что Норрис, не удержавшись, идет к ним, хочет прикоснуться, взять их в руки.

Но огоньки не даются – они все время оказываются несколькими шагами дальше, и скоро Норрис углубляется в лес, под темные перешептывающиеся сосны.

Он выходит на широкую травянистую поляну. Блуждающие огни гаснут, и Норрис, растерявшись, останавливается.

Кто-то вступает на поляну с другой стороны.

Его трудно рассмотреть в слабом свете, но Норрису видится маленькая старческая фигурка в белой рубахе с коротким рукавом и красным галстуком-бабочкой, с темным пятном на месте лица. Едва он начинает узнавать пришельца, картинка гаснет, как огонек свечи, и луна вроде бы тоже тускнеет, поляну накрывает тьма, такая темная, что Норрис ничего перед собой не видит.

– Алло? – окликает он и делает шаг вперед, выставив перед собой руки, направляется к человеку на той стороне поляны.

Он, кажется, уже близко и слышит дыхание. С облегчением повернув на звук, он понимает, что это не похоже на нормальное дыхание. Как будто воздух выходит из множества ноздрей и некоторые из них забиты слизью.

Норрис останавливается. Кто-то стоит совсем рядом с ним под деревом, и это – не маленький старичок. Он видит уголком глаза – схватывает что-то приземистое, широкое, хитинистое, и сверху не голова – округлая шишка, напоминающая ему нос с зияющими проходами и синусами, а поверх двух пустот анатомические образования, которые Норрис узнает.

Глаза. Очень человеческие, очень ясные глаза со зрачком и роговицей следят за ним.

Норрис открывает рот для крика, но крик не выходит. Оно обрушивается на него, он чувствует хватку жестких негнущихся лап на спине, его притягивают, и что-то мясистое, многоголовое (как морской анемон, думает он, отбиваясь) обвивает его губы, силой раскрывает рот и червем проползает в глотку.

Потом все темнеет.

Норрис приходит в себя на рассвете. Со стоном переворачивается и приоткрывает один глаз. Он лежит на посыпанной щебенкой дорожке, и, похоже, большая часть гравия впилась ему в спину. Но больнее другое – кожу, пока он спал, словно искусали миллионы москитов. Приподнявшись, он чешется, ожидая увидеть на ладонях и предплечьях множество белых, как лягушачье брюхо, волдырей.

И замирает. Потому что на коже – или, скорее, под кожей – вовсе не комариные укусы.

Это что-то вроде жуткой грибковой инфекции, кожа изъедена черными нитями. Они не на коже, а под ней, а сама кожа пупырчатая и влажная.

Но не это самое страшное, не это заставляет его с воплем кинуться бежать по улице. Как ни ужасна инфекция, больше всего Норриса напугало другое: колечки и обрывки паутины разбросаны по телу не как попало. Ничего подобного – их расположение явно складывается в буквы. А буквы складываются в одно слово, повторяющееся снова и снова:

УБИРАЙСЯ

Глава 15

Винк несовершенен. Его жители это прекрасно знают. Но ведь, говорят они, совершенства нет нигде. Куда бы вы ни приехали, всюду встретите несколько недовольных. Значит, Винк такой же, как все, не так ли?

Нет, говорят они. На самом деле не так.

Потому что, когда наступает ночь и в небе расцветают голубые молнии, все меняется. Что-то происходит с воздухом. Модерновые постройки и симпатичные белые коттеджи выглядят вдруг не столь безупречными. Уличные фонари тускнеют, а в трубках неоновых ламп обнаруживается множество погибших насекомых, которых днем здесь не было. Люди уже не машут друг другу. Наоборот, они, ссутулившись и потупив взгляды, спешат по домам.

Странные происшествия в ночном Винке – обычное дело. К примеру, многие просыпаются с острым чувством, что кто-то стоит у тебя во дворе, перед домом или за ним. И никогда не знаешь, пришел ли чужак именно к твоему дому, или он – или она – следит за тобой и твоей семьей; он просто здесь, темный и тихий. Что здесь особенно исключительно, это что все сводится лишь к ощущениям, к иррациональной убежденности, какая бывает во сне. Мало кто из жителей Винка в таких случаях хотя бы выглянет в окно, в основном потому, что знают: выглянув, убедятся, что ощущение их не обмануло – чужак действительно стоит на лужайке, темный, безликий и неподвижный, – и, больше того, взгляд на него не останется без последствий.

В Винке есть дома, куда никто не входит и не выходит, хотя на газонах чисто, деревья подстрижены, клумбы в цветах. А иногда ночью, вздумай вы подсмотреть – но вы, конечно, не станете, – вы увидите в темных окнах бледные лица.

Вечерами в Винке обычное дело для человека, выносящего мусор в переулок за домом, услышать вдруг рядом обращающийся к нему голос. Посмотрев, он увидит говорящего за высоким деревянным забором соседнего дома и ничего не разглядит, кроме темного силуэта и света соседских окон, пробивающегося между планками. Что шепчет он, неизвестно, он говорит на неведомом языке, передать который никому еще не удавалось. Человек ничего не ответит – самое главное, ничего не отвечать – и медленным шагом вернется домой, и ничего не скажет жене и родным. Утром от того, кто стоял за забором, не будет и следа.

С утра жители Винка часто обнаруживают, что кто-то порылся на их свалке или примял траву, и не станут ни жаловаться, ни обсуждать этого с другими.

В Винке мало кто держит домашних животных. А те, кто держат, не выпускают их из дома. Питомцы не разгуливают по улицам, поскольку слишком часто не возвращаются утром домой.

На окраинах Винка, там, где кончается лес и начинаются каньоны, со склонов часто слышны звуки флейты и крики, а в особенно ясные ночи видны мигающие огоньки – слабые и неспокойного желтого оттенка – и множество темных фигур, прямо и неподвижно стоящих на камнях.

Люди стараются не забывать. Стараются не забывать свой дом, откуда они приехали. И еще стараются не забывать, что теперь их дом здесь, в Винке.

Жители Винка все это знают, насколько хотят знать. Все это терпят, как дождливый сезон или назойливых енотов. К тому же, что ни говори, не бывает совершенных мест. Всюду найдутся проблемы. К тому же, кто хочет, может договориться.

Глава 16

Подходит третий час ночи, и Том Болан пьян в стельку, пьян как извозчик, невзирая на свой желудок. Он сидит на полу в темноватом коридоре рядом с биржевым телеграфом, и компанию ему последние два часа составляет бутылка «Бушмилла» на 750 миллилитров («почтенной величины», как выражается Болан), и, что касается Болана, по сию пору она была превосходным собеседником, поскольку ни разу не возразила на высказанные им противоречивые утверждения.

Он поплатится утром, и не только похмельем; желудок тоже взбунтуется. Но ему плевать. У него выдались чертовски трудные дни.

Никто из его людей: ни Ди, ни Норрис, ни Циммерман – не мог на милю подойти к Винку, чтобы что-то не стряслось – причем стряслось не в смысле «вляпался в собачье дерьмо», а в смысле: «рояль на голову свалился». Ди в лапшу порезали шины, пока он закупался в лавочке на углу, и еще кто-то воткнул острый осколок льда в подушку водительского сиденья; в благополучном доме Циммермана загорелась проводка (слава богу, его не было дома), так что выгорела и его квартира, и те, что напротив; а Норрис… господи боже, словами и близко не опишешь. Ладно еще, когда он носился, рыдая, покрытый грибными нитями букв, но когда они стали лопаться и истекать слизью…

Болан понимает, что все это – сообщения. В случае с Норрисом – даже в слишком буквальном смысле. Кто-то опознал исполнителей и гонит их из города. Болан понимает, как ему повезло, что он никого не убивал… или что там они сделали.

Болана происходящее задевает лично. Предполагалось, что его люди ничем не рискуют. Болан не считает себя лучшим в мире боссом, но и не станет сидеть сложа руки, когда вокруг его мальчиков кружат акулы.

С другой стороны, он никогда не сталкивался с людьми из Винка, ни разу. И не пора ли, думает он, перестать называть их людьми? Но другого названия для них у Болана нет… Мужчина в панаме представляется ему не человеком, а указательным пальцем, высунувшимся из-под воды, и если даже на подушечке пальца нарисована улыбающаяся рожица и он наряжен как человечек, пусть он даже похож на человека, но на самом деле… на самом деле он часть того, что скрывается под водой и гораздо, гораздо больше этого пальца.

Чем и объясняется алкогольная отвага, бурлящая сейчас в кишках у Болана.

Биржевой аппарат в конце коридора оживает. Болан сперва садится прямо, потом неуверенно встает, а тем временем бронзовые челюсти высовывают бумажный язычок.

КТО ЭТА ДЕВУШКА

– Эта девушка? – повторяет Болан. – Серьезно, вас девушка интересует? Мои мальчики под огнем, а вы все про чертову девчонку? Мы все исполнили, как вы сказали, и вы обещали, что мы под защитой! Что с нами ничего плохого не случится. Где ваша защита, черт возьми?

Пауза. Болан чувствует, что аппарат несколько ошарашен его вспышкой. До сих пор он никогда с ними не препирался.

Наконец аппарат снова начинает писать:

ВЫ ДОСТАВИЛИ СЛЕДУЮЩИЙ ТОТЕМ

– Череп? – отзывается Болан. – Ну да, сегодня вечером забросили.

ТОГДА ВАМ НЕ О ЧЕМ БЕСПОКОИТЬСЯ

– Это с какого хрена, по-вашему?

В ответ телеграф выплевывает одно слово:

УЖАСНУТЬ

Болан тупо смотрит на бумажную ленту.

– Думаете, он их напугает?

Молчание аппарата ясно говорит: «А то как же». Болан не понимает, как неодушевленный предмет умудряется выглядеть самодовольно, но аппарату это удается.

Он снова начинает печатать – знакомый вопрос:

КТО ЭТА ДЕВУШКА

Болан вздыхает.

– Зовут Мона Брайт. Говорят, получила дом в Винке по наследству. Как такое могло случиться, меня не спрашивайте. Насколько я знаю, ничего такого не сделала, просто въехала в дом. Там вроде бы никто не жил лет тридцать или около того. Вопросы задает, но не опасные. Большей частью расспрашивает про мать, которая, видимо, работала в Кобурнской, пока та еще тикала, но никто про нее не слышал. Должно быть, она уехала из Винка до… – он замолкает, сообразив, что коснулся больного места, – до всего.

Он ждет скорого ответа, но ответа нет. Болан неуверенно обводит взглядом коридор.

– Алло?

Может, он их обидел? Им явно не нравится, что ему известно, откуда они взялись – или хотя бы когда. Но тут аппарат снова начинает печатать:

ЕЕ МАТЬ

Болан пьяно таращит глаза.

– Чего?

Ответ:

ТОЧНО ЛИ ОНА СКАЗАЛА ЕЕ МАТЬ

«Чертова штуковина не ставит знаков препинания», – вспоминает Болан. Должно быть, имелось в виду: «говорила о своей матери».

– Ага, – отвечает он. – Кое с кем в городе о ней говорила. Между прочим, и с той клушей из суда, что вы так ненавидите. Не знаю, разузнала что или нет.

После долгой-долгой паузы появляется:

ВЫ УВЕРЕНЫ

Болану и неловко, и досадно. Никогда еще они не задавали так много вопросов.

– Да, – говорит он, – да, совершенно уверен. У меня четыре свидетеля. Хотя мои мальчики, собирая сведения, чуть не расстались со скальпами. Прикажете что-то предпринять?

Новая пауза длится еще дольше. Они, кто бы они ни были, здорово призадумались. Приятно видеть их в растерянности.

Аппарат снова тикает:

НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЙТЕ

– И всего-то? – удивляется Болан. – Хотите, чтобы я сидел смирно? Скажите хоть, что там завтра будет внизу.

Ответ аппарата краток и сладок, как последнее прости:

ПОЛНЫЙ ХАОС

Глава 17

В эту ночь Мона спит. Опять крепко спит, сон жесткий, черный и надежный. И, как в прошлый раз, видит сон.

Ей снится, что она стоит на дорожке к дому матери. Ночь, деревья танцуют под ветром. И она видит свет в окне на фасаде, и в луче света лежит матрас, и кто-то – черноволосая девочка (волосы такие же черные, как у Моны) – спит на боку, отвернув лицо от окна.

Мона подходит к двери, берется за ручку. И оглядывается.

На улице люди. Они смотрят так, словно чего-то ждут от нее. Они немножко похожи на людей, виденных Моной в Винке, на случайных знакомых: вот повар из «Хлои» – Франклин, и миссис О’Клири, которая работает на полставки на почте, и так далее, – но вместо лиц несомненно маски, маски из папье-маше с резкими неровными изгибами. Темные пустые глаза, губы недобро кривятся. Из-за их спин, оттуда, куда не достигает свет фонарей, наблюдают за ней другие, но те, насколько можно рассмотреть в темноте, не слишком похожи на людей. Есть среди них приземистые и многорукие. Есть высокие и хрупкие, словно стеклянные. И где-то еще дальше слышится звук флейты или разбитой органной трубы.

Отвернувшись, Мона открывает дверь. За дверью не прихожая. Дверь распахивается в длинный темный коридор. Лампы под абажурами бросают со стены лужицы света. Что-то видится Моне в конце коридора, вроде бы свет, но от чего – она не разбирает.

Она оглядывается на людей с картонными лицами. Те невозмутимо отвечают на ее взгляд. Снова, отвернувшись, она идет по коридору.

Он тянется без конца. В какой-то момент пол и потолок вздрагивают, как от недалекого землетрясения. С потолка сыплются облачка пыли, и где-то слышен низкий рокот.

На дальнем конце коридора – зеркало. Не просто зеркало – ванная. Она видит оплывшие, как на картине Дали, ручки крана и понимает, что оказалась в верхней ванной, в той, куда попала молния. Мона видит себя в зеркале… только она ли это? В свете одной лампы приближающаяся женщина походит на ее мать, улыбается ей…

Присмотревшись, Мона машет в ответ.

Отражение поднимает палец: внимание! Затем, дотянувшись до лампочки под потолком, выкручивает ее. Свет в зеркале гаснет, а в руке отражения вдруг возникает крошечная жемчужина света, словно похищенный у лампочки луч.

Мона оглядывается на лампу по свою сторону зеркала. Свет горит, никто его не крал.

Отражение поднимает светящуюся жемчужину, показывает ее Моне. Потом, широко открыв рот, забрасывает ее глубоко в горло, за язык, и тогда ее глаза и ноздри освещаются, и Моне видно, что отражение полое, а на месте глаз у него провалы глазниц, как у тыквенной головы. Отражение проталкивает огонек все глубже в глотку, дальше и дальше, а потом, выдвинув голову вперед, устремляет на Мону пустые глазницы – полая кукла, ничего, кроме тонкой кожи.

Потом Мона слышит вопль и просыпается.

Она у себя в спальне, на матрасе. Ветер хлещет по дому, все окна полны шорохом ветвей, и сперва Мона решает, что крик ей послышался. Но тут сверху доносится новый вопль, пронзительный визг перепуганного ребенка, и Мона вскакивает с постели.

На полпути по лестнице она замечает, что держит в руке пистолет. Старые привычки умирают с трудом, но поразмыслить об этом ей некогда, потому что сверху опять кричат. Мона вылетает на площадку второго этажа, и тут до нее доходит, откуда звучит вопль.

Она останавливается. Дверь пораженной молнией ванной закрыта, но внутри горит свет. Он виден в щелку под дверью и по краям. А за дверью кричат.

Опустив пистолет, Мона медленно подходит к двери. Берется за ручку и вспоминает пустотелое отражение с глазами выдолбленной тыквы.

Собравшись с духом, она поворачивает ручку и распахивает дверь.

Сперва виден только дым, а потом мощный порыв ветра очищает ванную, и Мона различает, что в ванне лежит кто-то, маленький, как ребенок, склонивший голову так, что не видно лица. Но это не ребенок, уже не ребенок, потому что черная голова дымится, пальцы опалены и подбородок обгорел до кости. Услышав, как Мона открыла дверь, он оборачивается, и становится видно, что это маленькая девочка, или раньше была девочка, но теперь глаза ее выгорели, оставив черные зияющие глазницы, и оно открывает рот (язык в шрамах ожогов), хрипло вдыхает и испускает крик ужасающей боли и страха.

Поначалу Мона видит только девочку. Но обитающий в голове маленький коп спрашивает: «Откуда взялся ветер?»

И Мона, оторвав взгляд от обгорелого тельца в ванне, замечает, что одной стены нет. А по ту сторону открывается самое потрясающее и ужасающее зрелище, какое ей доводилось видеть.

Это буря, небывалая буря. Голубые столбы света вырываются из темного вихря туч, и по всему Винку бушуют пожары. Одно грозовое облако содрогается от вспышки, и молния медленно – не быстро, а медленно и грациозно – опускается на землю, как бесшумный сине-голубой палец чистой энергии. Там, где он соприкасается с землей, вспыхивает пламя и к небу устремляется столб дыма.

Сколько зданий горит! Сколько дыма и сколько черных туч. И все же Мона чувствует, что это не все, что происходит еще какая-то огромная, хотя и неуловимая перемена.

Немного погодя она осознает, что изменилась линия горизонта: неладно с горой. Это уже не столовая гора, а пик – вместо широкой плоской вершины выросла высокая остроконечная. Мона даже отсюда видит ее силуэт сквозь дым, пламя и тучи. Как будто кто-то украдкой надел на гору остроконечный колпак.

Вершина дрожит. Что еще за катастрофа? – гадает Мона. Землетрясение? Оползень? А потом вся вершина сдвигается в сторону и, на взгляд всякого, знакомого с физикой, должна бы целиком опрокинуться, но ничего подобного: вершина встает обратно, чуть покачивается, как дерево…

И тогда Мона различает высунувшиеся сбоку придатки. Зрелище что-то напоминает. С этой точки кажется, что они высовываются из склона и втягиваются обратно как живые, чуткие… Мона невольно разевает рот.

Мозг отказывается понимать. Не бывает. Не может быть. Но она знает, что видит. Эти силуэты, поднимающиеся и падающие на склон, ни с чем не спутаешь.

Пальцы. Неимоверно огромные пальцы.

Мона, онемев, разглядывает пожары и гору. И тут девочка в ванне снова воет, разбивая ее оцепенение.

– Господи боже, – вырывается у Моны, и, развернувшись, она слетает вниз, к телефону, потому что ее навыков первой помощи этому обгоревшему ребенку мало, мало.

Аквамариновый телефон, как всегда, стоит в углу, и Мона, сорвав трубку, накручивает на диске 911. В трубке щелкает, словно аппарат ищет соединение. Потом начинаются гудки, но никто не отвечает.

– Ну же, ну же… – твердит Мона, беспомощно озираясь.

А потом умолкает и поднимает голову.

Вслушивается.

Криков больше не слышно, и ветер замер. Тишина.

Телефон продолжает гудеть. Она вешает трубку, пока кто-нибудь не ответил. Подходит к окну, выглядывает.

Ни пожаров, ни молний, ни дымных колонн. Тихая, мирная ночь.

Она долго стоит у окна. Потом склоняет голову, прислушивается. С тех пор как Мона схватила трубку, она не слышала ни одного крика.

Подойдя к лестнице, она смотрит вверх. Света там не видно.

Пистолет по-прежнему у нее в руке. Подняв его, она почти касается пальцем спускового крючка. И начинает бесшумно подниматься.

На втором этаже полная темнота. Ниоткуда не слышно ни звука. Мона медленно подходит к ванной. Дверь закрыта, а разве она не оставила ее настежь, выбегая? И света в щелях не видно.

Коснувшись дверной ручки, она второй раз останавливается подумать. Затем поворачивает ручку и тихонько толкает дверь.

Ничего не видно в полной темноте. Выждав, Мона тянется к выключателю, зажигает свет.

Ванна пуста, правда, в ней осталось опаленное пятно, но стена на месте, и дыма нет. Увидев это, Мона, обомлев, часто перебирая ногами, спешит вперед, ощупывает одной рукой стену. Стена надежная, твердая.

Оглядев свои пальцы, Мона снова протягивает руку. Стена все такая же твердая. Тогда, присев на корточки, Мона снизу ощупывает ванну. Холодный фаянс – ею не пользовались по меньшей мере несколько часов.

Сев на пол, Мона откидывается назад. Звякнув металлом, откладывает пистолет. И сидит, не зная, что делать дальше.

Наконец она встает, подбирает пистолет и спускается вниз, в переднюю. Выходит за дверь, на середину улицы, и поворачивается на север. Столовая гора на месте, как была, заканчивается плато.

Мона мотает головой.

– Нет, черт побери, нет! Я не сумасшедшая, нет!

Она бросается через улицу, распахивает дверцу «Чарджера», падает на сиденье и заводит мотор. И, презрев все слышанные в Винке советы, гонит машину в ночь.

Глава 18

Вот он бродит, виляя в подлеске, и по каньонам, и через тенистые поляны, руки в карманы, понурив голову, словно вся тяжесть мира лежит на сутулых плечах. В каком-то смысле так оно и есть, и это непривычно для мистера Мэйси, который, на радость Коклер-стрит, всегда на месте, подметает крыльцо своего магазина и приветствует прохожих, кому подмигивая, кому улыбаясь, а кого обдавая лестью. Чтобы старый весельчак Мэйси впал в уныние, даже помыслить невозможно, Мэйси ничем не проймешь, он всегда такой же. Если город снесет селем, Мэйси останется, и у него наготове будет маленькая сплетня или пустая шуточка. Но вот он в одиночку бродит по пустыне за городом, а розовая луна лениво плывет по пурпурному небу, и, хотя сам Мэйси сказал бы, что в его ночной вылазке есть глубокий тайный смысл, он не мог бы отрицать, что отчасти она помогает ему избавиться от тяжкого груза.

Зигзагом поднимаясь по скалистому склону, он замечает за плечом вспышку молнии. Останавливается и смотрит, как расцветает над плоскогорьем сияние, стробоскопом выхватывающее из темноты горы, сосны, красную каменистую равнину, которая

(почти как дома)

в последнее время несет угрозу. Молнии беззвучны, но его уху мерещатся тихие раскаты грома. Гроза соберется над горой – она всегда собирается над горой – и рассеется, растаяв на северо-востоке. Но вот он склоняет голову к плечу. Глаза с любопытством обшаривают темную линию гор. Он что-то видел, наверняка не слепящую голубизну молнии, а плоский прямоугольник тусклого белого света, как в окне. Но что можно увидеть там, на плато столовой горы, кроме останков лаборатории с перекрученными тоннелями и почерневшей башней антенны (все это торчит над землей, как шампуры для барбекю). А больше, уверен он, там ничего нет

(кроме двери)

Совершенно ничего, потому что иначе они бы знали, не так ли?

Он смотрит. Он ждет. Ничего не видит. И продолжает путь к дому.

Движется он против часовой стрелки, в обход, так, чтобы всегда приближаться к городу стороной, через пустые игровые площадки, парки и дальние перекрестки. Приятно переходить запретные места, заплатки на полпути. Он так долго пробыл в гавани посреди Винка, так долго суетился в магазине и среди соседей. А здесь, на краю, среди расщелин и перекрестков, переходя из тени в тень по темным рекам, пронизывающим сердце Винка, он чувствует себя ближе к дому.

С одного дерева, под которым он проходит, слышится резкое жужжание. Остановившись, мистер Мэйси задирает голову. Крона темна, но он различает преспокойно балансирующий на одной ветке человеческий силуэт у вершины.

Жужжание усиливается, становится вкрадчивым и пронзительным, словно уговаривает его уйти прочь. Такого звука человеку не издать.

Терпения Мэйси хватает ненадолго. Нет у него времени на столь манерные жесты.

– Да заткнись ты, – огрызается он.

Существо на дереве замолкает. Бросив на него гневный взгляд, мистер Мэйси идет дальше.

В Винке мистер Мэйси может ходить куда угодно и в любое время

(но не за его пределами)

и никто не знает города лучше него. Кроме, разве что, мистера Веринджера. Но мистер Веринджер мертв, мертвее мертвого, мертвее некуда. Что бы это ни значило.

«А что бы это значило? – гадает он на ходу. – Что бы это могло значить?» Мэйси не представляет. Какая дикая идея: умереть, выкашлять свою суть, словно скопившуюся в горле мокроту, и исчезнуть. Где теперь его друг? Что с ним сталось? Куда он ушел? Мэйси все ломает голову.

Не эта ли смерть – и ее разгадка, которой он так отчаянно желает, – вывела Мэйси в полуночные странствия, к тайным жителям Винка, с новостями и размышлениями? Вы слышали, а что вы делали, а кто знал до вас, и как, и почему, почему? Почему они знают, почему не знают, и что происходит, что происходит? Вы знаете? А кто-нибудь знает?

Нет. Они не знают. Они, как и Мэйси, как и город, теперь одиноки.

Веринджера ему недостает, как недоставало бы руки или ноги. Веринджер придавал городу устойчивость, служил рулем, направляющим их суденышко в темном неспокойном море. Это он придумал взять имена горожан. «Разве мы не горожане? – сказал он. – Разве мы теперь не из их числа? Мне кажется, так. Мы часть сообщества. И зваться должны соответственно».

Часть сообщества… Мэйси об этом может только мечтать.

Потому что произошло невероятное: один из них умер. Нет, больше того, – он убит. Как такое могло произойти? Что же это, морю случается всплыть в небеса? А планетам – сталкиваться друг с другом на орбитах? Или можно удержать звезду в ладони?

Нет. Нет. Значит, они не могут умирать.

Но Мэйси немного представляет, как это произошло. Он уверен, что не обошлось без тех людей со стоянки грузовиков – этих пронырливых тварей с маленькими глазками и осторожными движениями. Он это учуял, вынюхал исходящий от них аромат вины и злобы. Они словно вывалялись в нем, как собаки. Кое-кого Мэйси выпугнул из города, и как же это было приятно, особенно с последним. Он никогда не играл с коренными жителями, как иные из них, но как же весело было пробудить одного из дремлющих, чтобы тот принял участие в веселье. Он только одного и хотел

(убить их)

право же, пошутить, просто пошутить.

Хотя сколько раз он твердил, что «Придорожный» надо полностью блокировать и даже задержать его сотрудников. Они – угроза, пятно на их мирном городке. Особенно с тех пор, как взялись доставлять это снадобье, героин. Но отговорил его не кто иной, как Веринджер.

«Пусть их, – сказал он. – Маленькие люди наживают маленькие деньги на маленьких пороках. Они нас не касаются. А вздумай мы что-то предпринять, привлечем внимание, которое нам совершенно ни к чему».

Какая ирония в том, что жизнь у него отняли те, кого он защищал.

В том-то и загадка, воющая и рычащая, дурацкая загадка. Как люди – такие бедные, глупые, неразумные – умудрились убить одного из них? Разве не было с самого начала сказано, возведено в закон, что они не умирают? Они не способны ни причинить вреда, ни погибнуть,

(о, мать, где ты)

пока они здесь.

Конечно же, ответ дал тот, от кого Мэйси меньше всего его ожидал. Почти все тайные жители Винка повели себя одинаково: дрожали, тряслись, сами задавали множество вопросов, и в конце концов признавали, что ничего не знают, и умоляли Мэйси, пожалуйста, дать им знать, если найдет ответ.

(Но как тревожно было, когда кто-то не отвечал на его призыв, когда пещеры, каньоны и сухие колодцы, к которым он приходил и обращался, молчали, не отвечая на его зов, сколько он ни ожидал их явления – в шорохе чешуи, в журчании подземных вод, – не замечали его, не присоединялись к его обращению.) Сейчас он гадает – куда они подевались? Бежали? Или так перепуганы, что головы не смеют высунуть из обустроенных себе жилищ?

От старого Парсона Мэйси ждал того же, что от других, – может, даже желал, чтобы тот повел себя так же, потому что Мэйси никогда не любил старика Парсона, презиравшего все, чего они стремились достичь в Винке.

К его огорчению, Парсон ничего подобного не сделал. Он помолчал, подумал и сказал: «Верно, что никому из нас не позволено убивать другого. Или, вернее, мы это обещали, прежде чем перейти сюда. Но все ли обещали, Мэйси?»

«Как же иначе, – сказал Мэйси. – Если бы не обещали, нас бы сюда не допустили. Мы бы остались там. Значит, каждый из нас дал слово».

А Парсон сказал: «А что, если в Винке есть кто-то, кто… как тут говорят? – прошмыгнул с нами? Кто-то, живущий втайне или неспособный выбраться из того, что он есть?»

Мэйси сказал: «Такого не может быть. Кроме нас, никого нет. Все они всегда были нами, только нами и никем иным».

Парсон сказал: «Но это не так. Был иной. Еще до нас. Даже до меня и мистера Первого. Разве не так?»

Сперва мистер Мэйси растерялся. Что за бред? Старикашка свихнулся от одиночества.

А потом он сообразил, на что намекает старик, и когда эта мысль проникла в его разум, он побелел как полотно. И сказал: «Нет… нет, наверняка ты ошибаешься».

Парсон только плечами пожал.

Мэйси сказал: «Это должно быть ошибкой. Его здесь быть не может. Просто не может».

Парсон возразил: «В последнее время тут произошло немало такого, чего просто не может быть. Но если оно здесь, тогда у него есть веские причины нам вредить. И думаю, Она никаких обещаний с него не брала. Навряд ли вообще знала, что это пришло с нами. При условии, что я прав, конечно. Но другого объяснения не вижу».

Но эта мысль находит отклик в каком-то темном и жутком уголке души мистера Мэйси. Она подтверждает так много самых страшных догадок, что должна быть правдой. Что можно предпринять против такого

(лесного, своевольного и дикого)

создания. Они окажутся беспомощными. Такое создание непостижимо даже для них, а они многое постигают.

Мэйси на ходу поднимает глаза и не без удивления видит, что пришел.

На склоне холма перед ним приземистое и широкое здание середины века. Модернистский стиль, сталь и стекло, плоские крыши с широкими карнизами, окна во всю стену и нависающий над склоном голубой бассейн. Сейчас в доме темно, но Мэйси видит белые шары фонарей под стальными ребрами перекрытий и белые дизайнерские кресла, выстроившиеся на фоне изящной японской ширмы. Этому дому абсолютно не место в Винке; ему бы стоять в Палм-Спрингс или Палисадесе, а не в сонном городишке Нью-Мексико.

И Мэйси, чуть слышно вздохнув, произносит.

– Я снова дома, снова дома, джигити-джиг!

Он достает из кармана ключи, по извилистой дорожке идет между безупречной формы кипарисами (каждый подсвечен отдельным фонариком), приближается к передней двери, отпирает замок и заходит домой.

Прихожая белая-белая, ужасающе белая. Белые мраморные стены, белые мраморные полы, а то, что не белое (столы, картины), то попросту черное. Это потому, что Мэйси предпочитает дома не видеть цветов; ощущение цвета ему непривычно и раздражает.

Но сейчас он замечает цвет. Кричаще яркое пятно под ногами. Эти цвета называются «розовый» и «желтый», и Мэйси, совладав с раздражением, понимает, что видит стоящий посреди прихожей подарок в нарядной обертке. Подарок снабжен еще и непомерно огромным розовым бантом, а к банту привязана белая этикетка. Рассмотрев ее, Мэйси читает: «Скоро буду! М.»

Мэйси чешет в затылке. Это, как и внезапное вторжение цвета, для него внове – он никогда еще не получал подарков. Он задумывается, что с ним делать. Процедура ему не особенно знакома, но все же он знает, что с подарками обращаются единственным способом: их вскрывают.

Так он и поступает. Он снимает крышку и находит внутри груды розовой папиросной бумаги. Сдвинув верхний слой и не найдя под ним подарка, он запускает руки по локоть в розовую бумагу и дивится – почему это коробка не по размеру подарка? Или (но даже ему известно, что это нелепо) в коробке одна бумага?

Но вот его пальцы касаются меленького, сухого, шершавого предмета, примостившегося среди упаковки. Отдергивая руку, он невольно отмечает, что все огни в доме слабо мигнули как раз в тот момент, когда его пальцы задели маленький… что бы там ни было.

Проникшись любопытством, мистер Мэйси разгребает бумагу, раскапывает и хватает маленький твердый предмет. Тот тоже завернут в розовую бумагу, и Мэйси принимается срывать обертку.

Слой за слоем форма предмета проясняется (а свет мигает все сильнее, сильнее и сильнее), и, наконец, сорвав последний слой, Мэйси утверждается в том, чему не верил.

Он держит в руках маленький кроличий череп с пустыми глазницами и мелкими жемчужинками зубов. Он вертит его в руках

(и не чувствует, как где-то в доме отворяется дверь, невидимая крошечная дверца, пробой в кожуре мира, и в отверстие врывается черный эфир?)

Рассматривает его и думает, что за дурацкий подарочек, но его размышления прерываются.

В прихожей слышен щелчок. Мэйси ищет глазами, что щелкнуло, и натыкается взглядом на маленький (разумеется, черный) столик в конце коридора. На нем стоит блюдо с декоративными черными шарами, и те сейчас щелкают друг о друга, словно кто-то потряхивает блюдо.

А затем происходит то, что мистер Мэйси находит странным: медленно, по одному, каменные шарики поднимаются с блюда и зависают в воздухе.

Мэйси смотрит, обомлев, глаза уже болят от мигающих ламп. Он отворачивается к окну в конце прихожей. В стекле отражается гостиная, и видно, что все его вещи всплыли в воздух и там: дизайнерские кресла болтаются, словно на невидимой веревочке, журнал «Походы в степях юго-запада» трепещет страницами.

Потом он испытывает ощущение, которого не было очень-очень давно.

Мир изгибается. Что-то нездешнее – с другой стороны – пробирается внутрь.

Встав, Мэйси подходит к оставшейся открытой двери.

На дорожке перед ней стоит человек

(ты его знаешь)

Он весь белый и как бы подсвечен изнутри, как будто вылеплен из голубого огонька догорающей свечи, но Мэйси видны два длинных рога или, может быть, уха, вырастающих по бокам его головы

(братец братец ты меня видишь)

Уставившись на него, Мэйси шепчет:

– Нет. Нет. Это не ты, не может быть.

Но тот стоит и бесстрастно разглядывает его. Мэйси не медлит – захлопнув дверь, заперев ее, он бросается в дом.

Все, что оставалось на полу, висит теперь в воздухе. Пол и стены качаются, словно горы грозятся сбросить с себя дом, стряхнуть его в долину. И все комнаты заливает ужасная вонь, запах жуткой гнили, сена и помета.

– Нет, нет! – вопит Мэйси. – Не ты, не здесь! Я тебе ничего не сделал! Оставь меня в покое, прошу!

Он вылетает на лестницу, цепляется за столб и, качнувшись мимо него, скачет вниз по черным мраморным ступеням. Колени протестующе скрипят при каждом прыжке. Этажом выше меркнет свет, оставляет комнаты в темноте, и он слышит за собой шорох, словно тысячи сухих листьев скользят по мостовой.

Этажом ниже все то же самое. Волоски лампочек захлебываются, и все: кресла, столы, лампы – висит в воздухе. Мэйси, обогнув препятствия, кидается к прячущейся под лестницей большой черной двери. Распахнув ее, он всем телом бросается в проем и захлопывает за собой створку.

По ту сторону темно. Тяжело дыша, Мэйси нашаривает выключатели на стене. Наконец нащупав их пальцами, он лупит по всем сразу, и помещение освещается.

Это большой зал со сторонами в двести футов, с яркими люминесцентными лампами, протянувшимися по потолку. В другом месте здесь расположился бы гараж с дорогими модными автомобилями во вкусе хозяина дома. Но гараж мистера Мэйси совершенно пуст. Не считая потолка – одни пустые серые плоскости.

Впрочем, у этого помещения есть одно преимущество: его двери, кроме той, в которую вбежал мистер Мэйси, никогда не отпирались и не использовались. Он здесь как в крепости.

«Как он мог здесь оказаться?» – думает Мэйси. Невозможно. Но ему вспоминается

(приглашение)

череп в коробке… и он начинает понимать, что в Винке действуют механизмы, о которых он и не подозревал. С одним из таких он сейчас столкнулся.

Он прижимается ухом к двери. По ту сторону ничего не слышно, и в щелке под дверью не видно мигающего света. Он гадает, что бы это значило… и тут свет у него над головой мигает совсем слабо, и в помещение вторгается страшный запах, запах нечищеного коровника, навоза и трупов скота, гниющих в сене.

– Нет… – шепчет он.

Он садится, озирается. И видит, что уже не один.

Ровно посередине гаража стоит человек. Он очень высок и стоит неподвижно, свесив руки. На нем грязновато-голубой полотняный костюм, весь вымазанный темным, и на этот костюм нашиты десятки, десятки деревянных кроличьих головок, каждая с большими пристальными глазами и длинными заостренными ушами. На лице его деревянный шлем – или, может быть, племенная маска – грубо вырезанные черты напоминают тупую, кошмарную морду кролика с кривыми, неумело вырезанными ушами. На месте глаз две продолговатые прямоугольные дыры. Где-то за ними, надо полагать, кроются глаза владельца маски, но видна лишь темнота.

Мистер Мэйси падает на колени.

– Нет, – шепчет он. – Нет, нет.

Фигура недвижима, но, когда свет, моргнув, зажигается вновь, он вдруг оказывается ближе, всего в нескольких ярдах.

– Тебя здесь быть не может, – говорит Мэйси. Он сутулится, никнет перед пришельцем. – Ты не мог пройти за нами. Ты не мог быть здесь с самого начала.

Свет снова моргает, и фигура в кроличьем костюме опять приближается, она уже всего в нескольких футах от мистера Мэйси. Тот таращится на тупую деревянную морду, заглядывает в темные прямоугольники глаз и видит…

(растрескавшуюся равнину, красные звезды и огромную черную пирамиду над горизонтом, и вокруг нее тысячи разбитых древних колонн, где некогда люди поклонялись давным-давно сгинувшим созданиям)

(изъеденный шрамами холм, на его вершине искривленное, перекрученное белое дерево, и на ветвях этого дерева множество раздутых гнойных плодов, веками несрываемых, ненужных)

(падение, падение в черноту, навеки)

(столовая гора, резкий жесткий силуэт на звездном небе, и тучи собираются над вершиной, и молнии мечутся между облачными башнями, светящиеся ступени, готовые опуститься к земле)

И, хотя пришелец молчит, мистер Мэйси понимает, что он хочет сказать, и, кажется, видит глаза под маской. Они дики и безумны, полны непостижимой яростью. Руки пришельца толстые, в шрамах, грязные пальцы стиснуты в кулаки. И медленно-медленно сгибаясь в поясе, фигура склоняется к нему.

Мистер Мэйси кричит. Последняя мысль, мелькнувшая в его сознании: «Он был прав. Парсон был прав. Дикарь в Винке. Он был в Винке изначально».

Глава 19

Мона гонит так, что, лишь проехав полгорода, соображает: она совершенно не представляет, куда направляется. «Прочь из Винка?» – задумывается она. Мысль разумная, но она ни разу не приходила ей в голову. В машину Мона запрыгивала с одним желанием: убраться отсюда, к черту из этого дома. И, пожалуй, от ползучего тошнотворного предчувствия, что она вот-вот съедет с катушек, как ее мать. Потому что тогда все складывается, не так ли? Она помнит, как мать, уставившись в окно, описывала несуществующее: старые дома, тысячи пещер, города во льдах… сходство такое точное, что она уже чувствует в себе болезнь.

Ей необходимо с кем-нибудь поговорить об увиденном: высказать вслух, разобрать на части, и пусть слушатель взвесит, настолько ли она свихнулась, как ей кажется. Но в этом городе у нее ни единого друга. Только с Кармен она проговорила десяток минут, но та, похоже, не ее лиги. А миссис Бенджамин Мона совершенно не доверяет, потому что в смятении мыслей подозревает, что причина всего этого – в том фокусе с зеркалами, устроенном старой стервой: тогда что-то открылось у нее в голове или много чего открылось, и сейчас Моне мерещится, что с тех пор у нее и двоится в глазах. Вот мирный городок Винк, а за ним что-то совсем странное, словно кусок обоев наклеили поверх старых, а она видит оба слоя.

Но, как видно, есть все же человек, к которому она может обратиться, потому что, очнувшись, Мона замечает, что машина стоит, и к тому же стоит перед конторой «Земель желтой сосны».

Золотой поток света, пролившийся на крыльцо, разбивает тень – показывается шаркающая фигура Парсона.

Тот смотрит на Мону. Она еще цепляется за баранку. Почесав подбородок, Парсон гулко хмыкает, будто увидел что-то забавное.

– Помогите, – тихо просит Мона.

Он разглядывает ее сквозь очки.

– Прошу прощения?

Мона, с усилием выпустив руль, открывает дверцу и вываливается из машины.

– Вы… должны мне помочь.

– Помочь в чем?

Мона ломает голову, как бы это высказать.

– Я сама не знаю. Я… по-моему, со мной что-то очень не так, мистер Парсон.

– Это как же?

Мона долго колеблется, стыдясь предстоящего признания.

– Понимаю, звучит как бред, но… мне что-то видится.

Он, вздернув брови, ждет продолжения.

– Я вижу сразу две картины. Вижу людей, город – и что-то еще. Я… сквозь собственную стену видела проклятую грозу тридцатилетней давности.

– Вот как? – Он как будто совсем не встревожен, зато весьма заинтригован. – Что ж. Мне непривычно, чтобы у меня спрашивали совета. Но, признаюсь, приятно. Прошу вас, заходите. – Он приглашающе указывает на дверь.

Мона входит и застает все почти как в прошлый раз, только по радио теперь играют «Лишь одиночество». Старик поворачивается к карточному столику – на нем опять идет партия в китайские шашки – и просит:

– Вы нас извините?

Мона переводит взгляд с него на столик. За ним никого. Пока она соображает, к кому мог обращаться Парсон, тот закрывает дверь, словно за ушедшим гостем.

Налив ей чашку кофе, он указывает на место за столиком. Мона садится в кресло, он в другое. Кресло неприятно тепловатое, как если бы в нем только что кто-то сидел. «Ну конечно, – напоминает себе Мона, – Парсон и сидел. А кто же еще?»

– Итак, – произносит он и с неопрятным хлюпаньем тянет в себя кофе, – почему бы вам не рассказать, что стряслось?

И Мона рассказывает. Рассказывает о своих снах, и о зеркальном трюке миссис Бенджамин, и о ее чайном чулане, и ужасном видении грозы, о которой она столько наслышана.

– В смысле – могла я ее вообразить? – спрашивает она. – Мне о ней столько раз говорили, может, я просто представила, как это было, и потом… галлюцинировала?

– Хм, – неторопливо отзывается Парсон. – Нет. Не думаю.

– Правда? – с облегчением вскидывается Мона. – Тогда что же это было? Как мне могло такое привидеться?

Парсон долго, долго сидит неподвижно. Он смотрит на Мону, и та, хоть и подозревала его в старческом слабоумии, сейчас видит в этом взгляде ужасающий ум, как будто пытающийся безмолвно внушить ей множество понятий.

– Вы уже поняли, что Винк… необычен. Верно?

Не совсем его понимая, Мона все же признает:

– Я… наверное, поняла.

– Кое-что в этом деле я могу обсуждать, мисс Брайт, а кое-чего не могу. Мне не дозволено, должен сказать. Но, раз уж вы испытали это на себе… едва ли я могу сообщить вам что-то по-настоящему новое. – Он задумчиво отпивает из чашки. – Вряд ли вы мне поверите.

– Может, и поверю.

– Посмотрим, – равнодушно кивает он. – За проведенное здесь время я обнаружил, что в Винке есть места, где все работает иначе. Я не о водопроводе, канализации и электричестве. Собственно говоря, там иначе работает время.

– Время?

– Да. Прошу меня извинить, я не слишком знаком с терминологией, так что… ну вот. Представьте время как часы со множеством колесиков и шестеренок – думаю, это достаточно простая метафора, – но часть шестеренок поломались или выщербились, так что иногда они застревают или перескакивают на несколько зубцов назад и снова движутся вперед. Понимаете?

– Ни хрена не понимаю.

– Я имею в виду, – говорит старик, – что пережитое вами было, как мне видится, не галлюцинацией и не симптомом безумия внутри вашего… – он задумывается, подыскивая слово, – мозга, а скорее случайным срывом шестеренок. Время, в котором вы находились, оказалось повреждено, и вы увидели нечто, уже случившееся. Полагаю, это достаточно распространенное явление, хотя вас оно, понятно, взволновало.

За стенами мотеля поднимается ветер. Звук необычно резок, и Парсона он, кажется, несколько тревожит.

– Как же можно повредить время? – спрашивает Мона. – Оно же не… какой-нибудь там механизм или мотор, черт побери.

Парсон поднимает бровь: а как бы вы хотели?

– Винк – дьявольски странное место, но не может же… такого просто не может быть. Так не бывает.

– Я предупреждал, что вы не поверите, – мягко напоминает Парсон. – Время вполне может быть нелинейным. Некоторые воспринимают время как прямую – другие видят его ветвящимся, как дерево, ведущим к «могло бы быть», и «возможно, было», и «должно быть», и так далее. Видеть прошлое не так уж необыкновенно.

– Вы правда хотите сказать, что я видела прошлое?

– Несколько секунд прошлого. К сожалению для вас, прошлое в этом месте было весьма бурным. Думаю, увидь вы прошлое другого места: парка или чулана, – могли бы вовсе ничего не заметить. Просто испытали бы странное чувство, будто свет изменился, а потом вернулся к прежнему. Прошлое для вас, людей, часто не слишком отличается от настоящего, разве что поверхностно.

Мона вспоминает город, освещенный пламенем пожаров, и медленно змеящиеся к земле молнии…

– Так та гроза была?

Парсон пожимает плечами:

– Вы ее видели. Я – нет.

Но Мона помнит, что она видела вещи похуже горящего городка и обугленной девочки в ванне.

– Вы знаете… когда началась буря, не стоял ли кто-то на горе? Стоял, как человек. Только… больше. Намного, намного больше.

Парсон отвечает ей очень пристальным взглядом и снова пожимает плечами.

– Вы не знаете?

Он мрачнеет.

– Я не могу ответить.

– Не можете или не знаете ответа?

Парсон, нахмурившись, прихлебывает кофе, но в глаза ей не смотрит.

– Так как же это можно повредить время?

Теперь Парсону положительно не по себе. Ветер снаружи все усиливается, радио взрывается помехами.

– Мне не дозволено объяснять, – говорит старик.

– Как это понимать? Почему?

– Извините. Это… не разрешается, – говорит он и, заметив сердитый взгляд Моны, добавляет: – Не могу. Есть правила.

– Какого черта, что еще за правила?

Он медленно моргает и выдыхает, словно вдруг ужасно разболелась голова. Мона замечает, что вдоль линии волос у него выступили капельки пота.

– Извините, мисс Брайт. Но мне не разрешено говорить больше, чем я уже сказал. Мне было бы непристойно углубляться в это дело.

Он смотрит на нее с болью, и Мона начинает подозревать, что это обсуждение ему физически вредно, будто каждое произнесенное слово наносит скрытую рану. Даже сказав лишь, что говорить нельзя, он выглядит больным.

– А про фокус с зеркалами вы не могли бы объяснить? – просит она. – Это из-за него у меня такое?

Парсон с явным облегчением меняет тему.

– А… Ну, я в этом сомневаюсь, – говорит он. – Фокус он и есть фокус – трюк, или маленькое, практически незначащее представление.

– Но он во мне что-то изменил.

– Полагаю, он ничего не изменил. Он просто позволил вам заметить то, что уже имело место.

– И что же это?

– Вы провели здесь несколько недель. Достаточно, чтобы заметить, что, по вашим меркам, места эти не нормальны. Но не ощутили ли вы, мисс Брайт, родства с этим городком? Не кажется ли он вам знакомым, словно вы уже хаживали по этим улицам? Или, скорее, не чувствовали ли вы всю жизнь тихой боли, ностальгии по местам, где никогда не бывали? Мне в вас это видится. Я ошибаюсь?

Мона ощущает тепло на ладони и спохватывается, что, дрожа, плеснула на руку кофе. Она отставляет чашку на столик.

– Да.

– Да. Я опасался этого, когда вы только появились. У нас в Винке не бывает новых людей, мисс Брайт. Если только им не положено здесь быть. И меня чрезвычайно тревожит, каким образом вы сюда попали.

– Почему?

Парсон открывает рот для ответа, но тут ветер просто хлещет по мотелю. Ветки дерева, взбесившиеся листья лупят по стенам, окна прогибаются и вибрируют в рамах. Новый взрыв помех из радиоприемника звучит дольше и громче, и, если Моне не мерещится, сквозь белый шум пытается прорваться чей-то голос.

Парсон оглядывается, встает, бормочет:

– Ох ты, боже мой…

– Что такое?

Он выходит за дверь, и едва оказывается на улице, его одежда вздувается воздушным шаром, шквал рвет ее с тела.

– Ох, беда, беда. Как они разволновались.

– Кто? – не понимает Мона. – Что происходит?

Он поднимает глаза, как будто ждет совета от звезд и луны, нагибает голову к плечу, вслушивается.

– Новое убийство.

– Что?

Вскочив, Мона подходит к двери, но Парсон поспешно предупреждает:

– Не выходите, мисс Брайт. Сейчас здесь очень опасно.

– Что за чертовщина? О каком убийстве вы толкуете?

– Убит еще кто-то, – говорит старик и поднимает руку, прося ее помолчать. Он вслушивается. – Это мистер Мэйси.

– Мэйси? Старик из универмага? Вы сказали, он убит?

– Да, – кивает Парсон.

– Откуда вы знаете?

Он оглядывается, как будто вычитывает ответ в дрожи сосен или в шуме ветра.

– Знаю. – Он с огромным огорчением вздыхает. – Я ухожу в дом.

Мона сторонится, пропуская его на место за столиком. Старик совершенно не в себе.

– Ничего хорошего не будет, – бормочет он. – Ничего. Еще одна смерть…

– Кто был первым? – спрашивает Мона, но ответ ей уже известен. – Мистер Веринджер? Он, да? Тот, чьи похороны я прервала?

Парсон кивает.

– Но мне говорили, там все чисто.

– Вы уже должны были понять, что в Винке люди не всегда говорят правду, – замечает Парсон.

Мона горько усмехается.

– Без дураков. Так что же теперь будет?

Парсон рассматривает фигурки на доске, переводит взгляд с фишки на фишку. Наконец поднимает голову, изучает Мону, и той совершенно не нравится его взгляд.

– Вы как будто привычны к смертям. Я не ошибаюсь?

– Что за хрень вы несете?

Парсон поднимает одну фишку, вертит ее в ладони.

– Я имею в виду, что вам уже приходилось видеть насильственную смерть и разбираться с ней.

– Я одно время работала копом, если вы об этом.

– Вероятно, об этом. – Он улыбается. Зрелище не из приятных, потому что его лицо непривычно к улыбкам. – Мисс Брайт, я вам помогу. Вам нужны ответы, и я, кажется, знаю, как их вам обеспечить. Но и вы в свою очередь должны мне помочь.

– Что мне делать?

– Ничего особенного, – говорит Парсон. – Вам только нужно раскрыть убийство.

Парсон на эту ночь оставляет ее спать на кушетке в конторе, потому что возвращаться домой слишком опасно. В чем опасность, он ей не говорит – нельзя.

Пока Мона спит, он сидит за письменным столом и слушает радио. Он любит радио. Он находит весьма успокоительным слышать голоса умершего прошлого как живые. Два момента времени соприкасаются вплотную.

Он смотрит на спящую у него на кушетке женщину, завернувшуюся в старое белое одеяло и спрятавшую лицо в подушку, и гадает, что же она такое на самом деле. Потому что он знает: она не просто довольно милая женщина с грустным прошлым, как показалось сперва; он начинает подозревать, что перед глазами у него нечто вроде бомбы, которой для взрыва нужна только искра.

Поднявшись, Парсон снова оглядывает доску с ключами на стене. Он долго, долго всматривается, пока не находит нужный ключ, последний в ряду, в самом углу. Этот ключ не похож на другие: он длинный, из темного металла, и на бородке у него толстый, неуклюжий зубец.

Парсон подходит к одной из стенных панелей. Оглядывается на Мону, убеждается, что та спит. Затем он ощупывает стену, щелки и углубления, пока не находит дыру, не заметную беглому взгляду.

В эту дыру он вставляет ключ и поворачивает его. В стене что-то щелкает, и одна панель чуть выдвигается наружу. Подцепив пальцами за край, Парсон оттягивает ее.

Это маленькая узкая дверца, будь он выше ростом, пройти было бы нелегко. За дверцей деревянная лестница, и Парсон разглядывает деревянные ступеньки под собой, ведь по ним давно не хаживали, и он не уверен, целы ли они.

Он спускается по лестнице – темной, неосвещенной. За первым поворотом шарит на стене в поисках выключателя и, нашарив, зажигает свет. Цепочка обрешеченных лампочек, мигнув, уводит его по хлипким ступенькам в подвал мотеля.

Подвал освещен единственной старой галогеновой лампочкой, свисающей с потолка. Не считая лампы, подвал почти пуст, растресканные цементные полы ничем не прикрыты.

И все же здесь не совсем пусто. Посреди подвала, прямо под рабочей лампой, что-то вроде большого, грубо вырубленного куба из темного пятнистого металла. Высотой куб почти в четыре фута, и стороны такие же. Ребра немного выщерблены, и грани поцарапаны, и одного угла недостает, но в остальном он цел и невредим. При всей его простоте невозможно избавиться от чувства, что это не просто металлический куб; может быть, дело в том, как он притягивает взгляд, куда бы вы ни смотрели – попробуйте уставиться на собственные ботинки, и почувствуете, как ваши глаза медленно и неуклонно поднимаются, пока не остановятся на кубе, освещенном рабочей лампой. А может быть, причина в том, что воздух по мере приближения к кубу становится холодней – таким холодным, что у самого куба можно заледенеть. А если вы из особенно наблюдательных, вас могут растревожить трещины на цементном полу, потому что вы скоро обнаружите, что все они расходятся от куба, как будто он медленно, наращивая давление, продавливает цементную плиту.

Парсон не входит в подвал. Он остается на лестнице, на нижней ступени. Ближе ему идти не хочется.

Он долго разглядывает куб, отмечая, как мало он изменился с тех пор, как был здесь спрятан. Он говорит:

– Это твоя работа, не так ли?

Если он ждет от куба ответа, то напрасно.

– Ты ее сюда привела, – продолжает он. – Не знаю, как ты дотянулась в такую даль, но притянула ее ты.

Куб по-прежнему молчит: просто стоит посреди подвала, тускло поблескивая в свете лампы.

– Зачем? – спрашивает Парсон. – Что ты делаешь? Зачем она тебе понадобилась?

Нет ответа. Но чудится это Парсону или рабочая лампочка чуть сместилась, словно куб притягивает ее все ближе?

– Ответь мне, – говорит Парсон. – Отвечай! Я это заслужил. Хоть один ответ я заслужил!

Рабочая лампочка все ближе и ближе, подвеска натягивается, вот-вот порвется, и наконец провод не выдерживает, лопается, и лампа, сорвавшись, летит к кубу, как пуля из ружья. Свет гаснет, слышится дребезг, в темноте разлетается стекло. И больше ничего.

Парсон вглядывается в темноту.

– Хорошо, – с горечью говорит он. – Будь по-твоему.

И он, топая, возвращается по лестнице в свою контору.

Этого разговора не было

Глава 20

Ну хорошо.

Мона уже понимает или хотя бы чувствует, что не сошла с ума. У нее нет галлюцинаций, она не шизофреничка, и все случившееся не вызвано годами глубокой горькой депрессии – депрессии, от которой она думала спастись поездкой в Винк. Нет, теперь она чувствует, что это безумие – дело самого Винка, словно городок ядовит или обладает снотворным действием и понемногу опьяняет или отравляет всякого, кто сюда попал. Почему этот городок так на нее действует, Мона еще не решила; но хотя бы знает, что это не от врожденного дефекта мозга, который однажды пошлет рукам импульс взять в руки заряженный «Ремингтон», поднести к виску и ждать горячего поцелуя надушенного кордитом свинца. А это уже пребольшое облегчение.

«Но если я не сошла с ума, – рассуждает Мона, проезжая по городу на „Чарджере“ и глядя, как рушится с неба вечер, – почему я еще здесь? И, главное, почему так поспешно согласилась совершить весьма наказуемый взлом с проникновением по просьбе полоумного старикана из пустующего окраинного мотеля? Поскольку, – напоминает она себе, паркуя машину на обочине под обрывом, – именно так и называется то, чем я намерена заняться».

Выйдя на дорогу, она заглядывает под обрыв и видит примостившийся среди сосен внизу дом. Это большой, приземистый особняк, и, хотя отсюда ей плохо видно, Мона и так знает, что он из тех беспорочно совершенных зданий Винка, что встречаются лишь на картинках модных журналов и картинах Роквелла.

Уже стемнело, и Мона в последний раз проверяет снаряжение. На ней черные сапоги, темные джинсы и одолженный у Парсона темный же плащ. На одном плече черный рюкзачок с набором импровизированных отмычек (а Мона, в бытность копом совершившая несколько взломов, знает, что зачастую большего и не требуется), фонарик, универсальный нож и пара перчаток. За поясом сзади, как обычно, «Глок», но она молит бога, чтобы пистолет не понадобился. Мона ни разу ни в кого не стреляла и не желает, чтобы первый раз пришелся на случай, когда она пошла на дурацкое, дурацкое правонарушение.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь или что-нибудь наблюдало за домом, – сказал ей Парсон в мотеле. – Этой смерти несколько недель, и, вероятно, все глаза будут обращены к дому Мэйси, ведь тот скончался совсем недавно. Так что в дом Веринджера можно будет войти и выйти без помех.

– По тому, как вы говорите, помехи будут где-то еще? – заметила Мона.

– Вы правы, – согласился Парсон. – Препятствия могут встретиться вам внутри.

– Разве вы не говорили, что Веринджер был стар и жил один?

Парсон неловко заерзал, и Мона догадалась, что они задели одну из недозволенных для прямого обсуждения тем.

– В Винке очень мало «простого», – ответил он. – Скажем так: то, что вы встретите в доме, пусть даже Веринджер там больше не живет, вряд ли будет похоже на то, что вам случалось видеть раньше.

– Мне совсем не нравится действовать вслепую, – сказала ему Мона. – Если дойдет до того, что мне придется кого-то ранить, я буду зла как черт.

А проняло ее по-настоящему то, что он ответил на эти слова, – думает Мона, съезжая по склону, цепляясь за камни и корни, чтобы не слишком разгоняться. Потому что Парсон только улыбнулся и произнес:

– Если вас это утешит: сомневаюсь, чтобы вы сумели как-то повредить тому, что найдете в этом доме.

Добравшись до подножия обрыва, она приседает на корточки и вслушивается. Рядом никого не слышно и не видно тоже. Прямо перед ней ограда заднего двора Веринджера. Составлена она (конечно же) из идеально белого штакетника, но это в ее пользу, поскольку между планками основательные просветы, в которые Моне виден дом и двор по ту сторону. Дом совершенно темен и тих, на дворе полный беспорядок, зато укрытий хватает.

Тихо вздохнув и мысленно дав себе пинка, Мона подбегает и перескакивает заборчик.

Перевалив через верх и рухнув во двор, Мона чувствует, что нарушила некое серьезное правило. Она оглядывает тихую темную площадку. Двор зарос кустами, нестриженые тополя пьяно клонятся к стене, словно собираясь нашептать неприличный секрет. Мона вспоминает слова Парсона.

«Вам надо искать что-то, чему там не место. Это ключ, но не просто ключ, а большой, промышленного вида, вроде ключа к какому-нибудь редкому и чрезвычайно опасному оборудованию. Собственно, в каком-то смысле так и есть. Он окажется необычно длинным, со сложной-сложной бородкой, а головка будет полосатой, желтой с черным. Если он, как я думаю, еще на месте, Веринджер его очень-очень хорошо спрятал».

– А от чего этот ключ? – спросила Мона.

– От места, – сказал Парсон. – От места, где вы найдете ответы, и я тоже.

«Ответы для него и для меня», – размышляет Мона, подбираясь к задней двери. Встав на колени, она извлекает свои отмычки и, придерживаясь за ручку, изучает замок. Уже выбрав отмычку, которая выглядит подходящей, она нечаянно поворачивает дверную ручку и с удивлением чувствует, что та поддается.

Повернув ручку до конца, Мона легонько толкает дверь. Та открывается.

«Ну что ж, – думает Мона, – так куда проще».

Проскользнув внутрь, она плотно прикрывает за собой дверь. Включает фонарик и видит, что оказалась в кухне, отделанной в тошнотворном стиле французского сельского дома, с неизбежными декоративными петушками и курочками. На стене настоящие ходики «Кошка», хвост вбок, глаза скошены на одну сторону. Мона уже собирается двинуться дальше, когда слышит: где-то в комнате играют песню.

Успокоив нервы, она пробирается в комнаты, порядком обшарпанные, но своеобразные. Песня доносится из старомодного проигрывателя, который, вопреки логике, снова и снова проигрывает двадцать секунд «Сколько песиков в окошке?». Мона обводит комнату лучом фонаря, никого не видит и подходит ближе.

Она сразу обнаруживает следы борьбы. Заметно, что кресло сдвинуто, ножки в виде звериных лап стоят в стороне от промятых годами ямок на жестком зеленом ковре. Как видно, кто-то на него налетел, а заодно запустил и проигрыватель, застрявший на повторе. Он, должно быть, все эти недели повторял тот же обрывок песни. Мона спрашивает себя, не остановить ли его, но если здесь кто-то есть (не должно быть, говорит она себе, но если), то этот кто-то, услышав, как прервалась музыка, сразу поймет, что не один. И, хотя от мотивчика у нее зубы сводит, Мона оставляет пластинку крутиться.

Она принимается за поиски ключа. Непонятно, зачем Парсон так подробно описывал дом – на взгляд Моны, обычное жилье старика, а она сколько раз имела с такими дело, когда соседи звонили в полицию с сообщением, что мистера такого-то давно не видно, и, пожалуйста, пусть кто-нибудь проверит. И часто его находили в спальне, а еще чаще в туалете, в котором Мона, после того как в третий раз обнаружила заморенного голодом долгожителя с переломом ноги или шейки бедра, а то и с разбитой головой, свернувшимся под унитазом, привыкла видеть настоящую ловушку для стариков. Она столько навидалась стариковских домов по столь жутким, неприятным поводам, что в этом не находит ничего необычного, кроме только величины: старые фотографии, награды, чучела рыб, и звериные головы, и хрустальные люстры от Тиффани – все в рамках ее опыта.

Но это не упрощает поиски ключа. Она проверяет все места, где он мог бы оказаться: в столе, под матрасом, в диване, в ящиках, в стенных сейфах (сейфов нет, но, чтобы в этом увериться, Мона сдвигает все картины) – и ни черта не находит. Насколько она может судить, скрытых охранных устройств в этом доме нет. Разве что в одной из книг вырезан тайник, но, прежде чем перебирать тонны плесневелых томов, Мона предпочитает исключить все прочие варианты.

Она проверяет, перепроверяет и переперепроверяет все комнаты, начиная с первого этажа и переключаясь на второй, и на четвертом обходе замечает кое-что, прежде не замеченное. Идя из библиотеки в спальню, она бросает взгляд в сторону и видит, что коридор, который, как она думала, ведет к ванной, уходит не туда: теперь он как бы продолжается в длину и вовсе не заканчивается через десять футов дверью ванной, а тянется на добрую сотню, и в нем множество дверей. Поначалу Мону это не волнует. Она очень наблюдательна, но знает, что каждый может ошибиться, даже и так крупно – упустить из виду целый коридор. Однако, принимаясь за его исследование, она осознает два обстоятельства.

Первое: она точно помнит, где располагалась дверь ванной, а теперь ее нет и следа, и второе: ее не оставляет ощущение, что этот коридор чуточку длиннее дома.

Открыв первую дверь, Мона светит фонариком внутрь. Там еще одна библиотека, только эта намного, намного больше предыдущей, и здесь во всю стену огромное хрустальное окно. Розовато-белый лунный свет, падая сквозь стекло, рисует на полу сложные узоры, а перед окном стоит медный телескоп, нацеленный в темный угол неба. «Обсерватория», – думает Мона, хотя замечает тут же и произведения искусства: статуэтки из темного камня, расставленные на книжных шкафах. Сначала Мона относит их к абстрактному искусству: кажется, вся коллекция посвящена одной теме (амебам или живым клеткам, предполагает она), но ее преследует ощущение, что скульптор основывался не только на своей фантазии: такое впечатление, что это осмысленные подобия, что у художника была модель, хотя Моне не вообразить столь причудливого существа со множеством ненужных хвостов или плавников. Так или иначе, ей думается, что здесь бы никто не стал прятать ключа.

Пройдя дальше по коридору, она открывает следующую дверь. Внутри темно, а посветив фонариком, она видит большую кладовую со множеством рулонов необычной ткани вдоль стен. Отвернув кусок, она обнаруживает, что это гобелен, вроде средневекового, только вряд ли в Средние века могли такое выткать: рисунок выполнен, если такое возможно, всеми оттенками черного. Это что-то вроде стереокартинок «Волшебный глаз»: вглядываясь, она начинает различать изображение. Еще минута, и Мона понимает, что видит большой город, раскинувшийся под черным небом. Только строения выглядит странно, словно принадлежат к подводному царству: это больше похоже на коралловый риф, чем на известные Моне города. Она просматривает еще несколько гобеленов (образ дерева с отвратительным белым плодом оставляет самое неприятное впечатление) и переходит в следующую комнату.

Здесь, похоже, варили пиво или еще какое-то зелье, и, если она не ошибается, Веринджер, верно, подумывал об открытии пивоварни, поскольку не мелочился: множество полок занято бочками, бочонками и змеевиками перегонных аппаратов, и со всех сторон слышен звон капель. Мона подумывает, не поискать ли здесь, но из бочек несет такой вонью, что ей не переступить порог, и Мона рада захлопнуть дверь. Подойдя к следующей двери и уже положив ладонь на ручку, она застывает. Чуть не выронив фонарик, задерживает дыхание.

Неизвестно почему, все волоски на предплечьях встают дыбом, по коже бегут мурашки. Пальцы до боли стискивают дверную ручку. Ей видно, как побелели костяшки. Еще не поняв, в чем дело, Мона убеждена, что по ту сторону двери что-то очень неладно.

Тяжело дыша, она всматривается в дверную ручку – простую, без особых примет, как и сама дверь. Подавшись вперед, Мона прижимается к створке ухом и слушает.

Она что-то слышит, очень слабо, но ей недолго приходится гадать, что это.

Вопли, отдаленные, чуть слышные, как по испорченному радио. По ту сторону двери кто-то кричит.

Набрав в грудь воздуха, Мона распахивает створку. Вопли мгновенно затихают. В комнате темно, и она, достав фонарик, обводит лучом стены. Здесь очень похоже на обсерваторию, в которой она уже побывала, с единственным отличием: посередине стоит очень большой письменный стол, и, когда луч света скользит по крышке, Мона видит, что за столом кто-то сидит.

Она так и подскакивает, и тогда сидящий поднимает голову. Это старик, его белое лицо светится в луче фонаря. Он ошеломленно разглядывает Мону и спрашивает:

– Кто вы? Что вы здесь делаете?

Изумление едва не сбивает Мону с ног. Хватая воздух ртом, она выговаривает:

– Простите, я… я думала, никого нет дома.

Старик отвечает ей острым взглядом. На голове у него копна седых волос, на щеках радостный румянец. И все же есть в нем нечто бестелесное – да и во всей комнате, сдается Моне, будто фонарик просвечивает его насквозь.

– Кто вы? – спрашивает она.

– Я – мистер Веринджер, – отвечает старик. И улыбается, блеснув стеклами очков. Такое мгновенное переключение от подозрительности к любезности нервирует. – Прошу вас, входите.

Мона медлит.

– Я думала, вы умерли. Я видела ваши похороны.

Старик не отвечает. Он продолжает улыбаться ей из-за стола. Потом повторяет:

– Прошу вас, входите.

– Кто вы? – второй раз спрашивает Мона.

Старик улыбается точно так же, но чуть поворачивает голову на удивление птичьим движением. И снова:

– Прошу вас, входите.

– Почему бы вам не выйти сюда?

Широкая простодушная улыбка не меняется ни на йоту. Старик склоняет голову к другому плечу, моргает.

И тут повторяется то же чувство – то самое, что Мона испытала в доме миссис Бенджамин, с зеркалом, и когда увидела грозу сквозь стену материнского дома. Зрение двоится: она видит библиотеку с улыбающимся стариком за столом и в то же время…

Бездна. Глубокая, бездонная пропасть, огромная и темная, а Мона заглядывает прямо в нее, словно за порогом комнаты все измерения перекручены, и стоит войти, она будет падать – не вниз, не вверх и не вбок, а просто падать, падать без конца. Она снова слышит отдаленный вопль и, прищурившись, различает затерявшуюся в бездне фигурку в черной пустоте. Это мужчина, думает Мона, он корчится, кувыркается в падении, и ей думается, что он падает очень-очень давно.

Затем зрение переключается, и она снова видит сидящего за своим столом Веринджера, улыбающегося той же идиотской улыбкой.

Это ловушка, понимает она: человек за столом – только картинка, вроде проекции.

– Прошу вас, входите, – добродушно твердит старик.

Мона сглатывает слюну. Она взмокла от пота, поняв, как близко подошла к полному уничтожению.

– Нет, – дрожащим голосом отказывается она. – Нет, спасибо.

– Прошу вас, вхо…

Захлопнув дверь, Мона отступает и тяжело отдышивается.

– Господи боже, твою мать, – бормочет она и чуть не садится на пол.

Она ошибалась. В доме Веринджера все-таки имелись охранные устройства. Просто она таких никогда не встречала.

Несмотря на предсказанное Парсоном столкновение с совершенно необъяснимым, хладнокровная, бдительная часть ее мозга продолжает размышлять, и Мона прислушивается к ней с благодарностью за крупицу здравомыслия.

Он ждал вторжения, говорит рассудок. Он знал, что за ним придут. В самом деле, она готова поспорить, что мужчина в пропасти – один из тех. Но даже это не спасло Веринджера.

Все гораздо хуже и гораздо больше, чем она ожидала.

Ищи этот проклятый ключ и выбирайся отсюда, говорит она себе и, собравшись с духом, продолжает путь по коридору.

На двери по обеим сторонам она теперь не обращает внимания. «Там только кладовые и разные забавы, – говорит она себе, – или еще ловушки». Мона хочет дойти до конца – если у этого коридора есть конец.

Добраться до конца оказывается на удивление трудно. Словами этого не описать, но пол, с виду ровный и плоский, как будто загибается вокруг нее. Глаза и внутреннее ухо докладывают об обычном коридоре с ровным полом, но часть, заведующая в мозгу инстинктами, уверяет, что Мона поднимается по крутому склону. Еще одной части кажется, что проход клонится на сторону, и ее тянет опереться о стену или дверную створку, хотя все по-прежнему говорит, что пол совершенно горизонтальный, обыкновенный.

Словно невидимое измерение, недоступное обычному восприятию, перекручивает коридор тем сильнее, чем дальше Мона в него углубляется. Это как с пропастью в той комнате: вся физика идет к черту, словно пространство можно лепить как глину.

Даже стены меняются. Они уже не из белого дерева, а из сложенной всухую каменной кладки. Мона не может решить, модерновый это дизайн или примитивный. Впрочем, двери все такие же белые с латунными ручками.

Мона уже гадает, куда уведет ее коридор. Ей приходит в голову, что он заканчивается не в доме Веринджера. А может быть, даже и не в Винке.

Наконец коридор разбирается в себе, приходит к выводу, что лучше пусть пол будет внизу, а стены по сторонам, и Мона снова ощущает себя на твердой почве. Выдохнув, она светит вперед и видит золотой блеск дверной ручки в самом конце прохода.

– Наконец-то, – бормочет Мона и, подойдя, берется за ручку. Выжидает. Ни приступов страха, ни гусиной кожи. Интуиция, которая недавно помогла ей избежать ловушки, сейчас молчит.

Открыв дверь, Мона направляет в нее луч фонаря. И с удивлением, с разочарованием обнаруживает довольно обычную скучную спальню с розовато-бежевыми стенами и лампой в кошмарных оборочках. Впрочем, Мона подозревает, что это хозяйская спальня, здесь спал сам Веринджер, и если он, как намекал Парсон, так уж берег свой ключ, вполне мог хранить его где-то здесь.

Войдя в спальню, Мона подсвечивает себе фонариком. Комната похожа на остальные помещения этого дома, не считая удивительного коридора: несколько обветшалая, скучная спальня тихого безобидного старикана. На стене артимично тикают древние ходики. Белье на кровати бледно-голубое, на окне розовые занавесочки с бахромой – странный выбор для пожилого мужчины.

Но при попытке подойти к кровати та удаляется от Моны. С каждым шагом комната делается больше. Скучные гладкие стены отступают, и скоро тиканье часов гулко отдается от массивного камня.

«Каменные стены?» – удивляется Мона.

И тут опять приходит двойное зрение: она стоит в маленькой скучной спальне и она стоит в огромной пещере черного камня, и единственный сталагмит, похожий на церковную колонну, блестит в луче ее фонаря. В многочисленных нишах тлеют огни, но ничего не освещают. А посреди пещеры Мона видит большой гладкий каменный выступ, просторный, как футбольное поле, с протертой впадиной на поверхности, словно на этот огромный стол снова и снова клали что-то очень большое и очень тяжелое.

«Здесь он спал», – подсказывает голосок в голове у Моны.

Она соглашается, хотя ей хочется поправить: не он, а оно.

Она подходит к каменному ложу. Луч ее фонаря выхватывает пляшущую в сумраке крошечную точку. Мона ощущает мощное давление на свои мысли, словно рассудок не выносит огромности этой пещеры и того, что в ней обитало, и готов сломаться…

Но Мона не ломается. Видение отпускает ее, раздвоенность отступает – или Мона вынуждает ее отступить, – и она снова оказывается в скучной хозяйской спальне, прямо перед кроватью.

Мона сознает, что это не совсем так. Она понимает, что на неком невыразимом словами уровне все здесь существует в двух измерениях, одна реальность скрывается в другой, как в русской матрешке, или, быть может, если продвинуться в одном направлении, реальность разворачивается вовнутрь – (или вовне), почти… как же это называется? – как фрактал.

Не слишком понимая, каким образом, Мона приказывает себе оставаться в спальне, а огромной каменной пещеры избегать. «Совсем как в плавательном бассейне, – думается ей, – держаться подальше от глубокого конца». Она подходит к тумбочке и заглядывает в ящики. В одном – номер «Дома и сада на юге» и упаковка «клинекса», но ключа нет. Тогда, встав на колени, Мона заглядывает под кровать. И под ней пусто, но тут ее осеняет новая мысль: приподняв простыню и запустив руку под матрас, Мона шарит под ним.

Пальцы нащупывают что-то длинное, тонкое и твердое. Сердце вздрагивает, и она, пропихнув руку дальше, хватает и вытаскивает находку.

Это ключ, точно как описывал Парсон. Почти шесть дюймов длиной, чуть ли не с двумя дюжинами невероятно сложных зубцов бородки, а плоская головка наискосок пересекается желтыми и черными полосками. На вид ключ потертый, очень старый, но Мона пальцами ощущает на головке вытисненную надпись. Подсветив себе фонариком, она пытается прочитать.

На ключе видна эмблема: атом в округлом луче света.

«Место, где вы найдете ответы, и я тоже».

– Черт побери! – Мона переворачивает ключ. На другой стороне надпись: «Кобурнская национальная лаборатория и обсерватория».

Глава 21

Наступает ночь на вторник, и миссис Бенджамин принимается за еженедельный обход заднего двора, огибая компостную кучу, благоухающую чайной и кофейной заваркой – эти напитки она поглощает галлонами. При свете фонарика семеня к кусту юкки, чтобы обрызгать растение из чашки, она замечает в углу двора, за пределами светлого круга, неподвижную фигуру.

На ее месте большинство жителей Винка отвели бы глаза и удалились в дом, но миссис Бенджамин поступает совсем иначе. Выпрямившись, она в упор смотрит на пришельца и складывает руки на груди.

– Ну? – начинает она. – Чего ждешь? Выйди хоть на свет, дай на себя посмотреть.

Фигура неторопливо делает шаг, под ногами шуршит трава. На свету становится видно, что это высокий, худой, с восковой кожей юноша в коричневом костюме, который ему на два размера велик. У него большие живые глаза, и он останавливается, сцепив руки на поясе, с легкой улыбкой наблюдает за мисс Бенджамин.

– Хм, – говорит та. – Надо полагать, ты здесь не без причины?

– Встреча, – тихо отзывается молодой человек. Глаза его влажно поблескивают, словно он до слез рад сообщить ей это известие.

– Что такое? – удивляется миссис Бенджамин. – Встреча?

Он кивает.

– О, сразу видно, что ты из молодых, – говорит старуха. – Нельзя же попросту ввалиться на чужой двор среди ночи, заявить: «Встреча» и ждать, чтобы тебя поняли. Какая встреча? О чем речь?

– Мистера Мэйси, – отвечает юноша. – Этой ночью. Они бы хотели, чтобы вы пришли.

– Мистер Мэйси умер, дорогуша. Ты что, не знал?

Он кивает, по-прежнему улыбаясь, по-прежнему сияя.

– Так что мне за дело до его встречи?

– Вы старшая после Мэйси, – объясняет юноша.

Поняв смысл этих слов, миссис Бенджамин разевает рот.

– Ох, только не это! Ты хочешь, чтобы я провела его встречу?

Он кивает.

– Никак не могу… я всегда говорила, что поддержу всех, что бы вы ни затеяли, но не желаю вмешиваться. Почему бы тебе не пойти к Парсону? Он старше меня.

– Парсон тоже не желает вмешиваться, – говорит молодой, – но он и не поддерживает нас. Он это ясно дал понять.

Она со стоном отставляет банку для компоста на подоконник.

– Да уж, он всегда умел ясно выразить самые непопулярные свои взгляды. Полагаю, было бы очень невежливо дать вам от ворот поворот, не так ли?

Молодой человек молчит.

– Хорошо, – сдается миссис Бенджамин. – Хоть переобуться-то можно? Ты же не заставишь старуху бегать среди ночи в плетеных сандалиях?

Молодой человек пожимает плечами, на его лице все та же оживленная безмятежность.

– Вот спасибо, – язвит миссис Бенджамин. – Ты, между прочим, мастер поговорить.

После того как она меняет обувь, юноша предлагает ей опереться на его руку и ведет по улицам Винка, поджидая на бордюрах, которые старуха переступает медленно и неуверенно.

– Не представляю, что они скажут, – рассуждает она. – В смысле едва ли они сейчас знают больше прежнего. Если мистер Веринджер этого не предвидел – что бы это ни было – и мистер Мэйси тоже, им-то откуда знать? Право, по-моему, это пустая формальность. Надо, мол, что-то делать, так соберемся вместе и признаем, что не знаем – что.

Если ее слова что-то значат для юноши, он этого никак не показывает. Он просто ведет миссис Бенджамин по тенистым улицам – безмятежно, как перенесший лоботомию.

Старуха косится на него.

– Я тебя не узнаю. Как тебя зовут, дитя?

– Мерфи, – отвечает он.

– Это имя или фамилия?

Впервые он меняется в лице: улыбка гаснет, лоб собирается морщинами.

– Не знаешь, да? – спрашивает миссис Бенджамин. – Что ж, не беда. А настоящее имя как, дитя?

– Мерфи, – недоумевает он.

– Нет. Старое имя.

Он останавливается. Старуха оборачивается к нему и ждет ответа. Юноша круглыми глазами смотрит на нее, а потом где-то в нем – то ли в горле, то ли в основании черепа – зарождается тоненькое жужжание, прорезанное множеством резких щелчков. Губы его совершенно неподвижны, а звук нарастает до мучительного крещендо и резко обрывается.

– А, – кивает миссис Бенджамин. – Ну, прости, я тебя не знаю. Впрочем, семья ведь у нас большая и славная, а?

Они доходят до магазина мистера Мэйси на углу. Юноша, открыв дверь, ведет миссис Бенджамин в лабиринт одежных вешалок и полок. Универмаг почти темен, только вдоль одной стены тянется полоска подсветки, разбитая силуэтами множества манекенов – будто замерших посреди пируэта танцоров.

– Как, собственно говоря, это делается? – спрашивает миссис Бенджамин.

Молодой человек молча манит ее пальцем, и она, недовольно вздохнув, идет за ним дальше.

Он проводит ее в примерочную, отдергивает красную бархатную шторку и знаком предлагает войти. Лампа-подвеска заливает каморку тусклым светом. Миссис Бенджамин, нахмурившись, шагает внутрь. Юноша задергивает за ней занавеску и ждет снаружи.

Перед зеркальным углом стоит стул.

– Ага, – говорит старуха, – вижу, все мы держимся прежних инструментов.

Сев, она ждет. Ничего не происходит.

– Мне надо что-то сделать? – осведомляется она.

Из-за шторки доносится приглушенный, почти эротичный выдох:

– Свет погасить.

Миссис Бенджамин оглядывается. В самом деле, на стене выключатель. Дотянувшись, скрипнув старыми костями, она тушит лампу.

Едва гаснет один свет, в каморке разгорается другой. Желтоватый, липкий свет, который странным образом словно сочится из щелей и углов, как пролитое масло. Когда он просачивается и в зеркало, его поверхность меняется: словно за двусторонним зеркалом поставили еще такое же, и за ним еще, и все они отражаются друг в друге. Случайный взгляд затерялся бы в отражениях, бесконечных повторах множества и множества таких же каморок, в переплетении раздробленных световых лучей.

И в каждом осколке света – лицо. Иные хорошо освещены – например, лицо, которое могло бы принадлежать прилежной хозяйке дома с алебастровой кожей и идеальной прической, расположившейся в собственной кухне, – но многие в тени и видны смутно, их владельцы сидят по тайникам да темным углам.

Некоторые совсем смутные. Они вовсе и не похожи на лица. Просто намек на движение в темноте отражений, как промельк рыбьей стайки в черной воде, но человеческих черт в них не различишь.

– Миссис Бенджамин, – заговаривает домохозяйка, и, хотя говорит она из зеркала, голос мягко отражается по всей примерочной, звучит отовсюду и ниоткуда. Голос прохладный, негромкий, серьезный – таким успокаивают расстроенного ребенка. – Вы так добры, что пришли.

– Да, добра, – соглашается миссис Бенджамин. – Хотя не представляю, зачем вы хотели меня видеть. Мне нечего сказать.

– Это вопрос приличий, – говорит одно из лиц в тени. Оно могло бы принадлежать десятилетнему мальчику. Одна бровь залеплена розовым пластырем, а из-под бровей глядят слишком серьезные для такого ребенка глаза.

– Ах, приличий… – повторяет миссис Бенджамин. – Как нас всегда заботят приличия. В любом безумии мы держимся иерархии и помним, кто кому подчиняется.

– Приходится, – не без суровости отвечает ей домохозяйка. – Мы обязаны. Особенно в такие отчаянные времена. А вас, миссис Бенджамин, случившееся не приводит в отчаяние?

Презрительная мина миссис Бенджамин становится чуточку отчетливее.

– Да, как же не приводить.

– Как и всех, – произносит еще одно затененное лицо. Это, похоже, довольно приятной внешности мужчина с аккуратным пробором на голове. Хоть на подиум. – Но вас это должно сильнее всего огорчать.

– Это почему же?

– Вы следующая по возрасту, не так ли? – объясняет домохозяйка. – Первый Веринджер, после него Мэйси…

– И мистер Первый, и мистер Парсон старше обоих, – огрызается миссис Бенджамин. – И оба, когда я последний раз проверяла, были живы-здоровы.

Неловкая пауза. Некоторые отражения оглядываются, словно им в их зеркалах видны все остальные.

– Мистер Парсон – да, – признает домохозяйка. – Он, как всегда, сидит в своем мотеле. Что же до мистера Первого… ну, из-за него и собрана эта встреча.

Миссис Бенджамин впервые выказывает беспокойство:

– А что, с ним что-то случилось? Впервые слышу? Пострадай он, мы бы все узнали, не так ли?

– Не можем подтвердить, – отвечает красавчик. – Потому что не можем его найти. Мы ходили к его жилищу, но… он там что-то изменил. Каньон больше не ведет к нему.

– А куда ведет? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Извивается без конца, – отвечает лицо из тени. – Как лабиринт. Возможно, он внутри, но связаться с ним мы не сумели.

– Значит, принял меры безопасности, – предполагает миссис Бенджамин. – Он встревожен, как все мы. Не могу его винить. Но чего вы ждете от меня?

Новая неловкая пауза. Красавчик озирается по сторонам, словно ищет в своем зеркале остальные лица. И говорит:

– Вы не обратили внимания, миссис Бенджамин, что на эту встречу явились… не все?

Миссис Бенджамин обводит взглядом многочисленные отражения.

– Я вижу всех наших, кто живет в городе… – Ее взгляд задевает смутные пятна, вовсе не похожие на лица. Некоторые в ответ на это жужжат и подергиваются сильнее. – Но где дети? Где молодежь, спящая в холмах и лесах? Я вижу лишь немногих.

– Это нас и тревожит, – говорит домохозяйка. – Мистер Мэйси, решив поговорить с каждым, обнаружил, что многие из молодых пропали, миссис Бенджамин. Он думает… следовало бы сказать, думал, – что они ему не отвечают. Но мы так не считаем. Мы тоже искали и никого не нашли. Мы считаем, что они ушли. Ушли в другое место. Не сказав нам. Но куда – мы не знаем.

– Им может грозить опасность? – спрашивает миссис Бенджамин. – Того, что случилось с Мэйси и Веринджером, с ними произойти не могло, потому что всем нам известно…

– Мы искали в их домах, – перебивает домохозяйка. – В каньонах, в пещерах, в лощинах. Никаких признаков борьбы.

– А они наверняка могли бы защитить себя, – добавляет красавчик.

– Мы не знаем, что с ними, – подает голос мальчик. – Мы надеялись, что знаете вы.

– Я с ними общалась не больше, чем с вами. Понятия не имею. А что коренные горожане?

– Люди Винка, конечно, ничего не знают, – говорит мальчик.

– Хотя один из коренных последним имел дело с тем, что живет в горах, – подхватывает красавчик. – Мистер Мэйси уговорил одного из молодых атаковать коренного. Поцелуем заставить множество его глаз плясать по коже. Мы считаем, что так мистер Мэйси хотел отпугнуть коренного. Мэйси был убежден, что тот человек каким-то образом причинил вред Веринджеру. Хотя он сам не знал как. В последние дни он ни с кем не советовался.

– Может, так было разумнее всего, – размышляет миссис Бенджамин и, выковыряв из щербинки между резцами что-то зеленое с розовым, щелчком отбрасывает находку. – Может, и мне надо бы так же. Да, так мне кажется. Каждый, пытавшийся помочь вашему брату, так или иначе умирает. Так будет умнее всего. Так что я предпочту распрощаться.

Она, кряхтя, поднимается на ноги.

– Нет! – вскрикивает мальчик.

– Почему бы нет? – возражает миссис Бенджамин.

– Потому что если вы не найдете тех, с гор, кто же их найдет? – кричит он.

Миссис Бенджамин медлит. Все лица обращены к ней. Она садится на место.

– Вот, значит, зачем я вам понадобилась? – спрашивает она. – Хотите, чтобы нашла ваших пропавших братьев? – Догадка морщит ее лицо. – Бога ради, вы среди ночи вытащили старую женщину ради этого… не могу я носиться по горам, если бы и хотела.

– Ваша сила известна, – говорит домохозяйка.

– Я старая женщина, благодарю вас, – злится миссис Бенджамин. – Да и не в том дело! Я не больше вашего понимаю, что происходит. Ничем не могу помочь.

– Но что-то вы должны знать, – возражает лицо из тени. – Вы старше нас и могущественнее. У вас есть таланты, которых мы лишены.

– Да боже мой, – вздыхает миссис Бенджамин, – я сколько лет к ним не прибегала!

– Наверняка сумеете вспомнить, – настаивает домохозяйка.

– А я не хочу. Так долго я в том не нуждалась. Я была счастлива, где была.

– Как и все мы, – говорит домохозяйка.

– Мы были счастливы быть людьми, – подтверждает красавчик.

– Счастливы быть маленькими, – подхватывает лицо из тени.

– Счастливы быть счастливыми, – говорит мальчик.

– И всего этого мы лишимся, если допустим ошибку, – заканчивает домохозяйка. – Мы должны это исправить, миссис Бенджамин. Нам нужна ваша помощь.

Миссис Бенджамин вглядывается в их лица. Ясное дело, хотя почти всем на вид больше тридцати, по сути все это дети. Она иногда об этом забывает.

Побурчав, она ерзает на стуле.

– Ну, что ж, посмотрю, что можно сделать.

– Так вы согласны? – спрашивает красавчик.

– Да, да, согласна. Не собираюсь вести вашу чертову встречу, но поискать, куда задевались младшие, попробую.

– Мы вам так благодарны за помощь, – говорит домохозяйка.

– Поберегите благодарности до времени, когда я чего-то добьюсь, – отмахивается миссис Бенджамин. – Возможно, то, что я узнаю, окажется вовсе не приятным. Думаю, так и будет, если вспомнить, что творится.

Лица в зеркалах при этих словах мрачнеют.

Миссис Бенджамин выпрямляется и вежливо откашливается.

– Ну вот, – говорит она. – Мне нужен кто-то, кто станет подавать мне кофе, пока я занята делом. Дела-то будет много. Так кто из вас?

Глава 22

Выбраться из дома оказывается чертовски проще, чем в него проникнуть, и Мона, с облегчением перепрыгнув через забор, лезет на заросший склон. Ключ у нее в рюкзачке, она чувствует, как он болтается за спиной. Она завернула его в перчатки из страха, как бы тонкие зубцы не погнулись, ведь тогда не получится открыть… ну, что там он должен открывать.

Ей невольно кажется, будто ключ раскалился, вот-вот прожжет и перчатки, и рюкзачок, выскользнет на откос. Это запретный предмет, как запретна тема Кобурна. В Винке так много запретного, но Мона уже может сказать, что за всем этим, ощутимо, но неупоминаемо, стоит лаборатория на столовой горе. Ради бога, ведь и весь город вокруг нее строился. Далекая и темная, она все равно угадывается в сердце города.

«В Кобурнской что-то сделали», – соображает Мона, заводя «чарджер» и отъезжая в сторону мотеля. И ее преследует подозрение, что случившееся на горе как-то связано с тем, что она видела в этом доме.

А что она видела в доме? Мона сама не знает.

Она училась в начальной школе своего техасского захолустья, когда у ее одноклассницы Нолы Бес резко снизилась успеваемость. Быстро выяснилось, что у Нолы упало зрение – она не видела классной доски. Однажды Нола пришла в школу в очках с невероятно толстыми стеклами и, хотя очки оказались ей совсем не к лицу, была в восторге – она теперь все видела, даже вещи, про которые раньше и не знала. Она говорила, что и не представляла, как красивы деревья. Она теперь видела каждый качающийся под ветром лист.

Маленькую Мону это почему-то страшно напугало. Не то, что у Нолы изменилось зрение, а то, что оно изменилось незаметно для нее. Вокруг происходило всякое, а она и не знала, была к этому слепа. Ей картина мира представлялась цельной и надежной, по правде же была мутной, забитой слепыми пятнами, а девочка и не подозревала.

Тот же ужас бурлит в Моне сейчас. Она гадает: «К чему была слепа я? Какой мир был мне до сих пор не виден? И почему я стала видеть его теперь?»

Но все эти мысли вылетают из головы, когда раздается громкий хлопок и «Чарджер» перестает слушаться руля.

Мона сразу понимает, что лопнула шина, и в другой раз ее бы это не беспокоило, но сейчас она гонит пятьдесят миль в час по горной дороге над двухсотфутовым обрывом справа. К горлу подступает паника, но Мона мысленно дает себе пощечину и глотает страх. Она мягко тормозит и поворачивает руль так, чтоб машина перенесла тяжесть на оставшиеся три шины.

Мысленно Мона подводит итоги. Сама она не пострадала, и вещи в машине, хоть и сдвинулись примерно на фут, тоже целы. Потом она припоминает последние десять секунд…

Не видела ли она искры на дороге перед самым хлопком?

Прихватив фонарик и «Глок», Мона выходит из машины, запирает двери. Светит на дорогу впереди, ничего не находит и светит назад.

Вот она, та искорка. Мона подходит – оказывается дальше, чем ей казалось, – и нагибается.

Это шипы для колес. Самодельные, сваренные из плотницких гвоздей. Немножко похожи на большие неуклюжие ежики для игры с мячом.

Мона молча достает «Глок», проверяет патрон, спускает предохранитель и поводит фонариком вокруг себя. Видит она только красные скалы и кривой можжевельник. Но, напоминает она себе, в Винке неблагоразумно гулять по ночам.

Выключив фонарь, она стоит на месте. Если кто-то подложил шипы, он, скорее всего, дожидался, пока кто-нибудь – может быть, и она – на них напорется. А значит, она, возможно, здесь не одна и ни к чему выдавать себя светом.

Мона бесшумно отходит к обочине и присаживается там, выжидая. Она ждет добрых полчаса. Ей приходит в голову бросить машину и вернуться в мотель пешком, но, памятуя, сколько раз ее предостерегали от ночных прогулок, и после того, что видела в доме, Мона не готова отмахнуться от этих предупреждений. В конце концов она решает, что умнее всего вернуться к машине, поменять колесо и убраться отсюда к черту.

Подкравшись к автомобилю, она открывает двери на случай, если придется срочно прятаться внутри, устанавливает домкрат и отвинчивает гайки. Не будь она уверена, что сумеет быстро сменить колесо, не рискнула бы, но Моне столько раз приходилось проделывать эту операцию, что она не паникует, даже сердце не частит, и скоро она заворачивает последнюю гайку.

Тут она и слышит шаги. Стучат деревянные подошвы, медленно, почти задумчиво приближаются сзади.

Встав, Мона отступает за машину и направляет разом пистолет и фонарь в сторону, откуда звучат шаги.

– Кто там, помедленней! – приказывает она.

Ритм шагов не меняется ни на йоту. Еще несколько ударов, пауза и звяканье металла – Мона догадывается, что шипы отброшены с дороги, – и шаги слышны снова.

В луче фонарика появляется бледная фигура, вышагивающая посередине дороги. Теперь Мона узнает мужчину в серо-голубом костюме и белой панаме – коренного американца, разглядывавшего ее в «Хлое». Он и теперь держит руки в карманах и разглядывает ее угольно-черными глазами, а его двуцветные туфли щелкают по асфальту.

– Стоять, – велит Мона. – Руки держите на виду.

Мужчина, не обращая на нее внимания, идет дальше.

– Стой, черт побери, – приказывает она. – Я вооружена.

Он подходит и останавливается наконец всего в десятке футов от машины. Смотрит на нее, потом на порванную в клочья покрышку, оглядывается на дорогу.

– Похоже, вы в затруднении, – произносит он тихим, спокойным и чуть высоковатым для него голосом. И невнятно – будто каша во рту.

«Так говорят глухие», – думает Мона.

– Мне показалось, я что-то слышал.

– Держите руки так, чтобы я их видела, сэр, – сердито требует Мона.

– На этих дорогах с шинами беда.

– Руки, – повторяет Мона. – Руки!

Улыбнувшись, он достает руки из карманов. Пустые.

– Руки-руки, – повторяет он, как не слишком понятную шутку. – Я пришел помочь.

– Поможете, если уйдете обратно.

– Вы всегда так злитесь на тех, кто хочет вам помочь?

– Нет, зато злюсь, когда налетаю на подложенные шипы и чуть не врезаюсь в дерево.

– Шипы? – Мужчина опять оглядывается на дорогу. – Это они там?

– Да, – отвечает Мона, – и, честно говоря, сэр, мне трудно признать за совпадение, что вы оказались рядом, когда я чуть не слетела к черту с дороги.

Он улыбается, в глазах рубиновый отблеск задних фар.

– Куда смотрите? – осведомляется сбитая с толку Мона.

– Мы уже встречались, – говорит он.

– Нет, не встречались.

– Встречались. Мне знакомы очертания вашего лица и свет в глазах. Я вас знаю. И вы меня знаете.

– Ни хрена подобного. Я бы вас запомнила.

Глаза его собираются в щелки, но улыбка не уходит.

– Может быть, и нет, может быть, мне вас кто-то описывал, давным-давно… Вот уж не думал встретить вас на здешних дорогах. На этих темных дорогах. Они много куда ведут, дороги. Если идти по ним и идти, многое найдешь.

– Так вы идите себе и идите, пожалуйста.

– Что вы здесь делаете? – мягко спрашивает он.

– Уходите, – говорит Мона. – Просто поворачивайтесь, идите, и уйдете. Не так уж трудно.

– Как вас зовут? – выспрашивает он. – Откуда вы? Вы не здешняя. Так откуда?

– Поворачивайте. И уходите.

– Вы ведь побывали в его доме?

Мона глотает слюну, но молчит.

– Да, – говорит он. – Знавал я одну женщину, храбрую, сильную и красивую. Мы потеряли ее за горизонтом. Она ушла и ушла, и я только раз с тех пор видел ее, одну грустную минуту. Потому что она умерла. Умерла за вас. За меня. За нас. За всех.

Мона старается не замечать, как дрожит луч ее фонаря.

– Я хотел бы ее вернуть, – говорит он. – И, думаю, вы тоже хотите.

– Отвалите на хрен, – цедит Мона.

Он чуть подается к ней.

– Она шепчет мне из глубины земли. Обернулась вокруг хребта горы. Не теряйте надежды. Она не совсем ушла. Она всего лишь спит. Она ждет вас. Она ждала вас с самого начала.

– Вы меня с кем-то путаете, – говорит Мона. – А теперь убирайтесь к черту, или буду стрелять, а это офигенно больно.

– Я могу показать. – Он протягивает ей руку. – Возьмите меня за руку.

– Мистер, вы что, не слышали? Отвалите, не то завтрашнего дня не увидите.

– Вы не сумеете мне повредить, – говорит он. – Мне ничто не может повредить. Я столько раз умирал. Столько раз уходил в звездные поля. Я истлеваю во множестве могил, даже сейчас. Ничто мне не повредит.

– Тогда вы не прочь насчет пули в колене? – осведомляется Мона и направляет «Глок» ему в ногу.

– Я мог бы вам показать. – Его голос остается мягким и ровным.

Мона крепче сжимает «Глок».

– Я столько мог бы вам показать. – Мужчина делает шаг вперед, его глаза странно сияют.

И в миг, прежде чем он делает второй шаг, Мона поклясться готова, что видит в его глазах – или, может быть, за глазами – крошечные извивающиеся щупальца в лужицах перед его мозгом.

Она в таком ужасе, что и не замечает, как стреляет пистолет. Даже завороженная увиденным до оцепенения, Мона не сбивает прицела: кожа у него над коленом, там, где сухожилие четырехглавой мышцы соединяется с коленной чашечкой, взрывается. Мужчина тихо крякает (Мона невольно отмечает, что звук этот выражает не боль, а удивление, словно он говорит себе: «Как же это неудачно вышло») и ничком падает на землю.

Только падает не до конца. Подставляет другое колено, удерживается и, всем телом потянувшись вперед, хватает ее за правое запястье.

Молния, мир освещается голубой вспышкой, и Мона слышит его голос: «Я могу показать».

Она стоит на дороге, но мир теперь серый, тонкий и зыбкий, словно вылеплен из тумана и дымки. Рядом темная фигура, удерживающая ее за руку, но Мону занимает не она: ее внимание поглотил окружающий мир.

Она видит бледные очертания деревьев, кустов и холмов, но местами картина изъедена оспинами и наполнена яркой светящейся голубизной, словно в холмах скрыты мощные прожектора. Все они светят прямо вверх, в небо, пронзают облака и поднимаются к темным небесам.

Или, думает она, эти места освещены чем-то над облаками? Не совпадение ли тут с ее прошлым видением? Не молнии ли змеятся, стекая в эти точки?

Но от мерцаний на склонах ее взгляд понемногу сбегает на прозрачное видение города в долине. Мона смотрит сквозь него, за него, под него и, осознав это, видит, что земля под городком и даже под горой не сплошная.

Под городом что-то есть. Что-то похоронено там, спит, выжидает. Оно как бы разбито на миллионы кусков. И, даже раздробленное, оно обращает свое внимание на Мону, видит ее во сне – эту потерянную, сломленную женщину на склоне холма.

И узнает ее.

Она кричит, корчится, вырывает руку, жмет…

Резкий удар, Мона свободна. Поняв, что успела зажмуриться, она открывает глаза и видит, что по-прежнему стоит на дороге, только мир перестал быть серым и туманным.

Уловив запах пороха, Мона понимает, что второй раз выстрелила из «Глока».

Она озирается. Мужчина стоит перед ней на коленях, лицо его выражает полное изумление.

– Ох, – выговаривает он и, пошатнувшись назад, садится на асфальт.

Из груди у него льет кровь. Мона видит дырочку в рубашке, брызжущую из нее кровь и тупо, медленно понимает, что сюда и всадила пулю.

– Ох, черт, – вырывается у нее.

Мужчина ощупывает рану, смотрит на кровь так, будто впервые видит.

– Ох ты черт, – повторяет Мона.

Он сидит посреди дороги, ошеломленно уставившись себе на грудь. Он оглядывается с таким видом, словно упал, споткнувшись, и проверяет, не видел ли кто.

– Вы… вы так и сидите, – говорит Мона, запихивает пистолет за пояс и осторожно подходит к нему. – Только не двигайтесь, не делайте хуже. Лягте, я сейчас…

Индеец как будто принял решение. Сунув руку в карман, он извлекает что-то темное и блестящее. Мона почти мгновенно узнает курносый пистолет 38-го калибра.

Она не тратит времени на раздумья. Рывком падает вправо, за «Чарджер», снова выхватывает «Глок» и целит в мужчину.

– Брось, – приказывает она. – И думать не смей!

Но этот человек целится не в нее. Он разглядывает пистолет, словно вспоминая, как работает эта штука, потом поднимает ствол и тычет им себе под подбородок.

– Нет! – вскрикивает Мона.

Она вскакивает, но поздно: выстрел, красные брызги из его макушки, и стрелок заваливается назад.

– В бога мать! – визжит Мона. Кидается к нему, хотя видно, что ему уже не помочь. Тело обмякло, асфальт залит кровью.

Мона стоит, остолбенев, не зная, что делать. Она никогда еще ни в кого не стреляла, а смерть хоть и видела, но не такую страшную.

Но тело самоубийцы не замерло до конца. Его пробитая голова дергается из стороны в сторону. И почему-то Моне не кажется, что движение идет от шеи; нет, вздрагивает сам череп, словно что-то внутри бьется о его стенки.

Раздается хлюпающий звук, и что-то, кажется ей, выползает из зияющей у него на макушке раны – тонкие как паутина щупальца тянутся, извиваясь, будто пробуют воздух на вкус, и струя крови, разбитая выползающей тварью, троится…

– Какого хрена… – шепчет Мона.

Ей слышится тоненький колеблющийся крик, и щупальца больше не извиваются, а пенятся (точь-в-точь как сода от капли уксуса) и растворяются. Мертвец посреди дороги неподвижен, пистолет он так и не выпустил из руки. Уставившись на него, Мона соображает, что делать…

Над городком полыхает молния, разряд бьет в землю, гремит гром. Мона оборачивается туда. Облако молний над столовой горой клубится, как всегда, но последний удар пришелся много ближе, и прежде молнии били беззвучно…

Нечего об этом думать. Мона бросается к водительской двери «Чарджера», падает на сиденье и гонит прочь.

Глава 23

Парсон поднимает глаза на ворвавшуюся в контору «Желтых сосен» Мону – в его взгляде обычная смесь недовольства и усмешки – и спрашивает:

– Как я понимаю, визит прошел успешно?

Мона не находит слов. У нее сводит живот. Кинувшись к мусорной корзине, она выворачивает в нее нутро.

Парсон взирает на нее с легким недоумением.

– Или нет?

– Все пошло на хрен, – выдыхает Мона.

– Куда пошло?

– На хрен, – злобно повторяет она. – На обратном пути – бред собачий…

– Это касается ключа?

– Нет, ключа не касается. То есть не думаю. Черт, откуда мне знать?

– Так ключ у вас?

Мона злобно зыркает на него. С губ у нее еще тянутся ниточки слюны. Утерев рот рукавом, она роется в рюкзачке и вытаскивает завернутый в перчатки ключ. Переводит взгляд с него на Парсона. До сих пор старик не давал повода ему доверять.

Парсон, похоже, чует ее сомнения.

– Я с этим ключом ничего не сделаю, – уверяет он.

– Слабое утешение, мистер Парсон.

– Я даже не возьму его у вас. Ключ скорее для вас, чем для меня, мисс Брайт. Я хочу только взглянуть, убедиться, что это тот.

Мона швыряет ему ключ, но старик даже пальцем не поводит, словно в жизни ничего не ловил: сверток отскакивает от его плеча и падает на стол. Парсон смотрит недоуменно.

– Вот ваш чертов ключ, – говорит ему Мона.

Он растягивает горловину перчатки, заглядывает внутрь и улыбается.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Нет. Ничего хорошего, – перебивает Мона.

– Почему так?

– На меня по пути напал какой-то гребаный псих, – объясняет она, – и я его застрелила. Вернее, ну, я в него пару раз выстрелила. А потом он достал свой пистолет и… и… – Она пантомимой изображает, как он тычет стволом себе в подбородок и спускает курок, и сопровождает представление детским «паф-ф». – Вышиб себе на хрен мозги, будто так и надо.

– Тот человек… застрелился?

– Да! – взрывается Мона. – Меня что, плохо слышно?

– Но зачем он на вас напал?

– Не знаю! Напал и напал! Он… он вроде как поджидал меня. Подложил шипы, почти наверняка это он, а когда я стала менять колесо, бросился на меня.

– Он… бросился?

– Пытался схватить… – Осекшись, Мона поправляется: – Вообще-то и схватил. И тогда я увидела…

Парсон подается к ней. Спрашивает:

– Вы что-то видели?

– Видела сквозь город. Под ним что-то разбитое, зарыто по всей долине. И оно меня видело и… мне показалось, узнало.

Парсон долго, долго молчит.

– И вы это увидели, когда тот человек вас схватил? Как будто это он вам показал?

– Пожалуй, что так.

– Как он выглядел?

На ее описание Парсон качает головой.

– Не помню такого… никого похожего в Винке не видел. Это тревожит.

– А то, что он вышиб себе мозги, вас не тревожит?

Парсон качает головой, словно говоря, что и это тревожит примерно так же.

– Что теперь будет?

– С вами? – спрашивает Парсон и задумывается. – Ну, раз он умер, значит, не из тех, кто стоит внимания.

– Вы это серьезно?

– Да. Если бы умер кто-то… важный, я бы знал. Как узнал о Веринджере и Мэйси. Раз тело осталось там, надо думать, за ночь его кто-нибудь подберет. Все, что осталось валяться, обычно подбирают. Полагаю, и трупы тоже, хотя и не проверял.

Мона, делая вид, будто не расслышала этого потока бредятины, останавливается на одном:

– Как понимать: «Если умер»? У него, черт побери, полголовы вдребезги!

Парсон с каменным лицом смотрит на нее. Пожимает плечами.

– Не можете сказать, да? – понимает Мона. – Не дозволено?

Парсон молчит. Похоже, даже не дышит.

– И о твари, которая у него из тыквы выползла, тоже промолчим, да? – не отступается Мона. – О той, что, коснувшись асфальта, вспенилась, как… как долбаный «научный опыт» на ярмарке. И о том, что я в доме повидала?

Парсон откашливается.

– Нам лучше поговорить о том, что вам делать с этим ключом. – Он постукивает по столу перчаткой.

– Нет, – говорит Мона.

– Нет? – Парсон поднимает бровь.

Закашлявшись, Мона отхаркивается, сплевывает в мусорную корзину. Достает салфетки и старательно высмаркивает каждую ноздрю отдельно.

– Нет, – повторяет она. – Ни хрена не буду делать, мистер Парсон. Пока вы не объясните, что за чертовщина творится.

– Я же сказал, – спокойно напоминает Парсон. – Есть вещи, о которых мне говорить не разрешено и делать тоже.

– А мне, честно говоря, – по фигу, – огрызается Мона. – Я ради вас вляпалась в основательное дерьмо. И скажу так: играем честно, размазываем его на всех. Это, мистер Парсон, улица с двусторонним движением. Садитесь-ка за руль.

– Не понимаю метафоры, – признается он.

– Я про то, – Мона кое-как выпрямляется и усаживается на стул перед его столом, – что вы мне скажете кое-что из того, что стоит знать. Для начала, какое мне вообще дело до треклятого ключа, не говоря уж о том, какое дело вам?

– Это ключ от двери.

– Какая новость!

– Я думаю, что это ключ от двери.

– То есть вы еще и не знаете.

– Я там… никогда не бывал. И точно не знаю, что за той дверью. Но думаю… что-то важное.

– Хуже не придумаешь. Не собираюсь я открывать вам какую-то таинственную дверь только потому, что вы вежливо просите.

– Для меня это важно, – тихо говорит Парсон, – и для вас будет важно.

– Мистер Парсон, может, вы не понимаете, что это значит, но сегодня ночью вы впутали меня в дело, за которое, как видно, стоит умереть. Потому что я почти уверена: тот придурок в шляпе кокнул себя, чтобы не проговориться. Видно, он был чему-то предан всей душой. Потому что я семь лет служила в полиции, а такого не видела. Обычно люди прежде всего спасают себя. Значит, ради дела, которое вы мне подсовываете, люди готовы умирать, а если так, они почти наверняка и убивать готовы. Только вот не надо мне врать, что вы ничего не знаете. И не думайте отправить меня на поиски охрененно таинственной двери, ничего не объяснив, мистер Парсон. Даже не пробуйте. Мне ужасно тяжело вам это говорить, мистер Парсон, но эта псина на охоту не идет.

Парсон обдумывает ее речь. Выглядит он утомленным, как будто приходится браться за ненавистную работу. Сглотнув и переведя дыхание, он спрашивает:

– Вы вполне уверены?

– После того, что видела, – чертовски уверена, мистер Парсон.

Кивнув, он снова дергает кадыком.

– Ну что же, хорошо. Признаться, я уже обдумывал это дело, – говорит он. – Вот как это будет. Слушайте хорошенько. И вы должны мне доверять.

– А я вас не просила объяснять, что я должна…

– Вы должны мне доверять.

Сверкнув на него глазами, Мона машет рукой – продолжайте.

– Я хочу объяснить вам, что надо делать с ключом. – Он задумчиво молчит. – А потом я совершу несколько поступков, которые будут вам непонятны. Могут даже показаться глупыми. Приемлемо?

– Откуда в вашей маразматической башке мысль, что это пройдет?

Парсон снова вздыхает.

– Мои поступки будут беспричинными, – с силой говорит он. – В них не будет никакого смысла. Ни для вас, ни для меня. Они никак не связаны с тем, что мы обсуждаем. Вы поняли?

Мона разглядывает его. В бытность копом она пару раз работала с агентами из преступной среды и успела понять, что двусмысленности и намеки для них – обычная манера речи. Сейчас, слушая Парсона, она угадывает, что он прибегает к тому же методу, только в самом смехотворном варианте: он не смеет даже признать, что скажет что-то существенное, потому и твердит, что все это не имеет отношения к делу. Как будто обманом вытягивает из себя слова.

– Пусть будет так, – говорит Мона.

– Хорошо, – не без облегчения кивает старик, хотя вспотел он так, будто ему пятки поджаривают. – О Кобурнской вы знаете. Знаете, что она располагается на плато столовой горы.

– И еще знаю, что ее больше нет.

– В Винке ничего до конца не исчезает, – возражает он. – Все склонно возвращаться, хотя бы и против воли. Что касается лаборатории, она еще там, хотя и пустует… но если вы до нее доберетесь и взглянете как следует, может оказаться и не так. Если и нет, уверен, там найдутся какие-нибудь полезные вам записи. Но главная дверь в Кобурнскую пропала.

– Что значит – пропала?

– Это значит, что она погребена под несколькими футами оползня.

– Это как же так вышло, черт возьми?

– Пожалуйста, не перебивайте, – просит он. – Вам следует слушать, а не говорить.

– Господи…

– Та дверь пропала, но в Кобурн ведет много других дверей. Нас в особенности интересует одна.

– И где мне искать эту дверь?

Старик закрывает глаза, словно мысленно представляет картину. Пот скапливается в морщинах его щек.

– Из Винка есть одна дорога, – хрипло выговаривает он. – Она поднимается высоко-высоко на гору. Туда ведет только одна дорога. Поезжайте по ней и присматривайтесь к тянущемуся вдоль дороги ограждению. Там будет один участок, черный и смятый, словно выгоревший. И в одном месте в ограждении пролом. За проломом вы не заметите ничего особенного – такие же скалы, заросли, глушь, – но это обман. Там начинается другая дорога. Осторожно идите по ней. Она вьется по плато, между скалами, деревьями, оврагами и… и кое-чем, чего я описать не могу. Идите все вперед, пока не найдете дверь там, где ей не место. Это дверь в Кобурн. Черный ход.

– А в Кобурне я найду такое же, как в доме Веринджера? – осведомляется Мона.

– Я не бывал в Кобурне, так что не могу сказать, – отвечает Парсон. – Честно говоря, не представляю, что вас там ждет. Но если где и есть ответы, то на горе.

– Почему вы сами их не искали?

Он отвечает мрачным взглядом.

– А, – понимает Мона, – вам не дозволено. Многое же вам не разрешается, мистер Парсон. Ручаюсь, это жутко раздражает.

Парсон пожимает плечами. Мона долго разглядывает старика. Похоже, речь его страшно вымотала.

– Похоже на то, – замечает Мона, – что все это будет здорово опасно.

Он чуть заметно склоняет голову – кивает.

– А вы, сдается мне, много знаете, – продолжает Мона. – Почему бы вам не отправиться со мной, чтобы я сдуру не свернула шею?

Парсон неподвижен как статуя.

– Почему бы и нет, мистер Парсон? Прыгаем с вами в машину и прокатимся?

– Мне нельзя, – шепчет он.

– Я знаю, вам не разрешено и все такое, но раз уж мне головой рисковать, вы могли бы хоть составить мне компанию. Вы, как умеете, пытаетесь помочь, но, по правде сказать, помощи от вас пока немного, а мне совсем не хочется служить у вас на посылках, мистер Парсон.

– Я и так сделал… слишком много, – выдавливает он. Похоже, у него жестоко разболелся живот. – Мне нельзя говорить таким, как вы, о том, что там. Я не могу вам помочь. Не могу… – он кряхтит, словно в кишках у него что-то перевернулось, – прямо помогать вам узнать о том, чего вы не знаете.

– Что с вами? Что происходит?

Он умоляюще шепчет:

– Пожалуйста… пожалуйста, перестаньте.

Мона замолкает. Ей категорически не нравятся слова «таким, как вы», словно она иностранка какая-то.

– Чем они там наверху занимались, мистер Парсон? – тихо спрашивает она. – Что произошло на горе?

Парсон, задыхаясь, делает глоток кофе и включает радиоприемник. Теперь играет группа «Сыновья пионеров», мурлычет «Голубые тени на пути». Когда старик снова поворачивается к ней, становится видно, что глаза у него полны слез, хотя лицо не выражает ни грусти, ни боли. Утерев слезы, он садится ровно и снова вздыхает.

– Я сделал для вас подарок, – говорит он.

– Да ну?

– Да. – Парсон достает маленькую карточную колоду. – Я записал несколько любимых слов и определений. – Он дрожащей рукой протягивает ей карты. – Пожалуйста, просмотрите их. Потом.

Ошеломленная Мона принимает колоду и рассматривает верхнюю карту. На ней надпись:

qqqКОТ

qqq(сущ.)

Мелкое домашнее плотоядное, Felis domestica, или F. catus, выведено множество забавных пушистых разновидностей.

– Какого?… – изумляется Мона.

– Пожалуйста, храните их в надежном месте, – просит старик. – Они очень важны для меня. Никому их не показывайте. Именно никому.

– Вы это серьезно?

– Очень.

– Хорошо. Наверное, так и сделаю. – Она убирает колоду в карман.

– Спасибо. – Откинувшись назад, склонив голову к плечу, он, кажется, прислушивается к голосу радио. – Хотите рассказ?

– Какой рассказ?

– Сказку. Притчу.

Мона пожимает плечами.

– Там о многом говорится. О семье. О пути. И о доме. Думается, вам будет весьма интересно. Я много об этом думаю, каждый день.

Старик буравит ее глазами, и Моне в первый раз видится в них подлинный ужас. С таким взглядом поднимаются на эшафот, а не рассказывают сказки в разорившемся мотеле.

– Готовы? – спрашивает старик.

Мона снова пожимает плечами.

Парсон откашливается, глубоко вздыхает и начинает:

– Однажды давным-давно очень-очень далеко отсюда росло большое зеленое дерево с крупными сильными ветвями. Дерево тянулось высоко в небо. Утром его листья щекотали брюшко солнцу, а ночами касались самых звезд. А между ветвями на самом-самом верху свила гнездо большая счастливая птица.

– О, как я буду счастлива, когда обзаведусь детьми! – говорила птица. Она трудилась и трудилась над гнездом, а когда все было готово, отложила в середине одно яйцо. Яйцо было очень большим, и она высиживала его, высиживала, а когда яйцо наконец проклюнулось…

Родился ее первый птенец.

Но птица-мать была недовольна своим ребенком. Потому что, хотя птенец был велик – даже очень велик, – он не оказался ни хорошеньким, ни умным, ни изящным – уродливая, гадкая, злобная тварь. Это потому, что птица-мать непривычна была создавать детей, и она поняла, что ей надо учиться. Черновой набросок вышел до того, как начался настоящий труд.

– Извини, – сказала птица-мать своему малышу, – но я не смогу тебя оставить.

И однажды ночью она выбросила спящего птенца из гнезда, и тот, кувыркаясь, скрылся среди листвы.

Такова природа.

Но птица-мать многому научилась на первом яйце и сделала новую попытку. На сей раз она отложила не одно яйцо, а целых пять. И новые малыши вышли куда мельче и красивее, чем первый, и у каждого был свой талант.

Птенец, проклюнувшийся первым, обладал даром проницательности и видел далеко-далеко, даже то, что скрыто от обычных глаз.

Второй птенец был наделен большой мудростью и отличал глупость от истины даже тогда, когда все их путали.

Третий владел даром надежды, и рядом с ним все видели свое будущее в розовом свете.

Четвертый был толковым и деловитым, он составлял тонкие планы и хитроумные замыслы там, где другие птицы не знали, что делать.

А пятый птенец был неимоверно сильным и страшным и умел справиться с любым врагом и любым препятствием.

Птица-мать так обрадовалась, что отложила множество яиц, и из них вылупилось еще множество птенцов, но все они были много младше первых пяти и мало знали широкий мир.

Однако скоро на дереве стало так много птиц, что оно начало клониться под их тяжестью. Чем больше выводилось маленьких птиц, тем ниже оно клонилось и однажды – возможно, довольно скоро – должно было сломаться под их весом. Птица-мать поняла, что надо искать новое место для жизни.

И однажды она сказала своим птенцам:

– Ждите меня здесь. Пусть, пока меня нет, младшие повинуются старшим, и никто из вас не причинит зла ни друг другу и никому другому. Тогда с вами не случится никакой беды и вы снова увидите меня.

И все птенцы согласились, и плакали, когда мать улетела.

Они ждали и ждали, тревожились день и ночь. А однажды ночью в небесах разразилась страшная гроза, и казалось, ветер вот-вот сломит дерево. И тогда они увидели на горизонте светлую точку: это была птица-мать, возвращавшаяся к детям, но выглядела она усталой, слабой и измученной.

Когда она села на дерево, ствол затрещал, заскрипел, застонал. Все поняли, что долго он не выдержит.

– Забирайтесь все ко мне на спину, – сказала детям птица-мать. – Кто может, захватите с собой непроклюнувшиеся яйца.

– Куда же мы летим? – спросили птенцы.

– В тихое, безопасное место далеко отсюда, – отвечала она.

И вот все они сгрудились на спине у матери, и она рванулась в небеса. Ее толчок стал для дерева последней соломинкой: с громким треском ствол развалился, теряя ветви.

Все птенцы смотрели, как гибнет их дом. Но второй по старшинству птенец заметил и другое. Не летит ли за ними еще одна птица, взмахивая крыльями под ливнем? Невозможно, ведь не бывает птиц таких огромных, мерзких, уродливых и злобных на вид.

И вот они поднялись в ночное небо, где было темно, и маленькие птенцы испугались.

– Далеко ли еще, мама? – спрашивали они птицу, уносящую их в ночь.

– Нет, – отвечала она, – недалеко.

Но голос ее был слаб, как шепот, и при каждом взмахе крыльев у нее клокотало в груди.

Вскоре они увидели новый дом – то было не дерево, а огромная древняя гора. Птица опустилась на вершину, но не плавно, а тяжело упала наземь, и все же птенцы были спасены.

Все они слезли и оглянулись на свою мать. Та стала серой от слабости, она распадалась, как распалось их дерево. Полет погубил ее.

– Она умрет, – сказал старший птенец, провидевший многое.

– Она уже умирает, – уточнил второй, мудрый.

– Правда, – шепнула им мать, – я умираю.

И все птенцы зарыдали при этих словах.

Тогда она снова сказала им: оставайтесь здесь и ждите меня. Пусть каждый, пока меня нет, повинуется тому, кто старше, и пусть никто не причинит вреда ни друг другу, ни кому бы то ни было еще. Если послушаетесь, не погибнете, и не узнаете беды, и снова увидите меня.

Потом она умерла, ветер разнес ее перья, и ничего не осталось.

– Когда-нибудь она вернется, – сказал третий птенец, тот, что умел надеяться.

– Кто тебе поверит? – возразил четвертый, деловитый. – Она ушла, ушла навсегда.

– Как ты смеешь говорить такое, когда мы едва потеряли ее, – рассердилась пятая птица, силачка. И она, большая и сильная, подхватила четвертого, чтобы сбросить его с горы.

– Не делай этого, – сказал третий. – Она запретила нам насилие! К тому же здесь мы должны найти дом.

И он повел их вниз с горы, только двое старших остались позади.

– Хотел бы я знать, – задумался второй птенец, – что за дом устроят здесь эти дети. Сомневаюсь, чтобы он вышел так уж хорош.

Но старший птенец молча смотрел в небо. Он провидел многое, и никто не знает, что открылось ему в ту минуту. Наконец он сказал:

– Я знаю, каким будет этот дом.

– Каким же?

– Не важно.

– Почему? – спросил его брат.

И старший птенец ответил:

– Потому что однажды она вернется, что бы они ни делали. И, когда она вернется, они увидят.

Парсон смолкает. Он оглядывается, словно услышал за стеной пугающий звук, и прислушивается, не повторится ли.

– Что такое? – спрашивает Мона.

Парсон открывает рот, но не отвечает. Все его лицо, такое замкнутое, невыразительное, вдруг открывается: широко распахиваются глаза, растягиваются в жуткой гримасе губы, брови лезут высоко на лоб. Он вжимается в кресло, вены у него вздуваются, где-то в горле влажно клокочет.

– Мистер Парсон? – зовет Мона.

Его трясет, дрожат щеки, руки сжимают подлокотники. Ногами он так упирается в пол, что отъезжает от стола и вываливается на пол.

Мона, вскочив, бросается к нему.

– Мистер Парсон!

Парсон лежит за столом, неловко вывернув колени и запястья. Костяшками пальцев одной руки он растирает грудь, другая бессмысленно шарит в паху. Спина и шея выгнуты до отказа, он опирается на макушку (разинутый, какой-то лиловатый рот открыт в потолок) и основание ягодиц. Старик кашляет, темное облако мочи расцветает на мягких брюках цвета хаки.

– Ох, господи, – бормочет Мона. Решив, что с ним припадок, она подумывает вставить ему карандаш или еще что между зубами, потом вспоминает, как на курсах первой помощи объясняли, что все эти байки про проглоченный язык – чушь, и главное – позаботиться, чтобы во время приступа человек не поранился. Тогда она поспешно отпихивает в сторону кресло – самое время, потому что Парсон начинает метаться из стороны в сторону.

Наконец, обмякнув, он вытягивается на полу, глаза закрыты, голова свернута на сторону лицом к стене. Мона видит, что он дышит – едва-едва, – и, нагнувшись, нащупывает пульс. Пульс ровный, во всяком случае, достаточно ровный. Бережно придерживая под подбородок, Мона разворачивает его лицом к себе. Кажется, старик более или менее невредим.

– Что за чертовщина? – бормочет Мона, соображая, что делать. До больницы много миль, а есть ли в Винке врач, она не знает.

Она собирается проверить, не сломал ли он себе пальцы, когда совершенно неожиданно плечо ей пронизывает ужасная боль. Сила тяжести на нее больше не действует, и Мона перелетает через стол.

И правда, в мгновенья чрезвычайного напряжения все кажется замедленным, как будто придерживаешь пальцем пленку звукозаписи или фильма. Взлетая над столом Парсона, Мона холодной, полицейской частью сознания успевает оценить происходящее и одно за другим проанализировать свои ощущения. Потому что, как ни безумна была для нее эта ночь, нет такого безумия, от которого люди взлетают на воздух, да еще так быстро и неуклюже.

Первая ее мысль: «Ужасно болит плечо. От чего бы?»

Вторая мысль такая: «Где мой пистолет?»

Короткий мысленный обыск устанавливает, что холодный ком на тазовой кости – ее «Глок». Кажется, еще не вывалился – странно, потому что Мону перевернуло вверх ногами.

Что, естественно, вызывает третью мысль: «Как это, черт побери, я перевернулась?»

В кувыркающемся в глазах мире, в тусклых медовых сумерках и темных тенях конторы Парсона Мона замечает пурпурное пятно ткани в белый горошек, которого до сих пор точно не видела. «Знакомый узор», – соображает она…

И забывает обо всем, рухнув на кушетку Парсона с такой силой, что рама трескается под ее тяжестью. Мир Моны наполняется пылью, нестираными накидками на подушки и запахом засохшего кофе. Она машет руками и ногами, пытаясь обрести себя в мире – трудное дело, когда кровь в голове так взбаламучена. Когда картина медленно проясняется, Мона с силой моргает и различает стоящего над Парсоном человека. Плечи его вздымаются от тяжелого, гневного дыхания.

– Что вы с ним сделали? – сердится миссис Бенджамин. Она сжала кулаки, побелела от ярости.

Мона не дает себе труда отвечать. Пистолет врезается в кость, потому что теперь оказался у нее под спиной, и она, не раздумывая, тянется за оружием. Пальцы нащупывают отверстие ствола, и Мона выхватывает пистолет, переворачивая его в воздухе, как жезл тамбурмажора, и перехватывая рукоять подставленной ладонью. Вряд ли ей удалось бы повторить этот фокус даже после долгих тренировок.

Мона выставляет вторую руку – придержать ствол, но это дается со страшным трудом: мало того что голова идет кругом и шея ноет от рывка, так еще немыслимо болит плечо, и, скосив глаза, она обнаруживает в верхней части руки четыре красных пятна.

Как след от пальцев, только поменьше.

Наводя прицел в лицо миссис Бенджамин, Мона старается не замечать безумных шуточек мозга, подсказывающего, что эта старушка только что швырнула ее через всю комнату с силой и скоростью вылетевшего из гоночной машины водителя.

– Там и стойте, – приказывает Мона. Губы плохо слушаются ее.

– Что вы с ним сделали? – так же сурово повторяет миссис Бенджамин.

– Стойте, где стоите, черт бы вас побрал, – говорит Мона.

Миссис Бенджамин, опустившись на колени, склоняется к Парсону.

– И не думайте его трогать! – орет Мона.

Миссис Бенджамин протягивает руку к лицу Парсона. Моне приходит в голову, что самое дипломатичное сейчас – сделать предупредительный выстрел.

Все, чему ее учили, вопит: не надо! Выстрел – последнее средство, потому что боевые патроны не назовешь хирургически точным орудием: пули имеют неприятную наклонность рикошетить, разрываться или пробивать стены насквозь. Но Мона сегодня много чего проделывала впервые – к примеру, совершила вооруженное ограбление, стреляла в человека и тому подобное, – и почему бы ей, так его и так, не пополнить список?

Она переводит прицел на переносный радиоприемник, выше голов миссис Бенджамин и Парсона, задерживает дыхание и спускает курок.

Задуманный эффект достигнут: выстрел гремит по всей конторе, радио разлетается вдребезги. По воздуху свистят осколки пластика, и рука миссис Бенджамин замирает, не коснувшись Парсона. Женщина медленно оборачивается к Моне, ее лицо выражает такой гнев, будто девушка пролила кофе на ковер или явилась на официальный прием одетой по-домашнему.

– Вы что творите? – негромко спрашивает она.

– Встаньте, – приказывает Мона, снова направляя оружие на миссис Бенджамин. – И отойдите от него.

Миссис Бенджамин прожигает ее взглядом. Радио все еще пытается работать: один динамик висит на радужном пучке проводков, и «Сыновья пионеров», заикаясь и захлебываясь, заканчивают песню.

– Леди, – предупреждает Мона, – второй раз я не промахнусь.

Миссис Бенджамин медленно выпрямляется и отступает от Парсона. Сверкнув глазами, спрашивает Мону:

– Вы что здесь делаете?

– Спрошу о том же у вас.

Старуха фыркает:

– Пришла по личному делу.

– И я тоже.

– И ваша беседа привела вот к этому? – язвительно интересуется миссис Бенджамин. – Сомневаюсь.

– Чтоб мне провалиться, если знаю, отчего это с ним.

Кажется, это заявление несколько тревожит женщину.

– О чем он с вами говорил?

– Вы не в своем уме, если вообразили, что я вам скажу.

– Это почему же? – оскорбляется миссис Бенджамин.

– Ну, прежде всего, вы сейчас… – Мона мнется, ей не хочется произносить вслух нелепое слово «швырнули», – вы на меня напали.

– Я не напала, дорогуша, – возражает миссис Бенджамин с хладнокровием, неестественным для человека, смотрящего в ствол пистолета. – Я просто отодвинула вас на безопасное расстояние.

– Да-да, – подтверждает Мона. – Со скоростью сорок миль в час. Черт меня побери, если понимаю, каким образом. Но хуже того…

– Что хуже?

– Вы со мной что-то сделали, – тихо говорит Мона. – С моей головой.

– С головой? – сообразив, о чем она, миссис Бенджамин восторженно хохочет. – Вы о зеркалах, милочка?

– Да, – подтверждает Мона, – и ни хрена смешного не вижу.

– Да ведь в зеркалах ничего такого нет, – объясняет старуха. – Во всяком случае, в тех зеркалах. Они вас в самом деле так напугали? Зеркала – это просто… вроде проверки. Вы ее прошли. Разве вы не рады, дорогая?

– Нет, – твердо заявляет Мона. – Они со мной что-то сделали. Я уверена. С тех пор… с тех пор я вижу всякое, чего не желаю видеть.

Веселье стекает с лица миссис Бенджамин. В желтом свете лампочки видна каждая морщинка и блеск глаз, слишком глубоко утонувших в глазницах. Мона не в первый раз задумывается, сколько же лет этой старухе.

– Вы видите то, что есть, – говорит та. – Есть на самом деле. И зеркала тут ни при чем, Мона Брайт. Сдается мне, изменение, позволившее вам видеть то, что вы видите, произошло намного, намного раньше.

Мона опускает пистолет – совсем чуть-чуть.

– Что вы за люди такие? – тихо спрашивает она.

Миссис Бенджамин улыбается, тихо хихикает. Во рту у нее розовые курганы десен, увенчанные крошками грязно-бурых зубов. Она обрывает смешок, но продолжает улыбаться.

– Что с ним случилось? – спрашивает она. – Рассказывайте. Сейчас же.

– Мы просто разговаривали.

– О чем?

– О разной чепухе. Сама не знаю. История…

– История? Он рассказывал или вы?

– Он. Рассказал какую-то сказку про птицу, унесшую своих детей…

– Что? – вскидывается миссис Бенджамин. – Детей?

Мона не без удовольствия видит, что старуха растеряна не меньше нее.

– Он рассказал, как птица уносила своих птенцов в безопасное место. – Мона сама чувствует, как нелепо это звучит. – А потом вдруг… его прихватило.

Миссис Бенджамин ворочает сказанное в голове. Тихо ахает и тянет:

– О-о… – затем с горестным вздохом оборачивается к Парсону, качает головой. – О, теперь понятно. Ты хотел ей рассказать, – обращается она к старику. – Но это не для рассказов, старый.

– Вы о чем?

– Есть вещи, которые нам обсуждать не дозволено, милая, – объясняет миссис Бенджамин.

– Он мне так и сказал. Миллион раз повторил, чтоб его.

– Ну вот. Он попытался обойти правила. Но эти правила не обойдешь. Он поплатился.

Мона окончательно опускает пистолет.

– Это с ним из-за… сказки?

Ей не верится – трудно представить, что старик, как на высоковольтное ограждение, напоролся на какую-то ментальную преграду.

Миссис Парсон склоняется над Парсоном, поднимает его на руки и направляется к кушетке.

– Прочь, – бросает она Моне, и та отодвигается, только потом заметив, что миссис Бенджамин как будто вовсе не тяготит вес взрослого мужчины.

Она смотрит, как старуха кладет Парсона на диван.

– Что с ним будет?

– Не знаю, – отвечает миссис Бенджамин. – Никогда не видела, чтобы кто-то пытался рассказать о не предназначенном для обсуждения. Есть правила, понимаете ли.

– Не понимаю. Он умрет?

Миссис Бенджамин хохочет.

– Ох, какая же вы душечка!

Приглядевшись к Моне, она становится серьезной.

– Чего я не понимаю, это с какой стати он вам рассказывал такие вещи? Это не для вас, дорогуша. Нам это очень вредно. Мы чувствительны к подобным вещам, понимаете?

– Совершенно не понимаю, о чем речь, – возражает Мона. – И ни черта не понимаю, на что он намекал. Для меня это полная бессмыслица.

Миссис Бенджамин долго вглядывается в лицо Моны.

– Он хотел, чтобы вы что-то сделали, да? Он вам доверился. Не представляю, с какой стати, но поверил. У него имелись… м-м… намерения. Очень возможно, он даже знал, что с ним случится.

Старуха снова смотрит на Парсона, лежащего без чувств, с разинутым ртом.

– А вы знаете, милая, – рассеянно продолжает она, – что я могла бы вас убить? Оторвать голову или выпотрошить голыми руками. Это, знаете ли, дозволено. Вы нездешняя.

– Я бы вас свалила, не подпустив, – говорит Мона, медленно пятясь.

– Хм… – тянет миссис Бенджамин. – Нет. Сомнительно. Весьма сомнительно. Однако, – хмуро добавляет она, – я не буду. Он что-то затевал. Он что-то знал. Возможно, что-то, неизвестное мне. Парсон всегда был большим мастером насчет узнавать всякое. Так что я вас не трону. Пока. – Она снова подхватывает Парсона на руки. Тот, похоже, для нее легче перышка. Старуха направляется к открытой двери.

– Куда вы его несете? – спрашивает Мона.

– К себе домой, там безопаснее, – через плечо бросает миссис Бенджамин.

– Почему там безопаснее, чем здесь?

– Потому что там буду я, глупышка, – отвечает миссис Бенджамин. – Впрочем, может быть, нигде уже не безопасно. На вашем месте – я не вы, но будь я вами – я бы не совалась наружу в эту ночь. Понимаю, у вас могут быть важные дела, но, уверяю, они подождут до утра. Как знать, что там, за дверями, кроме нас. Даже я не знаю.

Она семенит через стоянку, проносит обмякшее тело под неоновой вывеской и скрывается.

Глава 24

Для Дэвида Дорда доза – не то, что для обычного кокаиниста, если можно так выразиться. Он нюхает не крошечку с дозировочной ложечки и не тончайшую полоску, протянувшуюся по лезвию ножа. Нет, Дорд потребляет кокаин грудами, холмами и горами, шаткими пирамидами и курганами. Ему нужно столько, чтобы в ноздре не умещалось, как слишком большой сэндвич не лезет у иного в рот. Ему нужно, чтобы излишек налипал на верхнюю губу, а пожалуй, также на щеки и подбородок. Ему подавай «аварии» – ненужные растраты, чтобы кокаин валился лавинами, безвозвратно пропадая в промежутке между пакетиком и ноздрями. Потому что Дэвид Дорд не потребляет и не злоупотребляет (какая разница, если речь идет о запрещенном, вызывающем сильное привыкание наркотике, для Дорда тайна), нет, он применяет кокаин вольно и щедро, осыпая им не только мембраны синусов, откуда порошок попадает в путаницу тканей нервной системы, но и лицо, шею, плечи, руки, пальцы и, когда у него гости, даже свой музыкальный автомат.

Это потому, что Дорд держится одного и только одного правила: есть у тебя что – не скупись. А порошок у Дорда есть, не сомневайтесь. Его у Дорда до хрена. Он, с тех пор как завелись дела с «Придорожным», сидит на куче золота. Собственно, с тех пор как объявился тот тип из Винка.

– Черт, ты все сиденья засыпал, – бранится Циммерман. Он неодобрительно косится на Дорда, между тем как его тяжелый «Шеви» проходит очередной изгиб дороги, закрученной как гравюры Эшера.

– Ну и?… – отгрызается Дорд. Достав из мешочка новую щепотку (пакетик у него всегда в жилетном кармане), подносит ее более или менее к ноздре и шумно тянет воздух. И чувствует, как в передних долях мозга вскипает характерный банановый душок. Скоро он пропитает все доли и растечется по позвоночнику, так что все тело пустится отплясывать джигу.

– А ты знаешь, Дэйв, что работенка нам предстоит напряженная? – спрашивает Циммерман.

– В курсе.

– Я к тому, что, пожалуй, не слишком-то умно накачиваться по самые жабры.

– Я тебя понял. Только по мне, это довод в мою пользу.

– Это почему же?

Дорд, уставившись на дорогу, видит, как фары заливают асфальт лужицами света. Иной раз представляется, они не по дороге едут, а гонятся за этими лужицами и готовы вслед за ними взлететь на скалу или сорваться в блестящий мокрыми камнями и белеющий пеной поток.

– Ты к Норрису в последнее время не заглядывал? – спрашивает Дорд.

Циммерман неловко ерзает на водительском сиденье.

– Нет.

– Ну вот как раз поэтому.

– Ты из-за Норриса набираешься до обалдения?

– Ясное дело, не без того. – Дорд захватывает щедрую щепоть порошка – баксов на семьдесят, по своей оценке, – и натирает им зуб. И хохочет, в восторге от собственных причуд. Он и прежде работал на торговцев и поставщиков, но не такого уровня. Болан сидит на прямом проводе, разносящем любопытные вещества чуть не по всему американскому юго-западу, и, похоже, все предприятие финансируется от щедрот того парня из Винка, того паршивчика в панаме.

Уж во всяком случае, это относится к поставкам героина. Но, с тех пор как в Винке стало жарко (и особенно с тех пор, как Норрис ввалился в «Придорожный», завывая на манер баньши, а из его растрескавшейся, как земля в засуху, кожи сочилась желтая слизь), Болан все хуже и хуже присматривал за товаром, что позволило кое-кому – ну, по правде сказать, одному Дорду – заправляться этим товаром с жадностью, с какой детишки набрасываются на пудинг.

Уступают дюйм, хватай на хрен полушарие, рассуждает Дорд. Поскольку, что ни говори, этакая фигня не навсегда. Что бы ни творилось в Винке, он уверен, что это не надолго. Болан со своими ухватили волка за ухо, вцепились ногтями, но, похоже, одному Дорду это в кайф.

– На какой, говоришь, дороге? – спрашивает Циммерман.

Дорд вытаскивает обрывок бумаги, щурится на него. Чтобы разобрать прыгающие по бумаге слова, ему приходится зажмурить один глаз.

– На Копер-вэлли.

– Вот те хрен, – огорчается Циммерман. – Это прямо над домом Веринджера.

– Ну и?…

– Не больно-то мне охота снова соваться в те места.

– Чего это? Он же покойник. По-моему, ты сам о нем позаботился?

– Вроде как.

– А что, не так? Или ты надул большого босса?

– Заткни пасть, Дорд.

Хихикнув, Дорд опускает окно и высовывает голову в ночь. Огни городка полосками сверкают вдоль обрыва.

– Не высовывайся! – шипит Циммерман.

– Чего это?

– Привлечешь внимание. – Циммерман втягивает Дорда в кабину. – Окно закрой.

– Да ну тебя!

– Закрой, черт тебя возьми!

Дорд, бурча себе под нос, повинуется.

– Знаешь, Майк, скучный ты тип.

Циммерман бросает взгляды по сторонам дороги.

– Ты не часто бываешь в Винке, Дэйв?

– В разумных пределах.

– Врешь как сивый мерин, – смеется Циммерман.

– А вот и нет. Честное слово, бываю.

– Ну и зачем Болан тебя в последний раз туда посылал?

Дорд, скрестив руки, что-то кисло бурчит.

– Что-что? – переспрашивает Циммерман.

– Ящик.

– Ящик? Что «ящик»?

– Надо было доставить ящик, – сердито уточняет Дорд.

Циммерман заходится хохотом:

– Ящик? Он тебя посылал доставить ящик? И когда это было, год назад? Или больше?

– Это был дьявольски важный ящик, чтоб ты знал.

Циммерман от избытка чувств колотит ладонью по баранке.

– Пошел ты, Майк, – обижается Дорд. – Ничего смешного. Просто он… не ценит моих талантов.

– Ему бы поставить тебя снимать пробу с порошка, – говорит Циммерман и оглядывает Дорда. – Хотя вряд ли он бы разрешил тебе в нем купаться. Какого хрена, Дорд, ты что, его кожей всасываешь?

– Я выбрал образ жизни, Майк, – важно заявляет Дорд.

– И какой же это?

– Я им живу. Живу во сне. Как хреновы рок-звезды, Майк, на сто процентов. Как этот хрен Деф Леппард, вот как. Ты когда-нибудь так жил, Майк?

– Нет, – признает Циммерман.

– Ну, так ты многое упустил. Попробовал бы разок… – Дорд на минуту задумывается. – Слыхал, этот Деф Леппард как-то принимал компашку в отеле, так они вызвали девку и вставили ей малька тигровой акулы.

– Говоришь – вставили, Дэйв?

– У крошки девять раз был оргазм, – продолжает Дорд. – Девять оргазмов, ни хрена? Ты представляешь? Девять!

– Я расслышал с первого раза.

– Ну так вот. Тут какое-то безумное дерьмо творится. Хоть я и в этом дерьме могу покопаться. Жить надо громко – и только так, вот что я скажу.

Циммерман отвечает ему невразумительным мычанием. Они уже подъезжают к городской библиотеке. Эта древнего вида постройка из белого известняка выглядит так, словно в любой момент может сорваться в полет. Здание светится всю ночь, что в темноте несколько обескураживает. Разглядев, что кто-то неподвижно стоит у окна, Дорд оборачивается, присматривается, гадая, кто бы среди ночи мог зайти в библиотеку.

– Не смотри, – тихо советует Циммерман.

– Почему это?

– Не смотри, и все тут. В этих местах, Дэйв, никто не живет громко. Послушай совета.

– На фиг!

Циммерман, вздохнув, направляет грузовик в холмы.

На месте они оказываются минут через двадцать. Циммерман едет на пяти или десяти милях в час и просит Дорда посматривать – и тут на асфальте что-то блестит. Немедленно нажав на тормоза, Циммерман останавливает машину у обочины. Выскакивает и щелкает фонариком.

– Ты гляди… – он направляет луч на дорогу.

По асфальту тянется цепочка шипов. Посредине ее большой разрыв, а сразу за ней жирный след шин.

– Кого-то поймали, – замечает Циммерман. Он пытается проследить цепочку шипов фонариком, но луч гаснет, не достав до конца.

– Что за хрень? – удивляется Дорд. – Кому это понадобилось?

Но Циммерман только смеется, достает из кузова брезент и знаком подгоняет Дорда дальше.

Ярдов через тридцать он останавливается. И тихо бранится от огорчения.

– Жаль, спецовок не прихватил, – объясняет он, посветив на середину дороги.

Сначала Дорд различает только багровое пятно и думает, что посреди дороги лежит большой лиловый слизень – именно так это и выглядит. Но, подойдя ближе, дав глазам привыкнуть, она видит, что предмет вовсе не лиловый, во всяком случае, не изначально: когда-то он был голубым, очень бледно-голубым, только пропитался красным так, что цвета, смешавшись, образовали ярко-лиловый оттенок.

Это человек. Человек в светло-голубом костюме. Только кто-то вроде бы запустил фейерверк ему из макушки, залив все тело ярко-красной кровью.

– Господне дерьмо, – выговаривает Дорд. – Он мертвый?

– Надеюсь, – отвечает Циммерман и, развернув брезент, стелет его рядом с телом. – Давай-ка помоги его перекатить.

– Погоди-погоди! Я думал, нам просто надо кое-что забрать.

– Так и есть. И за чем, по-твоему, нас послали? Ты думал, Дэйв, тебе опять выпало трудное поручение с посылочкой?

– Ну хоть бы намекнул кто, что речь о трупе? Почему было Ди не отправить?

– Ди занят другим важным делом, – сообщает Циммерман и скребет в затылке. – Черт, чуть не забыл. Пошарь вокруг насчет ствола.

– Где? На земле?

– Нет, бля, на деревьях, – язвит Циммерман. – Да, на земле, господи ты боже…

Оба, склонившись и щурясь, следят за шарящим по асфальту лучом фонаря. Наконец под локтем мертвеца взблескивает металл.

– Вот он, – говорит Циммерман. – Подбери, будь добр.

Дорд, подумывая, что зря он так уж набрался, дрожащими руками обхватывает мертвое запястье, приподнимает руку (кто б мог подумать, что рука мертвеца такая тяжеленная) и запускает пальцы под локоть. Едва коснувшись металла, он с воплем отдергивает руку.

– Тихо, черт возьми, – шипит Циммерман. – В чем дело?

– Он весь в крови! И холодный!

– Ох, бога ради, – морщится Циммерман. – Заткнись, будь любезен, и хватай.

Дорд, весь скривившись, вытаскивает из-под трупа окровавленное оружие. Держит его на отлете двумя пальцами, как вонючий носок.

– Что… что мне с ним делать?

Циммерман сноровисто перекатывает труп на брезент.

– Сунь в карман, что ли.

– Что? Да ни в жизнь! Эту дрянь, Майк?

– Дорд, либо ты суешь его в карман, либо я его тебе так суну, что долго будешь ходить враскорячку, понял?

Подавив вскрик, Дорд опускает пистолет в карман и чувствует, как холодная влага просачивается к ляжке. Тут он замирает.

– Минутку. Я же… ДНК, я весь в уликах, а?

Циммерман хрипло смеется и принимается заворачивать тело на манер омерзительно жирной сигары.

– Об этом не беспокойся. Никто его искать не будет.

– Это почему?

Дорд замечает посреди дороги, футах в десяти от тела, еще кое-что. Там валяется белая панама. Тулья порвана в клочья и забрызгана кровью.

Кое-что припомнив, Дорд присматривается к скрывающемуся в складках брезента трупу. Его дергающийся взгляд скользит по голубому, как пасхальное яичко, костюму, белому галстуку…

– Минутку! – выпаливает он. – Да ведь это же тот жуткий Боланов засранец.

– Факт, – соглашается Циммерман. – Будь добр, возьми жуткого засранца за ноги.

– Что это было? Кто его застрелил, Майк?

– Держи ему ноги, Дэйв.

Тот от удивления даже не спорит. Поднимает труп (ноги, как и руки, поразительно тяжелые) и помогает дотащить его до кузова.

– Так нашему предприятию конец? Это же он платил по счетам, нет?

Циммерман в ответ опять смеется, чем нисколько не успокаивает Дорда. Впрочем, того сейчас вряд ли чем успокоишь, разве что парой таблеточек викодина, если запить бурбоном – этим сочетанием он обычно заканчивает вечеринки.

Вдвоем они забрасывают тело в кузов. Падая, оно чем-то брякает. Циммерман обводит сверток фонариком.

– О черт, забыли про шипы. Господи, у него вся спина в них.

– Не буду смотреть, – поспешно предупреждает Дорд.

– Тебя никто и не просит. А, ладно, он жаловаться не станет. Давай поскакали.

Циммерман в три приема разворачивает грузовик обратно. Закуривает сигарету, и его обветренное, острое лицо отражается в стекле кабины, так что кажется, за окном плывет слабо светящееся привидение.

– А Болан точно знал, где искать этого парня? – спрашивает Дорд.

– Вроде как, – отзывается Циммерман.

– Откуда? Это мы его пристрелили? Наша игра, да?

Циммерман жалостливо косится на Дорда.

– Дэйв, ты же понятия не имеешь, как все устроено.

– Ну… да, пожалуй, что так.

Поцокав языком и покачав головой, Циммерман резко поворачивает руль. Серпантин спускается обратно к городу, к горам, на сравнительно ровные земли вокруг Винка. Брызнувшие на дорогу крылатки лебеды в свете фар похожи на фейерверк.

– Если подумать, здесь как везде, – продолжает свою мысль Циммерман. – Может, тебе кажется, что Болан на самом верху, а на самом деле не так. Над Боланом тоже есть начальство.

– Тот парень из Винка… – Дорд оглядывается через плечо. – Тот, что в кузове.

– Может, и так, – соглашается Циммерман. – У Болана есть… скажем так, телефон. Телефон, который время от времени звонит, а когда он ответит, голос в трубке говорит ему, что делать. Но я гарантирую – гарантирую, – что тому голосу тоже кто-то приказывает. Может, ему не звонят, может, при личной встрече или письмом, как знать. А над теми есть еще кто-то. Всегда есть кто-то еще. Тот говорит этому, этот тому…

У Дорда мозги вскипают от усилия понять. Кругом треск и щелчки: песок бьет по кабине, мелкие камешки по днищу, шелестит брезент в кузове, когда труп (господи Иисусе, у нас в кузове труп!) сдвигается на поворотах. Лебеда сливается в синеватые полосы. Пейзаж за окном положительно лунный, а голос Циммермана бубнит в ухо, и Дорду уже мерещится, что грузовик оторвался от земли и уплывает к звездам.

– Только вот что я тебе скажу, – продолжает Циммерман. – Что происходит по-настоящему, не знает никто. Они-то думают, будто знают. Им очень, очень хочется в это верить. Но они не знают. Обходятся «делай так» от кого-то повыше них. И, само собой, где-то, очень высоко, лестница кончается. На вершине есть кто-то, кто отдает приказы вниз. Его слово переходит от одного к другому на манер сплетен. А его слово, сдается мне, вроде слова Божьего.

– Почему? – не понимает Дорд.

– Почему? Ну, наверное, потому что вся лестница с этим согласилась. Потому что так проще. Потому что всем хочется верить в того, кто над ними. И никто не желает знать, чего им знать не положено. А тот парень на самом верху говорит, что есть, а чего нет и что им знать, а чего знать не надо, и так намного проще, чем если бы каждый решал сам.

Дорд ворочает эту мысль в голове.

– По-моему, фигня это.

– О? – удивляется Циммерман.

– Не так уж все налажено. Я черт знает сколько в «Придорожном» и только и вижу, как все суетятся без всякого смысла. Нет никакой лестницы.

– Ну, в последнее время есть некоторый разброд.

– Разброд? Это слабо сказано!

– Я вообще ничего не говорю, – отзывается Циммерман. – Не мое это дело.

Грузовик плывет сквозь ночь. Потом, сбавив ход, Циммерман сворачивает на горный проселок. Дорд с трудом различает впереди какую-то расщелину, и не маленькую.

– А твое место на этой лестнице где? – спрашивает он.

– Внизу. Не так низко, как твое, Дорд, но низко.

– А что ты будешь делать, когда все развалится?

Грузовик останавливается.

Циммерман, пожав плечами, вылезает из кабины.

– Не знаю. Найду, надо думать, другую лестницу. Давай помоги мне высадить пассажира.

Прихватив по фонарю, они обходят машину.

– Уступаю тебе ноги, – говорит Циммерман. – Они легче. Только остерегайся насчет шипов.

Дорд сует фонарь под мышку, морщится и хватается за торчащие из брезентового свертка лодыжки. Носки пропитались кровью, и на двухцветной рубашке появился третий тон. Циммерман лезет в кузов, подхватывает другой конец и выталкивает груз наружу.

Спуск к расщелине получается долгим и опасным. Дорд, пятясь, осторожно ставит ногу. Он уверен, что, стоит оступиться, – сломает лодыжку и скатится в провал, поэтому, не слушая насмешек Циммермана (тебя ждать что того Рождества!), переступает крошечными младенческими шажками.

Наказание хуже не придумаешь. Он богом клянется – это с ним часто бывает в таком состоянии, – что больше ни крупинки порошка, потому что каждый раз, как он наберется, вляпывается в полное дерьмо, и не успеешь оглянуться, как уже тащишь труп среди ночи по крутому обрыву, и чтоб мне провалиться, если по руке не течет холодное и мокрое, и, господи Иисусе, надеюсь, мне это мерещится…

Наконец Циммерман говорит:

– Хватит. Стой.

Подобравшись к краю расщелины, он заглядывает вниз. Внизу темно, но фонарем он туда не светит.

– Хорош. Бросаем. Готов?

– Еще бы, – пыхтит Дорд.

– Давай, считаю до трех. Раз, два…

На каждый счет они раскачивают мертвое тело, с каждым разом быстрее и шире. На счет три отпускают, и труп валится так тяжело и быстро, что Дорд чуть не срывается за ним. Циммерману приходится ловить его за руку, чтобы удержать на тропе.

– Осторожней, – спокойно говорит он в ухо Дорду, словно ничего такого и не случилось.

Со дна расщелины слышится тяжелый удар. Но искр не видно, и облако пыли не всплывает снизу. Удар звучит как-то не так, слишком влажно для пустыни.

– Может, что-то порвалось? – предполагает Дорд. – В смысле в нем.

– Не знаю и знать не хочу, – огрызается Циммерман. – Давай ствол. Тот, что подобрал на дороге.

Дорд отдает ему окровавленное оружие – он счастлив избавиться от улики. Пошарив лучом фонаря, Циммерман выбирает в стороне большой плоский валун. По нему тянутся бурые полосы. Подойдя к нему, Циммерман кладет пистолет прямо посредине, развернув стволом к тропе, так что каждый, спустившийся сюда, увидит оружие на пятнистом камне.

– Годится, – говорит он. – Пошли к машине.

Дорд оглядывается на темную расщелину.

– А проверить, не видно ли его?

– Не видно. И вообще нам велено не смотреть.

– Что? Почему это?

Циммерман награждает его сердитым взглядом.

– Дорд… вот как раз потому… о чем мы только что говорили. Пошли, и все.

– Мне это обрыдло, Майк, – сообщает Дорд. – До тошноты надоело слушать, чего мне делать, чего не делать. Нас тут водят за нос.

– Дорд…

– Брось. Мы тут, на хрен, труп спрятали, и нельзя даже проверить, хорошо ли? Если что, нас и прихватят за задницы. У меня полный карман улик для ДНК-теста.

На это Циммерман не отвечает. Беспокойно оглядев Дорда, он говорит:

– Слушай, я возвращаюсь к машине. И смотреть собираюсь только под ноги. И тебе советую. Для твоего же блага.

Развернувшись, он карабкается наверх, пригнув голову и пряча глаза.

– Да иди ты на хрен, – цедит Дорд. Но решается не сразу – при всей его задиристости Дорд любит Циммермана и не хочет его расстраивать. В жизни Дорда Циммерман – единственный трезвый голос.

Но любопытство побеждает. Он хочет знать. Он должен знать. Надо выяснить, что от него хотят скрыть, тем более, разгадка всего в нескольких футах ниже.

– Просто проверю, – бормочет он и, повернувшись, светит фонариком в расщелину.

Сперва он ничего не видит, кроме камней. Странное дело – он даже задумывается, не исчез ли труп. Затем луч высвечивает двуцветную туфлю и бледно-голубую штанину, и Дорд про себя вздыхает с облегчением. До дна довольно далеко, никто не додумается там искать, а спуститься вниз сумеет разве что скалолаз.

Он уже собирается уходить, но вдруг замирает. Разве они не завернули труп в брезент? А если так, как он рассмотрел штанину? Когда несли, из свертка торчали только ступни, и ботинки были все в крови, а тот, что он видел…

Дорд снова освещает полосатый ботинок и скользит лучом по телу.

«Брезента нет. Развернулся?» – соображает Дорд. И еще что-то изменилось. На рубашке больше нет крови. Пыль, грязь есть, а крови нет. Дорду и отсюда виден голубой цвет. И панама на голове… а Дорд уверен, что они оставили ее на дороге.

Потом свет падает на выбившийся из-под шляпы пук рыжих волос, Дорд замечает ярко-красные ногти и понимает, что это вовсе не мужчина.

Женщина. Мертвая, но все равно женщина. А одета точь-в-точь как тот парень из Винка.

– Ни хрена? – выдыхает Дорд. Он замечает, что весь в поту, и смаргивает слезы с глаз. Потом, дрожа, переводит луч еще дальше.

Покойница не одна. Далеко не одна. Вся расщелина заполнена трупами, десятками трупов, и все в светло-голубых костюмах, в двухцветных ботинках, в нелепых белых панамах. Их убивали по-разному: перерезали глотки и запястья или, судя по синякам на иных шеях, вешали, но преобладающая метода – пулевая рана в голову, как у того, которого полчаса назад подобрали на дороге Циммерман с Дордом. Теперь Дорд видит и завернутого в брезент мужчину – тот свалился во что-то темное, черно-серое, блестящее, и в разложившейся массе вроде бы видится очертание кисти руки или сморщенная ступня, и завывающее от ужаса сознание Дорда задается вопросом, как же давно это тянется.

В большинстве здесь мужчины. Разных размеров: маленькие, высокие, толстые и тощие. Есть и женские тела. Но вопить Дорд начинает, только когда луч падает на мальчугана не старше одиннадцати лет, одетого в бледно-голубой костюмчик, в двухцветных ботинках, особенно когда Дорд различает аккуратное пулевое отверстие ровно между глаз мальчика, таращащего пустые глазницы со дна расщелины.

Больше Дорд ничего не помнит, пока не выкарабкивается на тропу к грузовику. Потому что, оказывается, Циммерман был прав. Не хочет он знать. И никогда, никогда не хотел.

Глава 25

Нетрудно, думает Мона, понять, почему столько пророков обретали Бога, скитаясь по пустыне. Нет на земле более странных и пустых мест. В нее только вступишь, и она перекручивает твои мысли: твое понимание устройства мира разбивается о мили пустоты, и цивилизация уже представляется сновидением. И хотя самой бескрайней пустоши далеко до бесконечности, это множество нависающих красных утесов и пустоты на горизонте на дюйм приближает тебя к ее пониманию.

Ведя надрывающийся «Чарджер» вверх по дороге, Мона сознает, что никогда в жизни не ощущала себя такой маленькой. Как будто мир ушел из-под ног, а она цепляется за острие медно-красного сталактита на своде бесконечной пещеры, а под ней бескрайний океан этого безоблачного электрически-синего неба, и стоит сорваться, свернуть с дороги, она будет падать в него, в бесконечную плоскую синеву, тщетно умоляя о смертельном поцелуе твердой земли. Земли не будет. Только падение.

Мона посматривает на сетчатую изгородь вдоль дороги. Она проезжает еще один указатель границы Винка – полуразрушенный щит удивляется, чего ради она покидает город, хотя Мона готова привести не один миллион причин. Она тормозит, когда серебристый блеск ограды сменяется черным оскалом. Сворачивает к обочине и в самом деле видит пролом, широкий, чуть не двадцать футов.

– Наверное, здесь, – вслух говорит Мона. И хмурится, вспомнив о запасном колесе. На такой дороге докатка долго не продержится, а новых колес для «Чарджера» здесь не найти. К тому же Мона больше никому в Винке не верит.

Приходится, как она и боялась, идти пешком. Она решается отвести «Чарджер» ровно настолько, чтобы было не видно с дороги, потому что не знает, кто здесь может проехать, а рисковать не хочет. Морщась при каждом треске сучка или камня под колесом, Мона медленно-медленно проводит машину сквозь пролом в ограждении.

Она оставляет «Чарджер» за упавшей желтой сосной, выходит и высматривает дорогу. Отсюда много не разглядишь. Мона оборачивается, отмечая в памяти место, потому что, хотя воды она захватила вдоволь, пустыня велика, и, если заблудишься, вода рано или поздно кончится.

Мона закидывает за плечи приготовленный рюкзак (розовый детский рюкзак из ящика «находок» в «Желтых соснах», потому что прежний ее рюкзачок мал для такой экспедиции) и пускается в путь по плато. На такой высоте невыносимой жары не бывает, зато очень сухо, и кожа вроде бы уже коробится от ветра.

Выбравшись на гребень холма, она останавливается. Будто бы что-то мелькнуло впереди, но сразу исчезло…

Сделав еще шаг-другой, Мона осматривает округу. И, склонив голову под нужным углом, видит.

Дорога, как и обещал Парсон. Чуть заметная, как шепоток кисти по холсту, но вот она. Мона прослеживает ее изгибы по каменистой земле, видит, как она переваливает холмы и гребни, пока не скрывается в тени столовой горы. Она похожа на шов на коже земли, словно пустыню здесь сшили из двух кусков.

Путь предстоит долгий. Однако, решает Мона, здесь враждебная территория. Парсон может хоть целый день забавляться загадками, но о проникновении на враждебные территории он ни черта не знает.

А Мону ожидает именно это. На плато есть тайны, которые все хотят от нее скрыть. И она, поправив розовую лямку на плече, пригибается пониже и рысцой пускается через пустыню.

В тени каждого дерева или камня она задерживается, чтобы осмотреть местность. Не видно ничего живого, даже птиц нет. Она здесь совсем одна. И все же Мона не теряет бдительности. На бегу она иногда касается рукояти «Глока», напоминая себе, что вооружена и знает, что делать, если встретятся… она ищет подходящее слово – препятствия.

Чем дальше, тем менее реальным видится все вокруг. Солнце будто застыло на месте – на полчаса от рассвета. В косых лучах тени похожи на иероглифы, неумело накорябанные на красной земле. Огромные скалы подкрадываются откуда ни возьмись, медленно выступают из-за какого-нибудь пригорка, словно горы идут за ней по пятам. И тишина, только ветер свистит. Резкая перемена после соснового шороха Винка.

Одна вершина поднимается и медленно опадает, словно Мона идет вброд по красному морю. Но когда вершина отступает, за ней видится что-то – тонкое, поблескивающее белизной.

– Что за черт? – вырывается у Моны. Она вытаскивает из рюкзака бинокль. Наводит на пригорок за скалой и всматривается.

Такое трудно не заметить. За скалой прямо из земли торчит белый столб. Он резко выделяется на тускло-красном фоне. И колонна эта слишком совершенна, слишком точна, чтобы причислить ее к созданиям природы.

На вершине загорается и гаснет фиолетовый огонек.

– Нет, – говорит себе Мона, – не естественный.

Поджав губы, она осматривает местность вокруг белого столба. И с беспокойством вспоминает слова Парсона:

«Она вьется по плато, между скалами, деревьями, оврагами и… и кое-чем, чего я описать не могу».

Эти слова про «не могу описать» зацепили Мону. Как будто Парсон ожидал, что ей встретится что-то непостижимое для него. А она, хоть и не слишком хорошо знает Парсона (и теперь вряд ли узнает), догадывается, что для него в мире осталось мало белых пятен. Старик, похоже, мастер все понимать, и если что-то его ставит в тупик…

Выступив из тени скалы, Мона оказывается у подножия холмика с белой колонной. Та торчит над вершиной, возвышаясь примерно на двенадцать футов. На вид сделана из металла, только неясно, выкрашена в белый цвет или сам металл белый. Мона не взялась бы определить, давно ли она стоит – если осталась от Кобурнской, то эта штуковина старше Моны, – однако на ней не видно ни щербин, ни потертостей.

Непонятно, почему при виде этой высокой белой колонны у нее волосы встают дыбом. Просто слишком уж она безупречна. Как те ветряки в западном Техасе – чуждые и красивые неземной красотой. Только здесь еще хуже – этой штуке тут делать нечего, однако вот она стоит, подмигивая фиолетовым огоньком.

Мона размышляет, как поступить. Не зная на то причин, она убеждена, что здесь опасно. Столб занят каким-то неосязаемым делом, на манер бесконечно вращающегося ветряка.

Браня себя за безрассудство, Мона все же решается проверить. Мигающий на вершине огонек ее завораживает, гипнотизирует. И она поднимается к столбу, стараясь не замечать, как сводит желудок, – ничего глупее придумать она не могла.

Колонна невысока, но вблизи превращается в башню над головой. Мону подташнивает: у нее сбилось ощущение пропорций. И еще что-то не так… тени на земле…

Не дойдя двадцати футов, Мона останавливается. Во рту неприятный электрический привкус, какой бывает, если лизнуть батарейку. Присев на корточки, она изучает колонну. Вершина гладко закруглена, словно на холме установили торчком большущую белую пулю. И огонек все мигает, хотя не видно ни лампочки, ни хотя бы отверстия в белой облицовке. Если, конечно, это облицовка.

Мона настораживает ухо. Колонна гудит – издает тихий, чуть пульсирующий электрический гул. Мона облизывает губы. Может, ей это кажется или кисловатый привкус во рту нарастает и отступает в такт гудению?

Отбросив с лица волосы, Мона вглядывается. Обходит с другой стороны, выискивая на гладкой поверхности шов, заклепку или винт. Ничего такого не находит, но смотреть трудно, волосы все лезут в глаза. Ветер здесь не унимается ни на минуту.

А потом он вдруг замирает, наступает затишье. Но волосы все так же застилают глаза.

Прижав их, Мона с недоумением смотрит, как волоски возвращаются в прежнее положение.

Взглянув на свои руки, она видит, что и здесь каждый волосок стрелкой указывает на колонну. Подумавши, она осторожно отделяет одну прядь и с изумлением наблюдает, как ее кончик медленно нацеливается на белую колонну.

«Статическое электричество, – соображает она. – Какой же безумной мощности поле вокруг этой дряни, если действует на таком расстоянии?»

Проверяя глазами, влияет ли поле на что-то еще, Мона осознает, что не так с тенями: солнце на востоке, светит ей в спину, а все тени протянулись к ней. Отступив на несколько шагов в сторону, Мона вносит поправку – все тени направлены от колонны. Как будто та излучает яркий свет, невидимый глазу, но отбрасывающий тени.

Ближе к этой гадости ни на шаг, решает Мона. Если не хочешь через неделю умереть от рака. И сюда-то она сдуру полезла.

– Нечего об этом думать, – говорит она себе, разворачивается и возвращается на дорогу. До вершины столовой горы уже не так далеко. Пожалуй, меньше часа ходу, и чем дальше она уйдет от этой штуковины – как бы она ни называлась, – тем лучше.

Мона быстрым шагом направляется прочь от столба, но через десяток-другой шагов у нее начинает течь из носа и глаз. Остановившись, она отсмаркивается и идет дальше, но дело все хуже. Похоже на аллергическую реакцию: все ткани черепа и слизистые раздуваются воздушным шаром. Заходясь кашлем, Мона возвращается к подножию взгорка и присаживается на камень отдышаться.

Приступ слабеет. Мона растирает горло, гадая, что бы это могло быть. В жизни у нее не случалось никакой аллергии. Отчего бы теперь вдруг?

Глотнув воды, она встает и вновь направляется к дороге. И примерно на том же месте глаза начинает жечь, она чихает, еще и еще – чихает с болью, обдирая горло.

Шепотом выругавшись, Мона падает на четвереньки и ползет обратно. И снова через несколько футов приступ проходит.

Отдышавшись, она обдумывает свое положение. Поднимает глаза к белому столбу, невозмутимо моргающему неживым лиловым светом. И проникается к нему все большим недоверием.

– Это твоя работа, сукин сын, – обращается она к столбу.

Тот мигает себе. Мона обжигает его злобным взглядом и снова поворачивается в сторону горы.

«Он не хочет пропускать меня туда», – думает она. Мысль – глупее некуда, она это понимает, но все равно уверена, что не ошиблась. Кто-то установил его здесь отпугивать прохожих. Может, не хотел, чтобы люди приближались к горе с этой стороны. И, если у них имелись механизмы, вот так действующие на людей… ну-ну. Что же обнаружится на самом плато? Мона задумывается, так ли ей хочется продолжать путь.

– А вот и хочется, черт возьми! – сердито бормочет она. Встает, огладывается на белый столб и подтягивает розовые лямки, плотнее прижимая к спине рюкзак. Потом пригибается пониже, приседает, напружинив колени, и очертя голову срывается с места.

Сперва ей кажется, что прорвалась. Она несется с такой скоростью, что наверняка должна была пересечь невидимую черту. Но тут приступ настигает ее груженым товарняком, ударом молнии, десятитонным гнетом, рухнувшим с неба, и она валится носом в землю, как пьяная, и неудержимо чихает, ничего не видя от слез.

«Хрен вам, – думает она. – Не дам себя побить какому-то белому тычку на кочке».

Упершись пятками в землю, она упрямо семенит вперед.

Примерно на шестом шаге раздается резкий громкий хлопок, словно лопнула лампочка, и Мона падает, решив, что эта штука выстрелила в нее, как из катушки Теслы. Но все уже кончилось. Глаза больше не горят, и жжение в носу и в горле тоже проходит. Сев на землю, Мона глубоко, размеренно дышит. Кожа у нее покраснела и припухла, будто она искупалась в отбеливателе. Надо надеяться, это скоро пройдет.

Как видно, она пробилась сквозь барьер, установленный этой штукой. Оглянувшись на белый столб, Мона награждает его грязным ругательством и возвращается на то место, где сошла с дороги.

За холмом с колонной ярдах в двухстах или трехстах еще один холмик, и на нем, чтоб ей провалиться, горит такой же фиолетовый огонек.

Мона не ошиблась. На далеком холме стоит вторая колонна. И, если бинокль не врет, есть и третья, с такого расстояния тонкая, как волосок. Все три выстроились в линию, отделяя столовую гору от долины, и в унисон безмолвно моргают лиловыми огоньками.

– Вроде забора, – говорит себе Мона и, опустив бинокль, осматривает ближайший столб. – Как изгородь под током или стена.

Напрашивается вопрос: что же она огораживает?

Повертев его в голове, Мона оглядывается на зеленую долинку внизу. Отсюда ей видны несколько крыш и черное обугленное дерево мемориала в парке.

А может, эти столбы не огораживают, а отгораживают от чего-то снаружи?

Мона встает и продолжает путь к плато. Мир больше не кажется таким искаженным. Пустыня остается сильным зрелищем, но не сверхъестественным, не безумным. Моне приходит в голову, что белые столбы создают не только тот невидимый барьер. Может, они что-то регулируют, как фильтр в аквариуме, и она, хоть и не видит эффекта регуляции, подсознательно его ощущает.

Впрочем, в одном она почти уверена: что бы ни проделывали эти колонны, они действуют не на сознание. Иначе она бы просто не сумела пройти. Наверняка они предназначены для чего-то иного.

«Не потому ли люди не уезжают из Винка и не едут в него?» – рассуждает она. Этот вопрос ее глубоко тревожит. Она ведь ничего не почувствовала, впервые въезжая в долину. Значит, либо с той стороны нет никаких столбов и оград – а это вряд ли, – либо ее впустили. Как будто ждали.

Обдумывая эту неприятную мысль, Мона рассеянно поднимает взгляд – и замирает как вкопанная. Уставившись в небо, прикрывает глаза ладонью, чтобы лучше видеть.

– Не может быть, – выговаривает она. – Ни хрена себе!

Пять минут назад бледная утренняя луна была обычного тускло-розового оттенка. По ту сторону белых столбов, припоминает Мона, в том непонятном поле, которое излучает их механика.

А по эту сторону луна, разумеется, никуда не делась, висит над самой вершиной горы. Но к ней вернулся нормальный белый цвет. Ни следа розоватости.

Глава 26

Ди Йоханнес понятия не имеет, что за чертовщина ему поручена, но твердо решает показать себя в лучшем виде. Так что, выезжая по забавному поручению – первому из двух на сегодня, – он щеголяет в наглаженной, перламутровой белизны рубашке от Ларри Мэхана, в паре накрахмаленных до хруста ретроджинсов «Ранглер», подтянутых повыше, чтобы не провисали на заднице, и, конечно, в шикарных ковбойских «Люккезах» из страусовой кожи, начищенных накануне до ослепительного блеска. С тех пор как стал работать в «Придорожном», он полирует их каждый вечер, потому что пустыня дьявольски пыльная, до машины не дойти, не присыпав сапог серой пудрой. Он плохо представляет, как киношные ковбои умудряются сохранять свой щегольской вид в столь неподходящих условиях. Здесь даже прачечной не сыщешь.

Конечно, одежда лишь дополняет основные детали картины: никелированный «Пустынный орел» за поясом на животе и дальнобойную охотничью винтовку «Моссберг» 4х4, калибра 30–06. «Орла» он заполучил от парня, которого они с Циммерманом прошлой зимой отдубасили до полусмерти на стоянке «Придорожного»; «Моссберг» был скрупулезно выбран в онлайн-магазине и выслан на почту соседнего городка, куда за ним пришлось мотаться. Конечно, оружие тщательно надраено, и Ди очень нравится, как оно блестит на утреннем солнце.

Сокровищ у Ди немало – например, телевизор HD, тренажер «Боуфлекс» и пикап «Форд-150 Кинг-ранч», – но «Моссберг» ближе всего его сердцу. Для Ди «Моссберг» – явный, неопровержимый символ мужества, святая эмблема жизненного духа и мужской силы; он убежден, что, едва взяв «Моссберг» в руки, приобретает дикую животную харизму, словно от прикосновения к плечу орехового, с матовой голубоватой отделкой приклада (иногда он проделывает это перед ростовым зеркалом, сняв рубашку, а порой и не только рубашку) приобретает первобытный мускусный аромат, от которого мужчины шарахаются подальше, а любая женщина возбуждается до пены на губах.

К сожалению, эксперименты по использованию огнестрельного оружия вместо афродизиака дали невнятные результаты, поскольку: а) поблизости нет доступных женщин, перед которыми он мог бы небрежно пройтись с огромным крупнокалиберным ружьем, и б) хорошенькие девицы большей частью собраны в «Придорожном», но им подавай не «Моссберг», а от пятидесяти до ста долларов или пару унций снадобья. К тому же Ди их всех уже переимел (и еще Болан просто звереет, когда Ди выходит с «Моссбергом» в бар. Говорит, это волнует посетителей). Не то чтобы Ди не подумывал об использовании «Моссберга» в ролевых играх с девицами из «Придорожного» – вроде как неторопливо прошагать в комнату нагишом, только в ковбойской шляпе и защитных очках, с «Моссбергом» наперевес, словно выслеживает зверя в джунглях, а девица с кровати чтобы взвизгивала от радостного удивления, или что там им положено делать. Он однажды почти решился, но девицы все такие сплетницы, а он понимал, что проболтайся хоть одна, ему не жить. Так что «Моссберг», увы, остается лишь опорой для его фантазий, и хотя для многих картина голого мужчины, стоящего перед зеркалом в ванной с охотничьим ружьем в одной руке и намасленным возбужденным членом в другой, выглядит довольно грустно, Ди Йоханнесу не привыкать.

Шагая к грузовику с винтовкой на плече, Ди старается не вспоминать о тех фантазиях. При свете дня они выглядят глуповато. У кабины он вытаскивает из кармана полученный от Болана список. В нем два места назначения:

Задний двор 313 по Мэдисон-крик

Лаборатория – точно не знаю

– О, черт… – Ди со вздохом сбивает на затылок шляпу и почесывает макушку. Лабораторию он ненавидит больше всего. Надо было прочесть список, прежде чем принимать поручение Болана. Хотя оно все равно бы ему досталось. Для доставки такого товара ни у кого другого нет ни силы, ни такой мощной машины.

Ну и ладно. Он любит гонять по здешней изрезанной земле. И хоть и знает об опасности окраин Винка – убедился не так давно, побывав с Циммерманом, Норрисом и Митчеллом в том доме, – Ди уверен, что нет в Винке ничего такого, с чем бы он не управился. Логика, приводящая его к такому заключению, может, местами и дырявая, но в основе ее тот факт, что если у мужчины большая машина и большой ствол, ему, в общем, все по силам.

Признаться, Ди еще ни в кого не стрелял из своего «Моссберга». Даже не охотился. Получив его с почты, сделал несколько выстрелов по деревьям и мишеням, но ружье от этого пачкается, а чистить его представляется Ди невероятно скучным делом. Так что с тех пор он больше изображает выстрелы – на взгляд Ди, с настоящей стрельбой разница невелика, ведь главное – наводить прицел, спускать курок, и все такое. И еще один плюс такой «стрельбы» – он почти не растратил закупленных с винтовкой патронов, коробки с ними так и стоят в ряд на полу его кабины.

К дому 313 по Мэдисон-крик – маленькому домику из адобы на окраине – Ди подъезжает еще в наилучшем расположении духа. Подумывает, не ввалиться ли с парадного крыльца, повесив винтовку на плечо, но вспоминает, что Циммерман всегда считал это перебором. (Циммерман, как и Болан, полагает «Моссберг» нелепым излишеством.) Неохотно уступив воображаемому Циммерману, Ди оставляет «Моссберг» на полу кабины. Но не забывает задрать рубашку, проверяя, на месте ли «Пустынный орел».

На ступеньках крыльца кураж возвращается. Ди с неподдельной самоуверенностью стучит по косяку, а заслышав приближающиеся шаги, наклеивает на лицо широкую улыбку.

Медленно сдвигается засов. Щелчок, и дверь приоткрывается – только-только чтобы показать маленький, слезящийся, полный ужаса глаз.

– Утречка вам, э… – Ди не разберет пол человека за дверью. Помявшись, он повторяет: – Доброго утречка! Хотел спросить, не позволите мне глянуть ручей за вашим домом? Ночью бумажник в него обронил – боюсь, пьян был вдребезги, – его и унесло. Одну минутку, и ужасно извиняюсь за вторжение.

Водянистый глаз неотрывно глядит на него. Затем дергается вверх-вниз – возможно, это обозначает кивок, – и дверь захлопывается. Слышно, как задвигается засов.

– Ч-ч… – шипит Ди. – Вот так гостеприимство!

Спрыгнув с крыльца, он отходит к своему пикапу. Оглядывается на дом. Убедившись, что у окон никого, украдкой вытаскивает лопатку и кусок плотной холстины и шагает обратно.

«Господи, – думает он. – После их дельца на горе в этом городишке все чокнулись. И этот туда же. Вроде бы Болан чуть не каждый месяц поручал Циммерману кого-нибудь прикончить, и ничего – во всяком случае, ничего такого. Хотя обычно Циммерман убивал тех, кому и так положено помирать: нариков, нищебродов, мелких грабителей и тому подобное».

У ручья Ди вспоминает, зачем приехал. И понимает, как тупо прозвучала его байка про бумажник: русло совсем сухое. Впрочем, это сейчас и не важно. Спрыгнув на дно, он снимает темные очки и оглядывается по сторонам.

Вот в чем закавыка: Ди понятия не имеет, где копать. По идее, это может быть где угодно. В земле, надо понимать, а земли тут до хрена. И неизвестно, какой эта штука величины.

Закрыв глаза, он считает до десяти, поднимает веки. Ничего. Снова зажмурившись, считает до двадцати, открывает и видит…

Очень слабый намек на неестественный изгиб русла в одном месте. Как будто струю сбило в сторону, и она подтесала берег. Если не знать, что искать, не заметишь, но уж когда заметил, не потеряешь.

Ди подходит к излучине, запускает руку в карман и достает монетку. Он предпочитает десятицентовые, поскольку в них и меди больше, чем в пенни, и заметнее они. Вытянув вперед руку с зажатой между пальцев монеткой, он роняет ее.

Теоретически она должна была упасть прямо на землю. Но ничего подобного: на полпути монета отлетает вперед, словно ее ветром подхватило. Только никакого ветра в русле нет.

Ди отступает назад, прикрывает один глаз, протягивает руку с отставленным большим пальцем, как художник, прикидывающий пропорции пейзажа. Оценив направление, в котором отлетела монетка, он мысленно проводит линию к берегу.

– Бинго! – и принимается подкапывать берег лопаткой.

Очень скоро под лопатой слышится тонкий металлический звон. Ди наскребает лопаткой и отбрасывает землю. И тогда стена обрушивается, и из нее вываливается мелкий комок.

Комок маленький, но валится в русло с тяжелым стуком. Удар отдается даже в подошвах у Ди.

Тот морщится, ему вовсе не улыбается тащить сучью штуковину до машины.

Встав на колени, он обмахивает находку от земли. Открывается маленький кубик, вроде бы из очень темного, истертого металла. Не больше четырех дюймов по любой стороне, но что-то в этом кубике – например, как он притягивает взгляд, даже если смотришь совсем мимо, – наводит на мысль о его огромной тяжести. Такой огромной, что может прийти в голову, не сполз ли этот кусок металла с косогора соседнего участка, как раз склонившегося, если подумать, в эту сторону.

Ди, который все время, что не занят работой и девками, проводит на тренажере и с гантелями, – единственный из команды Болана в состоянии донести такую тяжесть. (Возможно. Или просто ему подкинули самую поганую работенку, думает Ди.) Для начала он в несколько слоев складывает холстину рядом с кубиком. Затем, достав из кармана пару толстых перчаток, натягивает их на руки. Перчатки такие толстые, что налезают с трудом: в них полагалось бы работать с сухим льдом – металлический кубик очень холодный. Ди уже замечает собравшийся на нем конденсат. Он повидал, как другие в подобных случаях срывали себе кожу до мяса, вот и осторожничает.

Присев на корточки, Ди расставляет ноги (вес берут ногами, а не спиной) и принимается перекатывать свою находку. Кубик удивительно тяжел – подается он неохотно. И судить о его весе по размеру никак не приходится: на одном таком, вчетверо меньше, он чуть задницу не надорвал.

Ди удается перекатить кубик на холст. Оглядев берега, он находит самый низкий участок. Потом, собрав края холстины в узел, зажимает его в руках и волочит к понижению.

Он не ошибся: вытащить эту дерьмовину из русла – адова работенка. Вот-вот пупок развяжется – Ди подозревает, что рано или поздно наживет на этой работе грыжу, но пока что ему везло, и авось не сегодня.

Чтобы протащить кубик на полсотни ярдов, уходит без малого двадцать минут. Хуже всего – это всегда хуже всего, – когда приходится рывком вздернуть и завалить груз на днище кузова. Просил он Болана достать гидравлический подъемник – вроде тех, каким подсаживают в автобусы инвалидов, – но босс, мягко говоря, не одобрил.

Утерев заливающий глаза пот, Ди захлопывает дверь фургона. Вскрывает бутылку воды и половину заливает в себя. Потом поворачивается на север, к столовой горе.

Вздохнув, он облокачивается на борт пикапа. Лаборатория большая. Всегда оказывается больше, чем помнится. А он весь в поту и… – он бросает быстрый взгляд, – сапоги уже снова пропылились.

Ди снова смотрит в список.

– Точно не знаешь? – сердится он. – Весь день потрачу!

Лучше начинать не откладывая. Босс Болана – тот шпик в шляпе – ждать не любит. Ди с этим типом не разговаривал, даже не видал его, но наслышался довольно. А это дело по добыче кубиков, похоже, для него главное. Ди рассказывали, что шпик толковал Болану и Циммерману, мол, они давным-давно ищут один такой, мать всей этой чертовщины, высотой пару футов и шириной в два. Ди бледнеет от одной мысли тащить такой и от души рад, что до сих пор его не нашел.

Он надеется, что и на горе его ждет не та мать. Лучше он выкопает сотню ублюдков из ручьев, чем иметь дело с таким.

До плато ехать долго. И ожидавшейся от поездки радости Ди не ощущает. Эти места всегда казались ему странными, вроде как растянутыми. В довершение всех странностей Ди готов поклясться, что в одном месте за сосной мелькает крутая красная тачка. Но это уж совсем глупо, даже для Ди.

Глава 27

Дверь из тусклого металла раскрашена в желтую полоску, как жилет дорожного рабочего. Светящиеся желтым полосы тянутся наискосок от правого верхнего угла к нижнему левому. Выцветшие желтые буквы из баллончика гласят: «Осторожно», но чего следует остерегаться, не объясняют. В общем-то дверь невелика: примерно семи футов в высоту и трех в ширину и примерно на фут заглублена в скалистый бок горы с помощью неизвестной Моне строительной техники.

«Что же это, – думает она, – Кобурн скрыт внутри горы? Она что, полая?» И вспоминает статьи о европейском ускорителе частиц – ЦЕРН, или как там его, вроде бы расположенном целиком под землей. Может быть, и Кобурн так: под землей, хоть и на высоте.

Размер двери ее удивляет: Мона ожидала увидеть погрузочные ворота, а тут обычная входная дверь. «Почему это?» – гадает она.

А удивительнее всего другое: дверь на дюйм или два приоткрыта. На ней массивная ручка из тех, какие можно увидеть в очень старых общественных туалетах, но ею не воспользовались – кто-то отворил дверь пинком, судя по тому, как погнута металлическая рама. Кучка пыли внизу подсказывает, что с тех пор прошло немало времени.

И вид выбитой двери Моне не нравится. Если посмотреть на искореженный замок и раму, похоже, выбивали изнутри.

Мона достает из кармана ключ, за которым посылал ее Парсон. При сломанном замке он как бы и ни к чему. Однако Парсон ведь не сказал, что ключ именно от этой двери. Просто она так его поняла.

Мона осматривает ключ и замок. Замок совсем простой, а ключ – все то же сложнейшее промышленное изделие с двумя дюжинами зубцов на бородке.

Нет, ключ не отсюда. От чего-то куда более важного.

– Вот дерьмо, – бранится Мона.

Она растирает себе загривок. Все это ей очень не нравится. Хуже, чем в доме Веринджера. Даже Парсон, с пренебрежением отзывавшийся о странностях, окружающих городок, о Кобурне говорил не без почтения.

Его слова отдаются в голове, чуть не доводя Мону до панической атаки. Больше всего она сейчас жалеет, что толком не поняла старика. Если бы ухватить смысл его притчи, такой важной, что довела рассказчика до комы! И еще она начинает жалеть, что не бросила все, не удрала из города, оставив за спиной загадки сдвигающихся теней и загадочных слов. Лучше было поискать новой жизни в другом месте.

Но что-то подсказывает Моне, что новой жизни не будет. Она истратила все свои желания, использовала все попытки, и если здесь не найдет способа вернуть себя, то не найдет нигде. А припомнив фильм, который смотрела в материнском доме, – прокуренную комнату, нарядную веселую женщину, шагающую в нее со двора, – она понимает, что просто обязана разобраться, что за тайны прячутся за этой дверью. Потому что, если она не ошибается, где-то за этой неправдоподобной, запретной дверью скрыта история ее матери – или хоть часть истории. А Моне и малой доли ее не досталось в жизни.

Она вспоминает еще одну подсказку, полученную от Парсона, – ту, что она толком еще не рассмотрела. Присев в тени большого валуна, Мона вытаскивает из кармана карты-записки.

Проверяет, не упустила ли скрытого смысла в карточке «кот», но, и присмотревшись, ничего не находит. На вид всего лишь невинное и довольно пресное определение, такое мог бы дать школьник.

Она открывает следующую карточку. И уже без удивления читает:

qqqСОБАКА

qqq(сущ.)

Маленькое одомашненное плотоядное, Canis familiaris, отличающееся преданностью и верной службой. Его щенки очень забавны

– Что за хрень? – качает головой Мона и принимается перебирать карты. Все такие же бесцветные и совершенно бесполезные. Есть карточка «Осьминог» (мать умирает, отложив яйца, что весьма печально), «Солнечный свет» (он обеспечивает зелень растений!) и «Дом» (там живут твои родные и друзья, и все полно смысла). На определение «дома» Мона смотрит довольно долго. Может, старик зашифровал что-то по первым буквам слов? Мона, не пожалев времени, проверяет догадку, но складывается полная бессмыслица.

Она принимается досадливо листать карточки. Их, похоже, больше тридцати. И тут ей попадается одна, явно отличающаяся от остальных:

qqqПАНМЕРНЫЙ

qqq(прил.)

1. Способный существовать в нескольких аспектах реальности одновременно, а не в одном.

2. Способный действовать и передвигаться в нескольких аспектах реальности

Уставившись на карточку, Мона повторяет:

– Что за хрень?

Она перебирает колоду до конца, но больше ничего такого не находит. Ясно, что вся шарада затеяна Парсоном ради этой карточки. Но понять ее Моне не по силам.

Потом она вспоминает, как в доме Веринджера ей почудилось, будто одна комната вставлена в другую, занимая при этом то же пространство. И как, сосредоточившись, ей удалось остаться в комнате, избежав каменной пещеры, освещенной пламенем…

Поразмыслив еще немного, Мона поднимается и распахивает дверь.

За ней уходит вверх большая бетонная лестница. Она не освещена, не видно, куда ведет. Достав и включив фонарь, Мона начинает подниматься.

На лестничной клетке совсем темно, и хотя на каждой площадке обнаруживаются лампы дневного света, выключателя Моне найти не удается. Она добрый час поднимается вверх, но ступеням будто нет конца. Раз Мона заглядывает через металлические перила, светит вниз и видит зияющую серую спираль. Дна не рассмотреть.

Вспомнив, что Кобурнская, предположительно, стоит на плато, а она начала с самого низу, Мона мысленно стонет. Ноги уже болят, она запыхалась, а наверняка и четверти подъема не одолела.

Она поднимается все выше, вслед за лучом фонаря, других примет здесь нет. От перил и углов пролетов на стенах зигзаги теней. Временами Мона направляет луч вверх в надежде, что наконец куда-то добралась, но впереди только темнота и новые пролеты.

Очень долго она слышит только свои тяжелые шаги и натужное дыхание. Мышцы икр готовы лопнуть, как перетянутые гитарные струны.

А потом она различает третий звук.

Остановившись и вслушавшись, Мона понимает, что не ошиблась. Хотя никак не ожидала услышать здесь такое.

Кто-то поет.

Мона расслышала звук только потому, что на лестнице очень тихо. Но слышно явственно. Где-то очень далеко наверху кто-то, кажется женщина, напевает.

Мона смотрит в темноту. Света не видно, зато она слышит звук движения. А потом к голосу присоединяются саксофоны и трубы. Можно подумать, репетирует целый оркестр.

Очень-очень медленно Мона достает «Глок». Направляет луч фонаря под ноги, чтобы не так заметно было издали. И снова начинает подъем, ступая медленно и тихо и во все глаза вглядываясь в следующий пролет у себя над головой.

Песня звучит громче. К полному своему смятению, Мона распознает: «Я видела, как мама целовала Санта-Клауса». Затем подключаются новые звуки. Смех, гул разговоров, звон стекла. Ничего такого здесь быть не должно… она думала, Кобурнская заброшена.

Сверху кричат:

– Чарли, Чарли, давай сюда!

«Вечеринка, – соображает Мона. – Здесь устроили вечеринку, ни фига себе…» Вот уж чего ей никак не понять.

Еще через несколько пролетов она вроде бы начинает различать очень слабый отблеск на стене. Остановившись, она выключает фонарь и ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Так и есть: на стену следующей площадки падает тусклый луч. Включать фонарь, выдавая себя, Моне совсем не хочется, но она готова поспорить, что добралась до верху.

Теперь она чуть ли не ползет по ступеням. Свернув к освещенной площадке, видит тонкую светлую линию, образующую на стене прямоугольник.

Это дверь. Лестница заканчивается дверью, а за ней кто-то веселится.

Мона, тяжело дыша, разглядывает дверную створку. Рубашка липнет к телу. Теперь слышно много-много голосов, там собралась большая компания. Приближаясь к двери, Мона, просто на всякий случай, поднимает «Глок».

За дверью снова шумят. Кто-то голосит: «Эй, вы все! На меня смотрите! Эй, на меня, черт побери! Ну вот, наконец-то. А теперь давайте все за Новый год, верно?»

– И за кассу дяди Сэма! – отзывается второй, женский голос.

– На фиг дядю Сэма, – кричит третий. – Минобороны чека не выписало. Мы, черт возьми, из собственного кармана платим!

– Тем больше причин погулять на все деньги! – орет первый голос, и ему отвечает дружный смех.

«Встречают Новый год, – думает Мона. – Но ведь сейчас июль? Что за чертовщина?»

Она уже перед самой дверью. Вваливаться на вечеринку с пистолетом, мягко говоря, не в ее стиле. Только вот в последние дни ее стиль что-то не к месту. Пора перестраиваться.

Мона решает сперва подсмотреть в щелочку. Берется за дверную ручку и потихоньку нажимает. Не заперто. Сглотнув, она поворачивает ручку, напрягаясь при каждом щелчке защелки.

Повернув до упора, она сдвигается так, чтобы было удобно смотреть, и медленно приоткрывает створку.

– Слушайте, – раздается голос совсем рядом, – это вообще-то что за джин?

Еще немного, и откроется щелка. Мона припадает к ней глазом и, стараясь, чтобы рука не дрожала, открывает еще немного.

И тут свет за дверью гаснет, глохнут голоса и музыка. На площадке полная, непроглядная темень.

От неожиданности Мона чуть не падает с ног. Она стоит в темноте, не понимая, что случилось. Те, за дверью, почуяли, что она подглядывает? Но не могли же они среагировать так быстро? Там теперь ни света, ни звука. Как будто они вовсе пропали.

Открыв дверь настежь, она, хоть и не видит, угадывает, что стоит в начале коридора и прямо на нее смотрят люди. Напрасно она напоминает себе, что эти люди тоже ее не видят… во всяком случае, не должны бы.

Подняв пистолет, она целится прямо перед собой. И, пристроив фонарь над кистью с оружием, включает.

Перед ней в самом деле коридор, только людей тут, похоже, много лет не бывало. Потолочные панели выпали, ламинат разъеден коррозией. Видны двери – вроде бы кабинетные, – все здесь наводит на мысль не о лаборатории, а об обычной конторе, – и все двери открыты, и в них не видно никакого движения.

Проглотив напрашивающийся оклик «Алло?», она крадется по коридору, разворачиваясь к каждому проему и поводя пистолетом. В этом полуразрушенном сумрачном коридоре получается неловкий, неуклюжий танец. Все кабинеты засыпаны пожелтевшей, истлевшей бумагой. И никаких следов, здесь много лет никто не бывал.

Все это, на вид, строилось в шестидесятых годах и с тех пор не обновлялось: все столы изящного стиля модерн середины XX века, кресла намекают на формы тюльпана или яйца. Простые геометрические светильники словно попали на стены прямо со «Спутника», а потолочные лампы – округлые, органические скульптуры из стекла и хромированного металла (уже проржавевшего), словно дизайнер вдохновлялся подводным царством. Глухая тишина пугает – не могло здесь пять минут назад шуметь веселье.

В конце концов Мона поддается неразумному инстинкту.

– Есть кто дома? – вслух, хоть и негромко, спрашивает она.

Ответа нет. Она тихонько шагает вперед.

«Вот здесь работала мама, – думает она, пробираясь по коридорам, – пусть даже в Винке никто ее не помнит». И снова ей не совместить увиденное здесь с той женщиной, что осталась в памяти. Это место работы было когда-то модным, стильным, хоть и расположено посреди пустыни. Оно для ученых, мыслителей, для самых амбициозных профессоров, научных работников, аспирантов. Бородатых, в очках, перемазанных мелом… черт, Мона их плохо представляет. Матери было здесь не место, все равно в каком десятилетии.

Мона пытается представить, как здесь все выглядело, когда они только отстроились – черт, когда и Винк только строился. Ей представляется толпа интеллектуалов, каждый только и думал, как укрепить государство, раздвинуть границы человеческого разума. Сколько здесь было надежд. Ей впервые открывается, чтó двигало строителями городка в долине. Они верили, что создают что-то настоящее. Может быть, утопию.

А чем они здесь занимались? Над чем работали обитатели этих стильных кабинетов? Что делала здесь Лаура Брайт, урожденная Альварес? Если она и вправду здесь бывала.

«Какой матерью могла бы стать работавшая здесь женщина! – размышляет Мона. – Умная, культурная… что с ней сталось? Что произошло с тем вдохновенным образом, который представляется теперь Моне?»

И что-то тихо подсказывает ей: «Быть может, кому-то из нас не избежать было смерти, матери или дочери… быть может, уж такими мы созданы. Мы слабы, хрупки. Может быть, я правильно думала, что у меня и шанса не было…»

– Заткнись, – шепчет тихому голосу Мона. – Заткнись.

Голос смолкает, а она идет дальше.

Мона выходит в приемную. Эта комната почему-то не затронута тлением. Белые округлые изгибы стен, секретарский стол в форме слезы из светлого дерева. На одном из плоских участков стены висят большие часы с лучистой звездой циферблата и, к полному недоумению Моны, еще тикают.

Очевидно, их завел кто-то, кто здесь бывает. Кто, возможно, и сейчас тут. Кстати, так и неясно, куда подевалась подслушанная Моной компания.

На стене позади стола большая светлая роспись – горный пейзаж. Мона сразу узнает полоску сосновой зелени у подножия пронзительно красных пиков. Она различает даже розовый шар водонапорной башни, стоящий на дальнем конце долины. Присмотревшись, понимает, что и Меса-Абертура – столовая гора, в которой она сейчас находится, – тоже попала на фреску. Только здесь ее плоская вершина усеяна огромными белыми шарами и чашами, как лепной глазурью на красном торте. Мона узнает телескопы и спутниковые антенны, хотя твердо уверена, что ничего такого на плато не видела. Наверное, все вывезли. Только это ведь был бы адский труд, еще тяжелее, чем все это установить.

В памяти мелькает видение чего-то огромного, темного на плато под взрывающимся молниями черным небом…

Передернувшись, Мона движется дальше. Конторские двери сменяются тяжелыми металлическими плитами с окошками ровно посередине, и замки на них пугающе сложные.

Снова достав ключ Веринджера, Мона прикидывает. На пробу вставляет его в один замок. Ключ входит в отверстие, но не срабатывает – не от того замка. Но, по крайней мере, она нашла нужное место. Ключ должен подойти к одной из лабораторных дверей.

Мона идет дальше.

Одна попавшаяся ей дверь ведет не в лабораторию, а в какую-то трансформаторную будку. По всей стене путаница ржавых проводов и щитков. У одной стены ящик со словарями. А под стеной с проводами здоровенный электрогенератор, изготовленный, похоже, не позднее позапрошлого года. Его, конечно, установили здесь недавно.

Определенно, тут кто-то бывает. Но почему-то Мона не связывает их с подслушанной ею компанией. Те развеселые выпивохи не возились бы с генераторами.

Присев, она осматривает аппарат. Сняв крышечку, светит фонариком в топливный бак. Он полный. Мона прослеживает тянущиеся к стене провода и, не будучи, прямо скажем, знатоком в электротехнике, отмечает, что все подключено вроде бы так, чтобы обеспечить питанием большую часть здания. Может, не ту чертовщину, что скрыта за бронироваными дверями, но хотя бы освещение.

Мона перебирает варианты. Да, если включить генератор, она всех оповестит о своем присутствии. Но и тыкаться вслепую совсем неохота – слишком много здесь темных углов хрен знает с чем, – поэтому, пожав плечами, она возвращает колпачок на место и дергает шнур, запуская генератор.

Аппарат включается практически без усилий. Лампы снаружи моргают и загораются в полную силу. Выйдя в коридор, Мона оглядывается.

При свете здесь не так уж страшно. Стерильно и холодно – это да, но уже не тот мрачный кенотаф, которым она пробиралась совсем недавно.

Мона переходит от двери к двери, пробуя ключ на каждом замке. Ни один не поддается. В одном окошке двери выбито стекло, и Мона, привстав на цыпочки, заглядывает внутрь, словно в шлюз звездолета из научно-фантастического фильма. Ей приходит в голову, не стоит ли поискать просвинцованный костюм, поскольку, хотя о детях она больше и думать не хочет, но и позволять, чтобы матка совсем сварилась, не испытывает желания.

Сквозь другие окошки видны лаборатории. На потолке и стенах старая электропроводка, можно угадать, где стояли прежде огромные приборы. Как в доме ее матери, давно сгинувшие предметы обстановки угадываются по призрачным негативам теней на полу и на стенах.

Пробуя ключи, Мона рассеянно заглядывает в каждое окошко. Все, насколько она может судить, одинаковое: тусклый свет, пустые помещения со свисающими проводами. Сколько же они здесь платили за электричество? Впрочем, лаборатория финансировалась государством, значит…

Мона замирает, где стояла.

– Что за черт! – вслух вскрикивает она. Поворачивает обратно, приникает к окошку.

Лаборатория так же пуста, как все. Но миг назад, Мона готова поклясться, было иначе. Что-то изменилось, когда она отворачивалась, – всего на мгновенье.

Ей почудилось, что свет там горит гораздо ярче и белее флуоресцентного свечения в коридоре. И в комнате появилось кое-что новое: здоровенный конус посреди и неимоверное количество тянущихся к нему проводов. И, хотя мозг отказывается даже принимать эту мысль к рассмотрению, она уверена, что мельком заметила у конусообразного устройства двух мужчин в серых костюмах, щегольских черных галстуках и очках в роговой оправе, недовольно обсуждающих какой-то рабочий вопрос.

Но сейчас комната пуста, точь-в-точь как остальные: серый слабый свет и никого внутри. Ни людей, ни конуса на полу, хотя она точно видит, где он был, по округлой вмятине на бетоне, как будто прибор простоял здесь много, много, много лет.

«Возможно ли, – размышляет она, – увидеть отпечатки жизней, как отпечатки машин и приборов на полах и стенах этих комнатушек?»

И в сотый раз Мона гадает, что здесь произошло, и тут зацепляется за что-то носком и чуть не падает на пол. Бранится, благодаря бога, что не держала палец на спусковом крючке, и оглядывается, отыскивая глазами помеху.

На гладком полу огромная трещина. Она протянулась поперек коридора, заползла на стены и даже на потолок. За этой трещиной коридор перекошен: пол впереди слева на пару дюймов выше, чем справа, вроде миниатюрного тектонического разлома. Трещина, на которой она споткнулась, кстати говоря, не единственная: похоже, это трещина-папаша, а от нее разбегается паутина деток, но все в одну сторону, от Моны.

От этого зрелища голова идет кругом. То, что раскололо пол (что бы то ни было, оно огромное), повредило и проводку – потолочные лампы впереди мигают тем заметнее, чем дальше они от трещины. Мону одолевает странное и неприятное чувство – такое же, как при первом взгляде на ванную в доме матери: как будто страшная катастрофа выбила это место и оно больше не принадлежит к зданию.

Мона опасливо движется дальше, чуть пошатываясь на неровном полу. С беспокойством изучает трещины в стенах – как знать, насколько глубоко они уходят? При этом она замечает на потолке толстенные кабели, такие тяжелые, что их пришлось закреплять на бетоне болтами. Провода от них большей частью расходятся к лабораториям, но один, самый толстый, идет дальше, сквозь стену над самой большой и темной дверью.

Мона бросает взгляд на эту дверь, затем на ключ в своей руке. Она уже готова испытать его, когда слышит за спиной шаги.

Обернувшись, она целится в глубину коридора. Звук шагов, как и шаги того коренного американца в панаме, наводят на мысль о деревянных подошвах. Мона сдвигается к стене и выравнивает прицел.

«Он меня выследил, – думает она. – Не понимаю, как остался жив, но он выследил меня здесь».

Однако, хотя шаги звучат все громче, никого не видно. Под моргающими лампами ни малейшего движения. А звук такой громкий, что можно подумать – до идущего всего дюжина шагов, и все же она никого не видит. Зато слышит новые звуки: шуршание бумаги и кряканье, – и шаги останавливаются.

Мона замирает. Уши говорят ей, что до того человека футов пятнадцать, не больше. Но черт ее побери, если она что-нибудь видит. Только пустой серый бетон, освещенный дрожащим светом неоновых ламп.

Снова шелестит бумага. Раздается тихое: «Хм-м», чиркает спичка.

У Моны по вискам течет пот. Огонька не видно, свет остается прежним, не ощущается и запаха дыма. И все же она слышит тихое потрескивание пламени.

«Что же это творится?» – не понимает она.

Слышно легкое причмокивание – кто-то раскуривает трубку? – и снова шаги, только теперь гораздо медленнее и удаляются в сторону, а не приближаются.

Затем, хотя ни одна дверная створка не шелохнулась, становится слышно, как открылась дверь, щелкнул замок, скрипнули петли. Ее взгляд скачет от двери к двери, подтверждая: все закрыты.

Гремит голос:

– Пол, ты эти данные видел? Просто смеху подобно!

Слышно, как захлопывается дверь, и наступает тишина.

Мона, остолбенев, пялится в пустой коридор. В нем, конечно, и было пусто – если верить глазам, – но теперь о том же говорят и уши. И все же Мона еще пять минут не смеет двинуться с места. Колени, и без того измученные подъемом, начинают дребезжать, но она усилием воли останавливает дрожь и все так же держит коридор под прицелом.

Ничего. Должно быть, невидимка нашел этого своего Пола и теперь обсуждает с ним смехотворные данные.

Сперва вечеринка, потом люди у прибора, и еще это…

Здесь – ее мозг отказывается обдумывать столь нелепую мысль – водятся призраки? Или она снова сошла с ума…

Тут она вспоминает прошлый раз, когда заподозрила себя в сумасшествии и галлюцинациях. И слышит голос Парсона: «Время, в котором вы находились, оказалось повреждено, и вы увидели нечто уже случившееся».

«И здесь так же? – соображает она. – И здесь время поломалось так, что я вижу шальные секунды давних, давних лет?»

Мона опускает оружие. Это объяснение, не так ли? Может, тот человек когда-то прошел по коридору, закурил трубку и заглянул в комнату что-то спросить. Могли здесь и Новый год встречать десятки лет тому назад, а в какой-то момент два инженера могли стоять у прибора в своей лаборатории, почесывая в затылках над какой-то неисправностью.

А если время здесь действительно поломалось, эти события могли отозваться годы спустя на глазах у Моны. Если она и видит призраки, это призраки не людей, а секунд и мгновений. Прошлое невидимым остается тут. Просто ее путь совпал с дорогами людей, давным-давно работавших в здешних коридорах.

Эта мысль Мону не утешает, но представляется верной. Все, что она видит и слышит, относится не к ней, никак с ней не связано. Люди просто вновь и вновь проделывают то, что делали десятки лет назад. Это чуточку ужасает.

В животе застывает ледяной ком. А если одно из повторяющихся перед ней мгновений запечатлело Лауру Альварес? Вдруг Мона встретится с призрачным отпечатком матери, занятой ежедневными обязанностями? Эта мысль и тревожит, и манит: это ведь почти как посмотреть на нее на пленке, только будет чуточку более реально, да? И Мона тогда увидит, какой та была здесь, на работе, до знакомства с Эрлом…

Мона возвращается к двери. Эта заметно толще других, металл немножко темнее. Может, это свинец – остальные на вид были стальные. Ее не особенно тянет входить в помещение, которое еще излучает, ведь радиация-то держится веками, верно? Так их учили в школе. Радиоактивные отходы приходится прятать в огромные круглые канистры на манер ядовитых, злобных пасхальных яиц и сбрасывать в шахты где-нибудь в пустыне. И ей вдруг мерещится, что все мерзкие секреты Америки обнаружатся здесь, среди песка и камня, зарытые в глуши и забытые.

Она еще крепче сжимает ключ Веринджера. Множество мелких зубцов впиваются в пальцы. Собравшись с духом, Мона вставляет ключ в скважину.

Замок подается почти без усилия, и дверь, весящая, должно быть, сотни фунтов, беззвучно открывается, плавно скользит по воздуху.

Ступив на порог, Мона заглядывает внутрь.

Это просторная комната с низким потолком, вся обитая тем же металлом, что и на двери. Стены закругленные, без углов. Здесь совершенно пусто, если не считать подвешенного к потолку большого аппарата, освещенного лучами потолочных светильников.

Это зеркало. Но такого зеркала Мона еще не видала.

Зеркальная часть представляет блестящий серебристый круг диаметром около десяти футов. Он подвешен к потолку на длинной трехсуставчатой штанге, позволяющей, очевидно, разворачивать его в любую сторону. Само зеркало закреплено в толстой, медного цвета пластине, и вдоль подвеса к ней тянется множество толстых проводов. Здесь же закреплены еще какие-то механизмы и оборудование: провода, трубки, камеры и нажимные пластины. Кругом на стальных штативах какие-то старые, еще аналоговые устройства (Моне вспоминаются видеомагнитофоны), но они, кажется, не относятся к аппарату, а следят за микрофонами, линзами, электронными циферблатами. Да, эти штуки, как бы они ни назывались, следили за зеркалом и вели запись.

«А если велись записи, – думает Мона, – эти записи должны были где-то храниться…»

Она колеблется, снова испугавшись радиации. Выставляет вперед открытую ладонь, хоть и понимает, как это глупо; радиацию кожей не определишь. Как и следовало ожидать, она ничего не чувствует. И все-таки медлит.

Она замечает, что аппарат с зеркалом – составной. От главной штанги ответвляется еще одна, и, похоже, на ней тоже когда-то держалось зеркало, но теперь исчезло – отвинтили или оторвали. Интересно, куда оно девалось

(хотите посмотреть фокус с зеркалом?)

и кому досталось. Судя по всему, эту дверь давно не открывали.

Мона замечает, что тяжело дышит. Запихнув «Глок» в карман (дрожащей руке веры нет), она зажмуривает глаза и шагает за порог.

Еще не открывая глаз, Мона улавливает перемену. Как в доме Веринджера: сама не зная отчего, она уверена, что хоть эта комната с виду и соединяется с остальной Кобурнской длинным растрескавшимся коридором, сейчас она не здесь. Не на плато, не в Нью-Мексико, не в Америке. Может быть, и не на Земле.

Мона открывает глаза.

Комната выглядит прежней. И, оглянувшись, она видит длинный растрескавшийся коридор с дрожащими огнями. И все равно чувствует, что эта комната существует отдельно, свободно плывет в… чем? В пустоте? В пустоте, как космический аппарат?

Мона смотрит в зеркало. Вблизи оно кажется больше. Медленно обходя вокруг, она присматривается. Штанга выгнута так, что зеркало слегка наклонено вверх, к потолку, что, на взгляд Моны, необычно для зеркала. Но вообще-то оно красивое. Свет так играет на поверхности, словно лучи отражаются от серебристой жидкости и, прежде чем соскользнуть, дрожат на мерцающей ряби.

Мона подходит к месту, откуда видит свое отражение в нижней половине зеркала. Оно вовсе не искажает, а просто отражает, как любое зеркало. «Интересно, для чего эта штука? – гадает она. – Действительно зеркало, или зеркальная поверхность, – просто случайное свойство сплава, которым покрыт прибор?» Она нагибается, чуть не уткнувшись носом. И смотрит себе в глаза. Откуда-то возникает уверенность, что женщина в зеркале отвечает на ее взгляд не как отражение, а по собственной воле. Вглядываясь в себя, Мона гадает, не видит ли она Мону, которой никогда не было…

И тут что-то щелкает.

Щелчок раздается только у нее в голове. И так же, как на пороге комнаты, она ощущает, как все неуловимо меняется. Оглянувшись, Мона не замечает видимых перемен. И коридор за дверью тот же, и лампы все так же моргают, и зеркало…

Ахнув, она оборачивается обратно. Разумеется, отражение осталось прежним. Но на мгновение, уверена Мона, оно исчезало. Она видела в зеркале не потолок свинцовой комнаты, не маленькие круглые лампочки, а бескрайнее черное небо со множеством красноватых и белых звезд.

И женщина перед зеркалом была не Мона. Но ту женщину она узнала, хотя видела ее только раз на старой белой стене, в расплывчатом тоне сепии, смеющейся общим аплодисментам.

И тут Мона снова слышит шаги.

Она выглядывает в коридор. На этот раз в его конце заметно движение. Тихо отступив в сторону, укрывшись за тяжелой дверью, она достает «Глок».

Шаги приближаются, направляясь прямо к ней. Потом замедляются, и слышно, что человек остановился у самого порога.

– Алло? – произносит мужской голос.

«Очень странный голос, – думает Мона. – Не то чтобы особенно угрожающий, но слабый и надтреснутый, как будто старый радиоприемник уловил сигнал из далекого далека».

Неизвестный проходит дальше, к зеркалу. И, когда он появляется из дверного проема, Мона видит, что это вовсе не человек.

Он похож на человека – но не так уж сильно, а на самом деле это черно-белая картинка из старого неисправного телевизора, разбитая полосами помех и кое-где просвечивающая. На нем обтрепанный твидовый пиджак, и мягкие брюки в пятнах, и разбитые ботинки, и воротничок рубашки надорван. Густые курчавые волосы – соль с перцем. Даже видя его со спины, Мона узнает образ рассеянного профессора, очень-очень долго просидевшего в глуши.

Тот осматривается, обводит комнату взглядом. И наконец замечает Мону, целящую ему в голову из угла.

– О боже! – произносит он своим странным, надтреснутым голосом. – Лаура? Господи боже, Лаура, это вы?

Разинув рот, Мона опускает оружие. Не только потому, что этот черно-белый мужчина знает ее мать и принял Мону за нее, но и потому, что узнала его и не верит своим глазам. Она видела его однажды в старой библиотечной книге, в которой вычитала интервью о его оптимистичных планах на лабораторию и растущий вокруг нее городок.

– Лаура, милая моя, что с вами было? – спрашивает доктор Кобурн. – Куда вы подевались? Что вы здесь делаете?

Глава 28

Почти все официантки в «Хлое» втайне или открыто презирают свою работу, а Грэйси часто дождаться не может выхода на смену. Ей нипочем обжигающий кофе, жар от плит и духовок, неудобная суконная юбка и смешной колпачок; она не против балетной походки, необходимой, чтобы пронести сколько надо пирогов (в Винке любят пироги и редко заказывают по одному) между столиками – эта походка нередко напоминает бег с препятствиями, – с прыжками через детей и сброшенные с усталых ног сапоги; она не против требования излучать дружелюбие, скрывая за сияющей улыбкой лихорадочный подсчет выложенной мистером Имярек мелочи – и неужто он решил это на чай оставить – да ведь и правда решил, и что мне на эти деньги, газету купить?

Грэйси все это не волнует. Потому что, стоит ей надеть жемчужно-розовую униформу с украшенной стразами именной табличкой на кармашке, все забывают, кто она такая. Видят обычную официантку, а большего им и не нужно. Лишь бы поесть вовремя подавала.

В школе, дома, почти повсюду все иначе. Все знают, кто такая Грэйси Зуэла. О ней поговаривают. Что ни скажи, она отмечена, осенена, избрана. Пусть даже они не знают, для чего избрана – помоги им бог, если узнают, – но известно, что у нее есть Связи. Ее побаиваются, как боятся дочку мафиози или коррумпированного мэра, ждут от ее капризов и внимания неприятных последствий.

А хозяйке ресторанчика, давшей ему свое имя, до связей Грэйси дела нет. Ее трудовая этика столь строга и тверда, что Хлоя закрывает глаза на окружение Грэйси и глуха к слухам, преследующим девушку подобно рокочущим грозовым тучам. Иных это поражает: например, другие официантки с ужасом переглядываются, когда Хлоя за какую-нибудь оплошку палит в Грэйси из обоих стволов, словно боятся, что выволочка вот-вот обрушит потолок всем на головы. «Это так не пройдет, – говорят они себе, – конечно, как бы сказать?… благодетель Грэйси непременно вмешается».

Однако ничего не происходит. Грэйси покорно кивает (она иначе и не умеет) и исправляет оплошность. Хлоя сдувает вечно лезущую ей в глаза прядь светлых волос, вздыхает и извиняется; и за извинением неизменно следует новое предупреждение, хотя уже не столь суровое; Грэйси опять кивает, и Хлоя, буркнув: «Ну и ладно», – переходит к более важным делам.

А остальные только глаза таращат. Спящего дракона ткнули в глаз – где же огненный вихрь и страшный рев?

«Просто они не понимают, – думает Грэйси, промокая пролитый кофе использованной салфеткой. – Они не понимают, как мало значат. Как я мало значу». Только у Хлои Грэйси чувствует себя такой же незначительной, какой сознает. Только здесь, да еще, может, с Джозефом она чувствует себя нормально, что бы ни значило это слово.

Грэйси непривычно подолгу чувствовать себя нормально. Возможно, это ощущение ей вовсе незнакомо. Все ведь началось, когда она была совсем ребенком. Она не запомнила первого посещения и по сей день не понимает, почему ее посетили – ее, а не кого-то другого. Даже ее родители предпочитали об этом не говорить. Только и сказали (и то сквозь зубы), что однажды вечером, когда дочке было несколько недель, они уложили ее в кроватку и включили радионяню, и только улыбались, когда динамик сообщал им, что крошка в комнате напротив фыркает, кряхтит и то и дело пукает; но вот потом, много позже, их разбудило тихое бормотание на непонятном, невоспроизводимом языке, и сперва они подумали, что Посетитель к ним, и не сразу с ужасом осознали, что голос слышен через микрофон над детской кроваткой.

Грэйси так и не вытянула из родителей, что те предприняли, услышав голос. Они не рассказывали, как поступили, поняв, что дочка теперь не одна в своей комнате, что в их дом вторгся чужак и склоняется над ней, тихо и невнятно бормоча. Раз мать намекнула, хоть напрямик и не сказала, что они заглянули и никого, кроме Грэйси, в комнате не увидели, но отец никогда не поддерживал этой версии, и в душе Грэйси убеждена, что родители вовсе ничего не делали: она уверена, что они дрожали в своей постели, в страхе рассердить того, кто втайне держал на себе Винк от подвалов и чердаков до канализационных ходов и темных детских площадок.

Грэйси, конечно, сознает, как ей повезло, что посетил ее этот, а не другой. Он и по сей день любит посещать ее в спальне, смотреть, как она спит. Теперь Грэйси это чуть ли не успокаивает.

Ухаживание, если это можно так назвать, было и долгим, и неумелым. То в песочнице шевелился от невидимого прикосновения песок, то на соседней лужайке приминалась трава, словно кто-то огромный стоял там, наблюдая за ней, то на подоконнике появлялись латунные безделушки весьма странного и экзотического вида. И Грэйси рассказывала бы всем о невидимом друге, с которым гуляет по лесу, будь тот по-настоящему невидимым, но ведь она-то его видела ясно как день и никогда не встречала никого похожего с таким лицом, такого высокого…

Даже совсем маленькой Грэйси замечала, как отворачиваются люди, когда она рассказывает о своем друге. Ее не хотели слышать. Не хотели знать – по-настоящему знать, – что нашло на их городок. Со временем она научилась держать язык за зубами, но к тому времени все знали, кто ее посещает, она стала отмеченной, а потом и страшной.

Сейчас, в ресторане, Грэйси записывает заказ на пирог «банановый бурбон» (фаворит горожан). Грэйси работает здесь, потому что любит, когда ее не замечают, и любит Хлою, которой нет дела, кто она такая, но это не значит, что ей нравится работать на этих людей. В последние годы Грэйси осознала, что в животе у нее ярко тлеет уголек ненависти, и ненавидит она этих вот: своих соседей, родных и друзей, всех, кто рад верить в страшную, чудовищную ложь ради наружной нормальности и покоя. Они выторговали счастье и благополучие для родных и для себя тоже, так что могут наслаждаться здесь чашечкой кофе и радоваться своим белым домикам, хорошенько политым газонам и милым блестящим автомобильчикам.

Все это им не принадлежит – Грэйси успела понять. Сам Винк им не принадлежит – им просто позволили присутствовать. Если они воображают, что от них что-то зависит, так это самообман. Один из Тех в любое время может войти к ним в дом, и ничего они не смогут сделать.

Как и она не могла бы. И не смогла.

Она шуршит карандашиком по страничке блокнота. По бумаге скатываются крошки графита.

Провалились бы эти дурни. Грэйси больше нет до них дела. Не о чем здесь заботиться. Она даже призвать силу уже не может.

И вдруг, перестав писать, она поднимает голову. Смотрит круглыми глазами и чуть не ахает вслух.

– Что-то не так, милочка? – спрашивает клиентка.

– А, нет, – отмахивается Грэйси. – Нет-нет, извините. Продолжайте, пожалуйста.

И все же что-то не так: в животе, за лобком, холод. Как будто в лоно ей вставили сосульку, и ледяная вода растекается по животу. С застывшей улыбкой дослушав заказ, Грэйси ковыляет в подсобку и там приваливается к стене.

Не здесь, не сейчас! Здесь ей это совсем ни к чему.

Посетители ведут себя как обычно, а для Грэйси стены дрожат, как натянутая на барабан кожа, и медленно становятся прозрачными. Стены, пол, потолок плавятся, как раствор желатина; стоит пожелать, она пройдет насквозь почти без усилия. Звуки отдаляются, их сменяет ветер, поющий и плачущий в пустынном каньоне. Легкие наполняет дыхание Арктики: кажется, грудь вот-вот подернется изморозью.

Она соскальзывает. Это надо прекратить.

Грэйси закрывает глаза. Глубоко вздохнув, задерживает дыхание. Захватывает пальцами правой руки перепонку на левой и изо всех сил щиплет.

Грэйси снова открывает глаза. Ресторанчик Хлои шумит, как обычно: кто-то хохочет, кто-то обсуждает, удались ли пироги; сама Хлоя подбивает счет для большой, человек на десять, компании, и все кивками подтверждают каждый пункт.

Грэйси с облегчением переводит дух.

«Что-то случилось, – думает она. – Это неспроста».

Бросив встревоженный взгляд за окно, она понимает, что это еще не все: шум ресторанного зала вернулся, но снаружи ей видно вечернее небо, испещренное красными звездами. И над городом поднимается не столовая гора, а острые пики, черные, искривленные, странные скальные формации, каких не увидишь в Нью-Мексико.

Грэйси еще раз медленно моргает, а когда снова открывает глаза, столовая гора на месте.

Снова вздохнув, она чувствует, как тает холод в лоне. Это неприятное ощущение время от времени настигает ее уже три месяца. Ясно, что посетитель меняет ее. Она сначала не понимала, как меняет, но, сидя в каньоне за разговорами о его природе и происхождении, она все яснее понимает, что переходит на ту сторону.

Становится подобной ему. И ей проблесками открывается Их родина.

Мощный порыв ветра проносится по улице. Посетители поднимают глаза на шум. Снаружи звонкие щелчки, словно кто-то разбросал колоду огромных карт.

– Что это было? – спрашивает кто-то.

– Что-то сорвало ветром.

Люди ручейком вытекают за дверь – посмотреть. Грэйси не испытывает желания следовать их примеру, но, вспомнив холод в животе, задумывается, случайно ли сразу за ним налетел ветер…

С упавшим сердцем она выходит к толпе перед ресторанчиком. По улице разбросаны буквы, большие черные буквы. Их сорвало с вывесок над ресторанами и магазинами, превратив оставшееся в обрывки невнятицы. Кто-то отмечает, как это любопытно, и толпа притихает, заподозрив, что все неспроста.

Грэйси внимательно изучает вывески, от одной к другой. Отходит на несколько шагов по улице, возвращается, и тут все…

…выстраивается.

Буквы П, РИ, Х – сорваны с парикмахерской. От «магазина мод» осталось ОД и отдельные И, Н. Дальше по улице разбросаны О, ЧЬ, Ю.

– Ох, брат, – вздыхает Грэйси, ухватив себя за переносицу.

Вечно он выбирает такие странные способы общаться. Сколько раз Грэйси просила хоть изредка обходиться письмом. Он не слушает. Он не мастер слушать.

Глава 29

«Пришла ночь, о святая благословенная Матерь Божья, пришла ночь, и с ней все, что приходит ночью: дрожь и шепот, огонь в жилах и слезы на щеках, минуты (или часы, а может, и месяцы) несчастья, растянувшиеся под немигающим взглядом натриевых ламп. О, – говорит себе Бонни, – о боже мой, о, эта ночь, настоящая ночь, вечная ночь. Я уж думала, она в этот раз не придет».

Каждое утро, поднимаясь, Бонни говорит: «Что ж, вот и все, наконец все прошло. Ночь минула и никогда больше не придет. Откуда взяться ночи в розовом кипящем рассветном небе? При таком небе, что ж, ночи просто не может быть. Когда наверху такое, ночи нигде нет места».

Бонни, конечно, понимает, как это глупо, и это хуже всего, она ведь сознает, еще как сознает, что в ее мозгу повреждено что-то важное, и ей теперь не удержать небо на положенном месте, и землю на положенном месте не удержать (стены, слава богу, пока более или менее стоят где стоят), и она так часто забывает, где находится. Вроде как знает – знает свою нищенскую квартирку в блочном доме с перегоревшими лампочками под «живой огонь» и вечным запахом подгнившей картошки (и неизбежными мухами), – но с тех самых пор, как взялась услужить милой подружке Мэл, она чувствует, как все ускользает. День и ночь, длительность часа не связаны друг с другом – смешиваются, как лопнувший в глазунье желток.

А может быть, дело не в услугах. Может, это от ее грязных привычек, когда коснешься сгиба локтя волшебной палочкой и кажется, кто-то вдул в ноздри клубящееся облако волшебной пыльцы.

Она точно не знает. Может, того и другого понемножку.

Так жалко. Плакать хочется, до чего ей это ненавистно. Плачь, плачь. Плачь, плачь, плачь по бедняжке Бонни.

В дверь стучат, и бедняжка Бонни, поднявшись, идет открывать, и припадает глазом (зрачок как прокол от булавки) к щелке, и шепчет: Кто там?

И голос из-за двери отвечает: «Это я, Мэл, глупышка, открой дверь».

Бонни совсем не хочется впускать Мэл. Квартирка принадлежит ей и больше никому, поэтому она совсем чуть-чуть открывает дверь и неловко протискивается наружу. Тщательно прикрыв ее за собой и заперев.

– Господи, – говорит Мэл, – что ты с собой сделала?

– Ничего, – отвечает Бонни.

– Девочка, взгляни на меня. Смотри на меня, девочка.

Бонни, надувшись, смотрит на нее.

– Иисусе, – говорит Мэл, – что это с тобой? Ты мылась?

– Мылась? Сегодня?

– Хоть когда-нибудь. Этим утром. Вчера утром.

Бонни только плечом поводит. Для нее каждое утро – новый старт, полная перезагрузка. Сегодня, вчера, завтра ничего не значат.

– Боже милостивый, Бонни, – говорит Мэл.

– Это не так плохо.

– Это нехорошо.

– Сдается мне, это так плохо, – говорит Бонни и смотрит на Мэл. – Сегодня не хочу, – добавляет она.

Мэл прислоняется к стене и стирает с губ лишнюю крошку помады. Уныло разглядывает Бонни и цедит:

– Ах вот как?

Бонни следит за ней. Вбирает ее длинное стройное тело, так легко заполняющее облегающие брюки хаки и темно-зеленую блузку. В Мэл есть все, о чем мечтает Бонни. Сила, ум, сексуальность. Причем сексуальность не пухлой девчушки, а такая, будто она только что из койки, словно говорит: «Я свое получила, и будь что будет». Такая надменная умная уверенность дается только пониманием, что каждый из присутствующих мечтает тебя поиметь. Хотелось бы Бонни попробовать, каково это.

– Ненавижу, – говорит Бонни.

– Что? – спрашивает Мэл.

– Ненавижу. Как я ее ненавижу.

– Что ненавидишь?

– Ночь. Ночь и место, где оно живет. Мне опять туда, так? Ты меня туда заберешь.

Мэл молчит.

Бонни говорит:

– Нам под землю, туда, где живет ночь. Я знаю. Это ничего. Просто… просто я это ненавижу. Так ненавижу, Мэл.

– Ночь там не живет, – возражает Мэл. – Там просто… а, не важно. Идем. Идем в машину.

– Не пойду. Не хочу, Мэл. Ненавижу.

– Пойдешь, – говорит милая подружка Мэл. – Захочешь.

– Почему это?

Мэл лезет в карман, нашарив что-то, достает.

– Потому что я с подарком, – говорит она.

Бонни берет пакетик. Там много, он полный-полный. Хватит на много дней. Столько милая подружка Мэл ей еще не давала. Только почему это, удивляется Бонни, рука, протягивающая пакетик, дрожит? Мэл не из тех, кто дрожит.

– Как много, – говорит Бонни.

– Да.

– Почему так много?

– А ты как думаешь?

Бонни размышляет над вопросом. Спрашивает:

– Потому что в последний раз?

– Да, – говорит она. – Да, ты угадала, детка. Это в последний раз.

– Ох, слава богу. Слава, слава богу.

– Значит, идешь?

– Да, да. Иду.

– Надень ботинки. Тебе помочь?

Бонни кивает.

– Ах ты господи, – приговаривает Мэл, с трудом втискивая ступни Бонни (почерневшие пальцы, желтые ногти) в кеды. Бонни подвывает. – Перестань, – просит Мэл.

– Я не нарочно.

– Нарочно, – говорит Мэл.

– Вот и нет.

– Мне уже все равно. Все равно. Идем.

Мэл ведет машину, старый зеленый «Шеви Сабурбан», широкий как катер, такой широкий, что Бонни все время страшно, что он перевернется, но нет, не переворачивается. Они едут на север, прямо на север, потому что Бонни живет на южной окраине Винка – «за линией», хотя в Винке нет железнодорожной линии, но если бы была, квартал Бонни располагался бы за ней.

Такой квартал. Там многие живут в трейлерах.

Мэл спрашивает на ходу:

– Сны еще видела?

Бонни мотает головой.

– Ну и хорошо.

Бонни снова мотает головой.

– Нехорошо?

– Нет, – говорит Бонни.

– Почему?

– Не сплю.

– Что? Совсем не спишь?

– Нет. Мне не нравится.

– Это тебя прикончит, понимаешь? Ты выжигаешь себя.

Бонни не отвечает. Смотрит в окно. Медленно опускает его.

Спрашивает:

– Ты ведь не хочешь знать почему?

– Верно, – признает Мэл. – Не хочу знать почему.

– А я тебе скажу.

– Говорю же, что не хочу знать.

– Все равно скажу. Ты его подсадила мне в голову. Будет тебе по заслугам.

Мэл молчит. При всем рабском обожании Бонни приятно вывести ее из равновесия. Прежде ей такое было не по силам.

– Потому что, когда приходит ночь, когда я засыпаю, – говорит Бонни, – у моей комнаты есть еще один угол. Я его не вижу, потому что сплю. Но знаю о нем. Пятый угол, откуда ни возьмись и где его быть не должно. Как будто дверь откроется, и вот он тут. И он всегда тут. Стоит в углу. Спиной ко мне. Не знаю почему. Он всегда тут. И я, хоть и не вижу его лица, знаю, что он за мной следит. Знаю, он может следить без глаз. Думаю, он из тех, кому глаза не нужны. Они видят по-другому.

– Ты это уже говорила.

– Правда?

– Угу, – кивает Мэл. – Откуда он?

– Не знаю. Издалека. И снизу. Это как перевернуть старую доску, а под ней все эти букашки. Только не совсем так.

– Не совсем?

– Не совсем. Скорее, как если перевернуть доску, а под ней не земля, а целый океан, большой, черный, и из него, снизу, на тебя смотрят, следят за тобой. Они всегда следили.

– Господи боже, когда ты под кайфом, с тобой невозможно говорить.

– Я не под кайфом.

– Кой хрен, не под кайфом! Ты бы себя видела!

Бонни смеется.

– Это не кайф, а полет, – говорит она. Выставляет руку за окно, словно хочет обнять небо. – Я лечу высоко-высоко-высоко-высоко, – напевает она.

– Заткнись, – велит Мэл. – Ты нарочно меня злишь.

– Может, и так, – соглашается Бонни. Бросает взгляд в небо и опускает руки. – Хочешь, рассмешу?

– Ничего уже не хочу после этих твоих разговоров.

– Я все думаю, в чьем она небе, – говорит Бонни и тычет пальцем вверх.

Мэл пригибает голову, выглядывает из-под щитка.

– Ты про луну?

– Ага.

– Что значит: в чьем небе?

Бонни не отрывает глаз от луны. Такая она большая, розовая, гладкая.

– То и значит, – бормочет она, – что я сказала. Просто, по-моему, она не из нашего. Из чужого. Может, это их небо.

– Заткнись, – обрывает Мэл.

– Ладно.

«Шеви» минует самое сердце Винка, мимо парка с куполом, мимо магазинов, и выезжает на неасфальтированный проселок, ведущий к ущелью в бетонных берегах. Нацелив свет фар в глубину ущелья, Мэл останавливает машину, и они с Бонни сидят, разглядывая ровный бетон, белый в свете фар. Дальше расщелина сужается, уходя в широкий черный дренажный тоннель в склоне холма.

– На этот раз им нужно два, – говорит Мэл.

– Два?

– Да. Просто положи в ящик второй.

– Хм… – мычит Бонни.

Молчание.

– Ну, – говорит Мэл, – ты сама все знаешь.

– Я сама все знаю.

Мэл ждет. Ее терпение на исходе. Она открывает бардачок. В нем маленький стеклянный фонарь, какими пользовались в девятнадцатом веке шахтеры, пара перчаток и деревянный ящичек с медным крючком-защелкой.

– Так ты идешь? – спрашивает она.

Бонни уставилась в черную дыру в конце дороги. Наклонившись в кресле, она растирает себе висок и раскачивается взад-вперед.

– Господи, Бонни! – срывается Мэл.

Бонни скулит и отводит взгляд.

– Вылезай на фиг из машины!

– Нет.

– Вылезай, черт бы тебя побрал!

– Мне надо ширнуться, – говорит Бонни.

– Что?! Черта с два! Тебе позволь, ты на ногах не удержишься. Вырубишься. Сдохнешь.

– Вот и нет. Прекрасно удержусь, честное слово. Ты только дай мне чуток заправиться.

– Нет. Отвали уже на хрен.

– У меня у самой есть. Ты мне привезла, – говорит Бонни и тянется к пакетику на приборной доске.

Мэл бьет ее так, что Бонни чуть не теряет сознание. Она привалилась к оконному стеклу, голова сжимается и раздувается, сжимается и раздувается и каждый раз трещит как яичная скорлупа. Проморгавшись, Бонни озирается.

– Ты что о себе вообразила на хрен? – осведомляется Мэл.

– Ты меня стукнула!

– А то как же? Иначе нельзя, детка. Принеси, что мне надо, тогда и получишь, что надо тебе.

– Я хочу домой, – плачет Бонни.

– В свою засранную квартирку? Неужто в самом деле? Чтоб тебе там и догнивать. Мне уже всерьез хочется тебя туда отправить.

А Бонни собирается сказать: «Нет-нет, это не мой дом. На самом деле не мой». Она совсем уже готова сказать, чего хочет на самом деле, но от стыда не может раскрыть рот.

– Ладно, – говорит она.

– Умница. – Мэл, нагнувшись, распахивает дверцу. – Пошла, – говорит она. – Вперед.

Медленно, как побитая собака, Бонни съезжает с кресла и берет фонарь, перчатки, деревянный ящик.

– Постой, дуреха, я его еще не зажгла, – останавливает ее Мэл.

Бонни протягивает ей фонарь, и Мэл, чиркнув спичкой, зажигает.

– Вот теперь вперед, – разрешает она.

– Это точно? – спрашивает Бонни.

– Что точно?

– Последний раз?

Мэл долго смотрит на нее.

– Да, – говорит она. – Да, последний раз.

– Потому что я больше не хочу, Мэл. Ты не представляешь, каково там.

– Если сходишь в этот раз, и тебе больше представлять не придется.

– Нет, – говорит Бонни, – я всегда буду. Мне от этого не уйти. От этого не уйти.

И, повернувшись, она уходит по ущелью к тоннелю.

Сначала все как обычно. Тоннель как тоннель, полный эха ее шагов и свиста ветра в устье. Он тянется дальше, дальше и дальше, под городом, а может, и за него. Фонарь светит слабо, проржавевшие металлические стены на каждом шагу гнутся и пульсируют в его луче. Приходится обходиться открытым огнем. Электрические фонари там, куда идет Бонни, не работают. Причины она не знает, но слышала, что она не первая ходит в этот тоннель по поручению Болана и его людей (кто бы они ни были). Вроде бы они посылали кого-то до нее, и тот отправился с большим электрическим фонарем, этаким мини-прожектором, но когда дошел до одного места (порога, двери, пустоты), фонарь – хлоп! – и взорвался, взорвался у него в руках, как противопехотная мина, и когда он выбежал обратно, кровь хлестала оттуда, где раньше были руки, и из боков, и даже из лица, и они пытались ему помочь, но, ой как жаль, он взял да и умер прямо в том ущелье, визжа, как подколотая свинья.

Он и не знал, как ему повезло. Он не увидел того, что ждало в конце тоннеля.

Бонни идет вперед. Как жаль, что она не под кайфом. То есть она и сейчас под кайфом, но ей хочется того, особого кайфа, которого теперь все труднее добиться.

Бонни доводилось слышать выражение: «Гонять дракона», но сейчас ей такая экзотика ни к чему. Ей бы, чтобы игла коснулась кожи, и чтобы ощутить запах, звук, вкус втекающего в вену героина, и чтобы он хлынул в пустоту за глазами – в таком вот порядке.

1. Свет фонарика, сочащийся сквозь желтое одеяло, ее укрытие.

2. Звук рыбы, жарящейся на чугунной сковородке.

3. Лодыжки, стройные, красивые, и ступни в потертых красных туфельках.

4. Коробка со старыми батарейками, кнопками и шахматными фигурками.

5. Закат, выглянувший сквозь ветви аризонских осин (брюшко полускрыто узловатыми от жестокой стрижки ветвями).

6. Полосы масла на фланелевой рубашке, может, случайный взгляд на мужчину, который, лежа под машиной в гараже, утирает лоб (и запах опилок, и бензина, и старого табака, и приятный аромат дешевого одеколона, и все освещено желтой от старости лампочкой, ее не меняли годами). И последнее, но важное.

7. Сказки на ночь.

Однажды она его учуяла. Однажды, плывя в тумане, стершем весь мир, она уловила душок одеколона, как будто он только что заглядывал в комнату, они только-только разминулись, и ей хотелось броситься за ним и сказать: «Нет, нет, постой, подхвати меня и посади на плечи, как бывало», – но руки и ноги у нее были как свинец, и она шевельнуться не могла, только стонала и двигала глазными яблоками во сне.

Но уж лучше эти горькие видения, чем перспектива никогда в жизни его не почуять. Потому что больше всего на свете Бонни хочет домой. Но нельзя. Дома нет. Дом у нее ампутировали, разрез глубок и темен. Она теперь проводит дни в погоне за призраками, не за драконами, и бредет по темному проходу в места, куда никто не хочет ходить.

Плачь по бедняжке Бонни.

Плачь, плачь.

Спорим, они для того и притащили сюда героин. Чтобы подцепить кое-кого из нас на крючок, заставить ради них нарушать правила. Делать то, чего никто делать не хочет. Ради нового кайфа.

«Они меня подцепили. Я позволила себя подцепить.

Я умираю. Умираю, умираю».

И тут, в самом бездонном отчаянии, Бонни выходит на место перемены, на порог, и останавливается.

Место перемены всегда немножко разное. Как почти все в Винке (а Бонни лишь смутно сознает, что это страшная, страшная тайна), оно не там, где есть или где говорят, что есть. Впервые войдя в этот темный лабиринт за их дурацким сокровищем, она шла чуть не три часа. А во второй оно оказалось всего в десяти футах от входа. Словно поджидало ее.

Прежде всего она ощущает его мозгом. Прямо посреди лба невообразимо мучительная мигрень. Как будто мозг медленно подается вперед, давит на череп изнутри, угрожая продырявить и червяком выдавиться на лицо, как личинка из яйца.

Она делает шаг вперед. И еще, и еще.

Она проходит сквозь пустоту, цисту, или полость, или плавающий в темноте пузырь. Она ощущает его костями.

А потом ее будто протягивают сквозь трехдюймовую дырку в стене, неудержимо тянут вперед, пока она не превращается в бескостный, мягкий мешок, руки, плечи и ребра отваливаются, и ничто не пройдет насквозь, кроме кусочка мозга размером с бейсбольный мяч, и путаницы нервов, и, может, одного болтающегося на ниточке глаза, и последнее, что он ей сообщит, последний сигнал, какой пошлет захлебывающемуся, смятому шару мозга, будет вид ржавых стен темного тоннеля, мерцающих в свете огонька, и ее долгий путь в ночь резко (пожалуй, так оно и лучше) заканчивается.

На самом деле этого не было. Она так чувствовала. Но теперь это закончилось, и она справилась, прошла.

Хотя что она прошла и куда попала, Бонни не знает. Тоннель до – не тот, что тоннель после. Он… уже не там. Здесь все иначе.

Она идет дальше.

Она под Винком. Может, под зданием суда или под парком. Но «под» не значит, что она еще и не здесь. «Как-никак, – думает Бонни, – под разными вещами могут быть разные вещи.

Господи, как меня колбасит-то, – думает она. – Но это не значит, что я не права».

Кое-где в тоннеле попадаются трещины, и ей виден сочащийся из них свет. Иногда мягкий, розовый. Иногда резкий, серебристый. Бонни ни разу не приникла к ним глазом, не заглянула. Она помнит рассказ про фонарик – хлоп! – и опасается, что то же может случиться с человеческим глазом.

Нет уж, нет уж, спасибо.

Она идет дальше. Просто идет. Держи фонарь повыше, ищи глазами приз.

Что живет здесь, под Винком? Что живет в Винке, над ним и вокруг него? И вообще где это – Винк? Куда мы все попали? Что за небо висит над этим городом?

Вот и камера. Бонни останавливается у проема, маленького и круглого, как дверь склепа, и заглядывает внутрь.

Камера велика. Больше чем велика. Такая большая, что умом не объять. Сам Бог живет не так просторно. Серый голый пол протянулся на мили, на океаны, на полушария, а черные своды уходят вверх, вверх, вверх, где, кажется, видны

(розовая луна)

(много звезд)

(тысячи перекрученных пиков)

Надо остановиться.

Бонни переводит дыхание. Сосредотачивается.

Нет, не сосредотачивается – не то сошла бы с ума. Взгляд на это место – пристальный взгляд – это гибель. Бонни втайне верит (и, сама того не зная, права), что героин ее защищает, прикрывает от ожидающего здесь безумия, обтягивает разум непроницаемой пленкой, как лодку прячут от дождя под брезент. Невозможно свести с ума того, у кого ума не осталось. Так что, пожалуй, из всего Винка одной Бонни можно сюда ходить, да и то только по уши накачавшись герычем.

Но, хоть она и ходит сюда под полной дозой, все же поняла две вещи.

Это тайная тюремная камера. (И Бонни знает, что в ней заперто.)

Хоть это и тюремная камера, заключенному позволены отпуска, хоть и короткие, и его выход (или приглашения) положено обставлять особым образом.

Совсем особым образом.

Посреди бескрайнего серого пола какая-то груда. С такого расстояния (хотя о расстояниях здесь речи нет, не такое это место) она напоминает кучу мелких камешков, но Бонни известно, что это не так.

Она оглядывает края помещения – сколько может их видеть.

Здесь пусто. Во всяком случае, так кажется. Но Бонни не обмануть. Хотя она знает, что не увидит, пока оно ей не позволит.

Она пускается в путь через камеру. Долгий, долгий путь.

(«Я еще здесь? – гадает она. – Не заперта ли часть меня здесь навсегда? Когда я возвращаюсь к себе, не следует ли за мной по ночам человек из угла? Или я и тогда еще здесь, разорванная пополам, одновременно засела у себя в комнате и скитаюсь по Винку? Или я живу наверху, в то же время запертая здесь, с этим, с ночью?»)

Груда приближается. Вблизи уже можно рассмотреть мелкие крупинки зубов, и длинные рассеченные рыльца, и зияющие глазницы…

На самом деле это не черепа. Это части того, запертого здесь. И если вынести кусочек его наружу и заставить кого-то коснуться…

(Нельзя прикасаться.)

Перчатки. Не забыть про перчатки.

Она ставит фонарь на пол. Открывает ящичек. И осторожно, осторожно нагибается, рукой в перчатке подхватывает два крошечных черепа и укладывает их в ящик. Захлопывает крышку, запирает и выдыхает.

Дело сделано. Сделано-сделано. Подхватив фонарь, она идет к выходу.

Оно настигает ее уже у самого выхода. Она не знает зачем. И никогда на самом деле его не видит. Каждый раз, как и сейчас, первым доносится запах, кошмарный запах тления и гнили, как будто в небе клубится зловонная туча.

А вот и оно.

Оно похоже на человека. На мужчину в голубом полотняном костюме, стоящего в стороне, всегда на краю поля зрения, как бы она ни старалась взглянуть в упор. Впрочем, она плохо видит его, или это, или что бы то ни было. Словами его не опишешь. Здесь оно вечно дрожит, трясется – голубовато-серый призрак человека в тени гигантского зала. У него нет отчетливых очертаний, он весь расплывается. И все же ей кажется, что она различает тонкие длинные уши и еще гневно стиснутые кулаки.

Оно – ночь, потому что затмевает все. Оно ненавидит ее, приходящую сюда. Оно ненавидит всех на свете. И злобствует, что не в силах причинить ей вреда.

Бонни плачет, слезы текут по щекам, но она не останавливается. Оно преследует ее как слепень, жужжит, вьется на краю зрения.

Она выдержит. Два раза уже выдерживала.

«Ты не можешь меня коснуться. Меня здесь нет. На самом деле я у себя дома, разве не так, я ширнулась и сплю, и…»

И.

И.

Бонни останавливается. Потому что камера немного переменилась. А прежде такого не бывало.

Теперь она кое-что замечает. Во-первых, она больше не чувствует себя под кайфом, и это никак не понятно. Перед самым приездом Мэл она хорошенько накачалась. И все же, и все же…

Она вспоминает, что, когда отмеряла дозу, подумала, что зелье не лучшего качества. Какое-то оно было водянистое, чисто хреново аш-два-о, и ей еще подумалось, мол, надули меня, не надо было закупаться в обход Болана.

Но кайф-то она поймала. На время хватило.

Только времени не хватило.

Потому что сейчас Бонни сознает, что начинает сознавать. Обычно, приходя сюда, она ничего не видит и не понимает. Так лучше. Кому охота понимать этих? И смотреть на них нельзя. Как на солнце.

А теперь ее опускает на землю.

Камера меняется. Она видит. Оно ей показывается. Это

(бескрайняя черная равнина)

(красные и белые звезды)

(окруженные)

(таким множеством)

(не гор ли)

(и потом)

(сухое дерево с гнилым плодом)

(прождавшее так долго)

(ожидающее)

(меня)

И тогда Бонни снова видит его краем глаза.

Только что – когда комната походила на комнату, а не на (это) – запертое здесь выглядело мужчиной в голубом полотняном костюме со странной головой, или черепом, или шлемом на плечах. А теперь она понимает, что видела лишь часть его. Оно подобно бриллианту со множеством граней, а она видела только одну.

А теперь видит больше. Может быть, все. Все сразу.

Она ощущает его сзади, за самым плечом. И, кажется ей, видит нечто невероятно высокое и невероятно тонкое, с длинными тонкими ушами, покрытыми грубой бурой шерстью, под красной луной, и это…

«Ох, ох…

Ох, боже мой, боже мой, – думает она. – У него глаза, глаза как люди.

Оно меня видит».

Мэллори никогда не ждет Бонни в ущелье, потому что, по правде говоря, ущелье это пугает ее до усрачки. Раз она попробовала, попробовала прождать беднягу всю ночь, но ей отчего-то мерещилось, что тоннель в конце этой бетонной реки – это глаз, и смотрит он прямо на нее, и ее так и корячило. Так что она всегда отъезжает и ставит машину повыше на склоне, на старой гравийной площадке, и там прихлебывает из фляжки, выгнутой под задний карман, и смотрит на звезды, и, бывает, вопреки себе, ловит романтическое настроение.

Поэтому вопль доходит до нее только через минуту. Потому что она так далеко, и все такое.

Она выпрямляется, прислушивается.

– Бонни, – говорит она. – Вот дерьмо.

Она не тратит времени, заводя «Шеви». Просто выскакивает, и бросается через площадку, и скидывает туфли на каблуке, прежде чем вбежать в ущелье.

Это глупо, она ведь знает, какое жалкое существо эта Бонни, и знает, что, в сущности, послала ее на смерть или просто позволила умереть, хоть Мэл и не видит особой разницы. И все же она не желает Бонни смерти. И не хочет, чтобы та мучилась. А девушка, судя по звуку, ужасно мучится.

Мэл с облегчением вздыхает, увидев целую и невредимую Бонни стоящей у выхода из тоннеля спиной к ней. Рядом фонарь и деревянный ящичек. Бонни как будто кланяется снова и снова, как иудей-ортодокс на молитве, просто мелко и часто дергает головой и вопит, срывая горло, только теперь, вблизи, Мэл слышно еще и тихое «тук-тук» при каждом ее поклоне.

И только в десятке шагов от тоннеля Мэл различает расползающееся от устья темное пятно.

Бонни истерически завывает. Она вцепилась в край отверстия и рвется вперед, бьется лицом о стену, и с каждым ударом слышно тихое «тук», и с каждым ударом от ее лица отлетают мелкие клочья.

– Оно всё! – вопит Бонни. – Оно – всё! Оно всё там.

Мэл в ужасе смотрит на нее. Лицо Бонни залито кровью. Брызги темнеют на белом цементе. Мэл давится рвотой и пятится от нее.

Бонни слышит ее вскрик. Замерев, она поворачивается как пьяная. Лицо разорвано до кости. Правой глазницы почитай что нет, Мэл целиком видно глазное яблоко, белое, светящееся в красной луже. И носа нет, а сквозь трещину в переносице видно что-то неимоверно черное, не верится, что бывает такая чернота.

– Оно – всё, Мэл! – визжит Бонни рваными губами сквозь треснувшие зубы. – Весь мир. В его глазах весь мир! Я не хотела видеть. Я не хотела!

Она снова заходится воем, отворачивается, вцепляется в край устья.

Мэл не помнит, как пустилась бежать. И каким образом в руках у нее очутился деревянный ящичек, хотя она не помнит, зачем он.

И все равно она еще слышит где-то позади.

Тук-тук

Тук-тук

Глава 30

Жизнь готовила Мону к самым странным ситуациям. Но вот сейчас она не представляет, как обратиться к человеку, который словно шагнул из старого фото или фильма и стоит перед ней, называя ее именем матери. Это, мягко говоря, неожиданно.

Она умудряется выдавить одно слово:

– Что?

Зернистый, серый, размытый признак Кобурна склоняет голову к плечу.

– Что? – произносит он.

Мона не сводит с него глаз. Мычит:

– Эм-м…

Он досадливо подается к ней.

– Ты что-то сказала?

Мона беспомощно таращит глаза.

– Что ты здесь делаешь? – продолжает Кобурн. – Как здесь оказалась? Тоже попала в грозу?

На этот вопрос Мона может ответить:

– Нет. Я не попала в грозу. И, честно говоря, мне кажется, вы меня с кем-то путаете, э… сэр.

Кобурн, морща лоб, всматривается в ее лицо. Его изображение мигает, словно передается на телеприемник со старой двурогой антенны, и Кобурн съеживается, подергивается, разбухает и вновь возвращается к первоначальным размерам. Все это происходит беззвучно, но Моне слышится шум помех.

– Господи боже! – вырывается у нее.

– Очень странно, – говорит Кобурн. – Твои губы шевелятся… а звука нет.

– Э-э, боюсь, вы и здесь ошибаетесь, сэр. Я даже эхо слы…

– Нет, нет, – продолжает Кобурн. – Совершенно ничего. А ты явно что-то говоришь. – Он изучает ее. – Ты меня слышишь, Лаура?

– Ну, слышу, – отзывается Мона. От растерянности она уже не спорит с «Лаурой».

Кобурн устало вздыхает и трет лоб.

– Я же сказал, что не слышу, так что если ты ответила «да» – а похоже, что так, – я тебя не слышал. Кивни или покачай головой.

Мона раздраженно, демонстративно кивает.

– Итак, ты меня слышишь, а я тебя нет, – рассуждает Кобурн. – Любопытно… интересно, отчего это.

– Может, вы оглохли.

– Конечно, я мог оглохнуть. – Он задумчиво постукивает себя пальцем по подбородку и отводит взгляд. – Однако шум ветра я слышу… Боже, хотел бы я его не слышать. Хорошо бы найти карандаш и бумагу, но откуда им здесь взяться.

Он обводит комнату ненавидящим взглядом. Моне приходит в голову, не сошел ли он с ума. Он говорит странные вещи (если, конечно, эта бледная тень человека – он), потому что, если он настоящий доктор Кобурн, основатель этой лаборатории, он должен был в ней работать и знать, что в коридоре полно бумаги. И никакого ветра Мона не слышит.

– Вам нужна бумага? – спрашивает она. – Я могу принести. Одну минуту.

Но Кобурн ее не слышит. Он мрачно смотрит в стену.

– Хотел бы я знать, откуда ты вышла… кроме того пути, которым вошел я, все перекрыто. Не отсюда ли? – Он указывает на стену. – Или из этой трещины… – он тычет в пол, в котором нет ни малейшей трещины. Он все больше похож на безумного бродягу с мерцающего черно-белого экрана. – Это вряд ли, – продолжает он свою мысль, – тот путь очень ненадежен, разве что ты нашла способ проходить кислотные озера. А по тебе не скажешь…

– Ни хрена не понимаю, – обрывает Мона. – Ничего такого здесь нет.

– Задерживаться тут нельзя, – продолжает он, поглядывая на потолок. – Луна светит, но скоро уйдет. Тогда станет опасно. – Он понижает голос, и изображение вдруг вздрагивает и блекнет.

– Эй? – окликает Мона.

Кобурн возвращается на середине фразы. Для него, по-видимому, ничего не случилось.

– …обще сюда попала? Я думал, что перенос затронул только меня. Никого из сотрудников с тех пор не видел. А прошло уже… – Он сверяется с чем-то у своих ног… – Господи, с той грозы больше полугода прошло.

Мону осеняет. Она вскидывает руки, привлекая его внимание.

Доктор поднимает взгляд.

– Вы, – она сопровождает слова жестами, – ждите… – выставляет ладони, делает вид, что толкает его, – …здесь. – Тычет пальцем в землю. Повторяет, пока не уверяется, что он понял.

Кобурн моргает, разглядывая ее.

– А. Просишь, чтобы я постоял здесь. Ну, хорошо, хорошо, хотя не представляю зачем. Куда ты собралась?

– А вот увидите, – говорит ему Мона и медленно пятится за дверь.

Она успевает отойти футов на двенадцать, когда у Кобурна отвисает челюсть.

– Боже мой, – он вертит головой. – Где… ты куда подевалась?

Он поворачивается вокруг себя.

– Лаура? Лаура? Ты еще здесь?

– Что за чертовщина, – тихо выдыхает Мона, пробегая по коридору в сторону кабинетов администрации. Хватает пожелтевший старинный блокнотик со стола и цветной мелок с доски. И возвращается в комнату с зеркалом.

– О, – восклицает Кобурн, – вернулась!

И видит, что она принесла.

– Где ты взяла? Это… Эти канцтовары мне знакомы. Из лаборатории. Как достала? – Развернувшись, он упирается взглядом в стенку. – Что, перенос захватил и часть здания? Ни разу не видел ни намека…

Мона пишет: «Где, по-вашему, вы находитесь?» – и разворачивает листок к нему.

Прочитав, он отвечает:

– Да здесь я. Что за вопрос?

Мона пишет: «А я в вашей лаб.».

– Что? – вскрикивает Кобурн. – В каком смысле?

Замявшись, Мона досадливо тычет пальцем в блокнот: вот в каком!

– Ты в лаборатории? – повторяет доктор. – В моей КНЛО? В данный момент?

Мона кивает.

– Ты… уверена?

Она снова кивает.

Кобурн обводит взглядом нечто, для Моны невидимое.

– Как?

Она пожимает плечами, словно говоря: кто из нас ученый? И показывает ему первый вопрос: «Где, по-вашему, вы находитесь?»

Кобурн так потрясен, что долго собирается с силами для ответа.

– Едва ли могу назвать. Место, где я нахожусь, ужасно. Земля запеклась черным стеклом, в озерах булькает жидкость, которой я не решаюсь коснуться. Я выживаю на жутких плодах с неизвестных деревьев на болотинах. Тут все заброшено. Но как ты можешь быть здесь, если ты в лаборатории?

Мона оглядывается по сторонам. Естественно, она видит не то, что он описал, а холодный темный металл стен.

Кобурн рассуждает:

– Возможно, конечно, что ты не здесь. А я не в лаборатории, рядом с тобой, где ты, как я понял, меня видишь. То есть в лаборатории.

Мона мотает головой.

– Я не прав? – спрашивает Кобурн.

Мона пишет: «Нет, правы, согласна. Вы похожи на черно-белую картинку на старом телеэкране».

Кобурн, прищурившись, читает ответ.

– Правда? – удивляется он и оглядывает свои руки. – Что за диво. Здесь я этого эффекта не наблюдаю. А вот что у тебя с почерком? Просто кошмарный.

– Офигенно извиняюсь, – бурчит Мона.

– А ты… дай подумать. – Он оглядывается через плечо, но явно не находит того, что искал. – А ты сейчас не в комнате с линзами, Лаура?

Мона косится на зеркало. Вероятно, его можно назвать линзой, хоть и не прозрачной – во всяком случае, для нее. А ничего более подходящего под название «линзы» она здесь не видела, поэтому кивает.

– Правда? Фантастика! – Кобурн, забыв о своей беде, выражает нескрываемый восторг. Облизнув губы, он оглядывается, быстро соображает. – Полагаю, так и есть. Ты, конечно, понимаешь, что это?

Мона пожимает плечами.

– Не поняла? Да это же ссадина, девочка моя! Точь-в-точь как мы говорили. Едва ли она захватила большую площадь – ты пропала уже через несколько ярдов. Видимо, простирается не слишком далеко от линз. Но другого вывода и вообразить невозможно. Мы бы с тобой порадовались, дорогая, если бы не такие страшные последствия, да?

– А? – вслух недоумевает Мона.

– Хотел бы я знать, как сейчас выгляжу. Изображение, спроецированное из реальности в реальность… впрочем, сигнал слабый, как ты намекнула. Не знаю, в чем дело, тебя я вижу ясно как день, только цвета несколько блеклые… полагаю, с твоей стороны ссадина ярче выражена. Другие эффекты наблюдала? Другие симптомы?

– Что? – не понимает Мона.

Кобурн озабоченно разглядывает ее.

– Что ты так растерялась? Лаура, ты не пострадала? Что с тобой?

Решив, что с нее хватит, Мона выписывает: «Не Лаура».

Теперь доктор злится:

– Что значит – не Лаура? Ты не… на вид ты точно она. Если не Лаура, так кто ты, черт побери?

Осторожно покосившись на него, Мона пишет: «Ее дочь».

Вот теперь Кобурн в нокауте. Пошатнувшись, он садится на землю.

– Как? – тихо переспрашивает он. – Дочь?

Мона кивает.

– Ты не обманываешь?

Мона снова кивает. И садится на пол напротив него.

– Пожалуй, различия есть… я-то думал, просто изменилась. Она пропала до того, как все началось, но… я думал, она вернулась мне помочь. Что с ней сталось?

Мона не знает, как рассказать. Она столько имела дела со смертью, что чувствительность к горю притупилась, но мысленно она примеряет соответствующие выражения лица. Выбрав приличествующую грусть, пишет: «Умерла» и показывает ему.

Кобурн оседает мешком.

– Погибла? В грозу?

Мона мотает головой.

– Значит… естественной смертью, надеюсь.

Мона дипломатично решает не поправлять.

– Но если вы – ее дочь… сколько же вам лет? Сколько лет?

Мона морщится. Она понимает, что ученого ждет неприятный сюрприз, а ему ведь и так досталось за эти пару лет, месяцев, или сколько там для него прошло времени. Но тут надо, как срывают пластырь с раны, – быстро и безжалостно.

Написав свой возраст, она показывает ему цифры.

Кобурн хватается за голову.

– Как? Тридцать семь? – По краям изображения проступают белые участки, фигура набирает прозрачность. Возвратившись, он договаривает: – …ать семь?

Мона кивает.

– Но тогда… сколько же прошло после грозы? Какой там у вас год?

Вздохнув, она пишет и показывает ему ответ.

Уставившись на него, Кобурн медленно опускает руки.

– Нет…

Мона кивает.

– Нет. Невозможно.

Она снова кивает и разводит руками: сочувствую, но что я могу сделать?

– Нет. Не может быть, не может! Я застрял здесь… на тридцать с лишком лет! Не может быть. Я все помню как вчера.

Мона беспомощно смотрит на него.

– Остальные все тоже умерли? Мы потеряли всех, всё?

Она пожимает плечами.

– В смысле – вы не знаете?

Она пишет: «Ни черта не знаю, простите».

– Но кто-то там есть с вами в лаборатории?

Она пишет: «Заброшена».

– Лаборатория? Лабораторию забросили?

Мона кивает.

– О господи, – стонет Кобурн. Сникает, прячет лицо в ладонях. – Тогда я… мне уже не вернуться. Как такое могло случиться? Я думал, хуже уже быть не может.

К смущению Моны, он всхлипывает. Надо полагать, ему сильно досталось, влип в какую-то жуть, и все же неловко видеть, как рыдает, сидя на полу, неряшливый старик. Мона не знает, что сказать, и решает, что вряд ли сумеет утешить его горе с помощью бумаги и словаря, подпорченного общением с Интернетом. Так что она просто сидит и ждет.

Когда его слезы иссякают, она пишет:

– Что с вами случ-сь?

Он не сразу собирается с силами. Сидит, уставившись себе в колени пустыми глазами. Потом начинает:

– Была… гроза. Во время эксперимента. Не знаю, случайно ли совпало, или ее… вызвали наши эксперименты. Но гроза была… конец света! Даже описать не возьмусь.

Мона, вспоминая видение из дома, понимающе кивает.

– Вы были… – Его фигура вдруг расплывается, слова глохнут в шипении, будто сигнал, откуда бы он ни передавался, слабеет. Возвращается Кобурн уже в другой позе, сидит прямо. Моне становится не по себе от такого скачка. Доктор договаривает: – В то время?

Мона, хоть и пропустила большую часть фразы, восполняет ее догадкой и мотает головой.

– Ну что ж, – кивает Кобурн. – Я так и думал. Ваша мать когда-нибудь… – помехи, – …сюда, или… вы хоть немного разбираетесь в теоретической физике?

– Вот уж нет, – произносит Мона и качает головой.

– Ясно. Ну что ж. Скверно умею объяснять, в этом смысле я плохой ученый. Все это довольно сложно. Жаль, что мать с вами об этом не говорила. Она сыграла главную роль…

Снова прорываются помехи.

– Ссадиной или синяком называют след столкновения вселенных, – объясняет Кобурн. – Для непосвященных – это когда одна вселен… – изображение дергается, пропадает, возвращается, – …тся с другой, как машины бамперами. Вселенная, видите ли, не одна. Представьте себе, как пуз… – его лицо застывает, хотя тело движется, руки взволнованно жестикулируют, – …поверхности воды под водопадом мечутся, сталкиваются, задевают друг друга…

– Угу, – бормочет Мона, мечтая, чтобы он перестал дергаться.

– Вот этим мы и собирались здесь заниматься. Разобравшись в слияниях, мы могли бы понять, как устроен мир – все миры – на самом фундаментальном…

На этот раз разрыв связи длится дольше, больше минуты. Мона, уверившись уже, что он не вернется, пишет в своем блокноте: «РАЗРЫВ СВЯЗИ РАЗРЫВ». Возвращается он со словами:

– …придете снова. Вы уходили? По вам не скажешь, что шли так уж…

Склонившись, Кобурн читает слова на листке блокнота. Даже на черно-белом изображении заметно, как он бледнеет.

– Я прерываюсь? Вот, значит, почему вы сейчас поблекли. Что-то неладно. Связь, которая обеспечивает этот… – его лицо расплывается и собирается снова, – …многое объясняет в… – Изображение мигает, одна рука замирает, другая продолжает двигаться.

Возвращается он уже стоящим на ногах, глаза горят, лицо искажено криком:

– …мый длинный коридор на западной стороне. Слышите? На зап… – Его заливают помехи, белые и серые струи. Вернувшись, он кричит в панике: – …ите меня? Планка! Планка! Шесть шесть два шесть! Слышите меня? Шесть шесть д…

И он гаснет, растворяется, начиная от середины к краям, пока не остается только очерк человеческой фигуры. А потом и он пропадает, будто и не существовал вовсе.

Мона сидит, озираясь, силясь понять, что это было. А потом то ощущение повторяется.

Щелчок. Что-то неуловимо меняется, хотя комната остается какой была, прежде чем Мона засмотрелась в зеркало (или линзу, напоминает она себе). Только первый щелчок, как ей теперь чудится, обозначил, как что-то встало на место, а этот – как выскочило. Моне вспоминается, как телефонисты в пятидесятых годах вставляли штекер в гнездо, а потом выдергивали и переключали на другое. Сейчас как будто выдернули провод – из этой комнаты или из всей лаборатории. Отчего бы?

Мона смотрит на линзу. Невесть откуда берется уверенность, что она сместилась. Совсем чуть-чуть, но положение изменилось.

«Да линза ли это? – думает Мона. – Или антенна, принимающая сигнал из дальнего, дальнего далека…»

И, может быть, первым своим взглядом Мона ее активировала и установила связь с… тем местом, куда попал бедолага Кобурн. Она не представляет, как это возможно, но чувствует, что угадала.

Мона опускает глаза на свои записки. Она и не заметила, что машинально записала последний крик Кобурна. На бумажке розовыми штрихами нацарапано

ШЕСТЬ ШЕСТЬ ДВА ШЕСТЬ

Как он силился это до нее донести! Это что-то важное. Может, частота? Или код? Придется разбираться.

– Вот влипла, – вздыхает Мона.

На бесплодные, бесполезные, лихорадочные поиски уходит два часа. Примерно. Здесь трудно оценить время. Слабый ток генератора освещает далеко не все кабинеты, так что Мона рыщет наедине со своим фонариком среди распада модернистских интерьеров. Конференц-зал. Встроенные шкафы. Туалеты с бурыми следами на стенах – памятью о старых протечках.

Потом на западном краю Кобурнской (как и сказал добрый доктор, в самом длинном коридоре на западной стороне) луч выхватывает белую стену. Мона чуть не проходит мимо, но все же замечает в ней тончайшую щель, словно очертания ящика или панели…

Или двери.

Подойдя вплотную, она видит, что не ошиблась: это тяжелая металлическая дверь, выкрашенная точно под цвет стены. Мона водит ладонью по краю, ищет ручку или кнопку, но ничего такого нет.

Отступив назад, она всматривается. Пинает на пробу. Створка адски твердая, но по ту сторону явно пустота.

Комната. Может быть, сюда и послал ее Кобурн. Но как в нее войти? Такая дверь подошла бы для банковского сейфа, и тогда понятен код «шесть-шесть-два-шесть», но где его набирать или куда вводить?

Мона досадливо озирается. Дверь неприметно расположена в конце довольно тесной голой каморки, явно для мелкого служащего. На столе ничего интересного: карандаши, копирка, разбитая пишущая машинка, несколько картинок на стене. Она присматривается к фотографиям.

Вот семейный портрет: жена, двое детей, жена сидит на качелях из автомобильной шины. Ни одного знакомого лица. А вот другое, черно-белое фото, лицо самого скучного, неприметного на свете человека. Лысый, с обвислыми усами, в маленьких очках, с неживым усталым взглядом.

Внизу подпись: «Макс Планк».

Может, Кобурн имел в виду не «планку»? Тут ей вспоминаются уроки в старших классах: постоянная Планка. Это о ней, да?

– Шесть-шесть-два-шесть, – бормочет Мона и, поразмыслив, снимает фотографию со стены.

Там под рамкой крошечный кодовый замок, как от чемодана, с четырьмя латунными колесиками, с крошечными цифрами. Мона выставляет на них 6-6-2-6.

Сзади тихо щелкает. Обернувшись, она видит, что белая дверь отошла на сантиметр, можно подцепить пальцами. Мона тянет створку на себя.

За дверью на удивление большая комната, стены скрыты деревянными ящичками-ячейками. И еще старый кинопроектор, дюжина бобинных магнитофонов и нелепо громоздкий ящик аккумулятора. С потолка на цепочках свисает знак: «Отчеты».

– Уф, – выдыхает Мона. Входит и принимается заглядывать в ячейки.

Здесь сотни, сотни папок. Пролистав несколько, она находит только цифры, обсуждения экспериментов и так далее и тому подобное. Вот уж не думала, что ученым приходится столько писать. Все, что происходило в лаборатории, тщательно зафиксировано, где-то и как-то хранятся все числа, те, что на входе, и те, что на выходе, вплоть до марки, года выпуска и т. п. задействованного оборудования (даже, прости господи, аккумуляторов, по-видимому, заказанных специально для опытов).

Зачем было все это запирать? Что за секретность?

«Как же не запирать, – соображает Мона, – если записи невероятно, невероятно важные, или ценные, или опасные». А поговорив с Кобурном (или его изображением), Мона догадывается, что верно и первое, и второе, и третье.

Она оглядывается на кинопроекторы. Теперь понятно, почему у матери на чердаке обнаружилось столько пленок. Прихватывала на работе.

Мона просматривает ярлычки на катушках с фильмами. Все либо скучные, либо непонятные, кроме одного, с довольно непрофессиональным названием «Успех!!!». Сняв крышку коробки, Мона убеждается, что пленка цела.

В розетках есть ток – как видно, питание генератора дотягивает и сюда. Чувствуя себя уже опытным киномехаником, Мона заряжает пленку в проектор, разворачивает его к пустой стене и включает.

Опять немой фильм. По стене мечутся туманные желтоватые призраки. Мона настраивает резкость.

На стене-экране большая металлическая комната с линзами. Линзы заслоняет собой стоящий перед камерой доктор Кобурн. Он в коричневом пиджаке с заплатами на локтях и шикарной бородой (явно конец семидесятых, отмечает Мона). Доктор немного нервничает, стреляет глазами по сторонам, то и дело поправляет галстук. Должно быть, оператор что-то ему говорит, потому что он отзывается – что-то вроде: «А, что?» – и сторонится, открывая камере линзы.

Только сейчас их две – второе ответвление штанги, выглядевшее подозрительно пустым, поддерживает пропавшее теперь зеркало или линзу. От верхнего конца штанги тянутся, уходя из кадра, за спину снимающему, пучки проводов. Кобурн тихо обращается к кому-то, тоже вне поля зрения. Кивает и поднимает брови: «Готовы?» Снова кивнув, откашливается, натянуто улыбается и, выдержав паузу, начинает говорить в камеру.

Моне, конечно, ничего не слышно. Поэтому она садится и пережидает речь, затянувшуюся минут на пять. По ходу доклада лаборанты и научные сотрудники появляются в кадре, показывают листы бумаги или таблицы с метками даты и времени, с данными экспериментов. Кобурн указывает на них скованным от неловкости жестом – он все еще держится прямо, как накрахмаленный. Затем Кобурн обращает внимание зрителя на линзы.

Сунув руку в карман, он извлекает ярко-красный мячик размером с апельсин. Шар для крокета, узнает Мона. Не прекращая говорить, достает нож и делает на боку шара длинную царапину. Подходит ближе к камере, протягивает шарик к объективу – оператору приходится спешно перестраивать фокус, так что царапина хорошо видна: неглубокая, в форме буквы S. Потом Кобурн отходит обратно к линзам, и камера следует за ним – вместе с микрофонами, которые то и дело заплывают в кадр.

По обеим сторонам круглой металлической комнаты установлены два маленьких стальных столика. Кобурн кладет мяч на левый, ровно на середину, отмеченную косым крестом черной изоленты. Показывает на него и что-то говорит в камеру. Затем указывает в другую сторону, и камера разворачивается, останавливаясь на столике по правую руку. Этот пуст, но на нем тоже наклеен большой косой крест. Камера дает приближение и переключается на Кобурна. Тот, еще немного поговорив, указывает на свисающие с потолка линзы. Камера увеличивает их и дает возможность рассмотреть.

Кажется, оставшуюся линзу годы не тронули. И пара к ней такая же: обе идеально гладкие, и от них в неживом свете металлического кабинета расходится странный блеск.

Камера отъезжает. Кобурн выступает вперед, обводит рукой помещение и своих сотрудников, все еще невидимых для камеры. Вид у него восторженно-взволнованный, страшно возбужденный. Напоследок махнув рукой куда-то вбок, он кланяется и сходит со сцены. Судя по теням, Мона угадывает, что вышли и остальные сотрудники. Только камера продолжает работать, поворачиваясь из стороны в сторону, так что захватывает то стол слева с крокетным мячом, то линзы посередине, то пустой столик справа.

Мона настораживается. Ей понятно: то, что сейчас произойдет, небезопасно для присутствующих в помещении.

Она всматривается в квадрат на стене-экране. На нем ничего не меняется. Наконец линзы медленно разворачиваются, так что одна смотрит на правый столик, а другая на левый. Лампочка у основания штанги, под самым потолком, мигает. А потом долго-долго, пять минут и десять, ничего не происходит. Мона удивляется, что имелось в виду под словом «Успех!!!».

А потом начинается.

Только минуту спустя она замечает, что с изгибом стен что-то неладно. Она не взялась бы сейчас сказать, в какую сторону выгнута стена справа… внутрь, замыкая круг, как ей и следует, или наружу? Вглядываясь до боли в глазах, отчаянно моргая, Мона начинает понимать: если смотреть налево, возникает назойливое ощущение, что смотришь одновременно и вправо: и с правой стороной то же самое: как будто видишь и левую тоже. Словно кто-то взял и наложил друг на друга два негатива.

И еще одна странность. На середине правого, пустого столика лежит тень. При этом непонятно, что ее отбрасывает, это тень сама по себе, как в «Питере Пэне». Она немножко похожа на тень шарика… например, крокетного шара.

Затем, медленно, словно кто-то постепенно наращивает яркость лампы, посреди правого столика начинает проступать бледно-красное пятно.

Мона смотрит на левый стол. Крокетный мяч еще там. Но, переводя взгляд направо, она кое-что замечает. Это не совсем красный крокетный мяч, а скорее, его подобие, вроде призрака, если у мячей бывают призраки.

Он становится все ярче. И вот уже в комнате два крокетных шара, каждый на своем столике.

Лампочка у основания штанги гаснет. И тут же исчезает двоящийся изгиб стен, а с ним и шар на левом столике. Остается только крокетный шар на правом. Этот никуда не делся.

Короткая пауза, и в кадр влетает доктор Кобурн со счетчиком Гейгера в руке. Спохватившись, он переходит на важный, приличествующий видному ученому шаг. Подходит к правому столику с шаром, подносит к нему счетчик: камера чуть виляет, словно снимающий подстраивается, и дает приближение на табло счетчика. Мона мало понимает в радиации, но, судя по лицу доктора Кобурна, по его гордой осанке, показания очень низкие.

Взяв шар в руки, доктор Кобурн возвращается к камере. Подносит шар ближе, а камера дает наводку на его поверхность.

На боку шара змеится выцарапанная S.

– Что за черт? – выдыхает Мона.

Доктор Кобурн, явно довольный по уши, роняет шар в карман. Сложив руки на груди, обращает в камеру несколько внушительных слов. Важность и достоинство слетают с него очень быстро – ученый разражается смехом. Вбегают два ассистента (скорее всего, аспиранты), одна – девушка, обнимает шефа, другой, пухлый бородач, пожимает доктору руку. Затем оператор обходит камеру, чтобы поправить что-то под объективом.

Моне хватает одного взгляда на лицо – безмятежно торжествующее лицо, лицо человека, давно придерживавшего туза и наверняка знавшего, что сорвет банк, но все равно чертовски довольного победой. У Моны вырывается всего одно слово:

– Мама.

Экран затемняется.

Мона еще дважды просматривает фильм. Потом начинает перебирать другие записи.

Они ничего ей не говорят, и она, не собираясь застревать здесь на всю ночь, оставляет их, идет дальше.

А вот магнитофонные пленки и распечатки кое-что дают.

Потратив полчаса на сбор материала, Мона приступает к прослушиванию двух пленок и чтению.

Когда удается расположить их по порядку, история начинает складываться.

qqqГДЕ НЕБО КАСАЕТСЯ ЗЕМЛИ

Запись репетиции встречи с председателем подкомитета воздушной обороны

2 августа 1973 года, 10:30, стандартное время

Участники совещания:

д-р Ричард Кобурн, руководитель проекта

Майкл Дерн, старший администратор

/Помехи/

РИЧАРД КОБУРН:…и неуместно. Я этого человека не знаю и знать не хочу. По-моему, у нас есть для этого люди. Точно помню, что встречал кого-то в зарплатной ведомости.

МАЙКЛ ДЕРН: Да, люди есть, но он едет не к ним. Он едет встретиться с вами.

РИЧАРД КОБУРН: Да это просто смешно. Кто… кто угодно подошел бы лучше. Почему не вы? Вы разумный молодой человек – более или менее.

МАЙКЛ ДЕРН: Более или менее?

РИЧАРД КОБУРН: Ну, несомненно. В смысле я совсем вас не знаю, но вы производите впечатление…

Пауза.

МАЙКЛ ДЕРН: Продолжайте в том же духе, и уверен, наши фонды останутся в неприкосновенности.

РИЧАРД КОБУРН: О, наши фонды не его дело. Он кто такой, какой-то сенатор из начинающих? Есть же, не знаю, какая-то всемогущая комиссия. Наши фонды контролирует она. Угождать надо им.

МАЙКЛ ДЕРН: А кто, по-вашему, им докладывает?

Пауза.

РИЧАРД КОБУРН: Вы это серьезно?

МАЙКЛ ДЕРН (откашливается): Может, приступим?

РИЧАРД КОБУРН: Хорошо, только с чего начать? Никогда еще не… занимался самопрезентацией для профанов. Я не силен по части связей с общественностью, Майкл. Не мое это дело.

МАЙКЛ ДЕРН: Но, вы ведь не себя презентуете. Вы презентуете нас всех. Не хочу на вас давить, но от этого многое зависит. Потому-то я так и настаивал. Просил бы вас прибегнуть к наглядным материалам, но…

РИЧАРД КОБУРН: Я не прибегаю к наглядным материалам. Не смешите народ.

МАЙКЛ ДЕРН: Ну что ж. Тогда начинайте. Начните с начала. Например, о том… чего вы добиваетесь.

РИЧАРД КОБУРН: Это… гм. Мы поставили целью… ну, первоначально нашей целью было исследование поведения… субатомных частиц при условиях, весьма сходных, если и не совсем идентичных с… условиями космического слияния…

МАЙКЛ ДЕРН: Отлично…

РИЧАРД КОБУРН:…под которым я понимаю прорывы мультиверсума… хотя этот термин зачастую вызывает критику – следы их первоначально регистрировались на различных частотах фонового излучения…

МАЙКЛ ДЕРН: Угу…

РИЧАРД КОБУРН:…и определенно не улавливались и не измерялись в непосредственной близости от Земли. Поскольку, если контакт мультиверсума – соприкосновение, слияние, называйте как хотите – действительно имел место, существует значительная вероятность, что наблюдаемые в обычной реальности законы могут… не понимаю, зачем я вам это рассказываю. Вам все известно.

МАЙКЛ ДЕРН: Угу. Да. Но вы не мне рассказываете. Вы рассказываете ему. И позвольте маленький совет.

РИЧАРД КОБУРН: М-м, да?

МАЙКЛ ДЕРН: Не рассказывайте ему этого.

РИЧАРД КОБУРН: Что? Чего именно?

МАЙКЛ ДЕРН: Ничего.

РИЧАРД КОБУРН: Почему же?

МАЙКЛ ДЕРН: Потому что для начинающего конгрессмена или там для сенатора из Иллинойса это прозвучит абстрактным бредом, на который не стоит тратить деньги. А он едет сюда именно по этому вопросу. Ему не интересны тайны вселенной. Его интересует, почему наша гора обходится американским налогоплательщикам в миллионы долларов. Он об этом и будет говорить. Он, глядя вам в глаза, скажет: «обходится американским налогоплательщикам». Увидите, это окажется его излюбленной фразой. Гарантирую. На том он и в Конгресс прошел. Так вы должны на его поговорку ответить своим присловьем. Ему и его налогоплательщику.

Тишина.

РИЧАРД КОБУРН: Ради бога, Майкл. Никогда я этому не научусь!

Скрежет отодвигаемого стула.

МАЙКЛ ДЕРН: Нет-нет! Послушайте, Дик, сядьте на место. Сядьте и попробуйте еще раз. Это важно!

РИЧАРД КОБУРН: Сколько ни упражняйся, я не справлюсь. Ни за что.

МАЙКЛ ДЕРН: Но… знаете… Вот что. Давайте по методу Фейнмана. Объясните ребенку.

РИЧАРД КОБУРН: Фейнман… господи, не заводите меня… к тому же, вы знаете, я общество детей люблю еще меньше общества политиков.

МАЙКЛ ДЕРН: Ну и очень жаль. Сожалею, что вы не любите политиков, детей и титулы. Но это необходимо.

РИЧАРД КОБУРН: Не подумайте, что я элитарист! Ничего подобного, просто мне трудно… трудно таким образом говорить с людьми. Мы работаем в разных областях, поэтому… поэтому я… что вы так на меня смотрите? Не смотрите так! Не смотрите.

МАЙКЛ ДЕРН: Как ребенку. Начинайте.

РИЧАРД КОБУРН (вздыхает): Ну, дайте подумать… есть… ну, есть… версия, что наша вселенная – не единственная. Это трудновато уместить в голове, но похоже на то. Предполагается, что эти другие вселенные существовали всегда, с самого Большого взрыва, хотя мы точно не знаем, сколько их. А при Большом взрыве и особенно сразу после него эти вселенные часто контактировали. Их сталкивало, било, скребло друг о друга. Для перевода этой теории на количественный уровень требуется время, но мы обнаружили уровни фонового излучения в окрестностях…

МАЙКЛ ДЕРН: Об этом не надо. И без названий звезд.

РИЧАРД КОБУРН: Я до них еще не дошел. Как вы узнали, что собираюсь?…

МАЙКЛ ДЕРН: Просто оставьте это. Держитесь сути, Дик.

РИЧАРД КОБУРН: Вы не забыли, что я ваш босс?

Молчание.

РИЧАРД КОБУРН: Хорошо. Итак, места, которыми вселенные ударялись друг о друга, не до конца зажили, если пользоваться медицинской терминологией. Остались ссадины. А раз эти места не до конца зажили, природа и законы этих вселенных в них действуют… не совсем так. Как с футболистом, порвавшим сухожилие, – оно заживет, но уже не будет таким гибким, будет иногда выворачиваться, соскакивать. Понимаете… хорошее сравнение?

МАЙКЛ ДЕРН: Отличное сравнение.

РИЧАРД КОБУРН: Мне кажется, спортивные метафоры для разговора с политиком – плодородная почва.

МАЙКЛ ДЕРН: Спортсмены – великолепная метафора для политиков. Продолжайте. Объясните ему, чем это важно.

РИЧАРД КОБУРН (вздыхает): Что ж… Итак, если мы сможем воспроизвести эти условия… если сможем создать собственную ссадину в других мирах без того, чтоб целые вселенные врезались в нашу, то открывается море возможностей. Такие концепции, как время, расстояние, предел растяжимости…

МАЙКЛ ДЕРН: Предел растяжимости?

РИЧАРД КОБУРН: Да. Помните, опыт с растяжением веревки.

МАЙКЛ ДЕРН: Это очень специфично.

РИЧАРД КОБУРН: А если просто: силы?

МАЙКЛ ДЕРН: Подходит.

РИЧАРД КОБУРН: Хорошо. Силы и прочее становятся изменчивыми, непредсказуемыми. Нас главным образом интересует… путешествие.

МАЙКЛ ДЕРН: Что?

РИЧАРД КОБУРН: Я просто упрощаю для него.

МАЙКЛ ДЕРН: До чего упрощаете? Что имеете в виду?

РИЧАРД КОБУРН: Я подразумевал след нейтрино.

МАЙКЛ ДЕРН: Ох-х. Ох. Тогда скажите: «перенос».

РИЧАРД КОБУРН: О, хорошо! Я сам должен был сообразить. Да, нас интересует перенос. Поскольку первым следствием оказывается смещение расстояний. Сама реальность испытывает афазию… иными словами, забывает, где что лежит. Управлять этим почти невозможно, или, во всяком случае, возможно невозможно, но мы пытаемся выяснить, возможно ли для отдельного предмета преодолеть расстояние – любое – без, собственно, движения.

МАЙКЛ ДЕРН: Слишком много «возможно».

РИЧАРД КОБУРН: Понимаю. Просто я об этом думал.

МАЙКЛ ДЕРН: Так как же работают ваши линзы?

РИЧАРД КОБУРН: Э-э… а что он знает о линзах?

МАЙКЛ ДЕРН: Знает, что на них уходит сорок процентов нашего бюджета.

РИЧАРД КОБУРН: Хм. Понимаю. Ну, линзы были предназначены для попытки выявить сходство нашей обычной активности – конечно, на субатомном уровне – с космическим слиянием. Не бывает идеально устойчивых реальностей, иначе говоря, ни один человек… или, э-э, футболист не бывает идеально здоровым. Но скоро обнаружилось, что линзы дают побочные эффекты. Не опасные. Во всяком случае, я так думаю.

МАЙКЛ ДЕРН: Это я бы определенно вырезал.

РИЧАРД КОБУРН: Хм… Пожалуй, неглупо. Так или иначе, побочные эффекты состояли в том, что, если определенным образом рассматривать частицу через эти линзы, она… скажем так, сами линзы создают ссадину. Поначалу это казалось невероятным, но что есть, то есть. С каждым новым рассмотрением нарастает интерференция, или возмущения, или взаимопересечения, нарушающие положение вещей, как если бы вы всматривались в кого-то так пристально, что взглядом сбили бы его с ног.

МАЙКЛ ДЕРН: Метафоры вам отлично удаются.

РИЧАРД КОБУРН: О? Перестать?

МАЙКЛ ДЕРН: Нет-нет, продолжайте. Это удачно, очень удачно.

РИЧАРД КОБУРН: Ну вот, не знаю, о чем еще говорить. Линзы вызывают явление, которое называется – мы его так назвали – субатомная афазия. Она прерывает нашу реальность и толкает локотком пару других, оставляя маленькие подобия ссадин. Наша реальность забывает о присутствии той частицы… или частиц. И в этот момент рассматриваемый предмет вбивается – частично – и во все эти другие реальности. Так что он может существовать в разных состояниях, местах эт сетера. Возможно, даже в разных временах, хотя, конечно, это трудно вычислить. Чего мы добивались – это свести число возможностей к двум, добиться бинарного состояния – чтобы частица существовала в двух местах, физически существовала. В смысле в пределах нашей реальности. Или выглядела существующей. Мы точно не установили. Потом надо будет только перекрыть один путь, одну возможность – вот опять, тут столько теории… – и та-да, вот она. Мы хотели бы проверить, нельзя ли транспортировать более крупные предметы, но тут опять же нет уверенности. Самое во всем этом интересное…

МАЙКЛ ДЕРН: Интереснее практического применения?

РИЧАРД КОБУРН: Да-да, гораздо интереснее. Самое интересное, с помощью линз мы установили, что наше восприятие реальности близоруко. В некотором смысле… не знаю, это как муравей ползет по протянутой через большую комнату бечевке. Восприятие муравья в основном двухмерно. Его заботит только то, что происходит прямо перед ним или позади по прямой линии. Это мы – такие муравьи. Но линзы позволяют нам расширить перспективу. Наш взгляд приобретает новые измерения: оказывается, есть что-то под нами, над нами, по сторонам. Огромный неизведанный поток существования, реальностей окружает нас: просто мы его не воспринимаем, потому что наш взгляд несколько ограничен. Понимаете?

МАЙКЛ ДЕРН: Хм, ну…

РИЧАРД КОБУРН: Что не так?

МАЙКЛ ДЕРН: Эта метафора мне не нравится.

РИЧАРД КОБУРН: Чем же?

МАЙКЛ ДЕРН: Тем, что встает вопрос: а что там по углам?

РИЧАРД КОБУРН: По углам чего?

МАЙКЛ ДЕРН: Комнаты. Вот этой огроменной комнаты. Вдруг там что-то прячется по углам?

РИЧАРД КОБУРН: Ну, это нам попросту неизвестно. Это и есть самое любопытное.

МАЙКЛ ДЕРН: Э-э… давайте оставим это. Люди его типа склонны фиксироваться на подобных вещах. Милитаристское мышление, надо полагать.

РИЧАРД КОБУРН: Я почти готов гарантировать, что в углах этой метафорической комнаты не таятся Советы.

МАЙКЛ ДЕРН: Не притворяйтесь, что не поняли.

РИЧАРД КОБУРН: Ну… ну тогда, если на то пошло, я ему просто скажу, что… что… не знаю. И – вот на это нам нужны деньги, мистер сенатор. Много денег. Мешками. Нужны деньги, чтоб разобраться, что за фигня творится.

МАЙКЛ ДЕРН смеется.

РИЧАРД КОБУРН: Вам понравилось? Неплохо сказано, верно?

МАЙКЛ ДЕРН: Услышит Лаура – она вас убьет.

РИЧАРД КОБУРН: Не сомневаюсь.

Помехи.

qqqРасшифровка интервью

qqqс 10.37 a-jc

qqqпроводит Майкл Дерн, старший администратор

qqq3 января 1974 года

:…сто процентов надо записывать?

МАЙКЛ ДЕРН: Сто процентов.

: Зачем? Кто будет это слушать?

МАЙКЛ ДЕРН: М-да, немногие.

: Немногие – это сколько?

МАЙКЛ ДЕРН: Один?

: Один? Один человек?

МАЙКЛ ДЕРН: Запись прослушивается один раз. Потом сохраняется. Надежно.

: Бросьте, Майкл.

МАЙКЛ ДЕРН: Вам это так любопытно?

: Ужасно любопытно, что будет с моей записью, с записью моих слов. Вам бы это понравилось? Вас бы не волновало?

МАЙКЛ ДЕРН: Меня не раз записывали. Я уже не обращаю внимания.

: Но вам известно, куда идут записи.

МАЙКЛ ДЕРН: Да. Их расшифровывают.

: Ладно, а дальше?

МАЙКЛ ДЕРН: М-м… возможно, не следовало бы… Однако. Потом расшифровки рассылаются комитету – очень важной комиссии, – вычеркнув ваше имя.

: Что? Это еще за каким чертом?

МАЙКЛ ДЕРН: Потому что всегда есть шанс, что кто-то – не знаю кто, какой-нибудь полный дерьмец, – сольет интервью.

: А, потому что работа у нас (декламирует) сверхсекретная!

МАЙКЛ ДЕРН: Да. У вас. Ваша работа, как вы понимаете.

Ага, все я понимаю.

МАЙКЛ ДЕРН: Тем не менее они хотят слышать, видите ли, мысли, мнения эт сетера. Хотят слышать из ваших уст. Но без ваших уст, понимаете ли.

: Ваше имя тоже вычеркивают?

МАЙКЛ ДЕРН: Это нет.

: Какой вы у нас особенный.

МАЙКЛ ДЕРН: Мое имя есть в открытых публикациях. Так что, да, я особенный. Не настолько особенный, как вы, и все же.

: Умеете вы умаслить.

МАЙКЛ ДЕРН: Умею. Итак, как идут дела?

: Только и всего? Как дела?

МАЙКЛ ДЕРН: Для начала.

Серьезно?

МАЙКЛ ДЕРН: Серьезно.

: Не слишком.

МАЙКЛ ДЕРН: Да?

: Да. Не слишком. И это я говорю, прекрасно сознавая, что рискую остаться без работы не только я, но и все наши. Дела нехороши.

МАЙКЛ ДЕРН: Что в них нехорошо?

: Результаты. конечно, в восторге. Ему, но вы-то должны понимать, что… представьте, что заглядываете в темную комнату. Видите сбоку вспышку. И еще одну с другого боку. Где гарантия, что это тот же свет? Не проще ли предположить, что это просто два похожих друг на друга огонька.

МАЙКЛ ДЕРН: Вы знаете, что я тоже физик?

: Да, только вы из Стэнфордского, так что…

МАЙКЛ ДЕРН: Очень остроумно. Итак, вы хотите сказать, что сомневаетесь в идее о локализации фотонов?

: Скажу, что, на мой взгляд, мы успешнее в области локализации фотонов, чем в вопросе космических слияний. Если и внесли вклад в науку, так в этом вопросе.

МАЙКЛ ДЕРН: Так в чем же вам видится проблема?

: В математике. Послушайте, я… знаю, это очень популярная теория. Мультиверсум, или как там его. Понятное дело, глубокомысленно, безумно и забавно. Только математика не работает. Расчеты всегда можно подвести под результат. А то, чего нельзя опровергнуть, то и недоказуемо, Майкл. И хоть, по-моему, и добился успеха во многих областях, но от нас-то ждут успеха в другом. Нет никаких доказательств, что мы приблизились к воспроизведению устойчивой ссадины. Нет даже доказательств – надежных, я хочу сказать, – что наблюдаемые феномены, если их можно так назвать, вызваны наличием ссадины. Его любимое чадо – это впечатляющее устройство, обеспечившее прорывные результаты в физике частиц. Но не те, которых мы ожидали.

МАЙКЛ ДЕРН: И не те, к которым стремились. Вы участвовали в разработке. Во многом это ваша идея.

Пауза.

: Да, да. Однако же. В смысле надобно когда-то и повзрослеть, верно?

МАЙКЛ ДЕРН: Что вы скажете о распознавании фотонов?

: Скажу, что два фотона – выглядящие одним и тем же, но доказать это невозможно из-за этих математических игр – появляются на незначительном расстоянии друг от друга. Не видел никаких доказательств переноса. Это не то, что мы хотели увидеть.

МАЙКЛ ДЕРН: Что вы хотели увидеть?

: Да, не то, что я хотел увидеть. Я хотел бы видеть гораздо больше. Вести речь о нанометрах, а не о планковских длинах. И даже о миллиметрах. О сантиметрах, чтоб их!

МАЙКЛ ДЕРН: Вы многого хотите.

Да, многого. Мы ведь сперва и замахивались – в смысле, когда работали с базовыми расчетами – на многое. Если бы удалось честно-честно индуцировать субатомную афазию… на самом деле создать собственную ссадину – это было бы много. Значительное смещение, несомненное удвоение… Не знаю, что-нибудь в этом роде. Просто мы не знали. А теперь вот. Да, я знаю, вне себя. Но у них ведь свой клуб, они, знаете, сходятся компанией и чирикают между собой. И, да, я не слишком рад, что меня изгнали из клуба из-за какой-то. Но я тут пристрастен. Действительно. Я не думаю, что они правы, хоть они и используют мои расчеты и результаты. А гребаная конкуренция…

МАЙКЛ ДЕРН: Вы считаете ее вредной?

Что за дурацкий вопрос? Конечно, вредной! Столько народу занимаются практически одним и тем же, многие издавна соперничают, а их собрали в пустыне, загнали на фиг в гору, и желаемых результатов нет. В здешних водах водятся акулы, Майк. Пусть даже они одеты в… из чего там у свитер?

МАЙКЛ ДЕРН: Из альпаки.

: Вот-вот. В хреновы свитерочки из альпаки. Господи боже! Вы хотите, чтобы мы, забыв все разногласия, засели создавать что-то великое. Как в Лос-Аламосе. Но здесь не Лос-Аламос. Войны нет, настоящей по крайней мере. И мы тут не Оппенгеймеры, не Боры, не Фейнманы, кто там еще. Просто шайка поганцев, обгрызающих ногти до локтей в захолустье.

МАЙКЛ ДЕРН: И вы считаете, что вас выделяют. Среди остальных, скажем?

: В смысле, за то, что я, или за то, что я привлекательный?

Молчание.

: Вы очень тактичны, Майкл. Что касается вашего вопроса – да. Я считаю, что меня выделяют. Что я от многого отлучен. Но это еще не все. Город отделяет нас от себя.

МАЙКЛ ДЕРН: Вы считаете, проблемы распространились и на Винк?

: Не конкретно эти проблемы. И внешне проблем нет. Просто… ощущение. Как они на нас смотрят.

МАЙКЛ ДЕРН: Город строился для вашего обеспечения.

: А вы думаете, им это нравится? Я бы и сам злился. В смысле, вы сами видели? У них даже приличного телевидения нет. Единственный канал с программой пятнадцатилетней вроде бы давности. «Уззи и Гарриет» по кругу… Удивляюсь, как еще не пошла волна самоубийств. А главная беда: все мы держим где-то в голове, что городок был задуман как совершенство. Он строился как…

МАЙКЛ ДЕРН: Город будущего.

: Да-да, будущего. Мы кое-что даем городу. Уличные фонари. Энергия. Наши мелкие новшества. Но глубоко-глубоко в душе они сознают, что их город ненастоящий. Выдуманный. Фальшивка. Вроде Лас-Вегаса, только хуже. Лас-Вегас хоть деньги делает.

МАЙКЛ ДЕРН: Почему вы думаете, что эта организация не делает?

: Вот это, пожалуй, хороший вопрос. За наши патенты можно бы лопатой грести, а кто нам скажет? Подозреваю, что мог набрать гору патентов, и когда о них станет известно… Ну, этого не будет, верно?

МАЙКЛ ДЕРН: Не верно. На вас смотрит множество глаз.

: Вы про всех нас?

МАЙКЛ ДЕРН: Да.

: Это пока. Если мы не продвинемся дальше, глаза обратятся на кого-нибудь еще. И финансирование уйдет туда же. Послушайте, я сказал, что хотел сказать. Еще вопросы ко мне есть?

МАЙКЛ ДЕРН: Отношения.

Молчание.

: Да?

МАЙКЛ ДЕРН: Вы состоите с кем-то в отношениях?

Молчание.

: Нет, Майкл, не состою.

qqqРасследование причин сбоя аппаратуры

qqqД-р Ричард Кобурн

qqq13 августа 1975 года

В данном случае важно отметить, что обсуждаемое оборудование (линзы для создания устойчивых ссадин, или просто «Линзы») до сих пор более пяти лет функционировало безотказно или без заметных проблем. Лично я ни разу не наблюдал сбоев в их работе и, хотя данные говорят об отказе, имею причины в нем сомневаться. Причины эти я еще изложу ниже. Пока я просил бы всех помнить, что до сих пор в работе линз не наблюдалось ни намека на отклонения, тем более такого масштаба. Короче говоря, я полагаю, что нижеизложенные доводы убедят вас, как уверен я сам, что в данном случае имел место человеческий фактор, а не ошибка прибора, содержания прибора или ввода данных.

Относительно привходящих обстоятельств.

Хотя Стивен Хелм, старший лаборант нашей лаборатории, до сих пор не вызывал нареканий, однако должен отметить, что он с возрастающей частотой выражал некоторые (на мой взгляд, необоснованные) сомнения относительно линз. Напрямую ко мне он никогда не обращался и не сообщал их Майклу Дерну (СА), но его высказывания дошли до меня через Эрика Бинтли и Лауру Альварес – как вам известно, наших основных сотрудников. Я сам отмечал странности в поведении мистера Хелма, однако списал их на обычную лень или нервозность, вполне объяснимую, как мне кажется, нашим уединением и напряженностью работы.

Основным симптомом опасений мистера Хелма было его нежелание входить в испытательную камеру, что, разумеется, препятствовало работе. Каждый раз, когда ему требовалось войти в камеру, мистер Хелм то бесследно исчезал, то оказывался занят важной работой, поглощавшей все его время и силы. В таких случаях нам, руководителю проекта и старшим научным сотрудникам, приходилось исполнять его обязанности, состоящие в настройке, снятии показаний и прочих неквалифицированных работах. Так продолжалось около месяца до происшествия. Считаю себя виноватым в том, что допустил это; мы так долго вместе работали по проекту и настолько сблизились, что несколько отошли от обычных строгостей.

Второго симптома я не могу подтвердить, поскольку ни разу не наблюдал сам. (Полагаю, вы получили соответствующие свидетельства из независимых источников – по крайней мере, надеюсь на это.) Однако в тех редких случаях, когда мистера Хелма убеждали войти в камеру для исполнения его обязанностей, он сторонился пластин. В частности, старался не смотреть на отражающие поверхности. Первым это заметил д-р Бинтли и воспринял это (как я понимаю) с излишним легкомыслием, пошутив насчет тщеславия, случая поправить прическу или проверить, не застряла ли пища между зубами, однако мистер Хелм не поддержал шутки и, как мне говорили, ответил грубостью, поразившей и д-ра Бинтли, и д-ра Альварес. Д-р Альварес позже побеседовала с мистером Хелмом по поводу его выходки, и тот признал, что «совершенно не в своей тарелке» рядом с линзами. О причинах он говорил уклончиво и невнятно, но, признаться, я полагаю, что ему что-то мерещилось при взгляде на линзы. Полагаю даже, он вообразил, что видит в зеркале не себя, а кого-то другого, то есть кого-то, кого перед зеркалом не было.

Разумеется, все это достаточно нелепо. Я, как любой руководитель на моем месте, просил вывести мистера Хелма из числа моих сотрудников. Однако, поскольку несчастный случай с линзами произошел до его уже решенного увольнения, вы должны понять, что я не без причин подозреваю его в случившемся. Не вижу ничего удивительного в том, что не всякий справляется с возложенной на наши плечи ношей, особенно учитывая, каким образом приходится ее нести. Вам наверняка известно, что мы живем одиноко, подчиняясь строгой дисциплине, день ото дня не получая ни откликов, ни особого вознаграждения, и, хотя я и мои сотрудники довольны жизнью в новом поселке, часто нам кажется, что цивилизация осталась в другом мире. Полагаю, так оно и есть.

Следующий вопрос, наиболее тяжелый для меня, касается д-ра Бинтли, которого я всегда считал весьма надежным и достойным уважения ученым (иначе я не включил бы его в свою группу, но, даже по моим меркам, он заслуживает высших похвал), и потому его действия вызывают у меня глубочайшие сожаления. Правда, он никогда не выражал опасений относительно линз и нашей работы при всей досадной недостижимости ее цели, однако имели место два инцидента, наводящие меня на мысль об утрате им связи с реальностью. Я весьма сочувствую д-ру Бинтли и еще раз повторяю, что наша оторванность от мира и характер нашей деятельности являются тяжким испытанием для душевного здоровья. Я испытал это и на себе и вынужден был прибегать к медитациям для облегчения своего состояния, хотя другим этот способ рекомендовать не берусь. И все же не могу полностью освободить его от подозрений.

Первый случай произошел около полугода назад (не могу вспомнить даты), когда мы до позднего вечера задержались в испытательной камере, разбираясь со статистической картиной, не отвечавшей нашим ожиданиям. Мистера Хелма при этом не было – только д-р Бинтли, д-р Альварес и я. Мы с д-ром Альварес ненадолго оставили д-ра Бинтли одного, чтобы прогуляться по кабинетам, размышляя о причинах затруднений, и вернулись, когда пришли к мысли, показавшейся нам плодотворной (рад заметить, что она действительно оказалась весьма плодотворной). Но, подходя к камере, мы услышали возбужденный голос мистера Бинтли. Заглянув внутрь, мы увидели, как он размахивает листками со статистикой и вслух гневно обсуждает результаты, клеймя воображаемых слушателей невеждами, ничего не понимающими в деле (припоминаю, что позже он называл их «они»), притом что он уже четыре часа пытается объяснить, о чем речь. Когда в дверях появилась д-р Альварес, он с удивлением взглянул на нее и спросил, как это мы «так быстро управились» и зачем переоделись. Мы с д-ром Альварес растерянно напомнили ему, что вышли только прогуляться ненадолго и вовсе не переодевались, после чего д-р Бинтли озадаченно уставился на дальнюю стену, словно ожидал кого-то там увидеть. Никого не обнаружив, он как будто встревожился и предпочел на этот вечер закончить работу, что мы сочли очень благоразумным.

Этот случай расстроил меня гораздо сильнее. После обычной утренней медитации на вершине горы я, спустившись, застал д-ра Бинтли громко и с большой тревогой кричащим на д-ра Альварес. Крик привлек внимание других работников, они стали перешептываться и суетиться, как, полагаю, это свойственно подобным людям. Однако, увидев меня спускающимся в халате по лестнице, он выпучил глаза и едва не лишился чувств. Мы немедленно отвели его в медицинский кабинет. Д-р Бинтли очень неохотно обсуждал тот случай. Наедине д-р Альварес сообщила мне, что он выбежал из камеры с воплем, что я – именно я – попал в беду. В панике д-р Бинтли не сумел внятно объяснить, что за беда меня постигла, но могу заверить, что я в это время спокойно сидел на плато, занимаясь дыхательными упражнениями.

В конце концов мы добились от него правдивого ответа – или ответа, который он счел возможным нам дать. Он заявил, что работал над данными с линз, когда камера вдруг наполнилась криками. Потрясенный, он вскочил и увидел – право, мне его жаль – меня, Ричарда Кобурна, в рваной одежде, обросшего бородой и выкрикивающего раз за разом: «Планка!» После чего я, по его словам, внезапно исчез.

Но это несравнимо с последующим его поступком, который, прими я его всерьез, по-настоящему рассердил бы меня. Потому что он, по-видимому, прятался

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

Грустно видеть, что наша работа так сказалась на рассудке д-ра Бинтли. Я подал прошение о его переводе и, как ни огорчительно это для меня, не жалею о своем решении. Удалив его с участка работ (быть может, только на время, поскольку он ценный сотрудник), мы, возможно, спасем его душевное здоровье.

Между тем д-р Альварес остается самой доверенной и ценной из моих коллег. Мне известно, что в прошлом у нее возникали затруднения (она немножко переоценивает подробности и зачастую не видит леса за деревьями), но это в прошлом, а в последние месяцы она как нельзя более увлечена нашими исследованиями. Говорю об этом, сознавая, что, поскольку д-р Альварес непосредственно участвовала в происшедшем, подозрения падают главным образом на нее. Однако ее присутствие было настолько случайным (полагаю, вы видели отснятую пленку), что я не допускаю мысли о ее преднамеренном участии в произошедшем.

____________________

____________________

____________________

Факты просты.

Вечером в понедельник доктор Альварес проводила последнюю проверку аппарата с линзами. Это стандартная процедура, после чего мы всегда запираем камеру.

Примерно на четвертой минуте проверки она принялась отключать записывающую аппаратуру.

Вскоре после этого произошел энергетический всплеск в питании линз. Об этом нам известно из данных системы мониторинга питания. Я настаивал на ее установке (и теперь все признали, что это было разумно). Всплеск длился чуть более сорока секунд.

На третьей секунде этого всплеска пластины линз развернулись на целых двадцать три градуса по часовой стрелке. Затем они остановились.

Всплеск после этого продержался еще девять секунд.

Собственно, это все, что нам известно, хоть и не много. Люди болтают о полученных данных, и, хотя запись намекает на возможность устойчивой ссадины,

____________________

____________________

____________________

Очевидно, им нельзя доверять, поскольку данные получены в момент сбоя (на мой взгляд, маловероятно) или саботажа оборудования (что мне представляется гораздо более вероятным).

Кроме того, о расположении пластин. Реконструкция инцидента действительно указывает, что пластины развернулись к находившейся в камере д-ру Альварес, но я не придаю этому никакого значения. Этот факт не вызывает у меня ни подозрений, ни озабоченности. До сих пор расположение пластин не оказывало никакого влияния на успех опытов по созданию устойчивых ссадин.

Что больше всего заботит меня – и вас тоже должно волновать, это

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

Однако всему этому нет удовлетворительных доказательств.

Д-р Альварес остается ученым исключительных способностей – возможно, наиболее одаренным из известных мне людей, исключая меня самого, – а она во время пребывания в камере ничего необычного не заметила. Из-за устройства линз она не слышала и звука вращения. И ничего не замечала за все время, когда, судя по записанным данным, было достигнуто устойчивое слияние.

Опасения, что она подверглась

просто смешны. И я не нахожу оснований полагать, что она причастна к переменам в линзах.

Откровенно говоря, такое поведение линз, на мой взгляд, могло быть вызвано только управлением извне. Не знаю, имели ли д-р Бинтли или мистер Хелм возможность наладить такое управление. Однако последовательность событий – всплеск питания, разворот, выход данных – случайным не выглядит. Кто-то каким-то образом управлял линзами.

Поэтому я прошу ваших сотрудников безопасности заняться расследованием и опросом сотрудников. С нетерпением жду результата.

____________________

____________________

____________________

qqqРасследование по исчезновению Лауры Альварес

qqqЗапись опроса с10.36-аВ

qqqОпрашивал глава администрации Майкл Дерн

qqqОпрашиваемый: Эрик Бинтли

qqq14 декабря 1975 года

МАЙКЛ ДЕРН (откашливается): Это интервью – первое в ходе опроса сотрудников относительно исчезновения Лауры Альварес. Важно, гм, отметить, что на данный момент оно… официально не санкционировано. Мы еще ожидаем инструкций. Пока нам сказано сидеть смирно, но я предположил, что нам… ну, следует что-то делать, приготовиться заранее, чтобы никому не пришло в голову, что мы подготовили заявление.

ЭРИК БИНТЛИ: А откуда им знать, что это – не подготовленное заявление?

МАЙКЛ ДЕРН: Думаю, они должны понять, что у нас не было времени подготовиться.

ЭРИК БИНТЛИ: Откуда им знать? Они не из понимающих, если я не ошибаюсь. Мы что, просто дадим честное слово, что это записано сразу после ее ухода?

МАЙКЛ ДЕРН: Вам известно, что идет запись?

ЭРИК БИНТЛИ: Да-да. Но откуда им знать, когда она сбежала?

МАЙКЛ ДЕРН: Эрик, я буду с вами откровенен… вы не представляете, сколько у них способов получать информацию.

ЭРИК БИНТЛИ: Например?

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: Камеры? Микрофоны?

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: Господи боже.

МАЙКЛ ДЕРН: Давайте начнем с начала. С вашего возвращения после…

ЭРИК БИНТЛИ: Отпуска?

МАЙКЛ ДЕРН: Конечно. Назовем это так.

ЭРИК БИНТЛИ: Ну… прошло не так много времени, но… заметно было, как многое переменилось. Мы сильно продвинулись. То есть они. Меня при этом не было. Им удалось воссоздать несколько устойчивых ссадин…

МАЙКЛ ДЕРН: Нет, Эрик, их будет интересовать Лаура. Рассказывайте только о ней. Только о Лауре.

ЭРИК БИНТЛИ: Хорошо, хорошо. Дайте подумать. Ну… ее… поведение за время моего отсутствия заметно переменилось. А меня не было всего пару недель. Но я видел… что-то не так. Похоже, что-то случилось. Она… (Пауза.) Можно вас спросить, Майк?

МАЙКЛ ДЕРН: Меня? Конечно, спрашивайте.

ЭРИК БИНТЛИ: Вы сочли меня сумасшедшим?

МАЙКЛ ДЕРН: Извините?

ЭРИК БИНТЛИ: Когда меня отослали. Вы решили, что у меня… нервный срыв? Потому что это было не сумасшествие. Я сам сперва сомневался, но теперь уверен.

МАЙКЛ ДЕРН: На самом деле вы не о том хотели спросить.

ЭРИК БИНТЛИ: Да, но, видите ли, об этом тоже. Вы списываете исчезновение Лауры на отклонения. Думаете, это аберрации поведения. А я в этом не уверен. Причина могла быть в другом.

МАЙКЛ ДЕРН: По-вашему, разумный поступок: без всякой подготовки прыгнуть в машину и рвануть в пустыню?

ЭРИК БИНТЛИ: Я не говорю, что это разумно. Я о том, что могли играть роль и другие факторы. Послушайте, Майк, я сознаю, что формально я самый ненадежный свидетель. Я, в сущности, неприкасаемый. Я понимаю, что остался здесь только потому, что нравлюсь Дику. Но это… не значит, что я ошибаюсь.

МАЙКЛ ДЕРН: В чем ошибаетесь?

ЭРИК БИНТЛИ: Относительно линз. Их действия.

МАЙКЛ ДЕРН: Мне известно, как действуют линзы.

ЭРИК БИНТЛИ: Вам известно, что они действуют согласно отчетам. Но это не все.

МАЙКЛ ДЕРН: Бога ради, вы напоминаете мне Стивена.

ЭРИК БИНТЛИ: Может, нам следовало прислушаться к Стивену. В смысле у него проблемы возникли задолго до того, как все это началось. До моего… отсутствия. До Лауры.

МАЙКЛ ДЕРН: Хорошо. Прекрасно. Продолжайте о Лауре. Что в ней изменилось?

ЭРИК БИНТЛИ: Ну, она всегда была… выглядела… очень живой. В ней была жизненная сила. Понимаете? Ей ничего не стоило для разминки обежать плато. А когда я снова с ней встретился, у нее был нездоровый вид. Усталый. Как будто ее выжали.

МАЙКЛ ДЕРН: Мы замечали. Она дважды прошла врачебный осмотр. Ничего не обнаружилось.

ЭРИК БИНТЛИ: Да, и вы списали это на переутомление. Разумный вывод. Но Дик ведь работал не меньше? А он таким истощенным не выглядел. Да-да, может, это все медитации и зеленый чай. Зеленый чай с жасмином. Но я так не думаю.

МАЙКЛ ДЕРН: А что же?

ЭРИК БИНТЛИ: Точно не знаю. До сих пор не уверен. Но иногда во время разговора она вдруг отводила глаза, словно видела что-то в стороне, хотя там ничего не было. Или морщилась, словно в ушах у нее шумело или скрежетало. Как… как у меня.

МАЙКЛ ДЕРН: Как у вас?

ЭРИК БИНТЛИ: Да, у меня было то же самое. Потому все и сочли меня сумасшедшим. Потому что я… видел всякое.

МАЙКЛ ДЕРН: Вы говорили, что видели членов научной группы в разных точках лаборатории.

ЭРИК БИНТЛИ: Да. Видел. И мы считали это галлюцинациями. Я тоже так считал. Но могло быть иначе.

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: И, может, Лаура тоже что-то видела и слышала. То, что было на самом деле.

МАЙКЛ ДЕРН: Но видеть могла только она? Ну-ну. Хочу еще раз напомнить, что вас записывают.

ЭРИК БИНТЛИ: Я не только сотрудников видел, знаете ли. Я… не обо всем рассказывал.

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: Поэтому я и задумался: что видела Лаура?

МАЙКЛ ДЕРН: Вы не шутите?

Молчание.

МАЙКЛ ДЕРН: Право, Эрик… это было безответственно с вашей стороны… умалчивать. Если вам грозила опасность, вы должны были рассказать нам всё.

ЭРИК БИНТЛИ: Понимаю. Но я не хотел принимать эту реальность.

МАЙКЛ ДЕРН: Какую реальность?

ЭРИК БИНТЛИ: Ну, вы сами сказали… я видел сотрудников лаборатории, видел в разных местах… и в разной одежде, в разном возрасте! Этого я вам не рассказывал. Например, я видел, как вы с Диком обходили помещения, но у вас были волосы на голове, Майк, а у Дика, клянусь, вполовину меньше морщин. Я видел Лауру, но та выглядела лет на пять старше, в грязной футболке и рабочих шортах, и, чтоб мне пропасть, с пистолетом, уж не знаю, зачем он ей понадобился. И себя видел. Когда еще обходился без очков. За самыми обычными делами. Что-то писал, курил. А раз я видел…

МАЙКЛ ДЕРН: Что?

Молчание.

МАЙКЛ ДЕРН: Что вы видели, Эрик?

ЭРИК БИНТЛИ: Я видел вас. И Дика. И многих других. Вопли, стены трясутся. Потолок и пол трескаются. Гаснет свет. И кто-то говорит: «Там над нами что-то есть».

МАЙКЛ ДЕРН: Как это… как вас понимать?

ЭРИК БИНТЛИ: Не знаю. Но… я подумал, он имеет в виду – над зданием. В смысле, на горе. Не знаю.

Молчание.

МАЙКЛ ДЕРН: Господи боже, почему вы молчали?

ЭРИК БИНТЛИ: Потому что хотел вернуться к работе. А теперь понял, что напрасно. Когда я увидел, что делает Лаура… ну, что вам рассказывать. У вас наверняка есть запись.

МАЙКЛ ДЕРН: Чего?

ЭРИК БИНТЛИ: Что она делала с линзами.

МАЙКЛ ДЕРН: Нет у нас… (Шелест бумаги.) По-моему, у нас… нет съемок каких-либо несанкционированных… действий с линзами.

ЭРИК БИНТЛИ: Совсем нет?

МАЙКЛ ДЕРН: Нет.

ЭРИК БИНТЛИ: Ну… честное слово, она занималась этим по часу…

МАЙКЛ ДЕРН: Чем?

ЭРИК БИНТЛИ: Просто… таращилась в них. Прямо засматривалась в пластины. Чуть носом не тыкалась. Как завороженная. Я несколько раз ее на этом ловил. Тогда-то и понял, что дело неладно.

МАЙКЛ ДЕРН: У меня ничего такого… господи, совершенно ничего нет.

ЭРИК БИНТЛИ: Значит, она химичила с записями.

МАЙКЛ ДЕРН: Не могла.

ЭРИК БИНТЛИ: Ну, либо она, либо кто-то еще. Кажется, я ловил ее на этом занятии раза три. И каждый раз у нее что-то было со взглядом. Как будто из глаз смотрел кто-то другой.

МАЙКЛ ДЕРН: Как это понимать?

ЭРИК БИНТЛИ: Я сомневался, пока не остановил ее в день ее исчезновения. В тот день, когда она вскочила в машину и укатила на восток. До того я встретил ее в коридоре и спросил, что с ней, потому что у нее был встревоженный вид, и она остановилась, поглядела на меня, и… не могу этого описать. Как будто в ней был кто-то чужой. В голове. Кто-то, не Лаура.

МАЙКЛ ДЕРН: Я еще раз (подчеркнуто) повторяю, что ведется запись.

ЭРИК БИНТЛИ: Знаю.

МАЙКЛ ДЕРН: Эту запись услышат важные персоны.

ЭРИК БИНТЛИ: Знаю. И что видел, тоже знаю. Говорю вам, она меня не узнала, Майк. Ни проблеска узнавания. Она не понимала, кто я – или, может быть, что я такое. И в глазном яблоке что-то вздрагивало или корчилось, как будто за глазами были одни черви…

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: Я ее отпустил. Испугался и отпустил. Нельзя было ее отпускать.

Молчание.

МАЙКЛ ДЕРН: Да, нельзя.

ЭРИК БИНТЛИ: Это действие линз, Майк. Я уверен. Они раздвигают границы. Помнится, Дик однажды так описал наш способ переноса: ребенок в комнате кидает мяч в окошко, и тот влетает в окно соседнего дома. У меня это застряло в памяти.

МАЙКЛ ДЕРН: Почему?

ЭРИК БИНТЛИ: Из-за того, о чем вы как-то рассказывали, – про приведенное Диком сравнение. С муравьем, ползущим по ниточке через комнату.

МАЙКЛ ДЕРН: А. Кажется, там шла речь…

ЭРИК БИНТЛИ: Об углах. Что там по углам.

МАЙКЛ ДЕРН: Верно.

ЭРИК БИНТЛИ: Но вот… это сравнение с окошками неточное… линзы работают не так, но я тогда задумался, нет ли где дыры, которой мы не сумели измерить, просчитать, и если такая дыра есть, что еще может в нее залететь?

МАЙКЛ ДЕРН: Вы говорите как…

ЭРИК БИНТЛИ: Да, я уже упоминал. Стивен.

МАЙКЛ ДЕРН: А он… он вам все рассказал, Эрик? Потому что мне Стивен рассказал все. Как-никак, к Дику он обратиться не мог, вот и пришел ко мне. И наговорил черт знает что. Бред. Это был чертов бред, Эрик. Он сказал: линзы – это окна, и за ними кто-то есть. Вот что он мне сказал. Сказал, из-за них кто-то смотрит, а потом – клянусь, что не выдумываю, он так и сказал, поправился и сказал: «Или что-то». Он ни хрена не шутил. И вот это вы хотите поддержать, Эрик? Серьезно, под запись, обсудить со мной, вышвырнуть карьеру на такую фигню?

ЭРИК БИНТЛИ: Не знаю. Я видел, что видел. Никуда не денешься.

МАЙКЛ ДЕРН: Господи.

Молчание.

ЭРИК БИНТЛИ: Они ведь установили периметр? Ведут поиск? Сигнал всем постам, да?

МАЙКЛ ДЕРН: Насколько я знаю, да. Потому никто еще и не отдал нам распоряжений. Ищут ее.

ЭРИК БИНТЛИ: Я почему спрашиваю… я думаю, она перед уходом основательно подправила линзы.

МАЙКЛ ДЕРН: Как подправила?

ЭРИК БИНТЛИ: Не знаю. Меня в последнее время особо к линзам не подпускают. К тому же… мне всегда было до нее далеко.

МАЙКЛ ДЕРН: Вы уверены? Что она что-то поменяла?

ЭРИК БИНТЛИ: Твердо уверен.

МАЙКЛ ДЕРН: Ну… так ее и так… Будем надеяться, что не слишком серьезно.

ЭРИК БИНТЛИ: Дик с этим разберется.

МАЙКЛ ДЕРН: Да. Да. Дик – голова. Господи…

qqqЗвуковая дорожка к видеозаписи

qqq (видео отсутствует)

qqq13 мая 1983 года

Гулкие шаги.

Неопознанный голос 1: Скорее! Идите сюда!

Неопознанный голос 2 (Ричард Кобурн?): И так спешу. Надо было меня предупредить…

Неопознанный голос 1: Я предупреждал. Два дня назад.

Вероятно РИЧАРД КОБУРН: Я даже не…

Неопознанный голос 1: И не только я. Теперь уж все равно. Идите, посмотрите.

Грохот, скрип, возможно дверных петель.

Неопознанный голос 1: Здесь всё.

РИЧАРД КОБУРН: Непременно надо добираться до?…

Неопознанный голос 1: Да! Идемте. Залезайте по трапу, вы первый.

РИЧАРД КОБУРН: Ох, я же…

Шорох, грохот…

Помехи.

Неопознанный голос 1: Уверены, что линзы включены?

РИЧАРД КОБУРН: Абсолютно. По графику до конца опыта еще пятнадцать минут, так что…

Неопознанный голос 1: Хорошо. Тогда все точно выстраивается. Я только…

Шорох.

Неопознанный голос 1: Толкайте!

Скрип петель.

РИЧАРД КОБУРН: Боже, ну здесь и холод. Я не…

Потрескивание.

Неопознанный голос 1: Видели?

Шум ветра.

Неопознанный голос 1: Да… вот, вот оно.

Молчание.

РИЧАРД КОБУРН: Ну, я вам скажу…

Неопознанный голос 1: Да уж. Господи…

Молчание.

РИЧАРД КОБУРН: Это зарницы.

Неопознанный голос 1: Нет.

РИЧАРД КОБУРН: Нет?

Неопознанный голос 1: Нет. Мне случалось видеть зарницы – они совсем не такие.

РИЧАРД КОБУРН: Что тогда?

Молчание.

Неопознанный голос 1: Сейчас ударит молния. Ага. Я даже не знаю, когда это началось. Пол случайно заметил. Синоптики об этом молчат.

РИЧАРД КОБУРН: Странно, что так беззвучно.

Неопознанный голос 1: Да уж.

Молчание.

Неопознанный голос 1: Так что нам делать?

Молчание.

Неопознанный голос 1: Так что нам делать?

Молчание.

Белый шум.

Нездешние

Глава 31

Мона слушает шорох пустой ленты. Ей с каждой записью, с каждым документом становилось все хуже и хуже, но только в эту минуту, слушая, как Кобурн молча смотрит в пронизанное молниями небо, она по-настоящему начинает понимать, что здесь произошло.

Она жмет кнопку «стоп». Громко щелкнув, магнитофон останавливает прокрутку.

Мона откидывается назад. Живот свело в узел, и затягивается он все туже. Ей достались лишь обрывки случившегося, клочки разговоров, заплатки докладов, но она чувствует, как подступает понимание. Только оно ей едва ли по силам. Слишком огромно, слишком удивительно, слишком невероятно.

Ей вспоминается слово «панмерный», и Мона ищет связь. Вспоминает, как миссис Бенджамин, доставая свои зеркала, бормотала (с презрительной усмешкой), что в Кобурнской ничего стоящего не добились. Вспоминает сказку Парсона о птенцах, слетевших из гибнущего мира на вершину горы. И вспоминает, как мать шептала ей на ухо, что она не отсюда, она из дальних-дальних мест и однажды вернется за своей девочкой, чтобы унести ее домой…

Снова громкий щелчок. Подскочив, Мона озадаченно разглядывает магнитофон. Ни малейшего движения. Однако щелчок был явно металлический.

Оглянувшись через плечо, она видит, что кто-то, стоя в дверях, тычет в нее чем-то очень большим и блестящим, и соображает, что щелкал никак не магнитофон.

– Привет прекрасной даме, – слышит она.

И машинально выпрямляется, напрягшись.

– А-га, – продолжает голос. – Вот так и сиди. Терпеть не могу, видишь ли, делать гадости. А штуковина, которая смотрит тебе в спину, только гадости делать и умеет.

Мона это видит и сидит неподвижно.

– Руки, – небрежно напоминает голос. Звучит так, будто времени у него вагон.

Мона поднимает руки.

Ствол ружья вздергивается вверх.

– А теперь давай. Поднимайся.

Мона встает. И поворачивает голову, чтобы видеть, кто на нее налетел.

Это молодой парень с чеканным лицом, наряженный в шляпу «под ковбоя» – ни один ковбой не напялил бы этот соломенный ужас, – перламутровые пуговки рубахи расстегнуты до пупа, а джинсы такие тесные, что непонятно, как этот тип одолел лестницу. То есть если он поднимался сюда по лестнице. При всей нелепости наряда парень вполне хорош собой, и еще год назад, когда Мона убивала вечера в барах, была бы очень-очень не прочь с таким потанцевать.

– Ну вот, – ухмыляется красавчик. Улыбка выражает полную, бездумную самоуверенность. – Что же это такая милашка делает в подобном месте?

Это решает вопрос. Что-то в его самодовольной усмешке – быть может, незаслуженное чванное бахвальство – вызывает у Моны желание врезать по ней кирпичом.

– Читаю, – сообщает Мона.

– Мне-то в общем все равно, – заявляет парень. – Это такой, знаешь ли, риторический вопрос. Тебе здесь вообще делать нечего. Сюда никому нельзя.

– Кто сказал?

– Сказал… я сказал, вот кто. – Он с сомнением осматривает комнату. – А это… что за чертовщина?

У него удивленный вид – значит, не раз здесь бывал, но ничего такого не видел.

– Что видишь, то и есть, – отвечает Мона.

– Как ты нашла?

– Искала.

– Дерьмо. – Покачав головой, он дергает подбородком в сторону коридора. – Ну и ладно. Пошли.

– Куда?

– Куда я скажу. Не знаю, кой черт тебя сюда привел, но выведу я.

Он отступает от двери и указывает на нее стволом. Мона, так и не опустив рук, медленно выходит. Проходя мимо, оценивает его оружие. Это «Пустынный орел»: тяжеловес среди пистолетов, внушительный, непрактичный и нелепый.

А парень держит его одной рукой. Мона начинает кое-что прикидывать.

Все еще держа ее под прицелом, он проходит в комнату с записями и подбирает ее рюкзачок.

– Что за дерьмовина? – удивляется он, держа на весу розовый мешочек. – Что у тебя в нем, Барби?

И запускает руку внутрь.

– Ого! – Ему попался «Глок». – Боже, это тебе не игрушка.

Просмотрев остальное, он, подмигнув, забрасывает лямку себе на плечо.

– Ну, это интересно. Чертовски интересно. А теперь вперед, – приказывает он. – Прямо по коридору.

Они идут по коридору. Мона вслушивается, подсчитывает его шаги. «Фута четыре», – прикидывает она.

– Ты как сюда попала? – спрашивает красавчик.

– Черным ходом, – отвечает она.

– О, вот как?

– Да. И по лестнице.

– По… лестнице? – Заметно, что парень больше не считает ее слова шуткой. – Тебя как зовут?

– Марта.

Она выбирает имя наугад.

– Черта-с-два. Восьмидесяти тебе не дашь, а это имя для восьмидесятилетней старушки. Говори настоящее.

– Марта, – повторяет Мона. – А тебя?

Он смеется.

– На кой черт ты сюда залезла, Марта?

– Почитать.

Он снова смеется.

– Признаться, ты мне начинаешь нравиться.

– Мистер… что ты собираешься со мной делать?

– Не знаю еще. Пока идем. Потом, наверное, отвезу тебя к одним людям.

– Каким людям?

– К людям, задающим вопросы. И лучше тебе на них отвечать. Понимаешь намек, Марта?

Она молчит.

– Поняла? – напирает он.

– Поняла.

– Это хорошо.

Мона бросает на него взгляд через плечо. Он вышагивает враскачку, вприпрыжку. Абсолютно беззаботное создание, наслаждается игрой, пританцовывает, радуясь добыче.

«Он ничем таким раньше не занимался, – угадывает Мона. – Он совершенно не соображает, что делает». Это не значит, что непременно надо с ним ссориться, но если что, она вполне уверена, что возьмет верх.

– Мистер, я… – начинает она… – Я не собиралась ничего нарушать.

Молчание.

– У меня в бумажнике сотня долларов. Можете взять, если меня отпустите.

Конечно, денег у нее нет. Нет и бумажника. Но его рука немедленно лезет Моне в задний карман – пальцы проникают куда глубже, чем требуется для поисков бумажника. Она невольно ежится, отчего он еще сильнее прихватывает ее за ягодицу.

Убрав руку, он радостно хохочет.

– Фигня собачья. Нет у тебя никакой сотни.

Мона молчит.

– Зато много чего другого есть. Целое богатство.

Мона помалкивает.

– Я сегодня в настроении. Чертовски в хорошем настроении. Но бывает еще лучше. Дошло?

Она не отвечает.

– Ага, смекнула. Тебе есть чем поделиться. А я бы тебя отпустил. Если поделишься. Ясно?

Она слышит приближающиеся шаги. Косится через плечо, ищет взглядом серебристую блесну его нелепой пушки. Парень принимает ее взгляд за знак согласия и придвигается еще ближе.

«Ну вот, – думает Мона, – теперь пора и ссориться».

Не зря ведь в реальной жизни люди держат других под прицелом с расстояния более четырех футов: прежде всего, если противник метнется в сторону, тебе, чтобы попасть в него, придется лишь чуть-чуть сместить прицел. А если он метнется, когда ты стоишь вплотную, придется тебе, как дураку, крутиться чуть не волчком.

Итак, Мона отскакивает назад и влево, почти сразу уходя из зоны обстрела. А поскольку этот придурок держал тяжеленную пушку одной рукой, стоит только ухватить его за запястье и вывернуть ствол вниз, чтобы рукоять выскользнула у него из пальцев, как кусок мыла в душевой.

На мгновенье оба застывают: Мона держит пистолет за ствол, парень тупо таращится на нее, еще не поняв, что случилось.

– Эй… – начинает он.

И тут Мона хлещет его пистолетом.

То ли она так взбудоражена находками в лаборатории, то ли разозлилась, что парень хватал ее за задницу и предлагал оплатить свободу натурой, только бьет она куда сильней, чем стала бы в другой раз. Щека у парня просто лопается. С круглыми глазами он отлетает к стене, кровь льет ручьем. Но, ударив кого-то раз, почему-то всегда хочется добавить, что Мона и делает. Добавляет еще шесть раз, с каждым разом снижая его «индекс привлекательности» на деление от десятки к нулю.

Закончив, она стоит, отдуваясь. Даже в темноте видно, как смято его лицо. «Могла и убить», – понимает Мона.

И тут он стонет. Значит, жить будет, если только она ему мозг не повредила, хотя большей частью била по лицу. «Какая потеря для мира», – думает она.

Сдернув свой рюкзачок, она подошвой прижимает упавшего к земле и обшаривает его карманы. Обнаруживает связку ключей, тяжеленный бумажник и листок бумаги.

Щурясь в темноте, Мона читает. Это что-то вроде инструкции, вроде бы его послали что-то искать, в том числе и здесь.

Стало быть, ее он найти никак не ожидал. Это хорошо. Значит, скорее всего, он тут один.

Но его будут ждать. А поскольку лаборатория – последний пункт в списке, здесь станут искать первым делом.

Мона оборачивается назад по коридору. Очень хочется вернуться, нагрести, сколько унесет, старых записей. Где-то в них, в невнятных абзацах или разорванных помехами голосах, должно таиться ядрышко истины.

Но Мона понимает, что рисковать нельзя. Надо уходить, и поскорее.

Убрав с него ногу, она отступает. Парень худо-бедно дышит. Мона никого еще не убивала, и начинать сейчас ей не хотелось бы, как и бросать его здесь – что, в общем, то же самое. Но даже ей ясно, что не слишком благоразумно волочь бесчувственного мужика с горы – тем более, мужика, у которого хватает причин ее убить.

– Справляйся сам, – говорит она. – Извини.

Уходя, она разглядывает ключи. Красавчик, похоже, удивился, услышав, что здесь есть черный ход. Значит, сам вошел другим путем.

Она идет дальше и наконец ощущает на лице легкий ветерок. Один коридор выглядит светлее других. Пройдя по нему, Мона находит открытый люк, к которому ведет металлический трап. Над трапом надпись: «Аварийный выход».

С каждой ступенькой ей открывается все больше яркой небесной синевы. И вот Мона подтягивается наружу.

После нескольких часов в сумерках свет ее слепит, но она никогда еще так не радовалась выходу из темноты. Зажмурив глаза, она приоткрывает их потихоньку, увеличивая щелочку, и вот уже видит.

Она на вершине горы. Думала, что с нее откроется прекрасный вид, а получилось ровно наоборот: все плато покрыто перекрученным, почерневшим металлом, обломками каких-то конструкций, открытыми трубопроводами. «Что-то здесь было большое», – думает Мона и вспоминает фреску с телескопом в лаборатории. Однако не похоже, чтобы тут поработало государство, аккуратно вывозившее свое имущество. Здесь все развалено, разрушено. Как на театре военных действий.

Приступ головокружения напоминает, на какой она высоте. Во все стороны протянулись бурые волны холмов и гор. Мона подходит к краю плато и видит, что при некоторой осторожности спуститься нетрудно. Всего в нескольких десятках ярдов перед ней поблескивает металл: на вьющейся в обход вершины грунтовке стоит здоровенный грузовик. Должно быть, скакун того ковбоя.

Теперь Мона останавливается, чтобы поразмыслить. И еще раз оборачивается к руинам на вершине.

Отсюда ей лучше видно. Видно, где были когда-то телескопы и радиоантенны. Может, и сам Кобурн стоял здесь, вглядываясь в пронизанное молниями небо. Но Моне интересней другое. На плато заметны две большие продолговатые впадины. Каждая длиной в сотню футов, с неровными краями, они образуют среди развалин неуклюжую восьмерку. Не похоже, чтобы это были естественные углубления, но и следов бетона или металла, которые оставил бы человек, тоже не видно. Однако все разрушения на плато исходят от этих впадин, словно сюда ударила пара метеоритов… только метеориты причинили бы куда больше разрушений, да и таких одинаковых выбоин оставить не могли.

«Они, – думает Мона, – немножко напоминают два следа ступней. Большущих ступней. Как будто здесь постоял кто-то ростом с гору, оглядывая распростершийся под ним красно-бурый мир и крошечный городок».

Ей вспоминаются записи, тихий голос с пленки: «Над нами что-то есть…»

И Мона поспешно отходит с этого места.

Машина у ковбоя – настоящий танк. Мона уже готова прыгнуть в кабину, но тут ей припоминается случай из времен службы в полиции, когда один придурок угнал грузовик, в котором спал хозяйский ротвейлер, и до автомастерской тот доехал уже без скальпа. Так что она осторожничает – обходит машину и заглядывает в кузов фургона.

Похоже, что ковбой собрался в старатели. В кузове у него кирка, лопаты, отбойный молоток, веревки, лебедки. И у заднего борта полотняный сверток, видно, с нарытыми сокровищами.

«Может, золото, – ни с того ни с сего приходит в голову Моне. – Что я буду делать с золотом?»

Она откидывает край холстины. Под ним не золото, а небольшие кубики, с виду из старого железа.

– Ух… – Мона протягивает руку за кубиком поменьше.

Она поднимает его одной рукой – не такой уж он тяжелый. Но есть в нем что-то необычное. На ощупь он походит не на металл, а на кожу. Пальцы ощущают что-то явственно живое, и кубик льнет к руке, словно просит не выпускать. Однако, когда Мона кладет его обратно на дно фургона, слышится отчетливый металлический лязг.

И еще, отнимая руку, она вдруг чует запах наэлектризованной пыли, как если бы в пустыне ударила молния, и в ухе слышится чей-то шепот.

Мону передергивает. Надо убираться отсюда к черту.

Распахнув дверь кабины, она заглядывает внутрь. И видит, что лежит на полу у пассажирского сиденья. У нее отвисает челюсть.

– Ох ты боже мой!

В Моне есть кое-что, о чем по ней не скажешь.

Прежде всего, как уж упоминалось, ее возраст. Мона на добрый десяток лет старше, чем выглядит, и, узнав об этом, люди немедленно проникаются к ней неприязнью. Отчасти потому, что ее образ жизни гораздо легче простить двадцатилетней, чем сорокалетней, но больше потому, что она легко несет свои годы, а у них не так.

Второе – Мона, хотя во многом она совершенный мальчишка, прекрасно вяжет крючком. Умеет вязать шапочки, шарфы, перчатки, салфеточки под чайник и даже неплохие пальто с разными сложными узорами. С друзьями, особенно по службе, она об этом молчала как рыба, но неплохо подрабатывала продажей своих изделий.

И третье – может быть, самое удивительное, – что Мона, пожалуй, обучена обращению со стрелковым оружием лучше среднего американского пехотинца.

У них с отцом, скитавшимся по западному Техасу, было мало общего, пока однажды тот не взял ее поохотиться на оленей и не обнаружил, что дочка на удивление ловка с ружьем. Отчасти это было у нее в генах, ведь сам Эрл Брайт под конец вьетнамской войны успел послужить в 75-м рейнджерском полку и показал себя недурным снайпером. Очень скоро выезды на охоту или тренировочные стрельбы стали единственными оазисами в горьких отношениях отца и дочери, и Эрл все чаще вывозил ее за город, хотя бы для того, чтобы девчонка заткнулась.

Мона с детства жадно впитывала все, что мог дать ей Эрл Брайт. Изучила точность боя разнообразных пуль, кучность попаданий всех винтовок и имеющихся в продаже патронов, разницу между стрельбой при горячем и холодном стволе. Она интуитивно определяла самую подходящую для стрельбы местность, научилась часами просиживать, припав глазом к прицелу, и не позволять телу занеметь, целыми днями не замечать голода, греть руки, чтобы не отказывали на холоде, выслеживать дичь в мескитовых, акациевых и сосновых лесах.

Задним числом вполне уместным видится, что детство Моны держалось не на любви, а на медленном, горьком, терпеливом исполнении убийства. Потому что убийство, как успела понять Мона, начинается не со щелчка спускового крючка и не с укуса пули, а с прикосновения ноги к землям охотничьего угодья и с неторопливого кружения вокруг намеченной дичи.

Поэтому, когда ее взгляд падает на чудо-оружие, прислоненное к стенке кабины у пассажирского сиденья, Мона чувствует себя как гениальный скрипач, которому упало в руки изделие Страдивари. Просто не верится, что ружье бывает таким прекрасным, таким мощным. И когда пальцы смыкаются на прикладе, тысячи мелких мускулов оживают воспоминанием, воспламеняя давно уснувшие инстинкты и желания.

Сколько это стоит, ей даже помыслить страшно. Боже, думает Мона, нюхая ствол. Почти не стреляно. И на полу целые коробки патронов.

Подняв приклад к плечу, она заглядывает в оптику. Берет на прицел дерево ниже по склону.

Цель выбрана неудачно: она сразу чувствует, что скрещение волосков опущено и выстрел пройдет выше цели. Но само это чувство, хлынувшее в голову, – наслаждение. Как первый поцелуй или секс после многих лет воздержания, когда вспоминаешь, как это бывает, а как этого хочется, и так нетерпеливо ждешь…

Она закидывает в кабину розовый рюкзачок и пристраивает рядом винтовку. Жаль, что нет набора для чистки – уходу ковбоя Мона не доверяет. Но все-таки каков подарок!

Она заводит мотор. Дизель взревывает.

Может быть, теперь, когда дела у нее пошли на лад, Мона добьется кое-каких ответов.

Глава 32

Сегодня у Меган Тухи такой скучный день, недели две столь скучного не было. Она лежит под жасминовым кустом, сбивая на себя дождь листьев босой ножкой, и думает, что все это из-за похорон, а если так, не она ли виновата?

Это навряд ли, решает она. Прежде она не бывала на похоронах. В Винке редко кто умирает. Услышав об этом, она так растерялась, что спросила маму: «И что же нам теперь делать?»

– Отдать дань, – ответила мама. – Мы идем отдать дань, милая.

– Как?

– Одеваемся как следует и идем смотреть, как его хоронят. Мы все идем, держимся за руки, слушаем… речь священника. Всем городом.

– Но я не хочу, – сказала Меган.

– Что поделать, – ответила мама. – Ты пойдешь.

Меган хотелось спросить папу, что он об этом думает. Но папа не выходил из подвала, курил сигарету за сигаретой, и они только и слышали от него, что хриплое «Да» или «Нет», а то и «Угу», пробивавшиеся сквозь дымное одеяло. Раз Меган спросила маму, что он там делает, и мама начала: «Ну, он…» – а потом сказала, что ничего особенного.

И Меган, потому что ни разу не бывала на похоронах и потому что там было так неловко и неуютно, вела себя плоховато: сбросила туфельки и ковыряла у себя между пальцами, и, хоть она об этом и не знала, вышло так плохо, что мама расстроилась – расстроилась до слез, а папа склонился к ней с блестящими глазами и холодным лицом и прошептал что-то маме. И тогда мама вытащила Меган на стоянку и впервые за много месяцев перекинула через колено и отшлепала.

Так Меган еще не шлепали. Это было не предупреждение. Не угроза. На втором ударе Меган поняла, что мама взаправду, по-настоящему, хочет сделать ей больно. Тогда Меган так напугалась, что тоже заплакала, и обе они сидели в машине и плакали, пока те люди прятали в землю ящик с человеком.

– Так нельзя делать, – сказала ей мама. – Нельзя делать нехорошие вещи на глазах у соседей. Они видели. Все видели.

– Извини. Я не знала, что это нехорошо.

– Нехорошо. Очень нехорошо, Меган.

– Я не знала. Я не буду, честное слово.

– Это уже не важно, – сказала мама.

Она тряслась, глядя на собравшихся вокруг ямы людей. И тут Меган сообразила, что маме страшно, гораздо страшнее, чем ей, и поняла, немножко, потому что у взрослых было столько правил без слов, о том, как жить, чтобы жизнь всегда выглядела счастливой и благополучной. Меган не сомневалась, что всем напортила, и сразу после пошла к леди Рыбке, и ей стало чуточку спокойнее.

Но с тех самых пор никто не выходил играть. Как будто тот день всех переменил. Все сидят по домам и большими испуганными глазами пялятся в окна. Как ждут чего-то. Одна Меган выбирается погулять, и то потому, что ее мама теперь спит целыми днями. А папа, само собой, не выходит из подвала.

Но играть не с кем. Меган одна. Даже леди Рыбка ушла, просто раз – и пропала однажды ночью.

Меган уверена, что это она виновата. Она вела себя плохо при всех, у всех на глазах, а то, наверное, все бы и сейчас были счастливы.

Меган привстает. Кто-то идет к ней через кустарник. Выглянув между ветвями, она видит шагающую по склону к их дому старую леди. Меган вроде бы ее узнает немножко. Это ведь старая леди из суда? Или нет? Меган не уверена. Ей приходит в голову, что старуха идет за ней, но та резко сворачивает к лесу под холмом. Теперь Меган точно знает, куда она идет.

Меган потихоньку выбирается из жасминового куста. Выходит на холм и видит, как бордово-белое платье леди мелькает среди сосновых стволов.

Она не ошиблась. Там живет леди Рыбка.

От этой мысли ей становится сперва очень страшно, а потом любопытно. Меган-то думала, она одна об этом знает. Но ничего, кроме этого, в том лесу нет.

Она гадает, что делать. Сказать родителям? Она никогда им не говорила про леди Рыбку. И вообще мама будет только жалобно бормотать из-под одеяла, нельзя ли вести себя потише, а папа… он промолчит.

Меган крадется вслед за старухой. Между валунами у подножия холма земля очень сырая, а деревья впереди очень-очень высокие. Необычайно высокие для здешнего сухого климата. По влажной земле разбросаны извилистой цепочкой плоские красные камни, и Меган приходится скакать по ним, потому что сразу за деревьями начинается совсем мокредь, чуть ли не болото.

Меган, пока не забралась сюда, ни разу не видела болот. Она знает, что здесь только потому болото, что леди Рыбка так захотела. И она почти уверена, что больше никто его не видел, ведь в лес никто не ходит. Хотя она точно не знает почему. Раз в лесу живут такие люди, как леди Рыбка, всем ведь должно там нравиться?

Но тут ей вспоминается, как однажды вечером леди Рыбка, высокая, мерцающая и извилистая, спела ей песню о других живущих в лесах, мол, одни там спят, и не надо их будить, а другие так растревожены, попав сюда, что к ним и подходить не стоит, и так далее, и так далее… Вообще-то, по словам леди Рыбки, получилось, что во всем лесу она одна хорошая.

А она была хорошая. В те дни, когда мама спускалась в подвал и возвращалась холодной, бледной, пропахшей сигаретами, леди Рыбка всегда оказывалась рядом. Всегда находила добрые слова. Она была мудрая и добрая, эта леди Рыбка.

Однажды Меган спросила ее, почему мама с папой иногда кажутся такими несчастными. Она задавала этот вопрос и другим людям, учителям и родителям друзей, но те всегда смущались, откашливались и уходили от ответа.

А леди Рыбка не ушла. Она только подумала и сказала (на свой лад): «Потому что притворяются не тем, кто они есть. Как все мы, детка». Лучше и сказать было нельзя.

Меган очень по ней соскучилась. Ужасно, когда приходишь к ее дому, зовешь по имени перед входом под землю и не слышишь чмоканья грязи, и бульканья, и тихого мурлыканья леди Рыбки, поднимающейся навстречу гостье. Меган снова и снова выкрикивала ее имя, но она не вышла. Тогда Меган и поняла, что осталась совсем одна.

Она останавливается за деревом. Отсюда ей видно, что старуха стоит перед домом леди Рыбки. Отверстие в земле длинное и широкое, как сама леди Рыбка. И уходит глубоко под холм. Там мокро и пованивает, но старуха подбирает подол и осторожно спускается вниз.

Меган потрясена. Ей такое и в голову не приходило. Дом леди Рыбки только для нее. Там не место гостям. Даже Меган.

Она подходит к краю и заглядывает вниз. Сколько раз она обводила взглядом изгибы и неровности мягкой земли, подстроившейся под длинное извивающееся тело леди Рыбки…

И тут из глубины тоннеля показывается лицо той старухи. Лицо и руки, перемазанные грязью.

– Эй, там! – окликает старуха.

Меган так и подскакивает. И медленно пятится.

– О, не бойся, милочка, – успокаивает старуха. Она с удивительной ловкостью выбирается из тоннеля. – Я тебя не обижу. Я вовсе и не за тобой пришла.

Меган все же держится поодаль. Тогда старуха улыбается и садится на землю.

– Думаю, ты пришла за тем же, что и я, – говорит она.

Меган все еще дичится и не отвечает.

– Я хочу сказать, у нас есть общие знакомые. – Старуха кивает на тоннель.

– Вы ее подруга? – спрашивает Меган.

– Ее? – Это слово как будто удивляет старуху. – О… Да. Я в сущности ее… сестра, если хочешь знать.

– Сестра? А вот и нет.

– Как раз да, милая.

– Но вы ничуточки не похожи.

– Это не значит, что мы не сестры. Потому-то я и пришла ее искать. – Старуха озабоченно посматривает на тоннель. – Давно ее нет?

– А что? – спрашивает Меган.

– Я за нее беспокоюсь. – Похлопав по земле рядом с собой, старуха приглашает: – Садись-ка. Бояться тебе нечего.

Нехотя, но все же Меган подсаживается к ней. Трудно опасаться перемазанной в земле старушки.

– Вы дружили, да? – спрашивает та.

Меган кивает:

– Нельзя было?

– Что нельзя?

– Дружить, – объясняет Меган.

– Что за вопрос?

– Я часто делаю, чего нельзя, – признается Меган. – Потому-то все и ушли. И леди Рыбка потому ушла.

– Леди Рыбка? О ком ты… а, понятно. – Старая леди обдумывает слова девочки. – Так ты решила, что она ушла из-за тебя? Ну, в этом я очень сомневаюсь.

– Правда? – с надеждой спрашивает Меган.

– Да, – уверяет старуха. – Ты кажешься мне не такой уж плохой девочкой. А у нее, сдается мне, были другие причины уйти.

– Вы ее вернете?

– Если она захочет. Я постараюсь, чтобы так получилось.

– Надеюсь, что получится, – говорит Меган. – Я по ней скучаю.

– Вы, как я понимаю, были очень близки.

Меган кивает.

– Когда она пропала?

– После похорон.

– Похорон мистера Веринджера? – уточняет старуха.

– Я не знаю, как его звали.

– Понятно, – тянет старуха. – Значит, совсем недавно. Она тебе что-нибудь сказала, уходя?

Меган задумчиво разглядывает устье тоннеля. Вспоминает. Иногда припомнить их разговоры так трудно. Как разговоры во сне.

– Она сказала, что волнуется за меня, – говорит Меган. – Сказала… она никогда не хотела, чтобы со мной что-нибудь случилось.

– Еще бы, – вставляет старуха.

– Только я не поняла, чего за меня беспокоиться. Я тогда ничего не натворила. Со мной ведь ничего не случится, да?

– Не имею оснований так думать. – Старуха замолкает. Задумывается. Потом оглядывает края дома леди Рыбки, присматривается к мокрой земле. – Хм…

– Что? – спрашивает Меган.

– Ничего, только вот… кто-нибудь еще здесь бывал? Я хочу сказать, в последнее время. Кто-нибудь еще навещал леди Рыбку?

Меган вспоминает. Это было так давно… но теперь ей припоминается один вечер. Когда она выбралась из дома повидать леди Рыбку. Потому что из подвала кричали. И мама все спускалась туда, и поднималась, и спускалась, и так сильно пахло сигаретами, что Меган просто не могла остаться дома и пошла прямо к леди Рыбке… Но увидела, что там уже кто-то есть.

– Один человек, – говорит Меган. – Один человек к ней приходил.

– И что же за человек?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет.

– А как он выглядел?

Меган усердно вспоминает.

– Он был в шляпе.

– В шляпе?

– В белой шляпе.

– Белая шляпа, – повторяет старуха. – Хм. Мне это ни о чем не говорит. Но, может быть, тут что-то есть. Ты не слышала, о чем они беседовали?

– Я только его слышала. Что говорила леди Рыбка, нет. Ее никогда не слышно, если она не с тобой говорит.

– Правда? Должно быть, она из самых младших. А что говорил тот человек?

– Сказал, что ему нужна помощь. Чтобы кого-то вернуть, по-моему. И чтобы леди Рыбка пошла с ним.

Старуха замирает. Сидит, уставившись сквозь деревья в закатное небо. И лицо у нее очень суровое.

– Понимаю, – тихо говорит она. – Очень хорошо, что я об этом узнала. Очень, очень хорошо.

Она встает.

– Мне надо идти, милая. Ты мне очень помогла. Спасибо тебе за это.

– Вы ее найдете? – спрашивает Меган.

– Надеюсь.

– И она вернется?

– Боюсь, что не знаю, милая, – отвечает старуха.

– Но вы должны знать, – настаивает Меган. – Как же это вы не знаете?

Одиночество, навалившееся на нее, пусто и сокрушительно. Она садится в мокрую грязь и плачет.

Старуха, которая до сих пор была доброй, как бабушка, только наблюдает за ней маленькими непроницаемыми глазками. И тогда, даже сквозь рыдания, Меган чувствует: все, что эта особа до сих пор делала, как себя вела, было наигрышем, будто она повторяла слова из заученной пьесы, и сначала все подходило, а столкнувшись с чем-то, что в пьесе не прописано, – например, с рыданиями маленькой девочки, – она совсем не знает, что делать. Просто таращится, равнодушно и непроницаемо.

– Пойми, – сухо и холодно говорит старуха. – Пойми, пойми, пойми. Пойми, что это не трагедия. Нечего здесь оплакивать. Тебе должно стать легче. То, что здесь было, только скользнуло на краю зрения, но ты не разглядела. Не поняла, не узнала. А если бы узнала… ну, то, что ты видела, с чем говорила, что считала своим, было иллюзией, ошибкой перевода. Обманом. Она тебя обманула, или ты обманулась сама, я не могу сказать. Но скажу, что тебе очень повезло – не в том, что ты повстречала леди Рыбку, а в том, что, повстречав ее, ты все еще существуешь. В некотором роде.

– Не понимаю, – всхлипывает Меган.

– Не понимаешь, – соглашается старуха, – и за это тебе следует быть благодарной.

Развернувшись, она уходит в глубину леса.

– Куда вы? – кричит ей вслед Меган.

– Видимо, повторять одно и то же снова и снова, – произносит старуха. – Стучаться во множество дверей и не получать ответа. Не ходи за мной, девочка. Оттуда, куда я иду, ты не сумеешь вернуться.

Меган сидит в грязи, обхватив коленки. Потом, хлюпая носом, встает и подходит к дому леди Рыбки. Заглядывает в глубину, ища утешения в памяти о прошлых встречах. Никто не выходит.

Она садится и съезжает в отверстие. Скользкие, каплющие стены теснят ей бедра и плечи. Она спускается туда, откуда уже не видно неба, и там сворачивается в комочек и принимается раскачиваться взад-вперед, вспоминая лучшие времена, когда в темноте был голос, говоривший, что все хорошо, что все раны, что причинила ей дневная жизнь, далеко отсюда и совсем не болят.

Глава 33

«Долбать. Долбать не передолбать», – думает Болан. И откупоривает новую бутылку «Пепто», третью за эту ночь, заглатывает ее. «Трижды долбать, – думает он. – Четырежды. Пять и восемь раз. И больше». Но тут его подводит математика.

Болан сидит на стопке коробок в точной позе роденовского «Мыслителя», уставившись в глубину просторного подвала «Придорожного». Все здесь заставлено большими коробками, и в каждой коробке по четыре упакованных комплекта энциклопедии. На первый взгляд, ничего особенного, но в каждом четвертом комплекте от «Уганды» до «ультиматума» вырезана полость, и в ней примерно на семьдесят тысяч долларов героина. Куда отправятся эти энциклопедии, Болану неизвестно. Но ему платят большие деньги за надежную доставку.

Сейчас он пытается выполнить три дела сразу. Во-первых, подсчитать, сколько денег сейчас у него на складе. Приходится оперировать астрономическими суммами, но кое-как он уяснил, что в данный момент у него примерно на двадцать миллионов долларов героина, на десять миллионов кокаина и еще тысяч на двадцать энциклопедий (которые, конечно, на фиг никому не нужны).

Второе дело – сообразить, откуда именно берутся энциклопедии и героин. Происхождение кокаина ему известно, он сам наладил поставки, воспользовавшись доходами с героина. А вот героин – загадка. До сегодняшнего дня он всегда верил (или предпочитал верить), что человек в панаме просто связной между Боланом и каким-то источником за границей. Но, осторожно прощупав сеть Нью-Мексико, Болан обнаружил, что в «Придорожный» не присылается ни крошки героина и тем более никаких энциклопедий. Все уходит только из «Придорожного». А значит, все эти посылки, за которыми он посылает Циммермана во множество рассыпанных по всему Винку тайников, – местные.

Может, из самого Винка.

А это странно. Потому что Болан что-то не замечал вокруг Винка огромных маковых полей.

Третье дело – не дать себе задумываться над мерзким подозрением: что героин рассылается по всему юго-западу, а также и по Винку не только с целью нажить долбаных деньжат. Что есть другая цель, а какая – ему не постичь.

И хотя Болан мало что помнит из своих школьных дней, один маленький фактик все чаще всплывает в памяти: как учитель истории рассказывал о греческих оракулах, лопавших какие-то грибочки, чтобы служить проводниками посланий богов. Болан не верит ни в бога, ни в богов, но в голове засело, что для проникновения в неведомое людям иногда требуется помощь наркотиков.

А Болан, на свою беду, знает, сколько в Винке неведомого.

Может ли быть, чтобы весь этот героин на миллионы долларов служил одной цели: кайфу для нескольких избранных человеком в панаме горожан Винка?

Глупо, смешно, нелепо. Зачем им ловить кайф? Для чего это надо?

Например, для того, рассуждает Болан, чтобы сходить куда-то, куда самому человеку в панаме не попасть, и сделать что-то, что он сам не может. Но если так, отчего он сам не раздает героин?

«А потому, – думает Болан, – что за ним тоже следят». Ему нужен кто-то со стороны, на расстоянии.

Но даже если так – а все это очень и очень натянуто, – зачем набивать незаконным товаром целый склад? Почему не прислать Болану ровно на дозу для нужных людей? Зачем давать Болану товара на миллионы?

Вот этот вопрос – крепкий орешек. Но Болан, кажется, знает ответ.

Они не понимают, как устроены люди. Толком не понимают. Не могут просто искушать: им непременно надо что-то невероятное, абсолютно непревзойденное. Никакие тонкости до них не доходят.

Все эти рассуждения, на которые убито несколько часов, ведут к одному вопросу, приводящему Болана в ужас.

Если эти, из Винка, умеют создать из ничего неиссякаемый источник героина… на что они еще способны?

В дверь скребутся, и Болан, едва не опрокинув коробки, подскакивает.

– Господи! Что там?

На пороге стоит Дорд. Он бледен, дергается и теребит одной рукой бретельку пояса.

– Ну? – вопрошает Болан.

– Циммерман звонил, – сообщает Дорд. – Он нашел Ди.

– Да?

– Без сознания. Кто-то ему все лицо расколошматил.

– В лаборатории?

Дорд кивает. И принимается покачивать головой. Словно начисто забыл о разговоре и слушает песню. Он явно набрался по самые жабры.

– Кой черт мог оказаться в лаборатории, кроме нас? – удивляется Болан. – Кроме нас и… – Он кивает неизвестно куда. Человек в панаме так явно стоит за любым разговором, что в напоминании не нуждается.

– Не знаю, – признает Дорд. – Циммерман говорит, Ди жить будет, но к разговорам не пригоден. Может, сотрясение.

– Господи.

Болан полагает разговор законченным, но Дорд все стоит перед ним.

– Что? – спрашивает Болан.

– Еще одно, босс, – мямлит Дорд. – Оно, э… говорит.

– Что?

– Оно говорит. Печатает.

– Что – оно?

– Та штука у вас в кабинете. Лампочка горит.

– Что? Что же ты сразу не сказал?

Спрыгнув с коробочной горы, Болан проскакивает мимо Дорда и мчится наверх.

Отперев дверь, он входит в звуконепроницаемый коридор. Биржевой телеграф отпечатал уже длинную ленту. На ней одно слово. Повторявшееся, очевидно, пока Болан не ответит.

ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА

– Что такое? – говорит Болан. – Встреча?

Пауза. И одно слово:

ДА

– Кто с кем встречается?

Еще одна пауза. И аппарат отбивает:

ТЫ И Я

Болан бледнеет.

– Хочешь встретиться? Ну, заходи тогда, что ли?

НЕ ЗДЕСЬ НОЧЬЮ У ПЕРЕКРЕСТКА НА ШОССЕ

Болан давится страхом.

– Что? Я должен ехать в Винк?

Аппарат молчит. Болан воображает припавшего к земле хищника, подготовившегося к прыжку.

И вот:

ДА ПОЛНОЧЬ

– Но… я не могу! Я там не бываю!

Биржевой телеграф молчит. Должно быть, не находит достойного ответа.

Потом:

ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ЗАГЛЯНУТЬ ВНИЗ

Болан таращит глаза на ленту. Для него это полная бессмыслица.

– Не понимаю, – говорит он.

Машина выпаливает:

ЗНАЕШЬ ГДЕ ВЗЯТЬ НОВЫЙ ТОТЕМ

– Да, – соглашается Болан. – Им уже занимаются. Может возникнуть небольшая задержка – моему парню сегодня помяли лицо. Но скоро они будут в каньоне.

Машина медлит очень-очень долго. Таких длинных пауз раньше не бывало. Болан уже решает, что те со злости бросили разговор.

И все же аппарат печатает:

МЕНЯ ТАМ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ

– Что, в каньоне? – Болан спохватывается. – Постой. Ты про встречу? А где же ты будешь?

Опять небывало долгая пауза.

Аппарат печатает:

МЕРТВ

Вот этот ответ Болана просто оглушает.

– Какого хрена! Серьезно?

Я СОБИРАЮСЬ РИСКНУТЬ

– Что? Больше, чем сейчас рискуешь?

Оно отвечает:

ДА

– Ну… Тогда брось это на хрен!

Аппарат печатает:

ЕСЛИ НОЧЬЮ МЕНЯ НЕ БУДЕТ ТЕБЯ ВСТРЕТЯТ

– Кто? – спрашивает Болан.

Телеграф молчит.

– Кто? – повторяет Болан. – Что происходит? Что вы затеяли?

Он ждет долго, но ответа нет.

Глава 34

В Винк Мона возвращается под вечер. И смотрит на городок как в первый раз. Видит опрятные домики из адобы, небесно-голубые коттеджи, стариков у аптеки и играющих на траве детей. Фонари горят ясным светом. Трава влажная, деревья толстые и высокие. Здесь тихие дни. А вечера еще тише.

И все же…

Кто-то стоит у тротуара совершенно неподвижно, опустив руки. На нем очаровательно дешевый костюм на несколько размеров больше нужного. Он смотрит в небо, склонив голову набок, словно прислушивается к чему-то, слышному только ему, завистливо улыбается проезжающей в огромном грузовике Моне. Та следит за ним в зеркале заднего вида: мужчина снова уставился в припорошенное сумерками небо и широко улыбается.

Это один из них? Или кто-то другой из прохожих?

Молодая женщина стоит на гравийной аллейке между двумя домами. Хрупкое существо с тонкими запястьями. В руке у нее пустая жестяная канистра, женщина вертит ее раз за разом, ощупывая металлические бока, и сама медленно поворачивается, пританцовывая в такт.

«Что она чувствует, прикасаясь к обычной вещице? – размышляет Мона. – Что они видят, глядя на мир?»

В окне магазина металлоизделий стоит старик, смотрит на нее обведенными синевой глазами. На пальцах у него то ли чернила, то ли черная краска. В руках тарелка и вилка, он обмакивает вилку в тарелку, зачерпывает горку горячего пюре. Он широко открывает рот – гораздо шире, чем требуется, – мажет по языку вилкой, не мигая, не глотая. Когда он поднимает руку, черные чернила стекают ручейком на запястье, марая рукав.

Это один из них. Наверняка.

Сколько же их здесь? Стоит приглядеться, они повсюду: бродяги, оккупировавшие узкие проулки между домами, канавы и пустующие парковки, переулки за магазинами. Ничейные, всеми забытые места. Оттуда, быть может, эти очарованные странники отправляются собирать их мысли, чтобы стать ими.

«Чтобы стать ими, – думает Мона. – Кем бы они ни были там, у себя в головах».

А когда они закончат, вернутся ли домой, весело улыбаясь, чтобы накрыть столы к ужину? Чтобы подстригать газоны, играть в карты, курить трубки в компании? Сплетничать и выскребать еще один день мирной жизни маленького городка? Так ли?

Что они делают? Чем такие, как они, занимаются? Зачем они здесь?

Она дважды объезжает квартал, заворачивая в переулки, подсчитывая машины и запоминая номера. Убеждается, что никто за ней не наблюдает: нигде не шевелятся занавески, в машинах не заметно никакого шевеления, и хвоста точно нет – движение здесь такое редкое, что спрятаться невозможно.

Проверившись, насколько сумела, она останавливается на улице, ведущей к дому миссис Бенджамин, и наблюдает за ним.

Однажды, всего несколько дней назад, ее здесь угощали ланчем. А теперь Мона гадает, что живет в этом доме или изображает жизнь и чем оно занято, когда никто не смотрит.

Достав «Глок», Мона утирает пот со лба. Ей неохота это делать. Но она должна узнать.

Выйдя из кабины, она подходит к передней двери, не слишком стараясь спрятать пистолет. Приближается к окну, заглядывает внутрь. В доме темно, но она подозревает, что это ничего не значит.

Мона не особенно удивляется, обнаружив, что дверь не заперта. К чему бы такому существу запирать двери?

Она заходит. От темных полов и стен в доме еще темнее. Это до последнего дюйма старушечье жилье, битком набитое тикающими ходиками, стопками писем и ненужных безделушек. Ничего не слышно. Похоже, хозяйки нет дома.

Мона крадется по дому с пистолетом наготове, ловя глазами каждое движение. Поворачивает налево, по короткому проходу к спальне. И здесь видит его.

Он лежит на кровати, сцепив пальцы на груди, покойно, как мертвец. Но видно, что он не мертв, не совсем мертв: грудь медленно поднимается и опускается.

Выглядит он все так же – обычный старик. Может, немножко закисший. Слишком много времени проводит под крышей.

Она садится рядом с Парсоном в мягкое кресло. Заглядывает ему в лицо и гадает, что скрывается за ним. «Он, – думает Мона, – вовсе не чудаковатый старикашка, много лет управлявший мотелем. Так же, как хозяйка этого дома – вовсе не въедливая старая чиновница».

Она приподнимает пистолет, но целит не в него. Часы как будто тикают все громче. Мона подумывает, каково будет разбить это назойливое тиканье и разбрызгать его череп по желтоватым простыням.

Будет ли это дурно? Неправильно? Это хоть что-то изменит?

Голос от дверей:

– Нет, это ничего не изменит.

Мона чуть не спускает курок. Подняв глаза, она видит в дверях миссис Бенджамин, и, хотя на Мону та смотрит с холодным безразличием, платье у нее в грязи, изорвано в клочья. В прорехах пестрой ткани видна кровь.

– Стойте, где стоите, – предупреждает Мона.

– Стою, – говорит миссис Бенджамин. – Я бы не хотела никакого насилия над ним.

Минуту они меряются взглядами. В холле бесконечно тикают и такают часы.

– Почему бы и нет? – спрашивает Мона.

Миссис Бенджамин недоуменно поднимает бровь.

– Ему ведь это не повредит? – уточняет Мона.

Миссис Бенджамин молчит.

– Вам не дозволено говорить, – догадывается Мона.

– Да, – соглашается миссис Бенджамин, – нам не дозволено.

– Нам, – повторяет Мона. – Сколько вас?

Миссис Бенджамин опять не отвечает. Часы все тикают.

– Скажите, – требует Мона. – Скажите, или я спущу курок и выбью ему на хрен мозги.

– Я ведь только что говорила, что это ничего не изменит?

– Вы хотите сказать, что пуля из ствола этого пистолета не пробьет ему мозг и не превратит его в кашу? Вам стирки будет не на один день.

Миссис Бенджамин поджимает губы.

– Ага, – продолжает Мона. – Я не слишком понимаю, что вы такое, но точно знаю, что вы не пуленепробиваемые. Сколько?

– Если вы так много знаете, догадайтесь сами.

Мона чувствует, как пот стекает по рукам. Она смотрит на Парсона. Потом снова на миссис Бенджамин.

– Наверняка не весь город. Не каждый. Большей частью здесь люди, настоящие люди. А вот вы… вы нездешние.

Миссис Бенджамин поднимает голову, щурится, не подтверждая и не отрицая.

– Я была на горе, – сообщает ей Мона.

– Вот как, – отзывается миссис Бенджамин. – Это он вас послал, да?

– Да. Он хотел, чтобы я узнала. Я видела там записи. Теперь я понимаю ваш фокус с зеркалом.

Она ждет хоть какой-то реакции, но миссис Бенджамин невозмутима. И тогда до Моны доходит: с какой стати ждать нормальной реакции от такого существа?

– Они размягчают, да? – спрашивает Мона. – Создают ссадины. Делают границы… проницаемыми. И тогда сквозь них можно пройти. Таким, как вы и он.

У миссис Бенджамин каменное лицо, мертвый взгляд, она в спячке. Моне чудится, что в ее лице расслаблены даже те мышцы, которые у людей не расслабляются. Волоски у нее на руках встают дыбом при мысли, что телесный облик миссис Бенджамин – всего лишь кукла, в самом буквальном смысле. И она больше не дает себе труда поддерживать видимость.

– Что вы такое? – тихо спрашивает Мона. – И не говорите, что не можете сказать.

– Не могу, – подтверждает миссис Бенджамин.

– Не говорите, что вам ни хрена не дозволено.

– Не только в этом дело, – отвечает миссис Бенджамин.

– А в чем же?

– Такие вещи невозможно объяснить.

– Почему?

– Как объяснить рыбе, что она плавает в море? Как рассказать ей о течениях, небесах, горах? Разве она поймет?

– А вы попробуйте. Я понятливая.

– Не могу.

– Говорите.

– Не могу. Это вас убьет.

Слышен хриплый, судорожный вздох. Мона, хоть и насторожилась, не сводит глаз с миссис Бенджамин. Потом косится в сторону и видит, что у Парсона дрожат веки. Он хмурится, шевелится и открывает глаза. Смотрит не на пистолет, а прямо перед собой.

– Она не такая, как все, – каркает он.

Миссис Бенджамин с Моной замерли. Тикают и тикают часы.

– Это не значит, что она поймет, – подает голос миссис Бенджамин.

– Можно попробовать показать, – говорит Парсон.

– О чем ты? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Какого черта? – вмешивается Мона.

Он не отвечает ни той, ни другой.

– Ты хочешь сказать… взять ее туда? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Да, – соглашается Парсон. – И посмотреть, что она сумеет увидеть.

– Кого куда взять? – не выдерживает Мона.

– Это ее уничтожит. Ей, в сознании, не пройти в такие места. Она не то что мы.

– М-м… нет, – признает он. И поворачивается к Моне, вовсе не замечая пистолета. – Она не привязана к этому месту, как мы. Но и не совсем свободна. Ее сюда притянуло против ее воли. Она иная.

– Достаточно ли иная? – сомневается миссис Бенджамин.

Парсон, не отвечая, разглядывает Мону.

Миссис Бенджамин вздыхает.

– Вы действительно хотите увидеть, милочка?

– Что увидеть? – спрашивает Мона.

– Что мы такое. Что мы такое внутри.

– Что мы такое по ту сторону, – уточняет Парсон.

– Чем мы были вначале, – говорит миссис Бенджамин.

– Вы хотите видеть?

– Хотите, мы вас туда отведем?

– До половины дороги, ни там, ни тут?

– Туда, где мы есть?

Мона дрожит. Они говорят слишком быстро, не уследить.

– О чем вы толкуете, черт возьми? Если хотите что-то попробовать, давайте пробуйте поскорей. Только я из пистолета не промахиваюсь.

– У нас нет причин вам вредить, – говорит миссис Бенджамин.

– Но откуда мне знать…

– Вы знаете то, что знаете, – говорит Парсон, – потому что я вас туда провел.

С этим спорить не приходится, но и соглашаться на их предложение Мону не тянет.

– Я думала, это не дозволено, – напоминает она.

– Вы знаете достаточно, – говорит Парсон. – Мы не сможем показать вам ничего нового.

– Ничего такого, о чем бы вы уже не догадывались, – дополняет миссис Бенджамин.

Мона колеблется. Но и отступиться она уже не может.

– Хорошо, – соглашается она.

Миссис Бенджамин с Парсоном переглядываются, лица их расслаблены, как у покойников, слезящиеся глаза сощурены.

– Прошу вас убрать оружие, – говорит Парсон. – Пожалуйста.

Помедлив, Мона опускает пистолет.

– Хорошо, – говорит Парсон. – Итак…

Сначала ничего не происходит, и Мона уже решает, что ее одурачили. Но эти двое не кидаются на нее, даже пальцем не шевелят.

Часы в прихожей перестают тикать. Становится совсем тихо: замерли все звуки, шорохи леса и гул улиц. Стены начинают дрожать и вздрагивать, как барабаны под палочками отчаянного барабанщика, и с каждым ударом становятся все прозрачнее. И вот уже Мона видит сквозь них красные звезды и огромную розовую луну над серым лунным пейзажем. И еще она видит

(нет, нет)

(Пожалуйста, не надо)

(бесконечные каньоны)

(сверкающие равнины)

(И рядом с ней, раскачивается)

(колонна, столб)

(высокий, высокий, до бесконечности)

(жесткий, в хитине, в каплях жидкости)

(полый, хранящий мед)

(бессчетные ячейки и полипы)

(и в каждой ячейке)

(крошечный черный глаз)

(как грибы, думает она, большие влажные грибы)

(корни как корни зуба)

(червями пробираются к сердцу мира)

(и там она видит)

(массивный, широкий, плечи в мили шириной)

(тысячи мощных конечностей)

(вцепляются в землю)

(крошечный уродливый череп)

(сотни паучьих глазок)

(как черные камешки, поблескивают)

(она чувствует свою дрожь)

(это уж слишком)

(это уж)

(слишком)

Мона приходит в себя, вцепившись пальцами в ковер с такой силой, что безымянный, кажется, сломан. Лежит она ничком. Все мышцы в теле напряжены, готовы лопнуть. Она забыла, как дышать. Наконец, схватив воздух ртом, она обмякает.

– Жива. – В голосе миссис Бенджамин слышно удивление.

– А я что говорил? – отзывается Парсон.

– Только цела ли?

Мона еще немного лежит, моргая, пока тело ее вспоминает, как втягивать в себя воздух. Почувствовав, что по щекам течет, она понимает, что плачет.

Какой-то рассудительный уголок ее отказавшего мозга начинает понимать, что информация, от чисел до ощущения и слов, – всего лишь способ установить перспективу: мы только потому отличаем зеленый, что для сравнения у нас есть синий, и три нам понятно потому, что мы сравниваем его с двумя и видим, что оно на один больше. Приближенные свойства, поведение, закономерности любых наблюдаемых явлений определяются только по схожести и несхожести с другими; мы что-то знаем только тогда, когда знаем то, что рядом с ним.

А то, что на один страшный, бесконечный, зыбкий миг испытала Мона, ни с чем не сравнимо. Нечего поставить рядом. Все рамки, так тщательно и бессознательно создававшиеся в течение всей жизни, принимавшиеся ею за надежные и неоспоримые, как сама земля, оказались шаткими, хрупкими, как леденец, нестойкими перед ветром или морщинкой на ковре.

Она силится устоять под грузом этого откровения. Это уж слишком. Ее разуму хочется поднять руки и сдаться.

Но Мона не позволяет: восстает и говорит сквозь кашель:

– Какого… хрена?

– Очевидно, – говорит Парсон.

Перекатившись на спину, она видит двоих, стоящих над ней: в темной комнате только смутные фигуры. Первым делом Мона отшатывается и шарит в поисках пистолета, но его нигде нет. Она отползает в угол, хватает лампу и замахивается. Она слишком потрясена, чтобы осознать, как смешно это выглядит.

– Теперь понимаете? – спрашивает миссис Бенджамин. – Видите, что мы такое?

– Что вы такое? – спрашивает Мона. – То… это… были вы?

Они молчат, две бесформенные тени посреди темной комнаты. Понемногу возвращается тиканье ходиков. Двое чуть сдвигаются, и вечерний свет, просочившись в комнату, чуточку освещает их лица.

Мона видит их глаза. В глазах, за глазами что-то корчится, извивается.

– Да, – подтверждает миссис Бенджамин.

– Мы нездешние, Мона Брайт, – говорит Парсон.

– И мы не здесь – не целиком здесь, – добавляет миссис Бенджамин.

– Только малая часть нас, – поясняет Парсон. – Как верхушка айсберга, высунувшаяся над поверхностью океана, а остальное внизу.

– Скрыто.

– Ты не способна этого постичь, вместить величину, ширину. Так же как вы – или хотя бы большая часть вашего рода – не способны нас увидеть.

– Иисусе, – шепчет Мона. – Что… что вы такое? Чудовища?

– Чудовища? – повторяет миссис Бенджамин. – Бывало, нас за них принимали.

– А бывало, принимали за богов, – говорит Парсон.

– В местах, что мы занимали.

– В мирах, что мы завоевывали.

– В иных местах.

– Не здесь.

– Наш род огромен, Мона Брайт, – говорит миссис Бенджамин. – А мы самые почтенные. Ты не вообразишь, что нам пришлось завоевать, чем управлять, там, в тех аспектах реальности, к которым вы и ваш род еще не прикоснулись.

– Вообразите здание, высокое и узкое, многоэтажное, со множеством лестниц, – объясняет Парсон. – Много-много комнатушек, масса мест одно над другим. Где-то они перекрываются, но большей частью цельные, закрытые, герметичные. Прочные, неподатливые стены. Большинство людей в этом здании живут только на одном этаже, на одном уровне. В одной плоскости. Но вообразите, что кто-то способен жить в нескольких сразу, занимать много мест, много этажей, подниматься на всю высоту здания и пронизывать его целиком. Как морские животные движутся в море по вертикали и по горизонтали.

– Панмерный, – вспоминает Мона.

– Да, – говорит Парсон.

– Мы – из места под вашим, – уточняет миссис Бенджамин.

– За ним.

– Рядом с ним.

– Над ним, вокруг него.

– Повсюду, – заключает миссис Бенджамин.

– А сюда вас на кой черт принесло? – спрашивает Мона.

Они молча переглядываются. Кажется, глаза движутся независимо от обмякших лиц.

– Нас вынудили уйти, – говорит миссис Бенджамин.

– Да. И прийти сюда, – добавляет Парсон.

– Мы… эмигранты.

– Можно сказать, беженцы.

– А это место – наше пристанище.

– В некоторой степени, – с неожиданной горечью уточняет Парсон.

– Господи, – догадывается Мона. – Так когда вы рассказывали ту сказочку, это было о… та история о птицах на дереве?

Парсон кивает.

Мона хохочет как сумасшедшая.

– Но вы ни хрена не похожи на птичек. То есть когда вы настоящие. Там… в том месте. – Она обрывает смех, вспомнив фразу из сказки Парсона. «Однажды вечером разразилась ужасная гроза».

И все начинает обретать смысл.

– И вы сюда не просто прилетели, да? – говорит она. – Не из зеркал выползли, не из лаборатории. Не выскочили откуда ни возьмись.

– Нет, – признает Парсон.

– Это ссадина, – продолжает Мона. – Синяк во много миль шириной. Как будто разом открылось множество дверей. Так?

– В каком-то смысле, – соглашается миссис Бенджамин. И смотрит в потолок. – Открылось все небо, – говорит она. – И тогда мы вошли.

И она начинает рассказ.

Глава 35

Вечер был прохладный, сухой и тихий. Миссис Бенджамин провела день, как почти все дни, убивая часы за бумажной работой, и держалась на плаву только слухами, которые заносили люди – каждый давал ей не один час блаженного общения. Бюрократический ранг в маленьком государственном поселке не главное – истиной ролью миссис Бенджамин была передача городских сплетен.

И, хотя в Винке почти ничего не случалось – лаборатория на горе годами не делала открытий и не привлекала к себе хоть какого-то внимания, – ремесло миссис Бенджамин процветало. Сильнее всего она была по части мод – единственная судья в вопросе, что допустимо и что непозволительно носить в наше время. А времена были, право, упаднические: она видеть не могла мужчин с нелепыми бачками, в кричащих очках, а о женщинах лучше было даже не говорить: нелепые драные штаны, блузы с низким вырезом, нечесаные космы!

Миссис Бенджамин годами выбивалась из сил в борьбе с этим безобразием. В первую очередь ее стараниями Винк миновали разнузданные десятилетия: до 1983-го добрались с таким видом, будто еще не кончился 1969-й, и она собиралась держаться до последнего, пока ее не опустят в могилу. Пусть тогда дети вытворяют что хотят, но, может быть – может быть, – они хоть малость устыдятся нарушения молчаливых запретов миссис Бенджамин. Ведь что ни говори, миссис Бенджамин, бесспорно, была права.

Когда небо потемнело, она присела на крыльце, оглядывая улицу, попивая чаёк и ожидая, не выйдет ли кто погулять и поделиться с ней новостями. Но обязанности не поглощали ее целиком: она все поглядывала на гору, гадая от нечего делать, появятся ли и сегодня зарницы.

Это продолжалось еженощно почти месяц. Никто толком не знал, что это такое. Зарницы? Грома не было, но… и таких зарниц никто не видывал. Может быть, какие-то дела лаборатории… Никто не знал.

В небе проскочила искра. Миссис Бенджамин с удовольствием выпрямилась и развернула кресло-качалку к горизонту над плато. Когда это только началось, они устраивали вечеринки, пикники на бейсбольном поле, любуясь небесным шоу. У них как бы завелось собственное северное сияние. Хоть и не понимали, но радовались.

Но в эту ночь молнии били на удивление сильнее обычного. Столь необыкновенное зрелище, что миссис Бенджамин прямо засмотрелась, как зачарованная. Иногда ей казалось, будто молнии в небе подсвечивают что-то… какую-то облачную фигуру. Стоило разыграться воображению, ей представлялся великан, темный гигант, с неба озирающий городок.

Еще одна вспышка, но что-то изменилось – эта сверкнула ближе. Нахмурившись, миссис Бенджамин увидела, как сердце тучи взорвала новая молния, еще ближе того.

Странно. Обычно молнии не выходили за пределы плато. Но у нее на глазах вспышки пробежали по тучам, как по звеньям цепи, перескакивая с одной на другую, пока не нависли над самым городом.

Поднявшись, миссис Бенджамин вышла на середину двора и задрала голову. До нее донесся скрип – юный Эдди Джейкобс промчался по тротуару на своем стареньком велосипеде. Заскрипели тормоза, кода паренек остановился, разинув рот. Он соскочил, уронил велосипед на землю. Они, не сговариваясь, встали рядом и уставились в небо.

Молнии замерли. Оба они моргнули и огляделись по сторонам.

– Забавно, – заметил Эдди.

– Ничего забавного, – возразила миссис Бенджамин.

И тут по ее двору прошелестел ветерок, и она нахмурилась, учуяв непривычный запах.

Не озоном ли пахнуло?

Одна из туч набрякла зарядом. Внутри у нее грозно полыхнуло. А потом она ярко вспыхнула, и стрела молнии ударила по крышам.

У нее осталось всего мгновенье, чтобы осознать это до удара. Как будто взорвался артиллерийский снаряд, мощный взрыв сбил ее наземь.

Она упала на траву. Ветер рванул, вцепился ей в платье и в волосы. Закатив глаза, она увидела еще одну молнию, бьющую по Винку, и еще одну, и еще, и каждую сопровождал раздирающий уши и землю грохот. К тому времени, как она справилась с собой, уже выли сирены воздушной тревоги – словно воспрянула к жизни издавна дремавшая служба катастроф. А потом миссис Бенджамин увидела, как дерево вдалеке вспыхнуло пляшущим алым пламенем, и задохнулась.

– Пожар! – Она едва слышала собственный голос. – Эдди, беги домой. Садись на велосипед, скорей домой и предупреди родителей.

Эдди вскочил в седло и нажал на педали. Миссис Бенджамин кое-как поднялась и заспешила на пожар, толком не зная, что будет делать, когда доберется. Новые молнии били с неба, поражая дома, магазины, деревья. Цветочная лавка всего в нескольких шагах от нее развалилась, когда ее задела электрическая дуга, и пыльные волны заплясали по улице. Люди выбегали из домов, дико озирались, держась за руки.

Она слышала вопли. Одни звучали как мужские и женские. Другие – детские.

– Боже мой! – восклицала миссис Бенджамин. – Боже мой. Боже мой!

Она была почти на углу, когда молния ударила посреди улицы сразу за поворотом. Удар чуть снова не сбил ее с ног, пришлось ухватиться за фонарный столб. Опомнившись, она увидела оранжевые и красные отблески на стене дома через дорогу. Должно быть, горело совсем рядом.

И это пламя отбросило на стену тень. Она не поручилась бы, что ей не мерещится, но если тень не лгала, что-то громадное, многорукое стояло на улице, скрытое от взгляда углом дома. Она уставилась на тень, вздымающую конечности в такт мощным прерывистым вздохам, словно яростный зверь, и, несмотря на гром и рев пожаров, ей послышалось глубокое, клокочущее дыхание.

Она подошла ближе к повороту, сама не зная, хочет ли заглянуть за угол и увидеть… но тут, прямо за углом, поднялся ужасный шум. Словно разом заскрипели тысячи цикад, и она поняла, что надо бежать, бежать со всех ног.

Потому что в молниях что-то было. Что-то спускалось с неба вместе с ними. И миссис Бенджамин не знала, что это такое, и не хотела знать, и не хотела, чтобы это ее увидело.

Навстречу ей выбежал мистер Мэйси.

– Миртл, – выкрикнул он. – Миртл, бога ради, не ходи туда! Там все в огне!

– И туда тоже нельзя, – сказала она, указывая на угол. – Там… что-то есть.

– Что? – крикнул он. – Что там? О чем ты?

– Не знаю. Но молнии что-то принесли! Что-то спускается с ними!

– Рехнулась на хрен? – взвизгнул он. Она опешила, впервые в жизни услышав от Юстаса Мэйси такие слова. – Надо бежать!

– Но Юстас, прошу тебя. Нельзя…

Она осеклась. Даже сквозь гущу дыма и слепящий свет она увидела: на краткий миг ей открылась гора в нескольких милях над городом.

Вершина ее пылала. Все тарелки, спутниковые антенны, телескопы погибли. Но пламя над плато освещало что-то… что-то массивное, темное, раскачивающееся над горой взад-вперед… и ей почудилось, будто она видит [глаза] – желтые, светящиеся, как огромные фонари.

– Что-то на горе! – выкрикнула она, тыча пальцем.

– Что? – Мэйси оглянулся посмотреть.

А миссис Бенджамин снова уловила жуткий запах озона. И мир полыхнул светом.

Волна жара и за ней напор воздуха подняли ее с земли и откатили назад. Когда движение прекратилось, ей показалось, что глаза ее закрыты, и, силясь открыть их, она поняла, что ослепла. Кругом все было черно, и только надувались и опадали зеленые и голубые пузыри.

Потом она увидела свет. Вокруг нее сплачивались образы. Все рядом с ней горело. На мостовой чернел круг, выжженный молнией. А в центре его в полной неподвижности, словно пораженный странной мыслью, замер мистер Мэйси. С трудом она поднялась на ноги – казалось, вот-вот потеряет сознание. Услышала свой голос, произносящий его имя. Потом она сгребла его за плечи и развернула к себе.

Разинув рот, распахнув глаза, он дрожал, растопырив руки во всю ширь. Шея его окоченела.

Она звала его по имени, трясла, упрашивая очнуться.

Потом по улице хлынул огонь, и яркий свет упал на его лицо. И она заглянула ему в глаза и увидела.

Глаза были как окна. А за ними что-то извивалось – что-то со множеством щупалец, с длинным, текучим, пестрым туловом, а рот его открылся еще шире, и она услышала жуткий, переливчатый визг…

Звук как будто исходил от этой тени, только не изо рта, а откуда-то из основания черепа…

А когда он взглянул на нее, она не увидела в его глазах Юстаса Мэйси, хозяина поселкового магазинчика, с которым она чуть не каждый день вела разговоры. Молния опустошила его и заполнила пустоту чем-то иным.

Развернувшись, она с визгом бросилась бежать. Всюду были огонь, и дым, и оглушительный грохот. Она видела, как знакомые, любимые соседи вопят, пробегая сквозь зарево: вот мистер Каннингхем, перебросивший через плечо свою дочку, а вот миссис Рочестер зажимает под мышкой почерневшую обожженную руку.

Город стал неузнаваем. Она бежала, не зная куда, просто бежала в надежде, что где-то есть конец, где-то это бедствие прекратится.

Потом клуб дыма вновь раздался перед ней, и она снова увидела вершину горы.

Остановилась. Задохнулась. Упала на колени.

Она увидела омываемые молниями огромные плечи. Длинные жилистые конечности, безликая заостренная голова в венце туч. И то, на горе, указывало, и там, куда оно указывало, землю сокрушала новая молния.

То, на горе, шевельнулось и вновь указало. Она бы поклялась, что на нее.

Она подняла голову. Над ней в облаках светился прорыв. По туче пробежало трепещущее зарево, налилось огнем и…

Свет. Жар. И кругом огонь. Она застыла. Что-то теплое шевельнулось за глазами, что-то мягкое растекалось по жилам.

И мир стал белым.

Мона ждет конца рассказа, но миссис Бенджамин молчит.

– Не понимаю, – заговаривает Мона. – Так вы… вы хотите сказать, что погибли?

Миссис Бенджамин переводит взгляд на нее, и даже в обмякших чертах ее Моне видится презрение.

– Мисс Брайт, – спрашивает старуха, – с кем, по-вашему, вы разговариваете?

Растерявшись, Мона некоторое время соображает. Потом до нее доходит, и она забывает дышать.

Она заглядывает в глаза миссис Бенджамин. За роговицей что-то трепещет, корчится, словно каждый глаз – ракушка улитки, и в ней что-то бьется, изгибается, ощупывая границы своей клетки.

Она начинает понимать.

– Вы… не миссис Бенджамин, да?

И миссис Бенджамин слабо улыбается.

– А вы не Парсон, – продолжает Мона. – Но они оба существовали. Да? Настоящие люди жили по-настоящему, а вы… пришли и вытеснили их.

– В некотором смысле. Я уже говорила, что мы здесь лишь малейшей частью, – говорит миссис Бенджамин.

– И что вы… там внутри? – в ужасе спрашивает Мона.

– Там… – Парсон указывает на свою голову, – не мы. Нас вы уже видели.

– И это вас едва не убило, – не без удовольствия дополняет миссис Бенджамин.

– То, что находится в этом сосуде, скорее, устройство. Вы могли бы сравнить его с переносной рацией.

– Для нас это связь с той стороной, – подхватывает миссис Бенджамин. – То, что я сейчас рассказала, – последние воспоминания того, кто или что занимало этот сосуд до меня.

– Того, кто занимал… вы ее убили? – спрашивает Мона. – Убили настоящую миссис Бенджамин, когда… заползли в ее череп.

От этой мысли ей страшно и тошно, а уж от сознания, что, говоря с этими людьми (и как знать, с кем еще в этом городе), она на самом деле обращалась к пенистой мясистой массе, которая сидит в черепе, дергая нервы, как ниточки марионетки, и передавая все тем штукам в серой краснозвездной бездне…

– У меня не было выбора, – говорит миссис Бенджамин. – Я согласилась прийти сюда. Я выбрала безопасность. Я не знала, куда иду и каким образом.

– Никто из нас не знал, – соглашается Парсон. – Не мы сюда пришли – нас перенесли.

– Кто перенес? – спрашивает Мона.

Оба молча смотрят друг на друга. Затем воздух прорезает несколько звуков, похожих на голос собачьего свистка: слишком высокий для человеческого слуха, но чувствуется, что звук есть. И по тому, как миссис Бенджамин с Парсоном смотрят друг другу в глаза, Мона угадывает, что те, у них в головах, решили обсудить что-то на недоступных ей частотах. Эта мысль ее тревожит: может, неведомо для нее, Винк и прежде был полон молчаливых невидимых переговоров?

Парсон откашливается.

– То, что мы намерены вам рассказать, – начинает она, – самый опасный из известных нам секретов.

– На самом деле это единственный секрет, – поправляет миссис Бенджамин. – В этом секрете – мы. И все остальное.

– Если кто-то узнает, что мы вам рассказали…

– Кто-то из нашего рода.

– Да, – кивает Парсон, – последствия будут… невообразимы.

– Вы не впадете опять в кому? – спрашивает Мона.

– Нет, – говорит Парсон. – В тот раз я нарушил правило. Но для этого нет правил, потому что тот, кто устанавливал правила, никогда бы не поверил, что мы пойдем на то, что собираемся сделать.

– И что же?

– Рассказать, кто принес нас сюда.

Парсон медленно моргает и обращает взгляд на миссис Бенджамин, которая поддерживает его кивком.

– Нас, мисс Брайт, перенесла сюда… – он грустно прикрывает глаза. – Мать.

Мона не верит своим ушам.

– Вы серьезно? Ваша мать? То есть часть вашей сказки про птицу была правдой?

Оба, не отвечая, смотрят в пол, словно пораженные своим ужасающим предательством.

Мона качает головой. Трудно поверить, что у таких тварей (она передергивается, вспомнив влажные грибы и громадные туши) могла быть мать. Затем она вспоминает видение грозы, гигантскую темную фигуру на плато…

– Она в самом деле была здесь. Да? – вырывается у нее. – Ваша мать… она пришла сюда сама и перетянула вас. Это… она была на горе.

Те двое молчат.

– Боже, это… была ваша мать? – спрашивает Мона.

– Да, – отвечает ей миссис Бенджамин. – Она протащила нас сюда, рассыпала по долине, как семена. И как же мы пошли в рост…

Парсон перебивает:

– Но, перенося нас сюда, Мать выставила условия. Мы связаны ее правилами. Правилами, что можно делать, а чего нельзя, что можно и о чем нельзя говорить. Некоторые из нас – в особенности старшие – слишком велики, чтобы пройти сюда целиком, и нам пришлось жить посредством устройств, помещенных внутри жителей этого города, получив таким образом тайну и безопасность. Другие же – потому ли, что были слишком юными или – в одном случае – слишком старыми, проявились полностью.

– Те, конечно, скрываются своими средствами, – дополняет миссис Бенджамин.

– Мать была могущественной, – рассказывает Парсон. – Она создала нас. Она выстроила наши жизни. Она желала сделать нас совершенными. И мы так старались стать… – В его голос закрадывается гневная нота. – Это ее замыслом мы оказались здесь. Рядом с ней мы – карлики во всех отношениях. Она была огромна, огромна, невообразимо огромна… даже мы не представляем насколько.

– И что же с ней сталось? – спрашивает Мона.

– Усилие, потребное, чтобы перенести нас сюда, спасти нас, уничтожило ее, – говорит миссис Бенджамин. – Только что она была здесь… и вот ее нет.

– Но Мать не исчезает совсем, – поправляет Парсон. – Она не могла умереть. Смерть не коснется ее. Возраст не ранит ее. Она не могла умереть. Может быть, уснуть, выжидать, но не умереть.

– Что же с ней? – повторяет Мона.

– Мы не знаем, – говорит миссис Бенджамин. – Нам велено было ждать здесь, и слушаться старших, и никогда, никогда не вредить друг другу, и обещано, что Она вернется.

– С тех пор мы и ждем, – заключает Парсон. – Ждем возвращения Матери.

– Давно ждем, – говорит миссис Бенджамин. – Так давно. Некоторые устали ждать раньше других. Стали беспокойными.

– А что будет, если… оно вернется? – спрашивает Мона.

Парсон и миссис Бенджамин молчат. Медленно поворачиваются, смотрят друг на друга и отворачиваются снова.

– Тогда мы проникнем сюда целиком, – говорит Парсон.

– Граница между нашим и вашим миром, – объясняет миссис Бенджамин, – здесь совсем размыта. Винк не там и не здесь. Одни части больше принадлежат вашему миру – а другие нашему. В тех частях мы и прячемся. Наша истинная суть, настоящее «я» запечатано в маленьких недоступных нишах, плывущих у границ нашего мира. Нас удерживают якоря… – она касается своей головы, – вот эти, спящие у нас в черепах. Мы в безопасности, но пленники. Мы привязаны к этому месту. Заперты в этих телах, без которых не можем обойтись, как зарытые в песок яйца морской черепахи.

– Но если Мать вернется, она освободит нас, застрявших на полпути, – продолжает Парсон, – и тогда мы не будем привязаны к этому месту.

– Наш мир сольется с вашим, – говорит миссис Бенджамин. – Изменится само небо. Мы освободимся.

Понимание кружит Моне голову (и откуда, тупо раздумывает она, они знают про морских черепах?). Она еще не до конца осознала, что видела на той стороне, под красными звездами, среди поблескивающих вулканических полей, но представить, что такое проникнет сюда, будет вольнó делать, что пожелает…

– Зачем вы мне об этом рассказываете? – спрашивает она.

Они молчат.

– Хотели, чтобы я поняла? – не отстает Мона. – Вы меня отправили в лабораторию, чтобы я поняла главное и можно было рассказать мне остальное в обход правил Матери. Вы от меня чего-то хотите. Но чего? Чего вы добиваетесь? Вы не хотите свободы?

– Мы? – переспрашивает Парсон. – Нет, мы этого не хотим.

– Почему же?

Миссис Бенджамин спрашивает:

– Вы любили своих родителей, мисс Брайт?

– У меня был только отец, – говорит Мона. – Нет, он мне не очень-то нравился.

– Почему же вы ждете от нас иного?

Осознавая, что она хочет сказать, Мона таращит глаза. Почему-то из услышанного эти слова ошеломили ее больше всего.

– Так это что… гребаный подростковый бунт?

– Вам легко говорить, – упрекает Парсон. – По дороге к Кобурнской вы миновали границу. Должны были заметить барьер.

Подумав, Мона вспоминает.

– Видела столбы, которые не хотели меня пропускать…

– Да. Это она их поставила. Мы за них выйти не можем. Мы здесь заперты ее волей. Мы живем по ее и только ее правилам.

– Мы не знали жизни, – подхватывает миссис Бенджамин, – пока не попали сюда. Но взросление – это в том числе и необходимость стоять на своих ногах.

– А мы прожили сами по себе тридцать с лишком лет, – напоминает Парсон. – И кое-кто из нас повзрослел.

– В каком смысле? – не понимает Мона.

Двое медлят. На их лицах подлинная робость (Моне удивительно это видеть – неужто то, у них в головах, в самом деле что-то чувствует?), будто им приходится коснуться постыдной тайны.

– Когда мы попали сюда, переняли здешние жизни… случилось то, чего не ожидала и не задумывала Мать, – говорит Парсон. – Мы толком не знали, как поступить с живущими здесь. Мы не знали даже, куда попали. Но кое-кто принялся исследовать свое окружение. И… приспосабливаться.

– Они смотрели ваши телепередачи, – поясняет миссис Бенджамин. – Читали ваши книги. Жили в ваших домах, видели ваши картины. Они учились говорить как вы. Выглядеть как вы. Поступать как вы. И им стало казаться, что здесь они могут обрести нечто, чего никогда не имели. Найти кое-что, о чем и не мечтали. В этом маленьком тихом городке, среди маленьких тихих людей, они могли стать такими, какими никогда не бывали.

– О чем вы? – спрашивает Мона.

Лицо Парсона сводит отвращением. Он оборачивается к Моне и чуть не сбивает ее с ног презрением.

– Они поверили, что могут стать счастливыми.

Глава 36

Слушай.

Дальше по улице, на которой стоит домик миссис Бенджамин, в очаровательном бунгало среди безупречного цветника с ирисами живут мистер и миссис Элм. Газон у них подстрижен, занавески на окнах дивной белизны, прекрасно сочетающейся с голубыми, как яйцо малиновки, оконными рамами. Но неоспоримая радость и гордость семьи Элмов не заметна с улицы, и мало кто ее видел: в гараже у них, полускрытый грудами старых канистр и помятых бамперов от старого «Дагмара», стоит лимонно-желтый «Кадиллак Эльдорадо».

Он выглядит так, словно сегодня куплен, но это только благодаря неустанным усилиям мистера Элма. Вот сейчас он лежит на полу под машиной, впрыскивая смазку и масло из масленки, обрабатывая дивную подвеску. Миссис Элм, стоя в дверях гаража, улыбается и держит наготове кувшинчик с лимонадом.

Лимонад довольно водянистый, весь лед успел растаять. Это потому, что миссис Элм простояла в дверях гаража, с улыбкой наблюдая за работающим мужем, полных четыре дня.

– Красивая машина, Гарри, – говорит она.

Гарри не отвечает. Он занят. Он всегда занят машиной. Иногда занимается ею всего по нескольку дней – по неделе или чуть больше. Но иногда на него находит, и ему требуется повозиться, всерьез повозиться, и в таких случаях он пролеживает под машиной так подолгу, что на теле появляются синяки и пролежни, а когда он вылезает (или пробует вылезти), атрофировавшиеся, заржавевшие суставы трещат пулеметной очередью, и только чтобы разогнуться, у него уходит целый час.

А она его ждет. Как же не ждать? Она его жена, жены этим и занимаются. Она ждет мужа. Помогает ему, подает ему лимонад. Она знает, что делать. Она видела. Она знает, какой должна быть.

Во время таких приступов мистер Элм ничего не ест – только вливает в себя банку за банкой теплое пиво «Шлиц», выпивая каждую долгим пенистым глотком. Он не прерывается, чтобы помочиться: его штаны, рубаха, вся спина пропитываются холодной мочой, в которой он пролеживает так подолгу, что кожа в паху и на спине воспаляется докрасна.

Рядом с машиной курган из пивных банок. Миссис Элм знает, что надо бы сходить в магазин за новыми. Но она так занята – из дому выйти некогда. Она должна заниматься мужем. И она стоит в дверях, улыбается, протягивает ненужный лимонад, слушает, как муж постукивает, побрякивает, поскрипывает в недрах «Эльдорадо».

– Красивая машина, Гарри, – говорит она.

Машина действительно красива. Замечательно красива. Но временами миссис Элм ощущает легкое беспокойство – она почти уверена, что иногда – не все время, но иногда – на ней следовало бы куда-нибудь ездить.

А они никогда не ездили в «Эльдорадо». Он ни разу не покидал гаража. Потому что ездить он не может.

Под капотом, в моторном отсеке, спаянные, сбитые молотком, скрученные и прихваченные клейкой лентой:

дисковый телефон;

большая часть мотора от потолочного вентилятора;

шесть утюгов для заглаживания плиссе;

два простых утюга;

тысяча триста семьдесят четыре железные иголки;

один телемонитор;

девять футов садового шланга;

две неоновые лампочки;

два фута семь дюймов пластиковых трубок;

почти все лезвия от садовой косилки;

дверца старой микроволновки;

тридцать восемь футов разной изоленты;

пинта кровельного вара;

панель от раздвижной стеклянной двери;

и, последнее, но немаловажное, фишка от игры скребл (буква s).

Чего под капотом не сыщешь, так это работающего двигателя, трансмиссий, радиатора, переключателей, воздушных фильтров. Да хотя бы аккумулятора. Миссис Элм знает, что муж должен возиться с машиной – такие машины требуют ухода, и это дело мужа, – но, хотя она никогда не скажет этого вслух, втайне подозревает, что мистер Элм понятия не имеет, ни за чем он ухаживает, ни как это делается.

– Красивая машина, Гарри, – говорит миссис Элм.

Так оно и есть. Она в восторге от машины. Она в нее влюблена. Как не влюбиться – красивая ведь машина.

Но иногда она устает стоять, дожидаясь мужа и машины. Колени зудят, сверху, там, где суставы соединяются с мышцами, зуд нарастает и нарастает, пока не переходит в жжение, будто коленные чашечки плавают в озерце лавы. Лифчик – он у нее зверской промышленной конструкции – врезается в кожу, оставляя на плечах и спине густую сетку красных бороздок. Но это пустяк в сравнении со ступнями, втиснутыми в красные туфли на трехдюймовых каблуках. Однажды, не так давно, она опустила глаза и увидела, что цвет словно вытекает из туфель, скапливается лужами на полу и утекает в сток, словно в необыкновенно алую ирригационную канавку. Это, конечно, натекла кровь: она стояла, а ступни кровоточили. Кровь засохла бурыми хлопьями, но миссис Элм знает, что в этот раз починка затянется и скоро кровь потечет снова.

Картинка, вечно застывшая, вечно тающая картинка. «Ох, как больно носить эти тела!

Почему работа никогда не кончается? Зачем мы так стараемся сохранить эти ловушки, которые нам только боль причиняют?»

Но она знает, что это дурные мысли. Ведь они живут хорошо. Нужно только еще немножко постараться, и все будет совсем хорошо. И машина у них красивая.

Такая красивая машина!

Слушай, это не все.

Мистер Тримли стар и одинок. Но у него свои развлечения. А именно игрушечные поезда, занимающие чуть не каждую минуту его жизни и большую часть восьмидесяти квадратных метров домика из адобы. Поезд – его хобби, говорит он себе, просто хобби, хотя иногда он задумывается, нормально ли для хобби так разрастаться, что приходится выкинуть кровать, плиту, столы, кресла и прочее, расчищая место для множества поездов?

Нет, думает он. Это глупо. Он старый человек, а старикам простительны причуды.

Когда-нибудь, думает мистер Тримли, он даже решит, что хватит с него поездов. Но когда это будет, он точно не знает; его гложет голод, твердит, что еще не совсем хорошо и надо подправить еще немножко…

Подправлять зачастую приходится много чего. У него порядка 950 моделей, бегающих по электрическим путям длиной от четырех до четырехсот футов… а то и больше. Мистер Тримли знает, что хорошо быть человеком – обычным стариком, живущим в обычном доме, но ему кажется, что можно кое-что подправить, только ради поездов. Конечно. В конце концов, раз он может кое-что переменить, чтобы модели выглядели более впечатляюще, значит, это надо сделать, верно?

Да. Конечно. Мистер Тримли может кое-что изменить. Некоторые поезда, ныряя в маленькие пластмассовые тоннели или под деревянные мостики, очень-очень долго не показываются с другой стороны. Особенно Северный экспресс, который возвращается к нему домой только дня через три, обычно в девять утра. А когда возвращается, Северный экспресс часто оказывается присыпан снегом и попахивает серой.

Мистер Тримли проложил для своих поездов много путей. Просто некоторые пути уходят за пределы дома или в места, невидимые невооруженному глазу. Но это ведь такие мелочи. Право – в конце концов, просто такое у него причудливое хобби, да?

Слушай.

Дети Доузов – веселые дети, играют в большой песочнице на заднем дворе. Немножко необычно, что они выходят поиграть в неподходящее время – часто далеко за полночь – и что в самые счастливые минуты склонны левитировать.

Но соседи не против. Нет. Они об этом даже не думают. Им не положено думать.

Слушай.

В дом Крэев не входят и не выходят – никто бы и не знал, что в нем живут Крэйи, если бы не имя на почтовом ящике перед домом. Но в иные вечера, обычно часиков в девять, за окнами гремит оркестровая музыка, а если бы кто присмотрелся к шторам (никто не станет этого делать), он бы увидел, как очень-очень маленькие фигурки танцуют строгий танец.

Слушай.

Миссис Хьювелл занимается своим садиком каждое утро и каждый вечер. Что она в нем растит, никто точно не знает: никто и не видел, чтобы в нем что-то росло, ни стебелька, ни травинки не проклюнулось из земли. Но в ветреные ночи, если бы соседи хорошенько прислушались, они бы услышали шелест листьев на ветру, словно за забором не садик, а пышные густые джунгли, хотя увидеть их нельзя, а по весне, в прохладную сырую погоду, сквозь планки изгороди сочится мягкое зеленое сияние…

Слушай.

Миссис Грир раз в год принимает гостей в саду и приглашает каждый раз одних и тех же. Визит длится всего сорок минут: гости друг за другом идут по дорожке. Ровно в десять вечера входят в калитку и направляются прямо на задний двор. Там они стоят рядом, молча глядя в темное небо. Миссис Грир (она, увы, вдова, а мужа ее никто не помнит) стоит у крылечка, присматривая за грилем, на котором жарятся сорок гамбургеров. Когда они сготовятся (все ее гамбургеры очень-очень хорошо приготовлены), миссис Грир раскладывает их на картонные тарелочки, и гости, подойдя, разбирают и весь вечер держат тарелочку в одной руке. Они не едят – под конец вечера гамбургеры выбрасывают.

Ровно в десять тридцать того самого вечера небо проясняется, и всем гостям виден темный уголок ночных небес, и он в это время им очень-очень ясен.

Они засмотрятся в этот уголок неба и замрут.

Если вы в это время окажетесь поблизости и прислушаетесь, вы услышите шум, будто сотни сверчков тихо поскрипывают в лад, и в их стрекоте будет грустная, безнадежная нотка, словно сверчки что-то оплакивают, вспоминают что-то, что было у них когда-то да ушло. Если вы подберете слова, то скажете, что в этом звуке была боль, всепоглощающая тоска по дому, желание вернуться туда, где, может, даже не бывали.

Потом песня закончится, небо снова затянут облака, и гости повернутся друг к другу, подняв одну руку, растопырив пальцы, и соприкоснутся кончиками пальцев: большой к большому, указательный к указательному. И, соприкасаясь, они будут смотреть друг другу в глаза, словно обмениваясь беззвучно клятвой, потом кивнут, перейдут к следующему. Поднимут руки, и все повторится.

В десять сорок все гости миссис Грир выстроятся один за другим, выйдут за калитку и разойдутся по своим домам.

А миссис Грир, как всегда, останется сидеть перед грилем. Огонь будет омывать ее лицо, волосы от жара станут ломкими и скрутятся, иссохшая кожа натянется как барабан.

Заглядевшись в огонь, она подумает: «Это хорошая жизнь. Очень хорошая жизнь. Но чего-то недостает. Чего нам не хватает? Почему я не чувствую себя цельной?»

Но послушай еще об одном.

В эту самую минуту недалеко от Элмов стоит за своим домом Маргарет Боф. А Маргарет, в отличие от многих своих соседей по Винку, не из нездешних, она самая что ни на есть местная, родилась и выросла здесь и настолько человек, насколько можно быть человеком.

Она стоит на заднем дворе и плачет.

Она не знает, почему плачет. Сегодня ее ждет одна из немногих доступных ей в эти дни радостей. И все-таки она плачет.

Она подозревает, что, может быть, дело в ужине: вечером она попробовала приготовить что-то чуть менее привычное, чем обычно: салморехо, испанский томатный суп, рецепт которого нашла в книге. Но ее муж Дэйл Боф не скрывает своего мнения о том, какой должна быть еда: раз мы живем в американском доме, почему он не может получить на ужин бифштекс? И ради доброго старины Дэйла Маргарет подчеркнула, что ему в суп можно, если хочется, добавить грудинку, суп по традиции и готовился с грудинкой. И, значит, все хорошо, да? Так что Дэйл пошел к холодильнику, вынул целый пакет мяса, нарезал его большими, как серебряный доллар, ломтиками и побросал себе в тарелку. Потом достал целый пакет крекеров, целый пакет, накрошил и тоже добавил. И размешивал, пока суп не превратился в бело-розовую кашу с жесткими ломтями холодной грудинки на дне.

И Дэйл, глядя ей в глаза, все это съел. Давился густой розовой тюрей, безмолвно упрекая жену, что заставила есть такое.

Почему-то Маргарет это задело сильнее, чем все, что вытворял Дэйл в последнее время. Это проникло глубоко и разбило в ней что-то хрупкое. Нельзя ли, чтобы день хоть кончился хорошо? Разве она слишком многого просит?

Может, и слишком. С Дэйлом у них давно нехорошо. Может, с самой свадьбы. Дэйл был не то чтобы находка, но случалось ему проявлять довольно доброты, и он владел механической мастерской, а Маргарет, никогда не умевшая заговорить с мужчиной, была так рада вниманию и надежности, которую принесло его предложение.

Теперь она жалеет, что плохо подумала о своем выборе и о себе самой. Жаль, что она не разобралась, почему ей так трудно разговаривать с мужчинами и почему она предпочитает компанию немногих близких подружек; жаль, что она не заметила, как в ее дружбе с женщинами возникает чувство, будто она вскользь касается чего-то негласного, запретного, и надеется соблазнить себя и подругу таким преступным откровением, что даже себе в нем не смеет признаться. Только в первую брачную ночь, после неловкой потной возни, в которой было и кое-что приятное, и боль, она поняла, что наделала, и пожалела об этом, и возненавидела себя за это.

В Винке мальчики любят девочек, а девочки мальчиков, и никто никогда-никогда не разводится. Таковы правила. Когда они пришли, был заключен договор. «Мы дадим вам хорошую жизнь, здоровую жизнь, а вы все должны ею жить». И очень многим в Винке предложенная ими жизнь показалась хорошей, здоровой, безопасной, и они согласились. И, может быть, кто-то из них даже счастлив.

Но вот Маргарет плачет на заднем дворе. Только в отличие от других горожан она точно знает, чего ей недостает. Немножко этого она вкусит ночью, и это поможет продержаться еще немного.

В верхнем окне соседнего дома загорается свет. Перестав плакать, Маргарет смотрит туда. Свет гаснет и загорается снова. И гаснет совсем.

При виде сигнала у нее заходится сердце. Привстав на цыпочки, она заглядывает через изгородь – не видит ли кто (хотя разве бы я их увидела, даже будь они здесь?) – и подходит к забору, отделяющему ее дом от соседнего.

Она стоит у забора – перед дощечкой с большой дыркой от сучка – и ждет.

Она целый месяц ждала этой минуты.

Слышно, как открывается и закрывается дверь соседнего дома. Хрустит трава под ногами. Кто-то останавливается по ту сторону забора. И Маргарет тянет заглянуть в щелочку. Но она не решается.

В дырочку просовывается женский палец. Обычный палец – довольно длинный, с темно-красным лаком на ногте, с легкими веснушками на последней фаланге. Но при виде его у Маргарет на глазах опять выступают слезы, как у пилигрима, достигшего своей святыни.

Руки у нее трясутся, но ей удается зацепить свой палец за другой, просунутый в дырочку. Тот палец тоже сгибается, обхватывая палец Маргарет, и они обнимаются крепко-крепко, до боли.

Как же, как же ей повезло, что рядом живет Хелен. И как удачно, что однажды осенним вечером в позапрошлом году ей случилось, сгребая листву во дворе, поднять глаза и поймать странный, рассеянный взгляд жены соседа: в ее глазах была тоска. Тихая боль и трепет. Маргарет не сразу поняла этот взгляд.

Хелен, девять лет жившая по соседству, видела в ней красоту. Очень может быть, что давно видела.

Маргарет отвернулась, притворившись, будто ничего не заметила. Но сохранила эту минуту в сердце, как будто единственный взгляд был горячим угольком, согревавшим ее, что бы ни случилось.

Очень долго они незаметно сближались. Переговаривались взглядами, кивками, крошечными, ничего не говорящими другим жестами; чуть больше смелости в рождественском убранстве двора, внезапная склонность слушать по радио Баха среди ночи и, главное, обыкновение раз в месяц выходить к забору. Просовывать палец в дырочку и открываться друг другу на краткую, дивную минуту прикосновения, подлинного соприкосновения. На большее они не осмеливаются. Они даже не заговаривали друг с другом, честное слово: разговор грозил бы наказанием, ожидающим в Винке нарушителей правил. А правилам подчиняются все, тем более местные уроженцы, такие как Хелен и Маргарет; никто не знает, какое наказание ждет нарушителей, зато все знают, что лучше и не знать.

Минута прошла, и они размыкают руки. Это обрушивается как гром, как слепое опьянение, как попытка удержаться на ногах после обессиливающего сексуального экстаза, – им надо возвращаться в тусклый мир, над которым они сейчас кружили, подобно альбатросам на ветру, и прозябать в нем еще месяц, мучительный месяц.

Оправив юбки, они возвращаются по домам. Маргарет садится на диван рядом с Дэйлом, в сороковой раз пересматривающим «Прощай, птичка». Но, пока на экране Дик Ван-Дайк обхаживает Жанет Ли, умоляя ее сделать счастливое лицо, что-то в Маргарет обрывается.

Она снова плачет. Она сама не знает почему. Свою минуту она ведь получила? Разве этого мало?

Дэйл, прокашлявшись, спрашивает, не забыла ли она купить бурбон на неделю, и если да, так небось опять дорогущий, а он все равно на вкус не различит, дорогой пьет или обычный, так пусть она покупает обычный, да? Ты поняла? Поняла?

– Да, – кивает Маргарет. Встает и идет в кладовку за бурбоном.

Глава 37

– Они что… хотят быть людьми? – спрашивает Мона.

– Таково их желание, – подтверждает Парсон. – Одним это удается лучше, чем другим. Они обратили свою тюрьму в рай, хоть и неправильный рай. Они оставили здесь людей и сказали им: «Мы обеспечим здесь здоровую жизнь, только согласитесь жить ею на наших условиях». И, к моему удивлению, люди согласились.

– Согласились? – не верит Мона. – Сами?

– Да, – кивает Парсон. – Поймите, Мона, мои братья и сестры, явившись сюда, влюбились в мечту. В вашу мечту. В мечту вашей страны, вашего народа. Тихая маленькая жизнь… не знаю, исполнима ли эта мечта, но она ваша. Полагаю, она так же соблазнительна для вашего рода, как для моего.

– У каждого дом на четыре спальни, блестящий автомобиль, свое хозяйство, – поясняет миссис Бенджамин. – Трава зеленеет даже там, где вовсе не должна бы расти. Все здесь счастливы.

– Были до недавнего времени, – поправляет Парсон. – До Веринджера.

– Он был из ваших? – спрашивает Мона.

– Он был здесь главным, – объясняет миссис Бенджамин. – В некотором роде. Винк – большей частью его идея. Это он предложил нам брать имена занятых нами сосудов и жить их жизнями, словно они вовсе не умирали. Это было забавно, в свое время.

– Никогда это не было забавно, – возражает Парсон. – Это было глупо. Притворяться иным, чем ты есть, – это всегда плохо кончается.

– Здесь мы расходимся, – говорит миссис Бенджамин. – Я воспринимаю это не так серьезно. Это пустяк, развлечение.

– И вот к чему оно привело, – напоминает Парсон. – В нашей семье умирают. А нам было сказано, что мы никогда не умрем.

При слове «семья» в голове у Моны всплывает давно обосновавшийся там вопрос.

– А… при чем тут моя мать?

– Что? – вскидывается Парсон.

– Моя мать? Она-то тут при чем?

– Ни при чем, – уверяет миссис Бенджамин. – Я уже говорила, что сомневаюсь, бывала ли она здесь, а если и бывала, то никак не замешана.

– Бывала и замешана, – говорит Мона. – Я уверена.

Миссис Бенджамин, хоть и нездешняя, как видно, набралась человеческих привычек, потому что сейчас шумно фыркает.

– Она была здесь, – объясняет Мона, – когда Кобурн начал работу. И перед отъездом что-то сделала с их долбаными зеркалами. Что-то в них поменяла. Думаю, это вас всех сюда и притянуло.

Парсон скребет подбородок. Миссис Бенджамин украдкой посматривает на него и находит в его растерянности оправдание своей.

– О таком нам не говорили, – признает Парсон. – Впервые слышу, что и прежде бывала связь с этими местами.

– Зачем ей это понадобилось? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Я думаю, зеркала что-то с ней сделали, – говорит Мона. – В документах сказано, что она засматривалась в зеркала часами. По-моему, это и… свело ее с ума. Она не была шизофреничкой. Она что-то в них увидела. И, наверное, что-то увидело ее. Может, кто-то из вас.

– Если и так, – говорит Парсон, – для меня это тайна.

– И для меня, – поддерживает его миссис Бенджамин. – Я всегда считала, что все устроила Мать. Но какая-то женщина? Человеческая женщина? Как она могла… – Миссис Бенджамин каменеет, но выдох продолжается, и вместо окончания фразы из ее горла вылетает протяжное гортанное «иииииии». Круглые глаза мечутся в глазницах, начинают вращаться.

– Что это? – спрашивает Парсон.

«Ииии» обрывается, сменяется медленным вздохом.

– Здесь кто-то есть, – шепчет миссис Бенджамин.

– Кто? – спрашивает Мона.

Глаза миссис Бенджамин все вращаются с такой скоростью, что Моне чудится потрескивание соединительных тканей.

– Не знаю, – отвечает старуха. – Но они здесь, на моем участке. Они объявились мне. Даже не пытаются скрыться.

– Но ты их не узнаешь? – спрашивает Парсон.

– Нет, – говорит миссис Бенджамин.

Вопреки бесстрастным обмякшим лицам, эти двое выглядят очень встревоженными. Мона догадывается, что у их родичей – или созданий у них в головах – есть средства оповещать других о своем присутствии. А этот присутствующий проявил невоспитанность, отказавшись назваться.

Заметив на столе свой «Глок», Мона тянется за ним.

– Нет, – останавливает ее миссис Бенджамин.

– Что «нет»?

– Это бесполезно.

– Пуля между глаз – бесполезна?

– Ты, – говорит миссис Бенджамин, – исходишь из того, что там есть глаза. А их может и не быть.

Мона медлит, обдумывая это предположение.

– Помоги ему, – просит миссис Бенджамин. – Помоги ему уйти. Вытащи его отсюда. Помоги бежать очень быстро. Они пришли не за вами. Они, думается мне, за мной.

– Ну ни хрена… – цедит Мона и, схватив Парсона под руку, поднимает на ноги и чуть ли не взваливает себе на плечо. В свое время успела научиться. – А вам помощь не нужна? – спрашивает она.

– Конечно, помощь мне нужна, – признает миссис Бенджамин. – Но ты помочь не сумеешь. Это… скажем так, – семейное дело, как мне кажется. А тебе в наших сварах не разобраться.

Она молча выпархивает из комнаты, пурпурным призраком движется по коридору, оставив Мону хромать к задней двери и переваливать Парсона через изгородь. Рухнув на траву, тот стонет, и Мона, перепрыгнув сама, присаживается рядом. Смотрит.

Парсон цепляет ее за лодыжку пальцами.

– Нет-нет, вам даже рядом быть не надо.

Она обдумывает это. Затем подхватывает его и удаляется.

Солнце заползает под черное одеяло. Ласточки скользят в парке над самой травой, выхватывают из воздуха мошкару. Две черные белки, заслышав ее шаги на крыльце, замирают, оборачиваются, навострив ушки. У миссис Бенджамин больше терпения – через три минуты белки удирают прочь. Затем загораются уличные фонари, один, не совсем исправный, целую минуту шуршит, пока его лампа не заполняется светом.

Миссис Бенджамин стоит на крыльце, разглядывая улицу. Когда-то сущность, носившая до нее это тело, сидела на этом самом месте, рассматривая молнии, ныряющие на плато, как пингвин за рыбой. Сейчас все выглядит тише и намного спокойнее, но не менее смертоносно.

Миссис Бенджамин сидит.

Ждет. Смотрит.

А потом…

Ее взгляд выхватывает движение, затем распознает белую шляпу в тени под елью.

– Ну, выходи уж, – зовет она.

Тот не движется.

– Выходи же, – повторяет миссис Бенджамин. – Прояви вежливость. Не стой столбом.

Но он не движется.

– Выходи! – приказывает она.

Белая шляпа склоняется на сторону – едва заметно. Похоже, тому, кто ее носит, приятно видеть ее в такой досаде.

– Чего ты хочешь? – уже тише спрашивает она.

Долгая пауза.

– Чего? – спрашивает она.

– Чтобы ты, – отвечает голос, – прекратила.

– Что прекратила?

– Какой милый домик, – выговаривает голос. – Какой милый дворик. Какие хорошенькие цветочки. Уютное крыльцо. Подходящее место задрать пятки – если бедра выдержат. На твоем месте – а я не на твоем – я бы хотел провести здесь много вечеров.

– Пожалуйста, ближе к делу.

Шляпа качается взад-вперед, как корабль на волнах.

– Хотел бы я знать, – рассуждает голос, – можно ли пожелать расстаться с таким местечком. Нет, нельзя пожелать. Лучше остаться здесь. Остаться здесь, на своем крыльце. В своем городке. И не лезть в пустыню. Оставить то, что там есть, в покое.

Миссис Бенджамин поднимается.

– Кто ты?

Молчание.

– Выходи.

– Но если ты все-таки выходишь, – продолжает голос, – в пустыне тебя потерпят, только если у тебя есть цель.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о нас, – отвечает голос. – Помоги нам. Ты ведь с нами, даже если сама того не осознаешь.

– Кто это – мы? – настаивает миссис Бенджамин. – Кто ты?

Человек делает шаг из тени. На нем бледно-голубой костюм, а лицо решительно не поддается описанию – чисто выбритое, неприметное, лицо отца, преступника, брата, сына…

Но миссис Бенджамин его узнает.

– Мистер Дейрдри? – называет она. – Из… пышечной? Что вы здесь делаете? Вы не… вы в этом не замешаны. Я бы знала. Кто велел вам сказать мне это?

Он улыбается шире.

– Но, мистер Дейрдри… послушайте, эти дела вас не касаются. Кто бы ни послал вас, ни заставил вас, я сумею помочь, защитить вас от…

– Мистер Дейрдри, – говорит ей мужчина, – умер.

Эта фраза обрывает ее на полуслове. Он улыбается так широко, что ей видны зубы. И от улыбки исходит звук, словно где-то рядом с человеком звенит особенно назойливая цикада, словно она сидит у него на спине. От изумления миссис Бенджамин разевает рот.

– Что? Откуда ты… ты пришел с той стороны?

Мужчина молча улыбается.

– Нам известны… все, кто пришел с нами, еще здесь. Новых не было. Кто ты?

– Известно обо всех, – соглашается он, – кроме двоих. Их уложили в землю. Потому что они забыли.

– О чем ты говоришь?

Он не отвечает.

– Ты? – поражается миссис Бенджамин. – То есть это ты стоишь за смертью Веринджера и Мэйси?

– Они забыли, кто они такие, – объясняет он. – Своей волей.

– Но кто…

– Они довольство предпочли правде. Уют – действительности. Я пытался их разбудить. Но раз они все равно спали, я заставил их уснуть еще крепче. Уснуть навсегда.

Он выходит на дорожку и останавливается перед крыльцом.

– Ты предаешь нас?

– Не понимаю.

– Она велела ждать, – говорит мужчина. – Ждать Ее. Но не велела не искать. Никто из вас, старших, ее не искал. Вы сидели, ждали. Вы размякли. Пришлось мне. Мне. А она была здесь. Ждала. Повсюду, вокруг нас.

– Что ты…

– Мы все, младшие, знали. Знали, что надо Ее искать. Я ушел туда, где они сидели или спали в своих тюрьмах, будь то в холмах или под камнями, и они с радостью пристали ко мне. Им не терпелось. Они ждали случая. Они знали, что все будет лучше такой жизни.

– Это из-за тебя пропали младшие? Что ты сделал с…

– Помоги мне, – говорит мужчина. Он раскрывает объятия, как вернувшийся из долгого заморского путешествия родственник. – Помоги нам. Вернуться домой мы не можем. Но можем принести дом сюда. Она может перенести сюда дом. Если только мы вернем Ее.

– Кто ты? – сердито повторяет миссис Бенджамин.

– Если ты не с нами, – говорит мужчина, – тогда придется тебе остаться здесь, ждать Ее суда. И ты дождешься. Вынесешь ли, как по-твоему?

– Не тебе мной распоряжаться. Не знаю, кто ты, но в любом случае я гораздо старше тебя.

Человек приближается, останавливается у первой ступеньки крыльца.

– Вели мне уйти. Заставь меня уйти.

– Я не хочу тебя прогонять, – возражает миссис Бенджамин. – После того, что ты тут наговорил? Ты должен ответить за свои дела, если ты в самом деле что-то сделал.

– Я так много сделал, – тихо говорит мужчина. Из-за пазухи голубого пиджака он достает опасную бритву с перламутровой рукоятью. Мягко, бережно раскрывает ее. – Заставь меня отвечать. Заставь меня.

Он надвигается на нее.

– Ты не сумеешь мне повредить, – говорит миссис Бенджамин. – Нам не дозволено вредить друг другу.

– Повреди мне, – дразнит мужчина. – Убей меня. Сокруши меня своими руками, о могучая!

Взблескивает бритвенное лезвие, и миссис Бенджамин вскрикивает в темноте.

Она хватается за плечо. Черно-красная кровь хлещет между пальцами.

Она отшатывается в изумлении.

– Тебе не дозволено мне вредить!

– А это ты? – насмехается мужчина. – Ты ли это, в этом платье, в этом теле? Кто ты такая? Где ты?

Он вновь бросается на нее – довольно неловко, он явно непривычен к дракам. Второй удар оказывается не таким точным, но все же задевает ей плечо.

– Прекрати! – кричит она.

Он хватает ее за рукав. Ткань трещит, ее разворачивает, отбрасывает к стене.

– Я сдеру шкуру, которую ты носишь, – сулит он. – Сдеру, сдеру…

Мечутся и сталкиваются руки. Бритва оставляет порезы на ее пальцах, а потом точно направленный удар вспарывает щеку. Из разреза струей нефти бьет кровь.

– Убирайся! – снова кричит она и отшвыривает его от себя. Отворачивается и ковыляет за дверь, к себе в дом.

– Я столько раз умирал, – говорит мужчина. – Но нам не дозволено покидать этого места. Пока не дозволено. Рано. Пока не вернется Мать.

Он входит за ней.

– Убирайся!

– Я тебе покажу. Позволь, я покажу.

Миссис Бенджамин, оборванная, окровавленная, растерзанная, смотрит на свои руки, все в кровоточащих порезах. Она вспоминает, что на самом деле эти штуковины в голубых прожилках, в бумажной коже – не ее руки; и она на самом деле не беззащитная хрупкая старуха. И хотя с тех пор, как попала сюда, она не видела насилия, это не значит, что она забыла; и одно то, что она обитает сейчас в этом ветшающем сосуде, не значит, что ее истинная природа не просочилась сюда.

Низкое, басовитое жужжание вырывается из нее – она готовится к схватке.

– Давай, – торопит мужчина. – Делай. Делай!

Он поднимает бритву, целясь оставить у нее на плече размашистую подпись, но миссис Бенджамин перехватывает его руку (слышны тихие щелчки), упирается ногами и выворачивает.

Мужчина пушечным ядром летит через всю комнату. Он врезается в книжный шкаф, падает мешком и поднимает к ней голову, держа ее кривовато, словно в шее переломилась какая-то косточка.

– Вот так, – выдыхает он. – Вот это… – он заходится кашлем, – славная сила.

– Кто ты? – спрашивает миссис Бенджамин, чувствуя себя гораздо крепче.

Он, хватаясь за книжные полки, как за ступеньки лестницы, поднимается на ноги.

– Сломай меня, – говорит он. На резцах у него кровь. – Сделай мне больно. Делай. Я… – Он давится кровью, сгусток вылетает ему на язык. – Я покажу, как глупы эти жизни.

Он разворачивается, шатаясь как пьяный и все еще размахивая бритвой.

Она готова. Ее маленький морщинистый кулачок врезается ему под ребра. Треск, словно грузовик наехал на гнилую доску, и он оседает наземь, заходясь кашлем. И поднимает на нее глаза, ухмыляясь окровавленным ртом.

– Это я, – говорит он ей. – Это я сделал. Убил их. Я убил твоих братьев.

– Они и тебе были братьями!

– Только по крови. Они даже имени моего не знали. Ни одного из имен. – Лезвие бритвы трепещет красными крыльями бабочки. Миссис Бенджамин мычит, ощутив порез на бицепсе. В ответ ее изящная, затянутая в лакированную кожу ступня поднимается и опускается на его лодыжку. Она давит сустав, как резиновую трубку, обломки кости тонут в море крови. Когда она убирает ногу, его ступня висит лишь на нескольких красных и голубых нитях. Он выдыхает, наполняя воздух роем красной мошкары, но углы его губ по-прежнему изгибаются кверху, он смеется, ухмыляется.

– Все это с нас можно сорвать, – выговаривает он, – как бумагу.

– Скажи мне, – требует она, силой поднимая его, – кто ты.

Снова взблескивает бритва, уходит ей глубоко в плечо. Он лупит по рукояти, силясь вогнать глубже, но она ловит его руку в замахе и стискивает. Рука лопается, как водопроводная труба среди ночи. Между ее хрупкими пальцами течет кровь.

– Убей меня, – говорит он. Ошметки тканей бьются, хрипят у него в груди. – Делай.

– Нам нельзя убивать друг друга, – отвечает она.

– Прежде речь шла о вреде, – напоминает он. – Теперь об убийстве. Ты сама не уверена, да? Ты не знаешь, что Она нам запретила. Ты не знаешь, что мы можем, а чего нет.

– Зачем тебе это?

– Я даю тебе выбор, – говорит он. – Ты не можешь причинить мне вред. Ничто не может мне повредить, кроме отлучения от Нее. Но ты… ты можешь либо помочь нам, либо, когда Она вернется, узнать, что такое настоящая боль.

– Я – Ее дочь, – говорит миссис Бенджамин.

– Так докажи это! – рычит он.

Она протягивает руку, вцепляется ему в плечо. Пальцы впиваются в плоть, рвут ее так легко, как кусок деревенского сыра. Обнажают жилы и связки, вздувающиеся и спадающие клавишами концертино.

А он словно не замечает.

– Когда ты совсем один, тогда и узнаёшь, кто ты есть на самом деле, – говорит он. – А они остались одни. Но они слабы. Я не жалею. Мне уже все – все равно. – Его красные зубы щелкают, вырывая кусок мяса из ее предплечья. Красные капли выпрыгивают ему на щеку, как играющие в море дельфины.

Тогда она бросается на него – вся зубы и когти. И они лупят, рвут, терзают друг друга, как бешеные звери, только она наносит больший ущерб, ее зубы оставляют дыры в его щеке, шее, плече. Он ухватывает торчащую у нее из плеча рукоять бритвы, дергает. Брызги хлещут, как из неисправного душа. Он целит вогнать бритву ей в живот, но она заносит другую руку и хлещет его по подбородку.

Кровь струей льет у него изо рта. Перекошенного, потому что связки челюсти с одной стороны оборваны, чем и вызвано горловое кровотечение. И все же, хотя почти все полости в его черепе и груди наполнены теперь кровью, она видит, как размыкаются и смыкаются его зубы, как бьется во рту язык.

– Делай, делай, делай, – булькает у него в горле. Он толчками выбивает дыхание сквозь разбитый рот.

Она роняет его. Едва коснувшись пола, он тянется к перламутровой рукояти бритвы. Миссис Бенджамин, словно спохватившись об оставленном в духовке пироге, разворачивается и уходит на кухню, так что не видит, как он мучительно ползет по полу, задыхаясь по мере того, как альвеолы легких заливает жидкость.

Дотянувшись до бритвы, он разворачивается, отыскивая, куда ее воткнуть, когда насадка кухонного миксера упирается ему в макушку. Он обмякает с первого удара, но она опускает насадку снова и снова, как выдра разбивает морского ежа. Только на третьем ударе череп раскалывается. Шляпа (теперь совсем красная) сплющивается под ударами. Она продолжает взбивать то, что осталось от его головы, пока среди осколков и клочьев не показываются полупрозрачные щупальца, похожие на плавающую в красной луже медузу.

Она бьет по медузе. Снова, и снова, и снова.

Наконец раздается стрекочущий визг, словно чудовищный сверчок ищет подругу. И то, извивающееся и полупрозрачное, вздрагивает, обращаясь в белую пену, в пузыри, плывущие в море крови.

Исчезают.

Миссис Бенджамин роняет миксер.

Она его убила. На самом деле убила.

Это невозможно. Мать сказала, что такого не может быть. Но вот он, этот незнакомец, быстро остывает у ее ног.

«Что надо делать, – задумывается она, – после братоубийства?»

Платье на ней черное и красное от крови. Она осматривает свои раны (только теперь), когда окно освещается, и она видит молнию, ударившую по дальней окраине Винка.

Дивясь ей, она шепчет: «Нет», но раньше, чем это слово срывается с ее губ, воздух раздирает раскат грома.

Глава 38

Мир живет. Чирикает и стрекочет, кишит, мелькает. «Насекомые? – думает Мона. – Или кто-то другой?» Непослушные ноги Парсона шаркают по твердой земле – Мона тянет его за собой. Луна заливает переулок светом оттенка «Пепто-Бисмол»; взгляд Моны шарит по трещинам забора, ловя движение, уши вслушиваются; где-то крикнул и сразу замолк ночной ястреб. Может быть, даже животные понимают, что благоразумнее держаться подальше.

Мона поворачивает обратно к дому миссис Бенджамин.

– Что вы делаете? – шепчет Парсон. – Говорю же, нам надо уходить.

– Грузовик. – Мона показывает рукой. Черное чудовище стоит за углом от дома. Хорошо, что она не оставила машину перед калиткой.

Пока она помогает Парсону забраться в кабину, по улице гулко раздается несколько ударов. Звучит, будто кто-то разносит на куски мебель. Оглянувшись на дом миссис Бенджамин, Мона ничего не видит. В окнах соседних домов загорается свет. Открываются двери, лучи золотят дорожки во дворах и мостовую.

Мона снова нащупывает свой «Глок». Она не привыкла бездействовать и тем более не привыкла удирать. Но Парсон шепчет:

– Чего вы ждете?

Вскочив за руль, Мона заводит мотор. Она не рвет с места, как того требуют все ее мускулы, а отъезжает осторожно, не привлекая лишнего внимания.

Снова пересчитывает машины. Все на месте. Ни одной не добавилось, не пропало. Конечно, наверняка не скажешь, но кажется, ее визит к миссис Бенджамин прошел незамеченным.

Они едут молча, куда угодно, лишь бы прочь.

– Ей плохо придется? – спрашивает Мона.

– Не знаю, – отвечает Парсон. – Раньше сказал бы – нет, но теперь… так много неясного. Нам обещалось, что мы не умрем, а мы умираем. Было велено не вредить друг другу, но кто-то явно способен повредить или хоть попытаться.

– Вот дерьмо. И что будет, если кто попытается?

Он смущенно хмыкает, словно о таком и заговаривать неловко.

– Что? – повторяет Мона.

– Я уже говорил, – сердится старик. – Кто нарушит правила, будет наказан. Вы сами видели последствия.

– Я видела? Когда?

– Да. Разве я не был наказан у вас на глазах?

– Погодите-погодите. Та кома?

– Да. Я же говорю. Я нарушил правило. Нам не дозволено обсуждать свою природу с посторонними. С теми, кто не знает. Я нарушил этот закон – немного, но и того хватило. То же должно бы случиться со всяким, кто пытается повредить другому. Но, как видно, некоторые ее запреты слабеют. Так что же известно им – кто бы они ни были – и не известно мне?

Летучая мышь попадает в луч фар, взблескивает крыльями и уносится прочь.

– Значит, есть способ обойти запреты, – продолжает Парсон. – Я его не знаю. Я не был с Ней близок. С ней было трудно. Она многого требовала. Никогда не бывала… довольна. Я часто задумывался, не от скуки ли она нас завела. – Он замолкает, чувствуя, что слишком углубился в неловкий предмет. – Так или иначе, может, поэтому я ничего не знаю о собственной Матери. И не была ли она… кем-то вынуждена перенести нас сюда.

Небо к западу от города вспыхивает, за вспышкой следует ворчание грома. Обернувшись туда, Парсон всматривается, что-то ищет в мятущихся облаках, как гадальщица в чаинках заварки.

– А кто был с ней близок? – спрашивает Мона. – Те должны знать, верно?

Парсон молчит.

– Есть такие? – упорствует Мона.

Парсон фыркает носом и утирает его кулаком.

– Есть, – понимает она.

– Да.

– Кто?

– Его… – Парсон ищет вдохновения за окном, – лучше оставить в покое.

– Лучше оставить в покое?

– Да.

– Мистер Парсон… черт, мистер Парсон, вы не замечаете, что ситуация адски чрезвычайная? Честно говоря, мне плевать, что там лучше. Говорите, кто он такой, чтоб его!

Он хмурится, потупив взгляд. Расстегивает и снова застегивает рубашку.

– Он иной.

– Ого, а мне пофиг.

– Едва ли вам будет все равно. Он совсем иной.

– В чем?

Молчание. И снова:

– Совсем, совсем иной.

Некоторое время Мона молча ведет машину. Наконец подает голос:

– Он не… такой, как вы, что ли?

– Не как я?

– Не человек? Нет, черт возьми, не знаю, как сказать. Не внутри человека?

– Нет, – торжественно отвечает Парсон. – Вы правы. Он больше похож на Мать, чем на меня. Чем на кого-либо из нас. – Вздохнув, он трет себе лоб. Мона невольно отмечает, как много человеческого накопилось в его манерах. – В моей семье было пятеро старших, я вам однажды уже рассказывал. Я второй по старшинству. Зовут меня, собственно говоря… ну, многие из наших имен для вас невразумительны. Их не перевести понятным для вас образом. А вот у него имя – другое дело. Оно простое. Смысл остается тот же, как ни переводи.

– Как его зовут? – спрашивает Мона.

Парсон кивает в окно, указывая на грунтовую дорогу, уходящую на запад от Винка, через сосновый лес под темную от туч вершину горы, пока не пересекает наконец маленький пологий каньон, в котором, как замечает Мона, деревьев тем меньше, чем ближе он к горе.

– Его, – говорит Парсон, – зовут Первый.

Они ставят машину среди деревьев у начала каньона. Парсон рвется идти сразу, но Мона, знаком притормозив его, осматривает оставшуюся позади дорогу. Света фар не видно, а ездить здесь с выключенными – самоубийство, так что она резонно заключает, что их не преследовали. «Но как знать, что еще скрывается в этих холмах?» – думает она.

Она останавливается на обочине дороги там, где еще не растут деревья. Парсон, отойдя немного вперед, оглядывается. От него снова осталась лишь тень, теряющаяся среди сосен.

– Вы идете?

– Мне советовали не ходить в лес. И я после того бреда, что вы наговорили, склонна прислушаться.

– Советовали, – признает он. – Но вспомните – я один из тех, кто советовал. Теперь я советую другое. Идемте.

Он идет вперед.

– Дерьмо! – цедит Мона. Прихватив винтовку, она вешает ее на плечо и запихивает пистолет в задний карман шортов. Потом прибавляет шагу, чтобы догнать старика – ей приходится ориентироваться по неровному звуку шагов (он еще некрепко держится на ногах).

Деревья рвут лунный свет в клочья и бросают к их ногам. Мона так давно здесь, что почти перестала замечать, какого он цвета – а лунный свет, как всегда, розоватый. Гора вырастает над ними огромным грибом, розовым под луной, как мясо форели; а прямо над ней паутиной расходятся облака. Голубые молнии играют, как выдры в ручье. Мона, помимо воли, все озирается, выискивает движение или настороженные глаза. Окажется ли сородич Парсона похожим на него и миссис Бенджамин на той стороне? Сможет ли она вообще его увидеть? Или он невидимка?

– Вы выглядите встревоженно, – отмечает Парсон.

– Откуда вам знать? – огрызается Мона. Потому что под соснами темно, как в чернильнице.

Он не отвечает.

– Мистер Парсон… вы что, видите в темноте? – спрашивает она.

– Свет, – объясняет Парсон, – это просто излучение. Видеть можно и другими средствами.

Мона предпочитает не развивать эту тему.

– А мне есть отчего тревожиться?

– Точно не скажу. Будь вы обычной горожанкой из Винка – то есть урожденной, – сказал бы определенно: да. У них есть причины не ходить в дикие места. Они им не принадлежат.

– Принадлежат вам?

– Не совсем так, – поправляет Парсон. – Скажем: это дом менее приспособленных моих родственников.

– И, по-вашему, мне об этом не стоит волноваться? – удивляется Мона. – Я, видите ли, уже волнуюсь.

– Хм, – задумчиво тянет он. – Нет. Вы отличаетесь. Я сразу так подумал. Но чем – еще не уверен.

– Не скажешь, что вы меня утешили, – признается Мона.

– Я и не собирался, – говорит он. И останавливается, вслушивается.

Мона тотчас разворачивается и срывает с плеча винтовку. Вглядывается в кроны, ищет темные пятна среди рваного света луны или отблеск ружейного дула среди ветвей.

– Там никого нет, – говорит Парсон. – Просто мы… на краю, так сказать. Идемте дальше. – Он ломится вперед, раздвигает гущу сосновых веток ребром ладони, проходит в самую чащу. Мона, следуя за ним, ворчит:

– Предупреждай вы меня, когда останавливаетесь раньше времени, у меня бы, пожалуй, не…

Выпутавшись из зарослей, она сразу замечает, что воздух переменился. Он наэлектризован, знакомо пахнет множеством работающих одновременно копировальных аппаратов. И еще он до ужаса холодный и влажный. И воняет застойной гнилью.

Отыскивая глазами источник запаха, Мона обнаруживает, что это место совсем не похоже на все, что она видела прежде.

Звездный свет тусклым мутноватым янтарем сочится сквозь облака. Они стоят в огромной грязной траншее, за края которой цепляются кривые, хилые деревца. С их ветвей свисают болезненно-белые плоды размером с дыню-канталупу. Плоды слабо светятся, как хищники океанских глубин.

– Мне спросить, где мы? – осведомляется Мона.

Парсон пожимает плечами:

– Не здесь.

Он шагает дальше, словно эта неземная местность не удивительнее обычного городского парка.

Мона поднимает взгляд. Небо загустело туманом. Но, кажется, она различает заглядывающие в разрывы розовые звезды.

Она догоняет старика бегом.

– Мы… на той стороне? Потому что, если так, я замечаю, что не… умираю или что там должно случиться?

– Верно. Мы не совсем там, но и не совсем здесь, – кивает Парсон. – Есть места между. На самом деле их много. В самом Винке полно мест внутри других, внутри третьих. Он простирается во множество разных мест, как континент, затонувший под разными морями.

– Значит, здесь не только время поломалось, – догадывается Мона. – Или, лучше сказать, набило синяк?

– Возможно. В Винке полно слабых мест, где один мир – один план реальности – неотличим от другого. Самому городу большей частью ничто не грозит. Его поддерживает – или поддерживал – Веринджер и его последователи.

«Вроде как ассоциация жителей квартала, – соображает Мона. – следит, чтобы дороги в нем не зарастали сорняками».

Они движутся дальше по грязной траншее. Где помельче, Моне удается заглянуть за край, и там, в тумане, угадываются то ли здания, то ли какие-то конструкции. Их город? Бывают ли у таких созданий города? Или они завоевали, захватили чужой?

– Далеко до конца? – спрашивает она.

– Пока не кончится, – отвечает Парсон.

Мона останавливается. На земле видны следы – странные волнистые борозды, словно кто-то скреб здесь грязь граблями, рисуя на дне траншеи мелкий круговой узор, вроде следа присосок.

– Что за черт? Здесь кто-то живет?

– О да, – соглашается Парсон. – По крайней мере жил.

И Мона снова снимает с плеча винтовку.

– Это ни к чему, – говорит Парсон.

– Почему?

– Потому что они, как я уже говорил, пропали.

– Откуда вам знать?

Он указывает на край траншеи. Там тоже следы: эти напоминают след маленьких изящных туфелек на низком каблуке.

– Миссис Бенджамин приходила, проверяла, – объясняет Парсон. – Она обошла много тайных мест вблизи Винка. Обитатели пропали, все. Куда подевались, мы не знаем. Просто их здесь нет. – И он указывает вперед. – Смотрите.

Мона ничего не видит.

– Что там?

– Смотрите, – повторяет он.

Мона смотрит. Вдруг поперек траншеи обнаруживается ряд приземистых сосенок. Едва она успевает подумать: «Что они здесь делают?», как что-то щелкает – как в Кобурнской у линз, – и она стоит в сосновом лесу под столовой горой.

– Видите? – спрашивает Парсон. – Проще простого.

– Я бы, – цедит Мона, – не назвала это «проще простого».

– Почти пришли.

Парсон снова машет вперед. Они опять поднимаются по склону к каньону. Мона замечает, что здесь не слышно стрекота и чириканья, преследовавшего их в городе. Лес глухо молчит.

– Сколько их было в лесах раньше? – спрашивает она.

И опять Парсон пожимает плечами.

– Моих родичей – как звезд в небе.

Мона сдерживает ознобную дрожь.

– Что же вы заперли их здесь?

– Не я. Это не я решал. Они были слишком молоды, чтобы выжить внутри… ну, вот кого-то из вас. Не набрались мудрости. Не созрели. Не научились владеть собой. Вот и попали сюда почти такими же, как на той стороне, почти не оформленными телесно. Поэтому, когда Веринджер с его последователями решили сохранить городок и жить, как люди, в свое удовольствие, они не могли допустить, чтобы молодые открыто селились среди них. Те не вписывались в образ городка. Вот их и заставили удалиться в леса, горы и долины и выживать там своими средствами.

– Похоже на то, – Мона сглатывает, – что им хреново пришлось.

– Похоже, потому что так и есть. Мы, – вздыхает Парсон, – из тщеславия натворили столько глупостей. Тогда-то я и отказал Веринджеру в поддержке, и Винку большей частью тоже. Я встал против братьев. И попал в опалу. Я одинок. Почти, – добавляет он.

– Почти?

– Есть еще миссис Бенджамин. Она прямо не отказала им в поддержке, но часто советуется со мной, а они не против – мои родичи основательно побаиваются миссис Бенджамин. Мать делала из нее… я бы сказал, оружие. А Матери редко не удавалось задуманное. – Мона, явственно припомнив гигантскую многоногую тушу, виденную на той стороне, мысленно соглашается. – Но еще меня посещал мой брат, с которым вы сейчас познакомитесь. – Помедлив, он вдруг смущенно поджимает губы. – Это… секрет. Об этом никто не знает. Даже миссис Бенджамин. Пожалуйста, не проговоритесь.

– Конечно, буду молчать, – обещает Мона, плохо представляя, как она могла бы нарушить слово.

– Он приходит ко мне, и мы разговариваем. Играем с ним.

– Очаровательно.

Парсон ее не слушает.

– Мы – двое старших. Мы всегда были несколько одиноки. Теперь больше, чем большинство. Но в последнее время он перестал появляться. Собственно, сразу, как вы приехали. Ушел к себе домой и не выходит, и войти к нему никто не может. В моем понимании, это веская причина для озабоченности.

– Отчего такая перемена?

– Ну, я думаю, ему и там совсем неплохо. Он не желает перемен. Но перемены наступают. По-моему, он к чему-то готовится. Он не делится со мной тем, что знает. Но… как бы это сказать… он похож на человека, пишущего завещание.

– Ох, – вздыхает Мона. – А почему бы ему просто не спрятаться?

– Ну… – Парсон останавливается. – Мне кажется, он не прячется. Мне кажется, он ждет. Вас.

Мона поднимает глаза. Они стоят в устье маленького безлесного каньона. По тому, как вырос над ними западный склон горы, видно – зашли они далеко. Где-то там, в скале, думает она, скрыто зеркало. Маленькая блестящая дырочка туда, откуда это началось…

Мона заглядывает в каньон. Он серый, голый, извилистый. Трудно представить, как в него спуститься. Более одинокого места она в жизни не видала.

– Я говорил, – тихо напоминает Парсон, – что мой брат… не похож на меня.

– Да, я уже поняла.

– Но вам следует знать, что… не знаю, в каком виде он предпочтет появиться. Он всегда был… с причудами.

– Это если мы его вообще увидим, – замечает Мона, поймав себя на остром нежелании спускаться в каньон.

– О, в этом мы можем не сомневаться, – заверяет Парсон. – В основном потому, что он мне так сказал.

– Что он сказал?

– Сказал, что я приду сюда, – объясняет Парсон, – и сказал, что приведу гостя. Как раз перед вашим появлением. Я тогда понятия не имел, что он имеет в виду.

– Он-то откуда знал, черт побери?

– Разве я не говорил, что время в Винке неисправно?

– Да, упомянули этак вскользь.

– Для многих моих сородичей, вторгшихся из иных измерений, время ведет себя иначе. Но для него – совсем, совсем иначе. Он обладает… восприятием. Лучше не скажешь. В его руках время – как выученная трюкам собачонка. Он видит время не линейным – видит множество ветвей: то, что случилось, что случится, и даже то, что могло бы случиться, пойди все иначе.

Мона перевешивает винтовку, чтобы была под рукой.

– Могли бы понять, – заявляет она, поддергивая ремень, – что меня это до хрена пугает.

– Кажется, понимаю, – безразлично соглашается он.

– Потому что мне не нравится мысль, что кому-то известно, что я сделаю, когда я еще ничего не сделала. Такому проще простого причинить вред мне или вам.

Парсон замирает. Заглядывает в каньон, склоняет голову к плечу.

Мона тоже заглядывает. Там кто-то стоит, ждет их, освещенный вспышками молний над головами.

Винтовка мигом оказывается у плеча. Но почти так же мгновенно Мона понимает, что оружие ни к чему. Потому что эту фигурку – узкоплечую, хрупкую, нервную – она уже видела в городе.

– Не думаю, – говорит Парсон, – что такое случится.

Грэйси неуверенно поднимает руку. Машет им.

– Привет.

Мало найдешь более неловких ситуаций, чем без нужды взять кого-то на прицел. Винтовка Моны, только что целившая прямо в лицо девушке, теперь плавно уходит вниз, к ее животу, пока Мона соображает, что делать.

Грэйси вежливо откашливается. Мона барабанит пальцами по прикладу, гадая, что ей сказать.

И наконец решается:

– Ты… работаешь в ресторанчике, да? Грэйси?

Та кивает.

– Вот как, – говорит Мона. – Ну и какого черта ты здесь делаешь, девочка?

– Я ждала, – с запинкой объясняет Грэйси. – Вас. Мне… надо отвести вас туда. – Она указывает себе за спину. В каньон.

Парсон хмыкает.

– Тут не о чем беспокоиться. Она такой же обычный человек, как… вы. – Хотя что-то в его интонации не нравится Моне.

Грэйси озабоченно кивает.

Мона все не опускает винтовку до конца.

– Ладно, но все-таки – кой черт ее сюда принесло?

– Она служит моему брату, – говорит Парсон.

– Как это понимать?

– Я его… – Грэйси сбивается.

– Что? Секретарша, или поставщик, или что?

Грэйси заливается краской.

– Что я такого сказала? – удивляется Мона.

– Я вам говорил, что брат у меня с причудами, – встревает Парсон. – Так оно и есть. Его интересы необычны даже для нас. И… в числе этих интересов обычные ваши занятия. Обычные не для вас лично – для вашего рода.

Грэйси стоит совсем красная. От такого поворота беседы Мону охватывает острое чувство неловкости. Она опускает винтовку.

– Например?

Парсон облизывает губы и прямо корчится, выговаривая:

– Любовь.

– Любовь? Вы хотите сказать… постойте-ка. – Ружье чуть не падает у нее из рук. Мона переводит взгляд от нервно растирающей себе локти, потупившейся Грэйси на Парсона, в лице которого теперь мрачная решимость высказаться до конца.

– Ни хрена себе шутка! – вырывается у Моны. – Она его… девушка?

Парсон смотрит так, будто впервые слышит это слово. Обдумав его, вытаращивает глаза:

– Полагаю… это довольно точное определение.

Мона обращается за помощью к Грэйси. Та мямлит:

– Это… так сложно.

– Надо полагать! Он и на человека-то ни хрена не похож, так?

– Он похож на многое, – возражает Грэйси. – Если хочет. И он меня защищает. – И она повторяет: – Это сложно объяснить. У нас с ним уговор.

– Как у всех, – вставляет Парсон. – Мои родичи сговорились с уроженцами Винка, так же как мои городские родичи сговорились с теми, кто остался в глуши. Это очень сложно – быть цивилизованным. Так много правил и ограничений необходимо для… – он выдерживает напряженную паузу, – хорошей жизни.

Мона качает головой.

– Ладно, пусть так, – говорит она. – Мне на эту ночь по горло хватит новостей. Просто… ведите, куда надо.

– Я могу отвести вас, – говорит ей Грэйси, – а его нет.

Мона с Парсоном переглядываются.

– Только меня?

Грэйси опять кивает.

– Извините.

– Вы знали? – обращается Мона к Парсону.

Тот, насупившись, качает головой.

– Почему его нельзя? – спрашивает Мона.

– Не знаю, – отвечает ей Грэйси. – Он сказал, что ждет только вас.

– Он же Парсону брат, – говорит Мона. – Первый.

– Мистер Первый, – поправляет ее Грэйси.

– Для него так важны приличия?

– Титулы и иерархия, – вставляет Парсон, – много значат. Так мне подождать здесь?

– Наверное, можно и так, – отвечает Грэйси. – А может быть, и нет. Он сказал, вы уйдете куда-то еще. И все. – Она горестно улыбается. – Вы же знаете, какой он.

– Знаю, – вздыхает Парсон. – Ну хорошо. Я, пожалуй, присяду здесь и подожду.

Он, кряхтя, усаживается на землю.

– Вы шутите! – взрывается Мона.

– Что не так?

– Вы отправите меня туда одну?

– Правила есть правила.

– О господи, – злится Мона. – Чтоб вас с вашими правилами!

– Вам ничто не грозит, – утешает Парсон. – Я ему доверяю.

Мона всматривается в глубину каньона. И замечает, что свет в нем не розоватый, как везде, а серебристо-белый. Все там сияет. И сияет тем сильнее, чем дальше.

– Там другое место, да? – спрашивает она.

Парсон кивает.

– Его место.

– И что там?

– Не знаю. Я там никогда не бывал.

– Господи Иисусе! – Мона оборачивается к Грэйси. – А ты знаешь?

– Для меня там только он, – говорит та. – Но ведь со мной он не так осторожен.

В ее голосе нежная, любовная нотка, от которой Моне становится тошно. Что сделала эта тварь с бедной девочкой? Неужели таким нужен секс? Понимают ли они, что такое влечение?

Тень в глубине каньона идет рябью. Моне мерещится, будто что-то приближается оттуда, и она задумывается: «А оно может меня видеть?» И тут же понимает – это просто облачко набежало на луну. Или этот Первый пожелал, чтобы ей виделось так?

– А прежде он кому-нибудь причинял вред? – осведомляется она.

– О да, – хладнокровно отзывается Парсон.

Мона снова поворачивается к Грэйси.

– Тебе?

– Мне – нет, – отвечает девушка. – Меня он никогда не обижал. И никого из местных, по-моему.

– Это про тех, кого вроде бы называют людьми? Господи… – Мона вытирает пот со щек и переводит дыхание.

– Пусть вас это не заботит, – говорит Парсон. – Вы его не заботите.

– Как это понимать? – спрашивает Мона.

– Поймите, – говорит Парсон, – что вы для него всего лишь блик на стене – отражение упавшего на землю металлического осколка. Вы – дрожь листа, задетого ветерком. Вы для него даже не капля воды – вы эфемерный, случайный завиток струи текущего с холма ручейка. Вы для него так незначительны, что некому вредить. Ему все равно, чего вам хочется, что вам нужно. Ему все равно, чем вы заняты, живете или умираете. Вам не о чем волноваться, потому что вы совершенно не волнуете его. Он не замечает. Не заботится.

Мона выходит на два шага вперед, опускает винтовку прикладом на землю и опирается на нее, как на клюку. И медленно присаживается, так что ружье торчит меж ее коленей. Отсюда ей видно мягкое свечение фонарей Винка и темные перекаты холмов. И она понимает: то, что лежит впереди, физически никак не связано с этим миром. Все в такой близости к устью каньона ощущается по-другому. Как в той комнате Кобурнской. Как в обугленной ванной материнского дома – стоит сделать шаг, может, два, и окажешься уже не на Земле. В другом месте. Там, догадывается она, где хочет ее видеть мистер Первый.

Но есть что-то еще. Беспокойный уголок ее мозга, обиталище копа, вечно холодного, но неугомонного, пытается ей что-то подсказать.

Не свет ли она видит уголком глаза?

Да, понимает Мона. Да, свет. Не в каньоне, позади, в той стороне, откуда они пришли. Вроде бы фонарик. Почти сразу выключенный… как будто кто-то скрывается от нее или от кого другого.

Обернувшись, Мона ищет движения среди стволов.

«Ничего там нет», – думает она.

«Там что-то есть», – думает она.

Здесь есть кто-то еще.

– Парсон, – говорит она.

– Да?

– Кому-то еще известно, что мы здесь?

– Не думаю.

Мона все всматривается. Припадает к земле и поднимает к плечу винтовку. Через прицел обозревает линию леса. Ночью почти ничего не разглядишь, и все же…

– Что случилось? – спрашивает Парсон.

Она облизывает губы, щурит глаза. Что-то шевельнулось… кто-то высунул голову – может, посмотреть – и спрятался… и не палец ли там, белый и тонкий в лунном свете?

– Что такое? – не отстает Парсон.

– Парсон, – говорит Мона, – ложись!

– Что? – не понимает он.

– Вы, оба, лечь! На…

Ствол в пятидесяти ярдах от нее озаряется вспышкой выстрела. Резкий, отрывистый щелчок. Влажный кашель.

Слева брызжет. Мона оборачивается.

Это из груди Парсона. Сквозь его свитер льет кровь.

Старик смотрит на нее, потом непонимающе оглядывает себя.

– Это… в меня? – удивляется он. И медленно валится на колени.

Мона уже ожила, прыгает по камням к Грэйси, которая окаменела, уставившись в сторону стрелка. Мона слышит свой голос: «Ложись-ложись-ложись…», но Грэйси остолбенела, поэтому она сама валит девушку наземь.

Парсон хочет ощупать свою рану. Но одна рука его не слушается, так что он ощупывает грудь другой рукой. И поднимает к глазам блестящие кончики пальцев.

– Как… глупо, – тихо выговаривает он. И заваливается назад, а потом вовсе сникает, повесив голову, словно ослаб спинной хребет, и замирает.

Молния раскалывает воздух над Винком. Ослепительно-белая, как вспышка магния, она расцветает в небе. Дикий треск, словно все небо рвется заполнить разрыв.

И тишина.

И ничего.

Глава 39

Ни Мона, ни Грэйси не шевелятся. Ничто не шевелится. Все тихо. Ни ветра, ни шелеста листьев или хвои. Ничего нет.

Грэйси, заскулив, начинает дрожать. Мона мягко закрывает ей рот ладонью. Девушка замирает. Само это движение грозило их выдать, но слишком опасно шуметь и нельзя светиться, шепча ей, чтобы молчала.

Мона ловит ухом звук шагов. Треск сучков. Шум подавшихся под ногами камешков.

«Ничего. Кто бы на них ни напал, он пока не движется», – думает Мона.

Медленно, ужасающе медленно она приподнимается. Подтягивается к уху Грэйси. Шепчет в него:

– Лежи. Так и лежи. Не шевелись.

Девушка, к ее чести, повинуется, хоть и не может сдержать дрожи. Это плохо – на голом склоне заметно малейшее движение. Значит, Моне придется поспешить, не то Грэйси кончит как Парсон, лежащий теперь в красном озерце в палец глубиной. И сама Мона, конечно, в любой момент ждет пули.

Однако те не палят наугад, выдавая свою позицию. Значит, не дураки. Плохо.

Что делать, что делать…

Ладно. Так.

Вспышку она видела справа от входа в каньон. Стало быть, те на юго-западе от нее и от каньона. И, если не переместились, им в каньоне видна только восточная внутренняя стена.

Значит, самым выигрышным будет расположение над западной стеной.

Отменная мысль, только вот она наверху окажется совершенно беззащитной, ей придется высунуть голову, чтобы взглянуть на них сверху – точь-в-точь кукла в детском кукольном спектакле, так и напрашивающаяся на пулю.

Мона ползет, прикидывая, когда окажется вне их поля зрения.

«Рассчитаю как надо, – твердит она себе, – должна рассчитать».

Ощутив себя в безопасности, она поднимается и бесшумно идет (не бежит!) к западной стене. Каньон здесь довольно мелкий, взобраться не трудно. Передвинув винтовку за спину, Мона карабкается наверх.

На полпути останавливается.

По ту сторону кто-то разговаривает. У говорящего каша во рту, или он пьян.

Кто-то другой цыкает на него. И все стихает.

Интересно. Там не один, точно. И, хотя по обрывку разговора верно места не определишь, кажется, они все еще на прежней точке. И, если подслушанные звуки не лгут, кто-то там пьян, или не в себе, или то и другое сразу.

Мона почти не сомневается, что среди атакующих нет братьев и сестер Парсона – тем не понадобилось бы оружие. Пожелай те ей смерти, она была бы покойницей.

Она лезет дальше. Пока не подбирается к верхнему краю стены.

Но вот добралась. Что дальше?

Мона думает. Долго думает.

Высовывать голову, чтобы посмотреть, ее не тянет. Малейшего движения хватит, чтобы привлечь их внимание к этому участку стены. А если лезть наверх – она рассудила, что придется, – то надо застать их врасплох. Только как бы совместить элемент неожиданности с внимательным изучением того, что ждет ее наверху?

«Никуда не годится, – думает она. – Доверху я добралась, а за стену нельзя. Ни малейшего шанса, ничего не выйдет, сэр».

Тут ее осеняет. Совершенно дурацкая мысль.

«Ну… Да, – нехотя признает она, – может, так и выйдет».

Не шевеля ни одним мускулом, она обдумывает идею. Даже помыслить страшно. Чем сильнее она себя убеждает, тем сильнее бьется кровь в жилах, словно хочет вырваться, бежать с тонущего корабля.

«Я что, правда-правда-правда такое задумала?»

Винтовка переворачивается на плече и ложится ей в руки. Колени начинают сгибаться, готовясь к прыжку.

«Надо полагать, значит, да, – думает она. – Ну, жить было довольно забавно».

Она прыгает.

Ну, это не столько прыжок, сколько нырок вверх и через верх, и она явно переоценила потребную силу, потому что летит кувырком. А должна была просто растянуться на земле по ту сторону. Звезды переворачиваются в глазах, и, падая, Мона видит, как деревья под ней освещаются вспышками. По обе стороны от нее открываются в воздухе горячие тоннели. По всему склону словно цепи перетягивают – разбиваются пулями камни.

Мысленно Мона твердит короткое грязное словечко.

И одновременно думает: «Наблюдай – и выжидай».

Она видит вспышку света у толстого ствола. Достаточно толстого, – отмечает она, – чтобы верхушка этого дерева выступала над другими. Запоминай.

Кто-то там припал к земле. На два-три фута выше.

Стреляют все еще туда, где она была раньше.

«Запоминай-запоминай-запоминай».

И тут она крепко ударяется копчиком о землю, звезды сыплются с неба, камни обдирают ей спину и плечи. Те все палят, решив, будто она залегла на гребне, укрываясь от огня.

Мона вытягивает ноги, сгибает колени. Молится, чтобы кто-нибудь ее остановил.

Вот ей и попало, но попало только по правой ноге, задевшей каменный уступ и повредившей лодыжку. А левая продолжает движение, и в паху справа что-то трещит. И она скрипит зубами, и носком левой нащупывает что-нибудь, хоть что-то…

Палец ноги натыкается на древесный корень. Мона упирается, переворачивается на живот, взмахивая в движении винтовкой.

Те больше не стреляют. Слышно, как один о чем-то спрашивает.

Припав глазом к прицелу, она обводит линию деревьев, находит самое высокое. Опускается взглядом по его стволу. Слишком темно, ничего толком не видно. Она отводит взгляд, наблюдает.

«Жди. Жди. Просто… жди».

Четыре секунды.

«Не трать выстрела даром».

Пять секунд.

Кто-то кричит. Они ее ищут.

«Не выдавай себя».

Шесть секунд.

Время – нож, шарящий между ребрами, нащупывая сердце.

«Жди. Жди. Жди».

И тут небо озаряется голубой молнией, странный электрический свет проникает в лес.

Она видит две ладони, парящие в тени у ствола.

Она смотрит в прицел, наводит скрещение волосков и думает – все в одну секунду.

Слабый ветер с севера – холодный ствол – если выстрелить, при таком ветре уйдет вправо – ждать, пока окажусь ближе, не годится – сорок ярдов – дуга пренебрежимо мала – самую малость – если эта дрянь скошена вправо – он движется – я и вправду собираюсь его убить – инстинктивно занижу прицел – только – только – я и вправду – стреляй – стреляй – спускай курок – давай, на хрен – только

Выстрел.

Грохот.

Пушка. Гаубица. Грохот раскалывает мир. Прежде всего в голову приходит одно: «Гребаные перепонки. Я оглохла на всю жизнь».

И тут же она уходит вправо, отдаляясь от противника. Потому что они теперь точно знают, где она.

Когда она падает, мир беззвучен. Она и впрямь оглохла или громкий выстрел оглушил весь мир? Но, соскальзывая со своего насеста, Мона убеждается, что ошиблась, потому что лес оглашается криками.

Она всего раз в жизни слышала такие вопли – в видении пораженной молнией ванной. Только те вопли, вопли слепого ужаса и муки, можно сравнить с этими, что сейчас отдаются по долине, такими громкими и такими жуткими, что ей не понять, как человек может издавать такие звуки и не умолкать, не порвать глотку.

«Ну, – думает она, – я его достала».

Второй голос орет:

– Боже! Господи боже!

Ствол винтовки будто сам собой поднимается вверх, нацеливается на крики и вопли, алчет взвалить тяжесть перекрестья волосков на новую добычу.

И третий голос, тот, что с кашей во рту:

– Я узнал! Это мой «Моссберг». Мой, мой гребаный «Моссберг»!

Мона узнает голос. Это ковбой из Кобурна, тот, которому она разбила лицо.

– Сука гребаная, – завывает ковбой. – Гребаная сраная сука!

– Не высовывайся! – кричит второй голос. Этот старше, и голова у него, похоже, намного яснее.

– Я тебя убью, дрянь гребаная!

Он стреляет – судя по звуку, из большого пистолета, – должно быть, нашел, чем заменить свой «Пустынный орел». Мона видит мелькание вспышек на стволах у подножия пригорка, но точнее ей не определиться.

Ковбой расстреливает все патроны.

– Брось палить! – рычит второй голос. – И укройся!

Вопли не смолкают. Кто-то ломится к ним сквозь подлесок, но в темноте движения не уловить.

И тут второй голос:

– О черт…

Третий:

– Дырка гребаная!

– Ди, хорош орать, помоги мне!

– Пошел ты, Циммерман. Эта дырка сперла мою винтовку и грузовик на хрен!

– Норрису чуть ногу не снесло, а у тебя за грузовик в заднице свербит? Будь добр, заткни орало и хоть на глаза не лезь!

Ди – надо думать, он и есть тот ковбой – даже на связные угрозы уже не способен.

– Греб твою… башку снесу! Я тебе… сука драная!

Вопли понемногу переходят в скулеж. В темноте звякает, может быть, пряжка пояса. Потом чмокает ремень, затягиваясь, как полагает Мона, вокруг бедренной артерии ее жертвы.

«Осталось двое, – соображает она, – но внимания стоит только один».

Она больше не слышит движения. Ди, ее неудачливый соблазнитель и похититель, должно быть, затаился на том же месте. Она наводит туда прицел.

Он не умолкает.

– Сука! Я тебе… я тебя так отделаю! Я тебе…

Звякают медные бубенчики – пули в ладони? Перезаряжает?

– Подумать только, чтобы такая… ты меня слышишь? Слышишь меня? Отвечай, чтоб тебя! Скажи что-нибудь, чтоб ты сдохла!

Мона не собирается оказывать ему этой услуги.

– Я с тобой знаешь что сделаю? – не унимается он. – Ты хоть знаешь, что с тобой будет?

Циммерман, видимо занявшись раненым, молчит. Теперь Мона ощущает в нем настоящую угрозу. Такое впечатление, что этот прошел настоящую подготовку, а молчит уже давно.

Ди не сидится на месте. Она угадывает, что тот скоро подставится под выстрел. Его-то она определенно может сбить, но это выдаст ее позицию Циммерману – тому, надо полагать, кто сбил Парсона.

Новый крик боли.

«Если только, – думает она, – он не занят подстреленным».

Там, где скрывается Ди, дергается ветка.

«Черт, – думает Мона, – лишь бы там не оказалось четвертого».

– Ты сука, – разоряется Ди, – ты б…

Большой пистолет снова стреляет. Пули избивают склон над ней. Некоторые попадают довольно близко: каменная крошка осыпает плечи и волосы. Но Мона не шевелится.

– Убита, а? – подает голос Ди. – Она покойница. Я тебя достал, а? Достал!

Ветка шевелится сильнее.

– Мы тебя достали. Продырявили задницу!

И тут показывается раздутая, как гнилая тыква, голова Ди. Щека четко обрисована лунным светом, ей отлично видно, где он и что делает.

Прямо сейчас Ди на нее орет. Мона так ушла в себя, что слова до нее не доходят. Она наводит скрещение волосков не в середину лица, а выше правой брови, на самый край черепа: действует бездумно, как хорошо смазанный механизм.

Она ощущает импульс, пробегающий от плеча к пальцам, приказывающий стрелять.

И думает при этом: «Знаешь, я еще никого по-настоящему не убивала».

Но за этой мыслью следует другая: «Что ж, самое время начать».

Она так поглощена происходящим, что не отмечает грохота выстрела, а только чувствует отдачу, видит, как уплывает прицел, и возвращает его на место как раз вовремя, чтобы увидеть странное сияние, окружившее голову Ди, – не отдернувшуюся назад, а оставшуюся точно на прежнем месте. Сияние гаснет; Ди как будто скашивает глаза вниз и в сторону, словно увидел что-то в траве, и выпадает из поля зрения.

Он больше не кричит.

Мона уже движется, скатывается по склону. Через тридцать ярдов она находит новый насест.

Она ждет нового нападения. Напрасно. Никого, только редкие поскуливания в тишине.

И она, точь-в-точь как на охоте, выжидает.

И ждет.

И ждет.

В сущности, ожидание составляет большую часть любого действия. Будь то на охоте или в перестрелке, главное – ждать.

Тянутся минуты.

«Убивать, – думает Мона, – чертовски скучное занятие».

И тут она слышит оклик:

– Эй, леди!

Мона, наугад определив направление, разворачивает туда винтовку.

– Эй, послушайте, леди! – Это второй голос, Циммермана. – Понимаю, время, э… не самое подходящее для обращения к лучшим сторонам натуры. Мы ведь вас обстреляли, и все такое. Но… этот малыш серьезно ранен. А ему давно не везет, и, по-моему, стыдно дать ему тут умереть. Согласны?

Мона не отвечает.

– Ладно… хорошо. А просто скажу, что собираюсь сделать. Я хочу подобрать малыша и отнести вниз, к грузовичку. Потом отвезу его в этот гребаный городок, в больницу, где ему помогут. Прошу заметить, что в мои намерения не входит – абсолютно не входит – снова по вам стрелять. Понятно?

Мона молчит.

– Ну вот. Поскольку, может, и бывают случаи, когда стоит умереть, но этот, по-моему, не из них, и я просто хочу домой. Так что я беру паренька, встаю, а оружие оставляю и… ну, полагаю, вы при желании сумеете меня подстрелить. Мне даже возразить особенно нечего. Но… я все же попробую. И не думаю, что вы станете стрелять, поскольку, думается, уже наговорил достаточно, чтобы вы успели прицелиться, – он прав, отмечает Мона, – но… словом, не знаю. Вам решать, полагаю. Ясно?

Мона молчит. И почти не двигается.

– Угу, – бурчит он. – Угу, ладно.

Слышно кряхтение. Затем она видит массивную фигуру, поднявшуюся и ковыляющую вниз, к дороге. Она провожает его прицелом. Ей видны бессильно свисающие руки и ноги человека у него на руках. Ей это не нравится. Но все-таки она держит его под прицелом. Провожает его, пока он не скрывается из виду.

Мона ждет. Наконец откуда-то снизу раздается гудок, затем звук вращающихся колес: «Прокручивает, чтобы я услышала, как он отъезжает», – а потом тишина.

Она ждет. Опять. И продолжает ждать.

Больше сорока минут она ждет, не шевелясь и почти не дыша.

Кто-то мог остаться – кто-то из них мог тоже выжидать, пока она заговорит, шевельнется, даст знать, где она. Однако с каждой вспышкой молнии Мона вглядывается в темный лес и ничего не видит.

Наконец она ползет по склону туда, где они прятались.

Она находит согнутые ветки, поблескивающие в траве гильзы. Она видит следы и потревоженные камни. А потом и пятна крови.

Больше ничего.

То есть это пока она не находит Ди. Его сапоги из страусовой кожи, как видно, усердно начищенные, ярко блестят под кустом. Мона приближается, чтобы разобраться.

Заглянув за куст, она крякает.

Попала ему в рот. Точно в нёбо.

Иисусе.

Она долго рассматривает его. Она не раз видела мертвых, но причинно-следственная связь – «Это я сделала, это из-за меня» – до нее не доходит. Не удается ей связать тот отчаянный холодный миг, когда целый мир съежился до кружка прицела, с мертвецом, лежащим на лесной подстилке.

Она задумывается. Кто послал его сюда? Для того ли, чтобы убить их с Парсоном? Если судить по действиям второго – этого Циммермана, они не ожидали встречи с ней. Тогда зачем они сразу убили Парсона и почему Циммерман с такой готовностью бросил все, после того как она подранила Норриса и убила Ди? Должно быть, их посылали за чем-то другим.

Что-то серебрится под трупом Ди.

Мона, присев, всматривается. Похоже, декоративная застежка ящичка – а сам ящичек под телом – как видно, Ди на него упал.

Поморщившись, она протягивает руку и вытаскивает находку. Все залито кровью, однако можно разобрать, что это очень симпатичная деревянная шкатулка с серебряным замочком, хотя хозяин, видно, на замок не надеялся, потому что обвязал еще и веревочкой и клейкой лентой.

Мона подносит ящичек к уху – тиканья не слышно.

Она встряхивает – судя по звуку, внутри пусто, и в пустоте что-то звенит. Стало быть, не бомба.

Она оглядывается на каньон. Они что, просто доставили сюда этот ящик? Чего ради?

Мона развязывает липкую от крови бечевку. Потом откидывает крючок.

Нащупывает щель и приоткрывает, медленно, почти не сомневаясь, что ее сейчас разнесет взрывом.

Ничего подобного: изнутри коробочка отделана красным бархатом, а в уголке очень странный предмет, вовсе не похожий на взрывное устройство.

Это череп. Маленький кроличий череп.

При виде его Мону пробирает дрожь. Потому что у нее неприятный опыт знакомства с кроличьими черепами, и вид этого рассылает старые, потускневшие воспоминания выть в закоулках ее души.

Когда Мона только перешла в старшие классы, многие ребята в их сельском захолоустье участвовали в молодежном сельскохозяйственном проекте 4-Н. Большинство выбрали крупных животных, с которыми были знакомы с детского сада: свиней, коров и тому подобных, – а Мона решила выйти на конкурс с разведением мясных кроликов, потому что ей это казалось проще, ведь что такое кролики, как не большие и милые морские свинки.

Ей хватило одного раза, потому что весь процесс остался самым ужасным испытанием в ее недлинной жизни: много кроликов погибало – а она к этому оказалась не готова и до сих пор зла на отца, что не предупредил, – так еще первого народившегося нечаянно убила мать-крольчиха. Что-то с ним было не так – кривая шея и передние лапы, – и вечером мать вытолкнула его из гнезда и оставила умирать.

Мона понимала, что надо убрать его из клетки, но, обнаружив крольчонка, по которому маршировали в мрачном паломничестве цепочки муравьев, а крошечные разлагающиеся глазки кишели мушиными личинками, она от ужаса только и сумела, что ногой отбросить его в угол. А вспомнила о нем много дней и много погибших кроликов спустя, когда весь этот ужас закончился, и она выгребала из клетки солому, соскребая с пола вилами, и вдруг под соломой открылся разложившийся, безглазый трупик крольчонка в сохранившихся на косточках клочьях меха и с укоризной уставился на нее: «Ты меня забыла. Ты хотела убрать меня с глаз долой, вот я и спрятался, но никуда не делся».

В ту ночь и еще неделю ей снились кошмары. Как она жалела, что не похоронила его, не почтила, не подарила любовь, которой он ни от кого не дождался, – она как будто нарочно убила собственного ребенка.

Как странно обнаружить теперь кроличий череп в красном бархате шкатулки. Моне даже приходит в голову, что ей хотели на что-то намекнуть. С первого взгляда ее переполняет нежданное чувство вины.

Нахмурившись, она берет череп в руку.

– Откуда ты взялся? – спрашивает она.

И тут свет гаснет.

Глава 40

Такой плотной темноты не вообразить, пока в ней не окажешься. Она такая глубокая, полная, что заставляет усомниться не только в том, видел ли ты когда-нибудь свет, но и в существовании мира. «Если протянуть руку, – думаешь ты, – нащупаю ли я что-нибудь? Или можно идти в одну сторону много миль и дней и все будет пусто, пусто, пусто?»

Но темнота, накрывшая Мону, еще гуще того. Ее подошвы не касаются земли, ее легкие не втягивают в себя воздух, ее нервы не доносят ни о тепле, ни о холоде. Темнота и ничто.

Затем начинают проявляться формы. Деревья. Камни. Звезды. Но она видит их будто через темный фильтр – все приглушено, похоже на бледный рисунок.

Она начинает понимать, что осталась на прежнем месте, в сосновом лесу под столовой горой, но в то же время это место, как многие места Винка, – что-то иное.

Она начинает видеть.

Она в каменной камере наподобие склепа. Света здесь нет, но она видит. Углов нет – это круглая камера. Пол плоский и грязный, а посредине груда костей.

Не просто костей. Кроличьих черепов.

Двойное зрение сходит на нет, теперь она видит только эту камеру.

Мона сглатывает слюну. Не все здесь доступно ее чувствам, но главное она ощущает: здесь все заперто. Герметично. Это место не то, что многие в Винке, оно не перетекает во что-то другое, не просачивается в парк, чей-то задний двор или комнату на втором этаже, – это не похоже даже на зеркальную комнату Кобурнской, словно бы плавающую в пустоте, как затерянная в океане капсула; нет, это – тюремная камера на самой окраине бытия.

Только кто здесь заключен?

Она напрягает зрение, силясь разобраться: огромна эта камера или тесна? Обратив взгляд в одну сторону, ощущаешь огромность собора. А в другой стороне тесно, как в кухонном чулане.

Быть может, думает Мона, она велика для меня, но тесна для того, кто здесь заперт.

Однако остается вопрос: кто здесь заперт? Комната представляется пустой, ни дверей, ни окон, и спрятаться негде. Она одна? Мона так не думает – она не чувствует одиночества. Что-то здесь наблюдает за ней.

Она беспомощно крутится вокруг себя, но при каждом обороте в глаза бросается груда кроличьих черепов. Бросив вертеться, Мона подходит к ней.

Поднимает один, смотрит на него. И тут же все кругом пробирает дрожь.

Мона неожиданно, внезапно оказывается в другой части кроличьей камеры и смотрит в другую сторону. Не сразу ей удается сориентироваться.

Мона смотрит на свои руки. Кроличий череп исчез.

Возвратившись к груде, она берет другой. Мгновенье ничего не происходит. А потом вновь та же дрожь, словно она попала в цистерну смесителя, и, не успев опомниться, она уже смотрит в каменную стену камеры. Ее снова перенесло в другую часть комнаты. И в пальцах опять пусто. Кроличий череп пропал.

В необъяснимой логике сновидения приходит понимание.

Эти черепа – не черепа. Они выглядят черепами, а на самом деле иное. Они – двери. Крошечные дверцы, которые, включившись, переносят сюда. Но вот когда они включаются здесь, они далеко унести не в силах, да?

«Может, они переносят до полдороги, – думает Мона, – и тому, кто здесь, тоже позволяют преодолеть половину пути и встретиться с тобой».

Потом она видит – что-то движется у нее за плечом. Словно кусок закругленной стены обратился в жидкость. Она не хочет смотреть, не хочет, но против воли видит, как проступает высокая тонкая фигура, а когда проявляется то, что можно бы назвать лицом (лицо, вырезанное из дерева?), все начинает…

Меняться.

Сначала она видит неподвижно стоящего мужчину в странноватом голубом костюме, покрытом крошечными деревянными кроличьими головками. На лице его словно примитивная деревянная маска, напоминающая кроличью морду, но скупая, упрощенная отделка придает ей тупой и свирепый вид.

Но это лишь образ. За ним, в глубине, другое.

Она не хочет видеть. Но видит помимо воли.

Она видит

(фигуру высокую и гибкую)

(выгнутую спину, костистые плечи)

(покрытые шерстью)

(руки как иглы простираются на мили)

(как он стоит)

(на таких тонких ножках)

(и его лицо)

(такое длинное-длинное)

(и его глаза)

(такие ужасно)

(огромные)

(не смотри)

(не…)

Видение, как и прежнее, с Парсоном и с миссис Бенджамин, грозит поглотить ее. Но за время, проведенное здесь, в Винке, Мона успела кое в чем разобраться. В спальне Веринджера ей удалось уйти от глубины, от мест по ту сторону. Почему бы и здесь не сделать так же?

Сосредоточившись, она делает выдох, и расслабляется, и просто отталкивает, отстраняет этот ужасный облик: отталкивает в сторону, а свой разум направляет в другую, так что видит теперь только мужчину в грязноватом кроличьем костюме.

Но при этом она понимает, что чем бы ни был этот человек – чем бы он ни был на самом деле, – в нем гораздо, гораздо больше силы, чем в Парсоне или миссис Бенджамин. Этот, в голубом кроличьем костюме, – не сосуд, какими пользуются многие «жители» Винка. Скорее, обитатель тюремной камеры просто избрал для себя такое вот странное обличье – грязного мужчины в грязном кроличьем костюме. Она догадывается, что он мог бы явиться в любом облике – в этом он подобен божеству.

Глубоко вдохнув, Мона берет себя в руки.

– Кто ты? – спрашивает она.

Человек не сводит с нее взгляда. Глаз не видно за отверстиями маски.

– Меня сюда нарочно привели, – спрашивает Мона, – или случайно так вышло?

Человек склоняет голову, на манер любопытно прислушивающейся собаки. Моне этот жест внушает отвращение. Затем мужчина поднимает руки, тянется к ней. Но не касается – и пальцы его дрожат. Жест выходит трогательным, словно он хотел бы погладить ее по щеке, но от восхищения не смеет.

Мона чуть отстраняется.

– Чего ты хочешь? – спрашивает она.

Мужчина медленно опускает руку. Склоняет голову к одному плечу, потом к другому. И, на что-то решившись, тянется снять свою маску.

Моне приходит в голову, что надо бы отвернуться. Обитающий в этом городке ужас таит много непосильных для нее тайн, и что бы ни скрывалось за маской, оно наверняка принадлежит к таким тайнам. Но он уже снял маску, и Мона видит то, чего никак не ожидала.

– О господи! – в изумлении вырывается у нее.

Сперва она вроде бы узнает собственное лицо – наверняка это ее глаза: глубокие, округлые, темные до черноты. И ее губы, темные и узкие, – но лицо мужское, с резкими твердыми скулами и множеством морщин, как будто обветренное многими десятилетиями непогоды. Во взгляде его настороженность и жадная тоска, словно он желает ее понимания и даже любви, но не верит, что такое возможно.

«Как он похож на меня, – думает Мона. – Как брат».

– Что это? – спрашивает она его.

Человек чуть сникает. Кажется, такой ответ глубоко огорчил его.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает его Мона.

Он мотает головой. Выглядит совсем расстроенным. Прячет лицо в ладонях.

– Погоди, – просит Мона. – Ты хочешь сказать, что…

И тут все вокруг нее плывет, и она слышит свое имя.

– …айт? Мисс Брайт?

Снова темно. Мона понимает, что у нее закрыты глаза. Открыв их, она видит под собой огоньки Винка. Она снова в лесу: в одной руке у нее окровавленный пустой ящичек, а в другой кроличий череп. Слышно, как кто-то ломится сквозь подлесок. Потом из-за деревьев на краю прогалины появляется Грэйси.

– Что случилось? – спрашивает Мона.

– Вот вы где! – восклицает Грэйси. – Вы целы?

Мона проверяет себя.

– По-моему, да.

– Где вы были? Вы все время были здесь?

Вопрос довольно простой, но Мона не уверена в ответе.

– Я вас полчаса ищу! – объясняет Грэйси. – Проходила здесь, кликала вас, но этого места не видела. Честное слово. Я его вовсе не помню. Такое… – Она замирает, прикипев взглядом к паре ковбойских сапог, торчащих из-под куста. – Это ч…то? Он… мертвый?

– Что? – рассеянно переспрашивает Мона. – А. Да.

– Вы его убили?

– Да.

– О… – Грэйси смотрит на труп, не осмеливаясь на новые вопросы.

Мона обдумывает слова девушки – это что же, стоило ей взять череп в руки, пропала вся полянка? Она вертит костяшку в пальцах, гадая, по-прежнему ли она опасна. Предполагает, что нет: так сказать, батарейка села. Одноразовый билет.

Она возвращает череп в перемазанную кровью шкатулку, встает на колени и прячет ящичек в бурьяне. Не слишком понимая, что он с ней сотворил, Мона определенно не хочет держать его при себе.

– Это они сюда принесли, – объясняет она.

Грэйси, не отвечая, пятится от нее – она видит только тело Ди.

– Грэйси! – резко окликает ее Мона.

Та дергается.

– Ч… что?

– Они привезли сюда эту коробочку, – повторяет Мона. – Они не собирались на нас нападать. Просто доставили эту штуку. Зачем бы?

– Не знаю. Никогда о таком не слышала.

– А твой… – Мона с трудом подбирает слово. – Твой друг слышал?

Она кивает в сторону каньона.

– Никогда о таком не упоминал.

Мона поворачивается спиной к скрытой в траве шкатулке.

– Она меня куда-то перенесла. Я ее открыла, и она… думается, перенесла куда-то всю поляну. Это был не Винк. То есть я знаю, что в Винке много мест, которые на самом деле не в Винке, как бы это ни понимать. Но… то было еще дальше.

– Зачем бы им вы?

Мона уже поднимается к устью каньона.

– Думаю, им нужна была не я, – говорит она. – Идем. Познакомишь со своим дружком.

Глава 41

У Болана – не то что у большинства его работников – машина не для крутого мачо: он выбрал себе колесницей не спорткар в неоновых цветах, не могучий навороченный грузовик, а простенькую неприметную «Хонду Цивик» с единственным предметом роскоши – спутниковой рацией. Решился он на покупку этой машины в тот день, когда возвращался домой на своем «камаро», имея в багажнике три четверти миллиона долларов, и руки дрожали при мысли, как он станет объяснять свой груз какому-нибудь патрульному, остановившему его исключительно из бессознательной неприязни к навороченной тачке.

Нет. У Болана были другие планы на жизнь. Лучше он будет ездить в задрипанной безликой колымаге, чем его вот так прихватят за шиворот.

Только вот на «Цивике» в здешних краях далеко не уедешь. Болан никогда об этом не задумывался, потому что и не собирался в горы: и в Винк ему никогда не хотелось, еще чего – вилять по серпантину, так что он выбирал машину не по способности одолеть местные дороги. Но вот он осиливает этот безумный спуск, морщится в ожидании очередной крутизны, когда придется что было мочи жать на тормоза.

Наконец он добирается до перекрестка. Это место он видел только на карте; сюда часто приходилось отправлять за посылками Циммермана, чтобы тот вернулся с несколькими футами неправдоподобно чистого героина. Наяву зрелище несколько сюрреалистическое. Чуть ниже ему виден плакат, приветствующий въезжающих в Винк, а дальше – хрустальная паутина городских улиц.

Болан, вздымая тучи пыли, съезжает с дороги и выходит из машины.

В свете фар пыль превращается в туманный вихрь цвета хаки. Он почти непроницаем для глаз. Болан помнит сообщение аппарата – «придется тебе заглянуть вниз» – и послушно заглядывает.

Там, конечно, одни камни. Но когда пыль оседает, он видит, что остановил машину на краю небольшого обрыва. И даже не заметил. Не остановись – слетел бы вниз.

Нервничая (Болан не любит высоты), он подходит к краю и смотрит вниз. Под обрывом длинная расщелина, теперь, когда поредела пыль, полная розовым лунным светом. Всего в нескольких ярдах под собой Болан видит небольшую впадину и находит в ней нечто неприятно органическое, словно каменный обрыв обзавелся пупком или (Болану не нравится такой оборот собственной мысли, но куда денешься) чем-то вроде вагины.

Конечно, это то самое место. Наверняка.

Болан десятки лет не работал посыльным, но ума прихватить фонарик ему достало. Взяв его, он идет по обочине, высвечивая камни и деревья, отыскивая путь. Он находит единственную тропинку – невероятно опасную, почти отвесно спускающуюся в расщелину. Но все же здесь не так круто, как на скальном обрыве.

На дорогу уходит минут двадцать. «Это, – думает он, – отхаркнется тому кошмарному мудаку немалыми деньгами».

Хотя на деле он ничего такого не замышляет.

Добравшись до дна расщелины, он упирается ладонями в колени. Переводит дух. А когда собирается с силами, чтобы поднять голову, видит, что он не один.

Кто-то стоит перед отверстием в обрыве. Смотрит стоящий не на Болана, а на луну: застыл прямо под бледно-розовым диском, воздев руку и скрючив пальцы, словно в отчаянном усилии дотянуться, сграбастать.

Болан различает бледно-голубой костюм и белую панаму. Он ждет знака, но стоящий так и стоит, замерев, тянется к луне. Сдавшись, Болан направляется к нему, хоть и не без опаски.

За двадцать ярдов он уже видит, что человек в панаме куда ниже ростом, чем ему помнилось. С другой стороны, много ли он помнит об этом человеке? Помнит чемодан с героином, его появления на краю стоянки и не более того. Однако среди немногих воспоминаний такого нет.

Потому что перед пещерой стоит не мужчина, а совсем юная девушка лет шестнадцати. Тусклые светлые волосы свисают из-под панамы мятым полотенцем – похоже, она не умеет носить такую шляпу с длинными волосами.

Болан останавливается. Чешет себе нос, мнется в ужасном замешательстве. Девушка наконец роняет руку. Рассматривает свою ладонь и только потом оборачивается к Болану.

У нее круглые безумные глаза, а в остальном лицо вовсе ничего не выражает. Наконец она сонно улыбается.

– У тебя удивленный вид.

– Это потому, что я удивлен, – соглашается Болан. – Где твой босс?

– Босс?

– Ну да. Тот, кто прислал мне сообщение.

– Я прислала сообщение, – говорит она.

Болан морщит лоб.

– Ты меня не узнал? – спрашивает она.

Он вглядывается. Что-то трепещет в ее глазах, в самой глубине. Он неуверенно отвечает:

– Нет.

Она смеется – смех будто щелкает в горле.

– Это потому, что я изменилась. Но там, внутри, все еще я.

Из пещеры слышится звук – влажный звук. Словно кто-то выплеснул ведро воды. Болан заглядывает в отверстие: на удивление темную дыру в скале, и конца не видно, значит, уходит вглубь самое малое на несколько шагов. А то и больше.

– Да ладно? – говорит Болан.

– Ты не успокоился.

– Нет. Тот парень сказал, что может сегодня умереть. Я так понимаю, он не ошибся.

– А, да. Верно. Я забыла, что предупреждала тебя. – Ее улыбка становится шире. – Ну, я не умерла. Скажем так: я хотела испытать, что известно моим противникам. И обнаружила, что они многого не знают. Я боялась, что им известен способ меня убить – как-никак они старше меня и всегда знали больше, но сейчас не так. Может быть, они так долго просидели в ловушке, что забыли, как мы деремся.

– Ладно, – повторяет Болан, которому с каждой секундой все неуютнее.

Она долго и серьезно рассматривает его. Болан, неловко уставившись в землю, ждет. Он впервые ведет такой длинный разговор лицом к лицу с начальством – если эта девчонка его начальство, в чем он не уверен. Ее словно выпустили из психбольницы или из тюрьмы, будто она так долго просидела взаперти, что забыла, как разговаривают нормальные люди.

– Тотем отправлен в каньон? – спрашивает она.

– Да. Я еще вечером послал своих отвезти ящик.

– И у тебя нет причин ожидать сюрпризов?

– Нет. А надо ожидать?

Она снова упирается в него взглядом – диким, безумным взглядом сектанта или уличного проповедника.

Раздражение заставляет Болана забыть о страхе.

– Так все-таки… зачем я здесь?

– Ты здесь, чтобы я тебе кое-что показала. – Она поворачивается к пещере. – Сюда.

Неловко переставляя ноги, она подходит к отверстию и, не оглянувшись, скрывается в нем.

– Дерьмо, – бранится Болан и чуть не роняет фонарик, догоняя ее.

Пещера довольно просторная и высокая – пригибаться не приходится. И на удивление ровная, словно ее пробурили или высекли в скале. Но стены поблескивают, как от влаги, а когда он протягивает руку потрогать, девица в панаме предостерегает: «Я бы не стала», – и Болан с ней не спорит.

– Где мы? – спрашивает он.

– У тебя есть штаб, – отвечает девушка, – и у меня тоже. Здесь мы собирались.

«Мы?» – думает Болан. И озирается, высматривая, не следует ли кто за ними.

– Вы когда-нибудь были отверженным, мистер Болан? – спрашивает девушка.

– А? Отверженным?

– Да.

– Не думаю.

– Это переживание не из приятных. Нам всем хочется к чему-то принадлежать. У каждого есть семья, сообщество, иерархия. И всем нам хочется хорошо выглядеть в глазах тех, кто выше нас. А когда тебя этого лишают – отстраняют, забывают, хотя ты так заслуживаешь внимания, – можно ли представить что-либо хуже?

Болан приходит к выводу, что сейчас самое время проявить дипломатичность.

– Не могу.

Он не поднимает луч фонаря выше пола. Следит за двухцветными туфельками девицы, переступающими по полу тоннеля. Но в какой-то момент стены уходят из виду, и он понимает, что они вступили в огромный пещерный зал.

А девушки больше нет. Болан один со своим фонариком стоит у входа в огромную каверну. В ней слышны звуки: тот же влажный, плещущий звук, для которого он не может подобрать иного слова, кроме как «ползучий». Что-то там движется, понимает он. Может, его приход потревожил тех – кем бы они ни были.

Метнувшаяся из темноты рука хватает его за кисть, в которой зажат фонарик. Вскрикнув, Болан изворачивается и видит девушку в панаме.

– Я бы на твоем месте светила только на меня, – тихо говорит та, – и на то, что хочешь рассмотреть, а больше ни на что.

– Почему?

– Потому что там в темноте кое-что есть, мистер Болан. И я не думаю, что вам хочется это видеть.

Шум в пещере усиливается. Свихнувшийся в истерике слух подсказывает, что он слышит яму, полную змей, спрутов в подземных озерах, ворочающихся в грязи аллигаторов… Он смотрит в круглые, безумные глаза девушки – та тяжело дышит. Щеки ее раскраснелись. Болану она неприятно напоминает подружку школьных времен – та так же румянилась, когда на нее находила охота, словно страдала от жара и умерла бы, если бы тотчас не сбросла одежки.

– Знаешь, почему я заручилась твоими услугами? – спрашивает девушка.

Болан перебирает несколько ответов, но все они наверняка неверные.

– Вообще-то нет.

– Я связалась с тобой, – говорит она, – потому что добивалась воссоединения.

– Да ну?

– А с некоторыми людьми это очень трудно. Некоторые не хотят ни с кем воссоединяться. Уверяют, будто им и так хорошо. Хотя никому, – медленно, с проблеском страха во взгляде продолжает она, – на самом деле не хорошо – верно?

– Думаю, в этом что-то есть.

– Да. Они несчастливы. – Она смотрит в темноту, словно что-то в ней видит. Поразмыслив, обращается снова к Болану, и в ее глазах блестит понимание. – Смотри. – Она с силой поворачивает его руку – паршивка сильна как бык, – направляя луч на то, что лежит под стеной пещерного зала.

Там белеет жила какого-то минерала, фута четыре высотой и около шести в толщину. Похоже, что туда тысячелетиями падали капли с потолка, оставляя осадок… того, что лежит теперь на полу. Девушка подтаскивает туда Болана и касается груды осадка рукой – он распадается мучнистой пылью.

Она подносит к лицу Болана пальчик, выпачканный в порошке.

– Знакомо?

Присмотревшись, Болан начинает понимать, на что она намекает.

– Это… нет! Не может быть.

Она смеется.

– Они и сейчас его делают. Ты что, не слышишь?

Склонив голову, она тычет пальцем в потолок. Болан поднимает голову, но над ними тьма. Затем слышно влажное чмоканье, тихий стон, и большая белая клякса плюхается из темноты на белую груду.

Болан упал бы, если бы девушка его не поддержала.

– Нужно время, чтобы просохло, – хладнокровно сообщает она. – И не сразу удалось точно подобрать формулу. Но я здесь скопила такие ресурсы, что для меня мало остается невозможного.

Никогда в жизни он не испытывал такого отвращения и ужаса. Неужто кто-то над ним и вправду выделяет или высирает целыми килограммами героин – если он правильно ее понял?

Она откровенно наслаждается его замешательством.

– У тебя удивленный вид.

– Пожалуйста, уведи меня отсюда, – просит Болан. Он все шарит глазами в темноте, гадая, что скрывается там, куда не достает луч фонаря. Что смотрит на него оттуда?

– Боишься?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Потому что не думаю… не думаю, что мы здесь одни.

– Ты никогда не бывал один. Мы всегда рядом, в стороне, следим за тобой. Ты видишь нас, когда мы хотим, чтобы увидел.

– Пожалуйста, пожалуйста, выведи меня отсюда.

– Рано, – возражает она. – Хочу еще одну вещь показать.

Она разворачивает фонарь влево, туда, где под стеной еще что-то лежит.

Там сложены металлические бруски разной величины: одни с коробку из-под обуви, другие с мелкую монету. Но пропорции у всех одинаковые – абсолютные, совершенные кубы, если не замечать странных щербин и потертостей на ребрах.

Кубики выглядят совсем непримечательными – тусклые серые бруски о шести гранях, – но что-то в них притягивает взгляд Болана. Он не в силах оторвать глаз – и чувствует, что теперь, узнав об их существовании, будет еще долго возвращаться сюда мыслями. В них есть какая-то особая тяжесть: зубы ноют, словно эти кубы медленно, но неотвратимо вытягивают содержимое его черепа.

Болан понимает, что за этими-то брусками он из раза в раз посылал Ди. Теперь он понимает, отчего парень так дергался – от одного их вида словно отпечаток на костях остается.

– Что это? – спрашивает Болан.

Девушка долго молчит. Скосив на нее взгляд, он видит струящиеся по щекам слезы. Они пробуждают издавна дремавший в Болане родительский инстинкт, ему хочется обнять плачущую девочку, но почти сразу он вспоминает: то, что держит его за руку, – скорее всего никакая не девушка.

– Вы, мистер Болан, – произносит она, – видели когда-нибудь останки своих родителей?

– Нет, – отвечает Болан. Отца он не знал, а его мать умерла в тюрьме.

– Тогда я не сумею вам этого описать. На них больно смотреть. Но еще больнее держать их.

Отпустив его, она подходит к штабелю брусков. Нагибается и берет один в руки.

Пальцы ее тут же начинают дымиться. Кожа ладони чернеет, становится блестящей, как вулканическое стекло. Затем лопается, обнажая ярко-красную плоть.

– Господи Иисусе! – вскрикивает Болан.

Девушка равнодушно смотрит на изуродованную ладонь.

– Ваш род не может к ней прикоснуться, – торжественно выговаривает она. – Она для вас слишком велика. Только мы можем коснуться ее – в настоящем облике. Но если мы показываемся в настоящем облике, люди склонны обращать внимание.

Она оборачивается к Болану, словно только сейчас вспомнив о нем. Подходит, протягивая дымящуюся, потрескавшуюся руку. Болан отворачивается, но не смеет отступить, ведь как знать, что поджидает его в тени.

– Видишь, чего мне это стоило? – спрашивает она. – Видишь?

– Вижу! Хрен тут не увидишь!

– То, что я сейчас держу в руке, важнее твоих наркотиков, твоих денег, жизней твоих людей. То, что я держу в руке, важнее и моей жизни, и жизни любого из тех, кто собрался в этой пещере, чтобы помогать мне. Я бы перебила весь этот город ради того, что держу в руке. Ты меня понимаешь?

– Понял я! – Болан бросает взгляд ей за плечо и думает, не пора ли рвать когти.

– Ты мне скоро понадобишься, чтобы отыскать последнюю часть. Я думаю, что знаю, где она – та, о которой я столько раз тебя просила, самая большая. Ты ее мне найдешь. Должен найти.

Чернота распространяется на тыльную сторону ее ладони, и там кожа разъезжается, как слишком тесная перчатка. Болану видны утонувшие в розовых тканях сухожилия, а потом все сминается, сворачивается, словно вся ладонь плавится.

– Найду! Богом клянусь, найду!

Девушка кивает.

– Хорошо, – говорит она, и – рука у нее плюется, как догорающий факел, – спокойно возвращается к штабелю, кладет кубик на место и стоит, благоговейно созерцая бруски, как иной смотрит на могильный камень, а потом идет к Болану. – Теперь я тебя выведу.

Она направляется к выходу. Болан поворачивается за ней. Но при этом луч его фонаря случайно скользит по пещере.

И тогда он видит.

Прежде всего, зал громаден – больше футбольного поля. Но как ни огромна пещера, почти вся она занята – груда посреди нее подступает к самым стенам.

Когда картина гаснет, Болан понимает, что видел не груду, а множество штабелей, штабелей таких же кубиков, но их, должно быть, тысячи – нет, их миллионы. Они сложены, как кусочки пазла – маленькие зажаты между большими. И хотя каждый угловат, вместе, осознает он, они составляют подобие гигантского тела на полу пещеры.

И, вываливаясь из тоннеля, Болан понимает, что видел еще кое-что. По штабелям кубиков что-то ползало. Темные бесформенные тельца, десятки и сотни многоруких и многоногих (или это щупальца?), безголовых и бесхребетных созданий, вроде большущих медуз, копошились на стенах и на полу.

Он слишком ошарашен, чтобы соображать. Но сквозь немую панику пробирается одна мысль: «Во что же это я влип?»

Все еще в ступоре Болан выходит из тоннеля. Девушка, обернувшись, что-то говорит ему, но ужас мешает услышать. Потом она замолкает и с любопытством рассматривает его.

Из его кармана слышится странный звук – рингтон мобильника.

– У тебя тело бибикает, – говорит девушка.

– О, – спохватывается Болан. – Зараза. Извини.

Он отвечает на звонок, по обыкновению всех пользователей телефонов отступив на несколько шагов. Но девушка в панаме, как видно, не знакома с правилами этикета и следует за ним, не отрывая любопытного взгляда.

Болан слушает. Трижды повторяет: «Так», каждый раз с другой интонацией: «Так?», «Так…» и, наконец, тихое угрюмое: «Так».

Он дает отбой, поворачивается к девушке, соображая, как ей объяснить.

– В каньоне, – медленно выговаривает он, – вышло неладно. Там была новая девица. Та, что в красной машине. Та, которой нам велели заняться.

Девушка как будто не понимает – ждет продолжения.

– И она, не иначе, из гребаных зеленых беретов. Потому что… ну, она убила одного из моих людей и серьезно ранила второго.

В другой раз Болан захлебывался бы яростью: какого хрена девица оказалась там, и почему их не предупредили, и как вышло, что мы не знали, что она нас сделает, и т. д. и т. д. – но после того, что повидал в пещере, он на все готов, лишь бы угодить этой девушке в панаме.

Та отворачивается, размышляя. Вертится кругом, смотрит в другую сторону, что-то обдумывая. И снова оборачивается.

– А тотем?

– Он был у убитого.

– И твои люди его не забрали?

– Парень говорит, попытайся он, получил бы пулю в лоб. Та леди… как видно, серьезная штучка.

Девушка в панаме отводит взгляд и снова поворачивается к нему спиной – поразмыслить.

Болан чувствует, как что-то сползает по щеке, и понимает – капли пота. Пятнадцать лет никто не заставлял его потеть, а вот поди ж ты – его поджарила девчонка-подросток, наряженная как нищеброд в отпуске на Карибах.

Она наконец поворачивается лицом. Если новость ее обеспокоила, по лицу этого не заметно.

– У тебя машина, – говорит она.

– А? Да, я на машине.

Она кивает.

– Подвезешь меня.

Глава 42

Каньон – узкая, но длинная извилистая щель у подножия горы. Мона с Грэйси, кажется, уже несколько часов топают по нему, но Моне невдомек, близки ли они к цели и сколько прошли. На вопросы, верной ли дорогой они идут, Грэйси всякий раз с невыносимой безмятежностью ответствует:

– О да. Нам сюда.

– Откуда ты можешь знать?

– А другой дороги ведь нет, – удивляется Грэйси. – Нет ведь ни развилок, ни ответвлений. Вы разве видели, куда еще можно свернуть?

Мону преследует чувство, что Грэйси каким-то образом определяет направление пути: хоть каньон выглядит сплошным, ей чудится, что девушка старательно выбирает дорогу среди путаницы невидимых тропинок. Может, Грэйси и не из них, но знает она больше, чем показывает.

Моне было бы легче, если бы не чувство неловкости. Как будто они вместе застряли в лифте и надо бы начать разговор, хоть и не понятно, как навести мосты между одной – недавней убийцей и второй – поддерживающей какие-то отвратительные отношения с тем, что ждет их в конце каньона.

Наконец Мона, не выдержав молчания, бросается очертя голову:

– Как же это вышло?

– Что вышло? – не понимает Грэйси.

– У вас… – Мона кивает вперед, – с ним.

– С мистером Первым, – поправляет Грэйси.

– Ну да, с ним.

– Не знаю. Просто… вышло. Он… всегда был.

– Как это понимать?

– Он всегда был в моей жизни. С рождения.

– С рождения? То есть ты еще младенцем была…

– Да. Он тогда не объявлялся, тогда еще нет. Вроде дядюшки, который живет далеко, присылает тебе подарки и устраивает в хорошую школу. А потом… однажды он прямо ко мне обратился.

Мона молчит.

– Вас это беспокоит, да? – спрашивает Грэйси.

– Я бы сказала, «беспокоит» и близко не лежало.

– Вы не понимаете. Здесь это иначе.

– Здесь все иначе.

– Ну да.

– Ну и что? Не могла же ты к этому привыкнуть. То есть… жутко не бывало? Ни разу?

– Иногда бывало, – вздыхает Грэйси. – В смысле… нельзя же просто… совсем об этом не думать.

Несколько шагов она проходит молча. Мона понимает, что заставила девушку признать то, в чем она, наверное, никому и никогда не признавалась.

– Делаешь, что приходится, – говорит Грэйси, и голос ее подрагивает. – Не все идеально, но уж как есть. Мои родители живут на самом краю Винка. Вы понимаете, что это значит? Чему вы там открыты?

Мона не понимает, но начинает догадываться.

– Мы не знали безопасности. А когда он к ним пришел, те поняли… – Грэйси качает головой. – Приходится договариваться. У каждого свой уговор. Могло быть намного хуже. Он обо мне заботится.

Мона кивает, хотя такие речи она слышит не в первый раз. Наслушалась вдоволь – обычно под утро в приемных покоях больниц, где слышны гудки машин и гул ламп дневного света, и худенькая девушка сидит на смотровом столе, оба глаза у нее подбиты, и она твердит распухшими губами: «Нет-нет, не буду я предъявлять обвинений, нет, мэм. Я знаю, он не идеал, но другого-то у меня нет».

– Он и о вас спрашивал, – продолжает Грэйси. – Когда вы только появились. Вы правда здесь из-за матери?

– Да. Это не прикрытие. Я не из ЦРУ, ничего такого. Просто хотела кое-что узнать про свою маму.

– Просто это так удивительно… представить не могу, как такая нормальная причина могла привести вас сюда.

– Ну, – признается Мона, – я не уверена, что причина такая уж нормальная.

– Как это?

– Ну, по-моему, она была в этом замешана. Не знаю, почему и как, но… просто у меня такое чувство.

Мона невольно выдает свое разочарование.

– Вы надеялись на другое, верно?

– Да уж охренеть, как верно. Я думала просто получить в наследство милый домик и убедиться, что не такой уж моя мамочка была сумасшедшей. Чуть-чуть успокоить душу, понимаешь? Убедиться, что жизнь бывает нормальной или когда-то была… там, откуда я приехала, это много значит. Просто хотелось тишины, хоть на пару минут.

– Тишины? Как это?

Мона, вздохнув, трет глаза. Она ужасно устала.

– Слушай, Грэйси, хочешь совет?

Та пожимает плечами.

– Не взрослей, – говорит ей Мона.

– В каком смысле?

– В смысле не старей. Чем старше становишься, тем больше слышишь голосов в голове. – Она стучит себя пальцем по виску, словно пытаясь пристрожить поселившихся там нахлебников. – Все больше невидимок твердят, что тебе можно делать, а чего нельзя. Наверное, я ехала сюда в надежде с ними покончить. Думала, если мама была нормальной, значит, я тоже смогу. И может быть, я бы…

– Может быть что? – спрашивает Грэйси.

– Может, я сумела бы стать и нормальной матерью, – тихо договаривает Мона. – Какой не была для меня моя.

– Что значит – смогла бы? – спрашивает Грэйси.

Мона не отвечает. Молчание затягивается.

– О… – говорит наконец Грэйси.

Еще немного они проходят молча.

– Извините, – произносит Грэйси.

– Не за что тебе извиняться. Видит бог, тебе досталось больше всех.

Помолчав, Мона спрашивает:

– Выбраться ты ведь не могла?

– Никак, – кивает девушка. – В Винк никто не приезжает, и никто из него не уезжает. Говорят, он под охраной.

– Так и есть. Я видела… – Мона ищет подходящего слова, – ограду.

– Да. Мы здесь. Приходится справляться.

– Вы, должно быть, все гадаете, что там снаружи?

– Снаружи?

– За оградой. В мире. То есть в настоящем мире.

Грэйси растерянно морщит лоб.

– Не понимаю.

– Ну, вне Винка. Там, откуда я приехала.

Грэйси замедляет шаг. Останавливается, уставившись себе под ноги.

– Кажется, я никогда об этом не думала, – жалобно говорит она. Что-то хрупкое блестит в ее взгляде, словно девочке вот-вот собираются удалять гланды. Мона не сразу понимает ее.

– Ты ведь знаешь, что есть не только Винк? – уточняет она.

Грэйси наклоняет голову. И, не глядя на Мону, идет дальше.

– Не знаешь? – настаивает Мона, бегом догоняя ее. – Ты правда не знала?

– Знала, – обороняется девушка.

– Чему же ты так удивилась?

– Тому… я никогда не задумывалась, как там.

– Серьезно? – не верит Мона. – Ни разу?

– Перестаньте, ладно? Просто перестаньте!

– Господи!

Сначала Моне просто не верится. Но потом она понимает, что поверить нетрудно: при здешней запутанной и странной географии тому, кто прожил тут слишком долго – или, как Грэйси, родился и вырос, – наверное, и в голову не придет, что мир может быть другим. Мона видела здешние газеты, все новости которых ограничены городком. И видела телепередачи – вечные повторы телешоу не позднее 1985-го. Эти люди понятия не имеют, что такое большая земля, и что такое двадцать первый век – тоже. В сущности, это доведенная до абсурда изоляция всех маленьких городов: сколько раз Мона видела мальчишек, которым и ночевать не доводилось за пределами своей фермы? Разве они представляют столичные города и автострады лучше бедняжки Грэйси, не видящей мира за пределами своего пузырька?

– Но ты хочешь знать? – спрашивает Мона.

– Нет, – сердито бросает Грэйси.

От удивления Мона не находит слов. Кое-как выдавливает:

– Почему?

– Потому что я этого не увижу! – злится девушка. – Мне отсюда не выбраться, Мона! Для меня только этот городок, и больше ничего. Он такой как есть и не изменится. В Винке ничего не меняется никогда.

– Теперь меняется, – напоминает Мона. – С моего приезда он изменился.

– Ну, это ненадолго. Вы тоже уедете. И все станет как было.

Мона задумывается, сколько в этом правды.

– Извини, Грэйси, – говорит она.

– Забудьте вы об этом, – просит Грэйси. – Просто забудьте. Так лучше.

Она шмыгает носом и утирает глаза.

Каньон опять сворачивает. Новый крутой спуск. Те же серые стены и пыльная осыпь.

– Что он со мной сделает? – спрашивает Мона.

– Не знаю, – отвечает девушка. – Может быть, ничего.

– И ты не можешь мне сказать, на что он будет похож?

– Не могу. Я не сумею… передать, как он выглядит. Как он может выглядеть.

– Большой?

– Большой или маленький. Я знаю, он, если не забудет постараться, может войти в Винк так, что никто и не узнает.

– А чего он не может?

– Точно не знаю, – говорит Грэйси. Подумав, добавляет: – Ну, например, убивать.

– Что?

– Он не может убивать. Он мне говорил. Никто из них не может. Во всяком случае, своих. И, по-моему, им вообще умирать не позволено, хотя прямо так он не говорил. По тому, как он говорил, им… это запрещено. То есть умирать.

– Но Парсон же умер, мы только что видели.

Грэйси неловко морщится.

– Что такое? – спрашивает Мона.

– Нельзя… не знаю, можно ли вам рассказывать?

– О чем?

Грэйси кривит губы.

– Ну, вы ведь нездешняя, так что, может, это не важно. Только ведь они не… люди.

– Черт, знаю уж.

– Нет. Я не о том. Они носят людей, как мы с вами – одежду. А если тот, в ком они, умирает, они его могут… сменить. Сменить тело.

– Как?

– Не знаю. И не думаю, что такое когда-нибудь бывало, но так он мне объяснял.

Мысли у Моны несутся вскачь. Она почти не чувствует земли под ногами. Могут менять тела? Так ли она поняла Грэйси? Сперва это кажется до смешного нелепым. Но Мона вспоминает, как они явились сюда – небо раскололось, и их коснулись молнии…

А если один из них умрет, будет новая молния?

Она вспоминает, как полыхнуло небо со смертью Парсона, и раскат грома… И то же самое было, когда вышиб себе мозги коренной американец в белой панаме.

Вот что он сделал? Сменил пришедшую в негодность рубашку на новую? Это похоже на объяснение. Что ни говори, то его тело было основательно попорчено. Но в какое тело они переходят?

При звуке грома у Мэри Олдрен схватывает сердце. Громче она в жизни не слышала – устрашающий, невообразимый грохот. Такой громкий, что сбил ее с ног прямо в гостиной. Вспомнив, как это было тридцать лет назад, она думает: «Еще кто-то из них? Кто-то еще сюда пришел».

Но новых раскатов не слышно. Все закончилось одним.

Она встает на ноги. Может, это была просто молния – настоящая молния. Как странно, что этот вариант кажется лучшим.

Но тут она чует запах дыма и видит вползающие из коридора белые струйки.

В животе что-то обрывается.

– Нет, нет! – вскрикивает она. – Майкл! Майкл!

Она кидается в дым.

Майкл Олдрен не в себе семь месяцев, с тех пор как упал с дерева. Свались он чуть иначе – хоть на долю секунды дольше удержись за сбросившую его ветку, – обошлось бы сломанной лодыжкой, рукой или ключицей. Но Майкл ударился макушкой. И, хотя еще два дня пробыл в сознании, кровоизлияние разрасталось, и мальчик впал в кому, из которой врачи Винка – доброжелательные и надежные – не сумели его вывести.

И, видит бог, Мэри не желает обращаться за помощью к одному из них. Слишком много невидимых ниточек скрыто в таких договоренностях.

Но не слишком ли жестоко, думает она, кашляя в дыму, чтобы ее малыш, так долго продержавшийся без перемен, в конце концов был убит молнией? Разве мир может быть таким бесчувственным?

Но когда дым расходится, она видит невероятное.

Комната Майкла вся почернела – стены, пол, стол, рамки картин, – словно кто-то прошелся по ним струей из баллончика с черной краской в три слоя. Но Майкл невредим: его одеяло, матрас, подушки обгорели до неузнаваемости, а мальчуган в пижамке с кроликами лежит как ни в чем не бывало.

Больше того, он пришел в себя. Он садится!

– О господи, – бормочет Мэри. – Господи боже, Майкл!

Майкл осматривает себя. Трогает грудь. Он даже расстегивает кофточку и рассматривает кожу под ней, словно удивляется, что она цела. Потом поднимает глаза и оглядывается кругом. И голосом, совсем не похожим на прежний – как будто пытается говорить баритоном, – медленно выговаривает:

– Ну, это интересно.

И Мэри бросается к нему. Хватает за плечи.

– Ты цел? Ты очнулся? Очнулся!

Она ощупывает его – руки, ноги, туловище, к нескрываемому его изумлению.

– Ты здесь! Ты вернулся ко мне. Боже мой, чудо!

Майкл откашливается и делает движение, словно хочет поправить на носу несуществующие очки.

– Мадам, – говорит он, – полагаю, произошло недоразумение.

Он мягко берет и отводит ее руки.

– Что? – не понимает она. – М… Майкл?

– Не… совсем, – отвечает он. Осматривает свои руки. Озирается по сторонам. И вздыхает. Когда он снова обращает взгляд на женщину, в его глазах что-то мелькает. – Возможно, я позволил себе попасть в очень неловкую ситуацию, – говорит он.

Глава 43

У Моны уже начинают болеть ноги, когда каньон сворачивается завитком, и она видит кое-что, помимо скальных стен: дно полого уходит вниз, расширяется и скрывается в густой, белой как вата дымке, непроницаемой для глаз. Туман, разумеется, неестественный – здесь влаги не хватает, даже чтобы смочить почву, не то что породить туманы, как в Сан-Франциско. Тронутая лунным светом пелена еле заметно мерцает.

Ничего подобного Мона никогда не видела. Ей вспоминаются слова Парсона: «Он больше похож на Мать, чем я. Чем любой из нас». Сердце начинает слегка частить. С трудом верится, что она здесь, что она добралась.

Грэйси останавливается.

– Вот оно.

– Да уж, на вид именно «оно», – соглашается Мона и всматривается в туман. – Так… и что же это?

– Он там, – девушка кивает в туман.

– Хорошо. Веди.

Покосившись на Мону, Грэйси грустно улыбается и качает головой.

– Да ты шутишь? – говорит Мона. – Мне что, лезть туда одной? Что же ты раньше не сказала?

– Ну… чтобы вы на меня не злились.

– Зато я теперь злюсь, – сообщает ей Мона. – Господи. Мне что, и пистолет здесь оставить?

– О… – задумчиво тянет Грэйси. – Хм… мне кажется, это ему все равно.

Мона ладонями протирает глаза.

– Господи Иисусе.

– По-моему, вы теперь поняли, каково это, – говорит ей Грэйси.

– Это ты о чем?

– Каково здесь жить, – поясняет девушка и снова поворачивается к туману. Ее бледное, грустное лицо подсвечено розоватыми отблесками. – Нам не приходится выбирать, куда пойти, что сделать. Кое-кто думает, что выбирает, – им хочется так думать. Но так или иначе нам велят.

Мона смотрит на нее. И вдруг понимает, что эта бледная маленькая девчушка с безумными глазищами и тоненькими запястьями имела дело с таким, что ей и не снилось.

– Так не должно быть, – говорит она.

Грэйси только поводит плечом: и что с того?

– Я вам говорила уезжать.

– Разве? – спрашивает Мона.

– Да. По телефону.

– А, это ты звонила?

– Да. А толку-то. – Она цокает языком. – Я сказала ему, что сделала, а он сказал, это не важно. Сказал, вы останетесь. И не ошибся.

Мона спешит закончить разговор.

– Ты меня здесь подождешь? – спрашивает она.

– Конечно. Что мне еще делать?

– Может, ждать придется долго. Не знаю, сколько времени это займет.

Грэйси снисходительно усмехается.

– Вы правда думаете, что здесь время такое же, как там?

Мона бранится себе под нос:

– Хватит об этом!

Она подтягивает ремень винтовки, чтобы не болталась на плече, и спускается в туман.

Снаружи дымка выглядела как море ватных шариков. А изнутри она – мягкая знобкая занавесь. Мона уверена, что снаружи никакого света, кроме звезд и луны, но откуда-то свет просачивается, будто над ней или за стеной тумана установлены прожектора. А каньон крошечный – она сама видела, – так что должен бы заканчиваться тесным тупиком. Но под ногами словно широкое поле: совершенно ровная земля, стен не видно, и полное впечатление, что конца пути не будет.

– Алло? – окликает Мона.

И, конечно, не получает ответа.

Потом в тумане раздается голос флейты, тихий-тихий. Подумав, Мона сворачивает на звук. И останавливается, увидев свет.

Маленькие, круглые золотые огоньки – как подвешенные в тумане светящиеся шарики. В тумане трудно определить расстояние, но, похоже, до них сотня ярдов. Странно вот что: огоньки образуют большой правильный четырехугольник, зависший в дюжине футов над землей, словно на растянутых веревках. Мона подходит не спереди, а чуть сбоку, так что перспектива перекошена, но уверена, что глаза ее не обманывают.

Еще шаг, и она натыкается на что-то носком туфли. Опустив глаза, видит, что чуть не наступила на картонную коробочку. На коробочке простой красный бантик с ярлычком:

ДЛЯ МОНЫ

НАДЕЮСЬ, ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ!

Нагнувшись, Мона поднимает подарок и медлит – этот городок научил ее опасаться коробочек, – а потом, отбросив осторожность, открывает.

Внутри один билет из тех, что разыгрывают в торговых центрах или на лотереях. На нем надпись: «На одно лицо» и сбоку номер: 00001.

Рассмотрев билет, Мона продолжает путь. Светящийся прямоугольник приближается, и она начинает различать в нем большие черные буквы.

Это не прямоугольник, а плакат, вроде афиши. И подвешен он на фасаде здания.

Мона останавливается. Здесь нет ни дорог, ни тротуаров, ни следа цивилизации – в этом тумане, и все же она стоит перед большим кинотеатром из красного кирпича, какие строились в тридцатых годах, и за бархатными канатами ограждения видит старую стеклянную витрину под большим полотняным навесом и в ней буквы афиши «Американец в Париже».

– Гм, – произносит Мона.

Она смотрит на свой билет и поднимает глаза на кинотеатр.

«Не знаю, в каком виде он решит показаться, – сказал ей Парсон. – Он всегда был с причудами».

Мона подходит к двери, толкает ее. Заперто. Оглянувшись налево, она замечает билетную будку, но, конечно, без контролера.

Снова подняв глаза на маркизу, она задумывается, подходит к будке и вставляет билет в щель окошка. Тотчас слышен щелчок отпирающегося замка.

Покачав головой, Мона открывает дверь и проходит внутрь.

Вестибюль отделан с декадентской роскошью: деревянные панели стен покрыты красным лаком, на полу густой цветастый ковер. Здесь совсем пусто: ни души ни у буфета, ни у кассы, ни у дверей. Слышно приглушенное бормотание, будто в глубине здания идет фильм. В воздухе висит тяжелый запах маслянистого попкорна и сигаретный дым. Мона подходит к буфету, богатому аппетитными закусками. Ей приходится напоминать себе, что все это не настоящее, а если и настоящее, то ей такого не переварить.

Она идет к двери зала, открывает и входит.

«Американец в Париже» уже начался. Джин Келли в сером костюме с темным галстуком направляется к причудливому пентхаусу. Вид у него нахальный и обаятельно самодовольный – какой удается только Джину Келли.

Мона осматривает зал. В нем совсем пусто: ряд за рядом пустых кресел, омытых светом экрана. И в будке киномеханика никого не видно, только холодно мигает проектор. По обе стороны экрана полотнища занавеса, но за ними ничего, кроме голого кирпича.

Поднявшись по лестнице, она занимает место в самой середине зала. Свою винтовку приставляет к соседнему сиденью. Она все оглядывается в поисках темной фигуры, которая скользнет за ее кресло и примется нашептывать на ухо угрозы, как бывает в кино. Но ничего такого не происходит. Здесь только она и «Американец в Париже».

Мона смотрит, как мило Джин Келли отражает авансы красивой блондинки старше его возрастом. Она уже смотрела этот фильм и узнаёт женщину. Но имени не припомнит, какое-то иностранное. Одета блондинка в нелепое белое платье, норовящее обнажить столько груди, сколько дозволялось в те времена. Келли, как и следовало ожидать, острит на этот счет. Он весь – блеск зубов и морщинки у глаз, но женщина парирует каждую его остроту, становясь с каждым разом все откровеннее и агрессивнее, отчего Келли все больше смущается.

Келли отрывается от охотницы и выдает робкий, хоть и очаровательный монолог о любви.

– Она всегда неуловима, не так ли? – начинает он.

– Так иногда кажется, – мурлычет женщина.

– Вам кажется, что без нее нельзя. Кажется – вот она. Но стоит присмотреться – пуфф! – все это был сон.

– Какой грустный сон, – отвечает немолодая дама, передвигаясь так, чтобы открыть свои ноги – как можно больше, если не целиком.

Теперь Мона припоминает. Он любит другую женщину, но та замужем или что-то вроде, а эта старуха по уши втюрилась в него, а он в нее нет. Она пытается вспомнить, пропустила ли уже ту большую балетную сцену.

– То, что нам нужно, рядом, только руку протянуть, но не ухватишь. – Он протягивает руку к камере, его глаза драматически наполняются болью.

– Я ухвачу, – хитро замечает женщина.

– Нет, – возражает Келли. – Это никому не под силу. Это ведь сон, не так ли? Проигранная игра. Сновидений не существует, но нам они кажутся правдой. И мы наяву гонимся за ними. О чем часто жалеем.

Женщина достает сигарету, вставляет в резной черный мундштучок и закуривает положительно развратным жестом.

– Ты жалеешь?

– О чем именно? – спрашивает Келли.

– Что ушел.

– Что ушел? – повторяет Келли. – Нет. – Он склоняет голову к плечу и чуть тоскливо усмехается. – И да.

– Правда? Как можно не жалеть об этом всеми фибрами души?

– Разве там было лучше? – спрашивает он. – Вправду ли там мы были счастливее?

– Быть может, – говорит она. – Там ты был королем.

– Короли, – бросает Келли. – Королевы. Боги.

– Разве не каждому этого хочется? – спрашивает женщина.

– Возможно, – равнодушно отвечает он. – Мне было сказано, что мы бежим от опасности: что все рушится, что миру не под силу нести нас, таких огромных или таких многочисленных. Шепотки, всегда смутные, но тревожные. Больше она ничего не объясняла. Только одно: что надо уходить, уходить, не оглядываясь. Теперь я не уверен, так ли это важно.

Он садится на пол к ногам женщины, тревожно подпирает подбородок кулаком. Женщина в восторге, она запускает пальцы ему в волосы. Келли даже не замечает ее прикосновения.

Мона хмурится. Этого эпизода она не помнит. Там ведь должна быть комическая сценка? И он ведь любит другую?

– Важно ли? – переспрашивает женщина.

– Так ли важно, была ли опасность реальной? Теперь мы здесь. Только это имеет значение.

– А если опасности не было и ты мог бы вернуться – вернулся бы? – спрашивает она.

– Я-то? – улыбочка Келли «я умнее тебя» расцветает на пол-лица. – О, нет.

Он откидывается назад, закладывает руки за голову.

– Я и здесь счастлив. Здесь я живу во сне.

– Не ты ли сказал, что сны не бывают правдой?

– Да, не бывают, – признает Келли, – но иногда удается обмануть себя. Поверить им. А это почти так же хорошо.

– Так же хорошо, как свет разбитой луны на шпилях Тридиалита? – спрашивает женщина.

Улыбка Келли становится язвительной и чуточку усталой, словно он слишком часто уже слышал этот аргумент.

– Лучше, чем длинные озера Дам-Ууала, – настаивает она, – где слабым не отличить было, где кончается здание, переходя в небо? И только самые сильные распознавали свет, мерцающий сквозь воды крепостного двора? Ты помнишь? Разве тот свет не был для тебя прекрасен?

– Прекрасен, как алое солнце, пробивающееся в тоннели ледяной шапки Изкинтры, – подхватывает Келли. – Просочившись сквозь голубой лед, лучи делались бледно-зелеными и растворялись в подземных прудах, где мы спали, слушая голоса и песни порабощенных.

– Долгий сон, – напоминает женщина.

– М-м-м, – тянет Келли, – не слишком долгий.

Мона медленно выпрямляется в кресле. Что это: Первый изменил для нее ход фильма? Что-то хочет ей сказать? Пока не ясно…

– Скажешь ли ты, что твой сон лучше бриллиантового дождя на луне Хиуин-Та’ал? – спрашивает женщина. – Помнишь, как алмазы скапливались в кратерах, прежде чем растаять и утечь в темноту серебряными реками?

– Моя младшая сестра разбила ту луну, – задумчиво произносит Келли. – Чтобы показать свою силу. Хиуин-Та’ал почти сразу сдался. Только подумать, что там никогда больше не будет дождей.

– А помнишь танцоров Эль-Абиэелт Ай’ана? Ноги – ленты, волосы – стебельки. Танцуя, они сжигали себя заживо. Ради тебя. Ради тебя и твоей семьи.

– Там нас почитали, – говорит Келли.

– Как и почти повсюду. Так лучше ли здесь?

Мона оглядывается на проектор, ожидая кого-то увидеть за ним.

– Что ты пытаешься мне сказать? – тихо спрашивает она.

В будке никого не видно. Зато она замечает, что на экране эти пятнадцать секунд молчали.

Она снова оборачивается к экрану. Камера выхватывает лицо Келли. Тот просто сидит, широко ухмыляясь в объектив, но, встретившись с ней глазами (или с кем-то, кто стоит за проектором?), поднимает бровь, словно рад свиданию.

– Привет! – весело здоровается он.

Мона смотрит в лицо экранному образу Джина Келли.

– О, мистер Первый?

– Ну… – отзывается Келли, стрельнув глазами с деланой невинностью, как нельзя яснее выдающей вину. – В некотором роде.

Все тело Моны немеет от удивления. Ей прежде не доводилось общаться со знаменитостями, как и с пятнадцатифутовыми говорящими лицами, а сейчас она проделывает то и другое сразу. Не сон ли это? – приходит ей в голову. Видение, наведенное мистером Первым? Или мистеру Первому под силу создать настоящий кинотеатр и вынудить экран показывать что ему угодно?

Джин Келли (ее разум отказывается признавать его за мистера Первого) сияет, наслаждаясь ее изумлением.

Наконец Моне удается выговорить:

– В некотором роде?

– Ну, конечно, – отвечает он.

– Что значит «в некотором роде мистер Первый»?

– Разве кукла – это кукольник? Разве картина – точное подобие художника?

Он и вправду ждет от нее ответа.

– Значит… вы не мистер Первый? – уточняет Мона.

– Нет, нет, разумеется, – говорит он. – Ты, конечно, гадаешь, зачем было идти в такую даль, если нельзя по-настоящему поговорить. Но хотя ни кукла, ни картина не равны своему создателю, они ведь могут отражать и передавать его желания и мысли? Безусловно, да. А именно, moi.

Ухмыльнувшись, он тычет себя пальцем в грудь.

Разум ошеломленной Моны ухватывает только самое буквальное значение слов.

– Значит… это кукольный спектакль?

– В некотором роде, конечно, – кивает Келли.

Мона осматривает ряды сидений.

– А этот зал настоящий?

– А разве не похоже?

Он делает вид, что стучит в окошко камеры.

– Как?

Келли вздыхает.

– Что, тебе в самом деле интересно?

– Не знаю. Мне бы понравился ответ?

Келли хохочет. Звук чудесный, совершенно естественный. Мона гадает, как удалось мистеру Первому в таких точных подробностях воссоздать Джина Келли.

– Поймала! В этом городке полным-полно вопросов, которых лучше не задавать. Скажем так: такие вещи, как физическое пространство, податливы, если знаешь, как к ним подойти. Плотность, материя, излучения… все это, если приглядеться, бумага для поделок, планки и клей. Вздумай я, сестрица, мог бы перенести тебя в великую старую Италию, на Аппиеву дорогу, и заговорить с тобой устами страдающих на тех жутких крестах. – Помедлив, он вздергивает бровь. – Тебе бы понравилось?

– Нет! – решительно отвечает Мона.

– Вот и хорошо. По мне, так гораздо лучше. Гораздо… – он быстрым взглядом обводит рамку экрана, зал, – гораздо стильнее.

– И все это было устроено, чтобы поговорить со мной?

– Конечно!

– Ладно. Только зачем?

Он вздыхает.

– Если ты так настаиваешь, я могу разыграть обычную пьесу. – В его голосе проскальзывает усталость. – Говорить с малыми – не обижайся – ты не представляешь, как это бывает тяжело. Как для тебя поговорить с муравьем – не только из-за сложностей перевода, хотя муравей предпочитает феромоны классическому английскому, но даже овладей ты его языком, как выразить голую суть твоих мыслей в понятной ему форме?

И снова – он ждет ответа на свой нелепый вопрос.

– Наверное, не получится, – признаёт Мона, остро ощущая себя муравьем из его метафоры.

– Именно, – кивает он. Камера немного отъезжает: Келли откинулся на книжный шкаф, достал маникюрный набор и занимается своими ногтями. – Так что этот метод – хотя, признаюсь, иногда я перебарщиваю – лучше большинства альтернатив.

– Каких, например? – осведомляется Мона.

– О, да ты любопытная?

Мона пожимает плечами, хотя следовало бы определенно ответить – да. Она хочет вызнать, что может и чего не может это существо, для того и затягивает разговор.

– В давние времена – хотя времена были не столько давно, сколько на той стороне, но ты уже поняла – мы могли говорить со своими последователями не иначе как через посредника. – Он подпиливает ногти и, кажется, обсуждает последние новости. – Ну вот: иногда это была личность, иногда – нечто вроде личности, отдавшей жизнь, чтобы служить… ну, проводником наших объявлений. Язычком в наших флейтах. Посредник опустошал себя – буквально, – чтобы стать камерой, отдаваясь в которой, наши голоса доходили до трепетных наших почитателей. Так вот, лично мне тот метод нравится меньше. А тебе?

– И мне тоже! – соглашается Мона, хотя и не испытывала ничего подобного на себе. Но от одной мысли ей страшно. – Подожди. Так это что… у каждого в Винке в голове… такое?

– Ах, – с хитрецой восхищается Келли, – ну разве ты не умница? Вышла на верный след. Уродцы они, да? Мои братья и сестры, такими зверскими средствами затаившиеся по всему Винку, да, действуют похожими способами. Но главная цель таких устройств – не общение, а сохранение: мы на самом деле не принадлежим к вашему миру, и те, кому величина не позволяет в него вписаться – во всяком случае, пока, – вынуждены поддерживать телесное воплощение, связь. Хотя мои родичи, в ваших терминах, не материальны, но здесь им приходится содержать часть себя в материи. Не то бы их унесло, как воздушных змеев с оборвавшейся нитью, и они оказались бы заперты там, по ту сторону, а там сейчас неуютно.

– А у тебя иначе? – Мона предпочитает не обсуждать самую тревожную часть его объяснения: «во всяком случае, пока».

– Да, со мной иначе. Я, как ты бы могла сказать, особый случай. Я вовсе не нуждаюсь в связи, в воплощении.

В голове у Моны вдруг щелкает: «Личность или что-то вроде личности, отдавшей свою жизнь…»

Она необдуманно выпаливает:

– Грэйси!

Лицо Келли теряет всякое выражение – глаза меркнут, умирают. Камера поспешно разворачивается, оставляя на экране одно лицо – все внимание зрителя на него. Резкая перемена нервирует, будто этот Первый, кем бы или чем бы он ни был, перестал управлять тонкостями проекции.

– Что? – тихо спрашивает он.

Мона спохватывается, что этого предмета пока лучше не касаться.

– Ничего.

Хитреца струйкой наполняет глаза Келли.

– Уверена?

Мона предпочитает сменить тему:

– Разве ты не знаешь, что я скажу?

Келли кривит губы, недоуменно наклоняет голову.

– Ты ведь знал, что я приду, – объясняет Мона, – значит, мог знать, о чем буду говорить.

– А, – понимает Келли и с улыбкой грозит ей пальцем. – Тебя не собьешь, милая. Надо понимать, тебя чуточку тревожит мое временное воплощение.

– Да уж. Но ты должен был предвидеть.

– Восприятие времени, – говорит Келли, ладонью прикрывая зевающий рот, – не всесильно.

– По мне, это ближе всего к предсказанию будущего.

– Синоптики не предсказывают погоду, – возражает Келли. – Это не то, что напялить на голову тюрбан, приложить ко лбу уголок конверта и объявить, дождь будет или солнце. Просто у них есть доступ к сведениям, которых нет у большинства других. Они больше воспринимают – намного больше. И умеют измерять, наблюдать. Из наблюдений они делают выводы. Но спроси их, где упадет конкретная капля дождя или какую форму примет вот то облачко, и обнаружится, что они не умнее других тупиц.

– К тому же синоптики то и дело ошибаются, – подсказывает Мона.

– А, само собой, – соглашается Келли. – Никто не совершенен. В Москве синоптиков за неверные предсказания штрафуют, не знала?

– Тогда скажи, что будет здесь, – требует Мона. – Раз тебе так многое известно, скажи, что происходит, чего они добиваются. Скажи хоть, кто они и есть ли они.

– Но, милая моя, – с комическим подобострастием отвечает ей Келли, – тебя ведь на самом деле не интересует, что впереди. Или я прискорбно заблуждаюсь?

– Что впереди?

– Будущее тебя на самом деле не интересует. И настоящее тоже. Ты хотела узнать прошлое.

Мона молчит. И в первый раз отводит глаза от экрана.

– Сестрица, – говорит Келли, – я знаю, что ты шла в такую даль – да еще в глухую ночь, что для Винка просто вопиюще, – не ради глупых расспросов об этом фокусе-покусе. – Он обводит рукой края экрана. – И не для наглых расспросов о том, что дремлет в глазах препочтенных столпов гражданского общества Винка. И не для того, чтобы спрашивать, как я вижу то, что вижу, и откуда знаю то, что знаю. Разве я не прав?

– Прав, – признает Мона.

Ей не отделаться от чувства, что он ее пасет, загоняет в угол; и все же, вспомнив, о чем она хотела спросить, ей не удержаться от вопроса, теперь уж разговору не свернуть в другую сторону. «Что же, – думает она, – я тоже марионетка? Как эта картинка на экране?»

– Я хотела спросить… о том, как вы сюда попали, – говорит она.

– Прекрасно! – радуется Келли. – Захватывающая история.

– И кто привел вас сюда.

– А у тебя прекрасный вкус. Это самая изюминка.

– И какое отношение имела к этому моя мать.

Келли широко улыбается, в его прищуренных глазах тайна.

– М-м-м, – тянет он. – Да, это и есть самое интересное.

– Ты не отрицаешь? Моя мать со всем этим связана?

– Нет, – говорит Келли, – ни в коем случае не отрицаю.

– И ты мне скажешь?

– О да, – спокойно соглашается он. – Ты, должно быть, привыкла, что люди таятся, умалчивают. В Винке так, но в моем кино все иначе. Оно-то – положительно бурлящий источник знаний.

Келли постукивает себя пальцем по виску.

– Вопрос лишь в том, захочешь ли ты испить его вод. Давай, сестрица, устраивайся поудобнее. Это потребует времени.

Глава 44

Оно называет себя Ганимедом, хотя это не его имя.

Никаких имен, никогда. Никогда-никогда никаких имен. Имена – цепи и оковы, ловушки и ярлыки для мышей и тараканов, обычай культуры, столь низкой, что не достойна и секунды внимания, о, как оно ненавидит груз имени.

Но здесь ему нужно имя, и оно наугад выбрало имя Ганимед.

Ганимед едет в машине, которую ведет Дурень – виляет, поворачивает под самыми странными углами, освещая стволы фарами; но от всего этого Ганимед чувствует себя в ловушке, в ужасной, тесной до ужаса ловушке, ведь он ограничен одной точкой пространства, движется в одном направлении и с одной скоростью. «Я прижат к земле, – думает Ганимед, – втиснут в материю, в эту металлическую клетку, в эту плоть, в этот череп, за эти глаза…

Это нестерпимо. Каждая секунда – оскорбление. Я возродился блохой».

Ганимед молчит, но ведь Ганимед никогда не заговаривает без необходимости. Говорить унизительно – стыдно выражать свои мысли таким примитивным, уродливым способом. Молчание предпочтительней.

Но рядом с ним Дурень оглядывается на Ганимеда и мокрой дырой на лице произносит: «Сюда?»

Ганимед не снисходит до ответа. Дурень отворачивается и ведет машину дальше.

Да, сюда, куда же еще, другого пути нет.

Убить бы тебя.

Машина прорезает стену леса, минует стоящий на обочине грузовик, огромную черную тушу. Дурня его вид тревожит, Ганимеда нет. Ему известно, чтó лежит в кузове грузовика, и известно, что груз понадобится, но позже. Все это мелочи. С мелочами он управится. Его ждет большое дело.

Потому что на холме ждет родич. Первый.

Первый всегда ждет. Всегда знает, всегда знает. Всегда так беззаботен.

И за это Ганимед его ненавидит. За то, что настолько превосходит нас, остальных.

В Ганимеде затаилась злоба, старая, настоявшаяся злоба и целая вселенная молчаливой ярости.

Это нечестно. Всегда было нечестно.

Дурень сбивает его с мысли, снова заговорив: «Не знаю, хорошо ли это задумано. Она все еще в горах и, если мои ребята не ошиблись, стреляет как бес. И в тебя всадит пулю, если не остережешься. Да и если остережешься, может всадить».

Ганимед испепеляет Дурня взглядом. Тот мотает головой и ведет машину дальше.

«Думаешь, я могу умереть? Думаешь, мне есть конец? Нет мне конца. Никому из нас нет конца. Мы вечны. Время не касается нас. Мы вне времени.

Мы были вне времени.

Стой. Не думай об этом, – говорит себе Ганимед. – Не думай так».

Ганимед чувствует, что Первый все ближе. Так ощущается приближение окна циклона, перепад давления в полостях черепа.

Оно вспоминает тело, сосуд, в котором оно заперто, гнусную смесь жидкостей и ощущений. От этого воспоминания мысли забредают дальше, вспоминаются горло, челюсти, губы, и оно прибегает к ним, чтоб произнести:

– Уже недалеко.

Дурень отвечает: «Ну скажешь когда».

Как это омерзительно – вести разговор.

Эти негодные существа не должны обращаться к Ганимеду прямо. Их дело – на него работать. Их грубые мысли и сообщения должны поступать косвенно и только косвенно. Право, он предпочитал печатную переписку. Как и большинство его братьев и сестер – надо же как-то развести их сообщения с их мыслями. Ганимед так обрадовался, обнаружив тот печатный аппарат – телеграф или как его там, он не давал себе труда запомнить – и по простым электрическим импульсам усвоив его действие. Подчинить его себе было для него детской игрой, даже в таком урезанном состоянии – собственно, вся материя аппарата поддавалась манипуляции (ведь реальность здесь ограничена в основном материей, а она так податлива). Но что оказалось забавнее всего – по-настоящему забавно – это обнаружить, что, управляя аппаратом, Ганимед мог ощутить вибрации его металлических частей, проводов и бумаги и через эти вибрации понимать, что говорят эти… эти существа, думает Ганимед с безграничным презрением. Он мог понимать их речь.

То есть вести разговор, не глядя на них. Это стало для него облегчением.

Как он ненавидел эти… интимные связи.

Дурень говорит: «Не понимаю, что она вообще здесь делает».

Ганимед вздыхает про себя. Сейчас ему хочется – хочется больше всего на свете тоже повернуться к Дурню и ответить так:

«Ты знаешь, скольких из вас я убил? Скольких оставил гнить в горах? Десятки. Сотни. Молодых и старых, мужского и женского пола. Они и не поняли, что умирают. Были – и нет их. Их коснулся мой палец, и вот их нет».

Увидеть его лицо. Это бы дорого стоило.

Но Ганимед молчит. Дурень ему нужен. Дурень знает эти места, их образ жизни куда лучше Ганимеда. Ганимед, к примеру, не слишком понимает, как работает машина.

Зато он знает кое-что свое. Знает великий секрет. Быть может, – Ганимед сознает, что это маловероятно, но надеется, – ему известно кое-что, неизвестное даже Первому.

Ганимед обнаружил это – хоть и не признает никогда – случайно. Давным-давно, в первом приступе отчаяния, когда еще чувствовал себя

таким

заброшенным.

Даже сейчас, вспоминая об этом, сидя в машине, Ганимед пытается овладеть собой. Не желая видеть этого мира, приказывает своему сосуду закрыть глаза.

Мать, Мать, зачем ты нас оставила?

Куда ушла? Почему не возвращаешься?

Перестань. Перестань.

Хватит.

Ганимед сдерживает себя. Это чувство до сих пор остро как лезвие бритвы – обращаться с ним надо очень осторожно.

А один раз оно не утерпело. Нестерпимо было носить на себе эту плоть, жить в этом мире, в ловушке этого жалкого, темного измерения.

Оно точно не знало, как с этим покончить. Смерть была предметом, совершенно ему неизвестным. Но оно помнило подслушанные слова одного из этих ужасных маленьких людей: «В темноте гуляй с оглядкой, оступишься, так падать будет далеко».

Падать.

И вот Ганимед нашел подходящий пик и, глядя прямо перед собой, шагнул с него и…

Ну, получилось не совсем то, что нужно. Тело, его сосуд, сообщало, что все болит, внутренние его части торчали наружу, некоторых вообще недоставало, а Ганимед просто сидел в нем, пока из сосуда вытекала жизнь, и смерть все крепче сжимала его, и все темнело…

А потом… потом…

Потом был свет.

Молния.

Оно оказалось в небе. В небе между мирами. Городок ведь жил под куполом, под куполом их небес, небес той стороны, и на миг стало так, будто Ганимед пронзил этот купол, выполз на ту сторону, почти…

И рухнул вниз в искрящемся сполохе.

Тогда, не успев опомниться, Ганимед оказался за рулем грузовика, тяжелого грузовика. Черная баранка руля и черные сиденья, клубы дыма в кабине, а в остальном все вроде бы цело. Ганимед оглянулся направо и увидел в кабине еще двоих людей, молодых. Ганимед застыл, а дети твердили: «Папа, папа, что ты делаешь…» И Ганимед в растерянности, в ужасе, в смятении разинул его рот и завопил.

Стена. Столкновение. Лужи крови.

И вопль оборвался.

И снова молния. Купол, этот дивный купол, почти позади, оно почти вернулось в свои небеса с розовой луной, еще немного, и увидело бы красные звезды…

И снова вниз, вниз…

Оно открыло глаза. Оно что-то держало в руках – обугленные остатки граблей – и выронило их.

Ганимед огляделся. Он стоял в каком-то дворике. Дверь была открыта. Из дома выбежала толстуха, закричала в ужасе: «Майкл, Майкл, ты цел? Что это было?»

Ошеломленный Ганимед взглянул на нее. Потом на свои руки.

Оно не узнавало этих часов. Волосатых пальцев, обкусанных ногтей. Другие руки.

Оно попало в кого-то другого. В другой сосуд.

Оно поглядело на женщину. Потом сбило ее на землю и стало пинать, и пинало, пока та не перестала плакать. А потом развернулось и убежало в лес.

То был хороший день. День начала.

Несколько лет Ганимед экспериментировал с этим странным феноменом. Убивал себя множеством способов: оружием, ножами, химикатами (проглоченными или вылитыми на себя), выходом на проезжую часть, неосторожным вождением, внедрением своих частей в мусорную свалку и так далее. Поначалу оно проделывало это на глазах у людей – родных или друзей занятого им сосуда, – потом решило, что это неразумно, старшие наверняка заметят.

Особенно Первый. Как оно ненавидело Первого.

Но вот что оно узнало.

Они не могли покидать Винка. Никто из них – так сказала Мать. Но и умирать им не дозволялось. Поэтому, когда сосуд приходил в негодность, их просто отсылали обратно, в другой сосуд, выбранный, видимо, наугад.

Но Ганимед, хоть и не сразу, научился управлять выбором – подбирать нужный ему сосуд. И стал намечать себе одиночек, дома или на прогулке. Поиграв с новым сосудом несколько часов или дней, оно заканчивало его жизнь, взлетало и находило себе новый. Таким образом оно уходило от слежки, и никто не знал, кто или где сейчас Ганимед.

Оно могло следить за своими родичами. А они его потеряли из виду.

Не так они умны, какими себя вообразили, вовсе нет.

Но кое в чем выбор Ганимеда оставался постоянным. Само не зная почему, оно предпочитало определенные цвета – голубой и белый. Как правило, Ганимед презирал все свойства этого мира, этого недоделанного измерения, но со временем обнаружил, что бессознательно начал предпочитать чехлы этих двух цветов: мягкого бледного голубого и чистого яркого белого. На той стороне они не слишком хорошо воспринимали цвета: свет был лишь излучением, не стоящим их восприятия. Но здесь, пользуясь глазами сосудов, Ганимед обнаружил в себе сильное притяжение к голубому и белому и часто в глухой ночи выкрадывал из местных магазинов голубые костюмы и белые шляпы, одевался в них и разглядывал себя в отражающих поверхностях вроде витрин или тихих озер.

Может, голубой с белым была Мать – он просто не помнил. Может, он ее по-настоящему и не видел.

Может, дело заключалось в этом. Он точно не знал. Оно не знало.

Не думай так. Не думай. Ты – не один из них. Ты нездешний. Ты ненавидишь это место.

Да.

Выучив этот фокус, Ганимед задумался, что с ним делать? Перебирать обитателей Винка, одного за другим? Приятная мысль, но кто-то из старших наверняка заметит. А кроме того, к чему это?

Но, взлетая к куполу, змеей молнии пронизывая небо, оно понимало, что замечает то, чего не замечало прежде. То были краткие мгновения ясности: просто надо было оказаться сверху, чтобы увидеть эти секреты, ощутить их, – высвободиться из сосуда, из ловушки скорбной малой плоти, и смотреть.

Оно обнаружило в Винке две вещи, о существовании которых никто не знал.

Первая – посторонний. В Винке был заперт еще кто-то, ужасный, чудовищный. Заключенный (кажется по случайности) в Винке с самого начала.

Но Ганимед забыл о нем, осознав другое.

Мать находилась здесь.

Это было ощущением. Чувством, неосязаемым, но определенно присутствующим – и она оставалась здесь с самого начала. Она вовсе не покидала их.

Радость и боль ошеломили его. Она здесь – но где? И как? И как Ганимеду Ее вернуть? Возможно ли Ее вернуть?

Это не давало ему покоя. Но если Ганимед чем и располагал, так это временем. Ему требовалось только время, терпение и много-много часов наблюдения.

Сидящий в машине Ганимед поднимает руку. Дурень, взглянув на нее, говорит: «Здесь? Здесь хочешь выйти?»

Ганимед усердно кивает.

«Ну и ладно».

Дурень беспокойно вглядывается в стену леса – наверняка высматривает девушку с ружьем, – выключает фары и останавливается.

Ганимед поворачивается к дверце. Неразбериха стекла, металла, пластмассы.

– За что? – спрашивает он.

Дурень отзывается: «А?»

– За что мне тянуть, чтобы снаружи вошло внутрь?

Дурень говорит: «Какого хрена? А, о… за ручку вот здесь».

Ганимед дергает указанную деталь. Щелчок, и дверь поддается легкому нажиму.

Первый очень близко. Ганимед его чует. Его родич много-много раз проходил этими горами.

Дурень говорит: «Мне подождать?»

Ганимед не дает себе труда ответить. Он углубляется в лес. Через несколько минут слышится шум отъезжающей машины.

Один, один. Я всегда был один. Один в темноте среди деревьев, а хуже всего, что память о доме с розовой луной в небе так близка и так далека.

Я пойду домой. Я иду домой.

Оно чует кровь и быстро находит тела. У одного из них, оно знает, должен быть тотем – потайная дверь этой тюрьмы, секретного пузырька, что меряет шагами загнанное в него чудовище (так привык называть пленника Ганимед).

Долго искать не приходится. Деревянный ящичек лежит среди камней. Он залит кровью и, как с удивлением отмечает Ганимед, заперт лишь серебряным замочком.

Жалкие невежды. Разве им не было велено закрыть как следует? Разве он не предостерегал их от того, что хранится внутри?

Чуть вздрагивая, Ганимед поднимает ящик. И нипочем не признает, что испытывает сейчас глубокий ужас; ему страшнее даже, чем когда они покинули дом, пришли сюда: потому что внутри дверь к чему-то подобному Ганимеду и его родичам, даже Первому, но не такому, как они.

Потому что запертый в той тюрьме способен на невообразимое: он способен презреть желания Матери.

Стоит всерьез об этом задуматься, это перевернет все взгляды Ганимеда. Ведь в центре его мира, неоспоримо и непоколебимо – Мать, вечно Мать, прекрасная, ужасная и огромная. Никто не в силах противостоять Ей, никто не в силах узреть Ее. Она – все и повсюду.

Но для запертого в этом ящичке – не так. Этот пленник, как видно, сравнимый с ПЕРВЫМ по силам (или даже, со сладким трепетом думает Ганимед, превосходящий его), может делать что хочет.

Ганимед понимает, что должен бы ужаснуться. Неповиновение Матери – доказательство Ее ущербности, а это невозможно. Но Ганимед, отбросив все, что ему не нравится, выбрал одно и только одно заключение: если правильно с ним обращаться, пленник поможет ему избавиться от мешающих родичей.

Ганимед начинает подъем к голому каньону.

Может быть – всего лишь может быть, – сегодня он избавится еще от одного.

«О, как это будет чудесно. И я это сделаю лично.

Я не тревожусь. Мой разум ясен. Она со мной. Она всегда была со мной.

Пусть я из младших, из слабейших, из самых малых, Она создала меня – самого приближенного слугу, самого доверенного конфидента, и я один умел Ее порадовать, развеселить, угодить Ей.

Это я, я был Ее любимцем. Я был Ее другом, советником, виночерпием».

Глава 45

– Слушай, до тебя главное не дошло, – Болан постукивает пальцем по столу, старательно обходя кровь. Это непросто, стол залит кровью сплошь. – Суть в том, что плевать я хотел на наши инвестиции.

Дорд хмурится.

– Ты готов наплевать на деньги, потому что Норрис нарвался на пулю?

– Нет! – орет Болан. – Из-за того, что я видел в той клятой пещере. Ты что, ни хрена не слушал?

– Мы все навидались жутиков, – бормочет из угла Мэллори. Она устроилась в углу, потому что слишком пьяна, чтобы удержаться, облокачиваясь на одну стену. Обычное дело – с тех пор как выбиралась за последним кроличьим черепом, она ни разу не протрезвела. – Но меня-то не остановишь, что мне ни покажи. И не подумаю возвращаться к ним с отказом.

– Да уж, – поддерживает ее Дорд. – Я тоже.

Он беспокойно ерзает на стуле: сам он еще не успел рассказать остальным о пережитом в горах и о находке в расщелине. Да ведь и никто из них толком не рассказал об увиденном: все трое, не сговариваясь, сошлись на том, что ничего жутче в жизни не видели.

– Я и не предлагаю с ними разговаривать, – говорит Болан. – Лично я намерен никогда в жизни с ними не встречаться.

– Спорим, если им вздумается, встретишься как миленький, – подает голос Мэллори.

– Ну, им придется меня поискать, – храбрится Болан. – Я все решил. С «Придорожным» покончено. Все бросаю к черту. Я свое получил и выхожу из игры. С этой минуты я безработный. И вы все тоже.

Неуютное молчание повисает в воздухе. Мэллори переглядывается с Дордом.

– Я не безработицы опасаюсь, – бурчит Дорд.

Болан вздыхает.

– Да и я тоже.

Жаль, что здесь нет Циммермана. Эта ночь – логистический кошмар, все не там и не вовремя. Сперва Болану пришлось везти девчонку в белой шляпе к каньону под столовой горой (и в жизни он не бывал счастливее, когда кто-то уходил от него, не оглядываясь), а потом, когда он уже ехал обратно, загорелся экранчик мобильного.

Опять звонил Циммерман. Он вернулся с Норрисом в «Придорожный», только вот Норрис никуда не годился: весь разговор шел на фоне его воплей, плюс еще шумели перепуганные Мэллори с Дордом.

– Парню плохо, – сказал Циммерман.

– Насколько плохо? – спросил Болан.

– Так плохо, что мы не справимся, – ответил Циммерман и добавил тоном ниже: – Если не в больницу, так надо посылать Дорда копать могилу.

– Вот дерьмо.

– Да уж, – протянул Циммерман, – да уж.

И впервые в голосе Циммермана Болан услышал то, что уже не одну неделю различал в своем: усталость. Не обычный недосып, а усталость от такой жизни, усталость от этой паранойи, от оборванных концов, от тайных посланий, невидимой войны и византийских интриг. Нельзя без конца выносить страх и смятение. Рано или поздно они разворачиваются, расцветают отчаянием.

Болан закусил губу. На хрен.

– Вези его в больницу, – сказал он.

Циммерман долго молчал.

– Уверен?

Его сомнение Болана не удивило: с тех пор как они заключили контракт черт знает с кем в панаме, никто из них не отъезжал дальше сотни миль от «Придорожного»; добирались только до городишек немногим больше Винка, и только по делу. Соглашение привязало их к месту.

– Да, – говорит Болан. И мысленно добавляет: «Если уже каяться, так во всем разом». – И как уедешь, не возвращайся.

Тишина, только стоны Норриса в трубке.

– Понял? – напирает Болан. – Уезжай и не возвращайся.

И снова:

– Уверен?

Болан проехал поворот. Фары скользнули по стволам, высветили камни, и вдруг, неожиданно, пятилетнего мальца со стариком, руками копающих яму на обочине дороги. Оба, хоть и одеты прилично, были грязны, будто ночевали в канаве. Попав в луч фар, они подняли головы, моргая, как еноты, которым помешали копаться в помойке. Мальчишка даже оскалился, зашипел.

Болан проехал мимо. И не стал гадать, чем они заняты. Даже в голову не пришло.

«Городок этот начинается со странностей, потом приходит в норму, а затем становится невыносим», – подумал он.

– Да, – сказал Болан. – Давай забирай его отсюда. Вы оба достаточно поработали.

Циммерман повесил трубку. И все. Самый надежный из людей Болана, самый давний его подельник покончил со всем в паре слов. К тому времени, как Болан вернулся, Циммермана давно не было.

Теперь ему не хватает Циммермана. Болан стоит перед импровизированным операционным столом, как проповедник перед кафедрой, и пытается перетянуть последних двух оставшихся работников (шлюхи не в счет) на свою сторону. Ему не верится, что им мало увиденного.

– Говоришь, уходим в бега? – уточняет Дорд.

Мэллори смахивает с глаз рыжие пряди, чтобы лучше видеть Болана.

Тот долго, долго медлит. Сердце, так давно запрятанное в самой глубине груди, покрытое шрамами и забытое, падает от тяжелого предчувствия: Болан готов на предложение, которое могут счесть самоотверженным.

Болан ведь не дурак. И не считает себя злодеем. Но в чертовщине, которой заняты люди Винка, он больше участвовать не желает, хватит с него.

Одно дело – преступления и грехи, но вот это… нужно быть завзятым идиотом, чтобы слушаться их после того, что он повидал.

«И с какой это стати, – вздыхает он про себя, – я чувствую себя долбаным героем?»

– Нет, – говорит он вслух, – убегать мы не будем. Здесь вот-вот что-то случится. Что-то… похуже, здорово похуже, чем развозка пакетиков с порошком.

– Или ящиков, – уточняет Дорд.

– Заткнись, Дорд, – рассеянно просит Болан. – Мне вообще не следовало им помогать. Не надо было соглашаться. А теперь вряд ли я смогу их остановить. Теперь нет. Куда нам. Но, может, мы сумеем чуточку осложнить им жизнь.

– Что ты несешь? – удивляется Мэллори.

Болан возвращается мыслями к последним переговорам с человеком в панаме. Сколько раз они касались одной любопытной темы – новенькой, девчонки в красной машине, которой Болану даже увидеть не довелось, но которая, как видно, умеет обращаться с оружием и занимает собой всех обитателей Винка.

Она что-то значит. И, да, она подстрелила одного из его людей. И все же псих в шляпе хочет ее достать.

– Сбежать-то мы сбежим, – наконец говорит он, – но прежде кое-кого с собой прихватим.

Глава 46

Джин Келли запрокидывает голову к сценическим юпитерам («Там есть юпитеры? И где это – там?» – думает Мона) и вздыхает. Жест, по мнению Моны, должен выражать задумчивость, но ее отталкивает: слишком ярким кремовым оттенком подсвечено его лицо и оттого выглядит глыбой камня, кальцита, с парой мерцающих черных глазок сверху.

– Прежде чем приступать, – говорит он, – думается, разумно будет выяснить, что тебе известно, чтобы не повторяться. Время не ждет. Итак… Ты… уже знаешь, откуда мы пришли, Мона?

– Думаю, не хуже других, – отвечает та, а про себя думает: «Отчего время не ждет?»

– Да. Ты ведь, в конце концов, все видела. Ты там побывала – и выжила. Весьма впечатляет.

– Так люди говорят.

Келли хохочет.

– Не совсем так, а? Это не люди говорят, а мои… близкие родственники. Ты со всеми четырьмя уже познакомилась, не так ли? Кроме одного.

– Да. Веринджер умер до моего приезда.

– Перед самым приездом, – уточняет Келли. – Что очень странно.

– Почему?

– Забудь. Просто любопытно, что ты всего за несколько недель познакомилась с моими родичами. Хотя ты еще не всех видела. – Впервые в глазах экранной картинки виден страх. Собственно, испуг его выглядит натуральнее, чем когда-либо выглядел на экране Джин Келли, потому что тот играл страх, а это существо, это искусственное изображение, искренне и всерьез боится.

Он говорит:

– О Матери ты знаешь. Так?

– Да, – кивает Мона. И вспоминает, что эта их мать явилась в мир всего в нескольких сотнях футов отсюда, на вершине горы над этим каньоном. Жутковато думать, что только сегодня Мона стояла на том же месте. И, если Парсон с миссис Бенджамин не обманули, дальше того Моне никогда не добраться.

– Да… она поддерживала среди нас порядок – на той стороне. Ты бы могла назвать это сегрегацией. Было пятеро старших, из которых я… ну, ты уже поняла. Мы были любимчиками, сливками племени. Дальше, ниже нас, шли средние, скажем так, умелые, но не выдающиеся. Ограниченные. Средние, и все тут. А ниже тех были малыши, крошки, просто зубки с желудками и придатками, сколько им захотелось отрастить. Грозные, не спорю, но без ума. Ну вот. Ты наверняка гадаешь, зачем она так нас разделила.

Его глаза странно светятся, и в голосе прорезается горечь.

– Чтобы крепко держать руль в руках, надо полагать, – говорит Мона.

– Верно, сестра, – язвительно соглашается Келли. – Управлять намного проще, прежде разделив. Урок, который Веринджер – если называть его расхожим именем – отлично усвоил и использовал при создании Винка. Чтобы сохранить свое, остальных следует обуздать. А на той стороне, Мона… нашим было все.

Пока он говорит, Мона разбирается, что не так с экраном. Нет, не с самим экраном, а вокруг экрана: понятно, красный занавес, но за занавесом, в тени, должен ведь быть простой кирпич, верно? Там и была кирпичная стена всего минуту назад. А теперь там виден проход – за занавесом открывается какое-то закулисье, и в нем что-то движется, медленно, плавно колеблется, но толком не разглядеть.

– Про ту сторону не скажешь – где, – продолжает Келли, – и не скажешь – когда. Если мир – это механизм со множеством колесиков и приводных ремней, то в нашем, по ту сторону, их было на миллионы, а то и на миллиарды больше, чем в вашем. Сравни наручные часики с башенными часами – получишь некоторое представление. Может, на взгляд это незаметно, сестричка, но когда-то там было… – ей кажется, в его глазах, во всем лице трепещет страсть, – волшебно. Не было и нет такой красоты, как там. Темное, дивное и чудовищно прекрасное место. – Он сбивается. – Во всяком случае, для меня. Для меня оно было дивным. Теперь, когда я вдали от него, оно кажется много лучше, чем когда я там находился. Как это удивительно. – Он пожимает плечами, качает головой. – Но речь не о том. Самым главным там, среди тех удивительных видов и земель, было другое – что все это принадлежало нам.

Ну, на самом деле Матери. Все принадлежало Матери. И мы тоже. Она нас создала. Мы были Ее. Ее семья. Ее племя. Ее дети. С Ней мы захватили те места, завоевали, присвоили. Мы поставили себя богами… мы и были для них богами, конечно, потому что ведь что такое бог как не высший разум, а разве там был разум выше нашего? Нет.

Но мы не были… всесильными. – Камера отъезжает, и Келли садится в пустое кресло – кресло, совсем недавно занятое немолодой блондинкой. Мона удивляется, куда та подевалась. – Все началось без предупреждения. Вдруг. Как гром с ясного неба. Все стало… разваливаться.

– В каком смысле? – спрашивает Мона.

– Ну, ты видела, как там все выглядит теперь. По-твоему, хорошо?

– Не знаю, что вам кажется хорошим.

– Touché[6],– отвечает Келли. – Нет, для меня, для нас в этом нет ничего хорошего. И, позволь тебя заверить, то, что ты видела, – самая красивая часть того мира – теперь.

– Что там было? Война?

Он поджимает губы, глаза ищут что-то вне экрана.

– Понимаешь ли… я не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. Признаю, на самом деле не знаю. Знала только Мать. Она это предвидела. Она одна действительно понимала природу происходящего. Она сказала мне – и только мне, потому что… ну, мисс Мона, я ведь в некотором смысле любимый сын, – что это от нашей величины и силы, что само присутствие нашей семьи разрушало ткань нашего мира. – Он фыркает носом. – Не слишком определенно, да?

– Пожалуй.

Хорошо бы, думает Мона, он перестал делать вид, будто она что-то смыслит в его словах.

– Не слишком. Но я, как положено Первому, рассказал остальным. И мы беспомощно смотрели, как один за другим завоеванные нами миры… линяли. Выгорали. И пропадали. Нет. Нет, богами мы не были. – Он бросает на нее острый взгляд. – То, что я сейчас говорю тебе, мисс Мона, – взято из очень личного разговора с Матерью. Никто, именно никто, включая… как там он назвался? – ах да, Парсона, ничего об этом не знает.

– Если ты думаешь, я проговорюсь, так не бойся, – заверяет Мона. – Я не вожу дружбы с твоими родичами.

– Сейчас нет, – тихо произносит Келли.

Мона видит намек на движение за сценой, за занавесом. Ей хочется скрыть свой взгляд от Келли (если Первый смотрит на мир глазами Келли. Хотя разве глаза на экране могут видеть?), но все-таки Мона успевает ухватить, что скрывается за занавесом, прежде чем оно отступает в темноту.

Она напрягается. Волоски на руках медленно встают по стойке смирно. Она очень старается не выдать, что видела.

Это походило на… щупальца. Как будто стена за экраном, а может, и все стены зала, и пол, и потолок тоже, и все полости этого здания набиты бесконечными, бесконечными щупальцами, одни толстые как древесный ствол, другие тоньше и мягче волосинки, и все извиваются, корчатся в темноте.

«Вот это ты и есть? – думает она. – Настоящий ты. То, что скрывается за иллюзией…»

– Мать пришла ко мне, – ничего не замечая, продолжает Келли, – и сказала, что кое-что нашла. Точнее говоря, заметила. Сказала, что открыла в нашем мире место… где все истончилось. Не просто истончилось – стерлось, как кожа на месте ушиба. – В улыбке Келли ни капли веселья. – Наверное, не стоит объяснять, что это было как раз перед тем, как наш мир начал распадаться.

«О черт!» – думает Мона.

Келли снова сверкает безрадостной улыбкой.

Исследовав эти ушибленные участки, Мать пришла к выводу, что там были иные миры, не наш. Реальности, о которых мы ничего не знали. Она имела в виду не пространства – не просто цивилизации иных… как вы здесь говорите?… планет, а цельные, функционирующие миры, существующие в измерениях ниже и примитивнее нашего. В них имелась жизнь, разум, и этот разум, расширяя границы своего мирка, теснил наш. И Мать решила, что мы можем нажать со своей стороны. И пройти насквозь.

Для меня это было революцией. И звучало смешно. Зачем нам бросать все, что у нас есть? То есть тогда нам еще ничего не грозило. И разве мы не были счастливы? Я спросил Ее, чего еще желать? Но Мать молчала. Уверен, она тревожилась. И это, естественно, встревожило меня.

Только времени поразмыслить мне не хватило. Потому что именно тогда все стало выгорать, разваливаться. Холокост невообразимых размеров. Целые слои нашей реальности отваливались, как отмершая кожа. А у Матери было решение. Такое, какого я никак не ожидал. – Лицо Келли снова заполняет объектив. – По ее словам, она уже установила связь с той стороной.

– Когда это было? – спрашивает Мона.

– М-м? Пытаешься сопоставить временные линии? Нечего и думать, – смеется он. – Время там – не то, что время здесь. Но это было в самом начале Падения. Как раз когда все началось. Мать сказала, мы не можем этому помешать. Ничего не можем сделать. Спасти нас могло одно: побег из нашего мира. Убежище в новом, в том примитивном и недоразвитом месте. Как? – спрашивали мы ее. Что нам делать? Чем мы можем помочь? А Мать ответила, что справится сама. Пройдет туда, все там устроит и вернется за нами.

Я, Первый, был избран ей в помощь. И удивился, обнаружив, что Мать действует не в спешке, не в аварийном порядке – казалось, она давно была готова. – Келли улыбается. – Спорим, ты уже догадалась, как выглядели ее приготовления?

Мона задумывается. И спрашивает:

– Зеркала?

– Бинго! Мать соорудила зеркала или какие-то линзы, способные заглянуть из мира в другой, граничащий с ним. Она говорила мне, что создала их, впервые узнав о мире по ту сторону – о нездешнем мире рядом с нами. И сказала, что через них Она общалась с ней.

Келли молчит, медленно втягивает в себя воздух и выпускает его из груди.

– Я не понял, – рассказывает он. – С кем общалась?

Кожа у Моны почему-то идет мурашками. Сердце холодеет и притом бьется чаще, и чаще, и чаще.

– Она не ответила, – продолжает Келли. – Но я помогал ей готовить уход. А Мать сказала, нам надо только подождать, и повернулась к зеркалам. «Чего ждать? – спросил я. – Что будет?» Мать ответила: ждать, пока она за мной вернется. И дальше молчала, сколько я ни выспрашивал.

Мы ждали, ждали, и я терял терпение. У нас нет времени, говорил я. Но тут, мне на удивление, в зеркале появилось лицо. Очень маленькое лицо, я прежде таких не видел. Оно взглянуло на нас. И, увидев Мать, сказало на языке, которого я тогда не знал: «О, вот и ты».

Келли горестно улыбается Моне и чешет в затылке.

– Вступает некая Лаура Альварес, – возвещает он.

– Нет, – говорит Мона.

– Боюсь, что да, – возражает Келли.

– Нет. Нет, не может быть…

– Это правда, – настаивает Келли. – Ты просила правды, так вот она.

– Ты говоришь, будто моя мать… что она…

– Я говорю, – продолжает Келли, – что доктор Лаура Альварес, известный физик и преданный сотрудник Кобурнской национальной лаборатории и обсерватории, однажды заглянула в линзы, над которыми трудилась десяток лет, и увидела ответный взгляд. Он был таким замечательным, поразительным, что доктор Альварес засмотрелась. И тогда нечто заговорило с ней, стало нашептывать, рассказывать о множестве вещей. А доктор Альварес слушала.

Мона вспоминает слова Эрика Бинтли: «Она засматривается в пластины линз. Чуть носом в них не тычется. Как завороженная. Я несколько раз ее заставал».

И еще одна фраза, куда хуже того: «Думается, она перед побегом многое изменила в линзах».

– Моя мать никогда бы… – Но сил закончить мысль у Моны нет.

– Что – никогда бы?

– Никогда бы не привела вас сюда, – выдавливает Мона. – Она не стала бы сотрудничать с вашей Матерью.

– Ты не дослушала, – напоминает Келли. – Моя Мать справлялась и не с такими, как тридцатипятилетняя научная сотрудница. Она была намного сильнее меня, а я сам не из слабых.

– Так ты… уверяешь, что это сделала моя мать? – беспомощно бормочет Мона. – Привела вас сюда, навлекла все это на городок?

– Мисс Мона, – просит Келли, – вы не дадите мне закончить? Позвольте мне сказать одно: Лаура Альварес ничего не делала по собственной воле.

– Не делала?

– Нет, – торжественно заверяет Келли. – Но, сестричка, сказать по чести, меня бы это не утешило.

– Почему?

Келли хочет что-то сказать, но осекается. И начинает заново:

– Ну, я ведь тебе говорил, как нам трудно было пробиться сюда. Нелегко отыскать путь между измерениями. Особенно тогда, когда границы еще оставались довольно прочными. Винк был не таким, как сейчас – в нем не имелось линий пересечения, тонких мест. Он весь был прочным.

Но Мать нашла способ. Когда та женщина загляделась в зеркало, Мать… дотянулась до нее. Она смогла, приложив усилие, управлять вашими линзами, на вашей стороне, и воспользовалась этим, чтобы… изменить ее. Постепенно, мало-помалу она растворяла разум за глазами той женщины и… заменяла его другим.

Он вглядывается в лицо Моны с беспокойством врача, сообщившего печальное известие.

– Боюсь, – говорит он, – что Мать заменила ее… Собой.

Глава 47

Призрак с экрана не сводит с нее глаз. Сердце у Моны по-прежнему колотится, разум мечется в скорлупе, мышцы подергиваются, как им и следует. Но Моны здесь нет. Она вспоминает.

«Как будто в ней сидел кто-то другой. У нее в голове. Кто-то, вовсе не Лаура».

И еще:

«Честно говоря, действие линз навело меня на мысль о внешнем управлении».

А больше всего она вспоминает, как мать обнимала ее в июльский день далекого 1981 года, когда солнце было таким ужасно ярким, а кожа матери такой ужасно мягкой, и как бедная женщина, голая под халатом, прижимала к себе Мону, говоря:

«Я люблю тебя больше всего на свете, но остаться не могу. Мне так жаль. Я не могу остаться. Потому что я нездешняя, на самом деле я совсем не отсюда и теперь должна вернуться».

«А можно мне с тобой? Можно мне приходить к тебе в гости, мама?»

«Нет, нет, это слишком далеко, но однажды ты придешь ко мне, в те счастливые места очень-очень далеко отсюда. Я приду за тобой. Приду и унесу тебя с собой. Я унесу тебя с собой, любовь моя. Я вернусь за тобой».

– Ты лжешь, – шепчет она.

– Зачем бы мне лгать? – возражает Келли. – Что мне это даст?

– Что-нибудь, что угодно. Кто вас, гадов, разберет.

– Я бы попросил, – возмущается Келли. – Я уже рассказал об одном из старейших наших методов общения – через посредника. По-твоему, я просто так об этом рассказывал?

– Значит, ты знал. Знал и не сказал мне.

– Не все можно сказать. Кое в чем надо разбираться самому. Понимать. Ты вот поняла и поверила, верно?

Ей хочется запустить руку в голову, выкинуть из нее страшное откровение. Не желает она считать свою мать пустотелой марионеткой, жуткой куколкой, которой управляет какое-то немыслимое чудище.

Но как стереть образ матери, стоящий у окна и разглядывающей унылый техасский пейзаж со смутным недоумением, словно, проснувшись, она ожидала увидеть за дверью совсем другое.

Так и было, да? Мать каждый день, просыпаясь, ожидала, что за занавеской откроются бесконечные черные горы, кроваво-красные звезды и разбухшая розовая луна…

Мать всегда казалась не от мира сего. Просто Мона не знала, насколько далек ее мир.

Лаура Альварес вовсе не была сумасшедшей. Просто внутри ее разума разросся другой. Черная пульсирующая опухоль, выедающая самое ее существо, пока не осталась лишь пустая скорлупа, в которой гулко отдавались голос и мысли совсем-совсем иного создания из далекого, далекого далека.

«Почему я вечно теряю то, – думает Мона, – что мне никогда и не принадлежало?»

Келли, все это время ковырявший в зубах, поднимает голову и ждет.

– Значит, я никогда… не знала матери, – говорит Мона.

Он пожимает плечами.

– Я бы сказал, нет. Во всяком случае, не в такой степени, чтобы об этом стоило говорить. Моя Мать ничего не делала наполовину. И редко терпела неудачу в задуманном.

– И каждый раз, как я смотрела ей в глаза… как мать со мной говорила… это всегда была…

– Она, – кивает Келли. – Моя Мать. Да.

Вся тягучая невнятица колыбельных. Все обещания любви и заботы.

Мона чувствует, как что-то в ней сворачивается. Она не в силах выбрать между злостью, печалью и отвращением. Ее тело и разум умнее, они понимают, что размышлениями ничего не исправишь, и попросту не желают об этом думать.

– Ты, – с робкой надеждой спрашивает Келли, – кажется, с этим смирилась?

Мона смотрит на него. Так приговоренный смотрит на палача.

– Или, может быть, нет, – понимает Келли. – Не знаю, сумею ли помочь. Надо полагать, у тебя есть вопросы. Много вопросов.

Мона пожимает плечами.

– Нет? – удивляется Келли. – Никаких?

Она снова жмет плечами.

– Даже о себе? – спрашивает он.

Эти слова отзываются в ней глухим ворчанием. На что намекает этот хрен?

– А, значит, вопросы все же есть?

– О чем… мне спрашивать?

– Ну, вот ты узнала, что твоя мать на самом деле была не твоей матерью. И вообще не личностью, а… конечностью моей Матери, управляемой с другой стороны.

Мона безнадежно пожимает плечами. Она не в силах принять это как истину. Это можно только приподнять, выронить и оставить в покое, как непосильную тяжесть.

– Если это правда – а я знаю, что это так, – ты должна удивляться, зачем она завела ребенка, – подсказывает Келли. – Зачем гнала машину на восток, прямо на восток, пока, как я теперь понимаю, не наткнулась на готового и способного к оплодотворению мужчину, который бы не задавал вопросов о ее прошлом, и тут же зачала от него?

Мона понимает, что такое клиническое описание должно бы ее оскорбить, но нет сил и на это.

– Мисс Мона, – говорит Келли, – разве ты порой не чувствовала, что отличаешься от других людей? Не ощущала себя чужой, оторванной? Не задумывалась, почему стареешь медленнее всех своих знакомых? Разве тот факт, что ты одна из всего рода человеческого побывала на той стороне – пусть хоть на мгновенье – и вернулась целой и невредимой, не кажется тебе чуточку странным? И не удивляет ли тебя, что твое прибытие в город – в этот чудной, небывалый, странный городок, где десятилетиями ничего не случалось, – совпало со всеми последними ужасами? И не посещало ли тебя чувство, что ты уже бывала в этом городке, что он тебе знаком – неуловимое, неопределенное чувство, что здесь твой дом, в котором ты никогда не бывала, но всегда, всю жизнь знала, что он ждет тебя?

Мона не сводит с него глаз. Сперва удивляется, откуда он столько о ней знает. Потом начинает понимать, к чему он клонит.

– Девочка моя, – добродушно и жалостливо обращается к ней Келли, – ты ни разу не удивилась, почему я с самого начала разговора зову тебя «сестрой»?

Мама

Глава 48

Городской парк посреди Винка даже среди ночи выглядит ухоженным и чистеньким. В нем не найдешь ни листика не на своем месте. Дорожки чище инструментов иных дантистов, и трава своей зеленью пристыдит зеленую краску.

Здесь так всегда. В любое время года одно и то же.

Жители Винка не задают вопросов. И, хотя травка так и просит раскинуть на ней пледы для пикника или побегать в пятнашки, подобное строго запрещается – никто не ходит по траве, никогда и ни за что. Потому никто и не испытал странного чувства, что накрыло бы их при такой попытке – как будто проходишь сквозь стенку пузыря, попадая из реального, уязвимого, подверженного переменам мира в другой, идеальной сохранности, где приятный летний денек словно застыл в акриле.

Посреди Винка, за пределами дорожек, в сущности, не парк, а память, мгновенье, не замаранное движением времени.

У нездешних свои представления о том, как должен выглядеть городок. Некоторые пейзажи нуждаются в охране. По ним нельзя ходить – это подпортит их совершенство. Они такие, как есть, – навеки.

Но сейчас, в глухой ночи, кто-то появляется.

Это – так бы решил случайный наблюдатель, окажись он здесь, – мальчик лет девяти в тапочках и пижамке с кроликами, чуть попахивающей дымом. Очки ему велики, к тому же они без стекол. И он без конца поправляет их на носу. На плече у мальчугана маленький рюкзак, и в нем при каждом шаге что-то тихо позвякивает.

Недовольно крякнув, мальчик останавливается, открывает рюкзачок и достает из него два тонких, как лезвие бритвы, идеально посеребренных ручных зеркальца. Запустив руку глубже, вытаскивает большой носовой платок. Заворачивает в него одно зеркало и снова прячет в рюкзак.

Делает несколько шагов – больше ничто не звенит. Мальчик удовлетворенно кивает.

Отойдя к краю дорожки, к самой траве, он всматривается в темноту парка.

– Хм, – произносит он глубоким сценическим голосом.

Слева от него, на краю парка, белокаменное здание суда. На другом краю, справа, девственно белый геодезический купол и рядом поблескивающее чернотой дерево-памятник.

Мальчик почесывает подбородок. Поправляет очки и делает шаг вперед. По коже расползаются теплые струйки, его охватывает странное ощущение, словно он шагнул в старое фото. Но ему это ничуть не вредит, по крайней мере с виду.

– Кажется, успешно, – все тем же глубоким голосом произносит мальчик и оглядывает залитый луной парк. – Ну, где же ты?

Он медленно идет дальше, поглядывает по сторонам, склоняя голову и порой выставляя ладонь, как ищущий воду лозоходец.

– Я знаю, ты здесь, – тихо говорит он. – Я тебя видел, когда взлетел в небо. Когда… умер. Без этих сосудов все выглядит намного яснее.

Он, нащупывая дорогу, крадется по парку. Свет фонарей, прорезая листву, выписывает на траве причудливые вензеля. Путь его извилист, мальчик сворачивает и петляет, пока перед ним не вырастает один конкретный предмет.

Белая луна купола в пятнах теней, пустая, но почему-то внушительная. Высотой не меньше тридцати футов.

– А, – тихо говорит мальчик, – вот ты где.

Еще шаг вперед, и он поднимает ладонь к поверхности купола. Но не прикасается. Не смеет коснуться.

– Как же долго ты здесь пробыл… – шепчет он.

Купол молчит. Но чувствуется – он слышит и видит, как тотем забытого бога, оставившего в идоле частицу себя.

Мальчик, отвернувшись, решительно уходит, пересекает улицу и скрывается в темноте за обочиной.

В Винке есть места, в которых больше одного места. Места, уводящие в неожиданные места. Комнаты в комнатах, двери в дверях, миры, запрятанные в наперсток или чайную чашку.

Надо только знать, где искать.

Глава 49

Мона смотрит на экран и не видит: смотрит сквозь него, за него, в ушах гремят услышанные слова.

Она слышит и собственный голос:

– Что?

Келли отвечает на ее взгляд, в его лице доброта и тревога.

– О, милая, давай без таких «что». Это «что» не могло застать тебя врасплох. Ты знала. Ты костями чувствовала, добираясь сюда. Что-то в тебе резонировало – просыпалось, высовывало голову из темной норы. И узнавало то, что видит. Ты знала, что идешь домой. Скажешь, нет?

– Что ты?… Ты хочешь сказать, я…

– О, я не сомневаюсь, ты прошла все медосмотры. Давление – проверено. Холистерин – проверен. Рефлексы в норме. Зрение в порядке. Ты, безусловно, человек. По крайней мере числишься человеком здесь, в этом местечке. И никто ничего не заподозрил. И, уверен, анализ крови показал бы без тени сомнения, что ты – потомок Лауры Альварес.

Но матерью твоей Лаура Альварес не была, Мона. Не она тебя выносила, сформировала, создала. И ты не только человек. В тебе есть больше того. Кое-что, о чем ты не знала, чем никогда не пользовалась. Но это, Мона, было в тебе всегда.

– Ты сумасшедший, – говорит Мона. – Спятил на фиг.

– Прошу вас, припомните, мисс Брайт, – настаивает Келли. – Попав в Винк, вам случалось, глядя на что-то, видеть две вещи сразу, в одном пространстве. Будете отрицать?

– Это из-за гребаного зеркального фокуса миссис Бенджамин.

– Нет. Зеркала разве что запустили то, что в тебе уже было. Почему, ты думаешь, этот фокус вообще у тебя получился? Как ты добилась, чтобы что-то в ее доме появилось в двух местах сразу? Довольно необычный талант, не правда ли?

– Это она, она со мной сделала!

– Нет, – хладнокровно объясняет Келли. – Это была проверка. Она угадала в тебе что-то необычное. И оказалась права.

То, что делает нас – нами, Мона, что обеспечивает нам почет и привилегии, не увидишь на экране томографа или в анализе крови. Это не проявляется в вашем задрипанном, мутном физическом мирке. Это за его пределом. Ты – за пределом. В тебе этого, конечно, меньше, чем в большинстве моих родичей, но есть. Какое там словцо так силился передать тебе Парсон? А, вспомнил – панмерность. – Он произносит слово с удовольствием, как экзотическую диковинку. – Мисс Мона, ты в какой-то степени панмерна. Ты не вся здесь. Часть тебя, некая деятельная часть твоего существа – в ином месте. Потому что ты принадлежишь Матери. Потому что ты моя сестра, моего племени. И разве не радостно найти наконец место, где ты своя?

Мона ничего не чувствует – она уже больше не в состоянии вообще что-либо ощущать, тем более реагировать на столь безумное предположение. Что, это существо впрямь намекает, что она сродни неуловимым темным чудищам, таящимся в горах вокруг этого городка? Что она связана с жуткими мясистыми щупальцами, занявшими черепа Парсона, миссис Бенджамин и неизвестно чьи еще? Или, хуже того, с теми, кто ими управляет, с теми тварями и тенями, что она видела на голой земле под красными звездами?

Невозможно. Не бывает. Не может быть. Бога ради, она просто кочующая безработная. А не… не…

Тут Моне вспоминается сон, виденный в последнюю ночь в материнском доме: как она проходит по коридору и видит свое отражение, выдергивающее лампочку с потолка, чтобы запихнуть себе в глотку. Так что свет пронизывает ткани и мембраны мягким розовым сиянием…

Теперь она понимает: в том сновидении был смысл. Смысл, который Мона не умеет сформулировать, не умеет даже назвать, но в нем выражалась глубокая грусть, понемногу накрывшая всю ее жизнь. Она пуста. И эта пустота делает ее чудовищем.

Она думала, это из-за потерянной дочери, оттого, что все обещания и надежды на новую жизнь и новую любовь разлетелись осколками стекла и металла. А может, и не так. Может, она всегда была такой: чудовищной, чужой, пустой, выпотрошенной.

Слова Келли питают страх, которого Мона так долго старалась не замечать, из-за которого испытала болезненное, извращенное облегчение от потери ребенка, потому что могла ли она – холодная злобная сорвиголова, рожденная (так она когда-то считала) шизофреничкой с суицидальными наклонностями, стать хорошей матерью? Не лучше ли было ее ребенку умереть, чем жить с такой негодной матерью? Она негодное создание. Недоделанное, уродливое существо, созданное уродливым, негодным существом. От взгляда на мать как на безумную скорбную шизофреничку не так далеко до того, чтобы увидеть в ней что-то совсем… другое.

– Тогда зачем я здесь? – тихо спрашивает Мона.

– В каком смысле – здесь? – уточняет Келли. – Здесь – во плоти? Или здесь – в Винке?

Мона не отвечает, и не только потому, что вопрос кажется ей глупым: просто у нее нет сил заговорить.

– Ну, на один из этих вопросов я точно знаю ответ, – продолжает Келли. – Позволь спросить, Мона, – как умерла твоя мать?

Моне не хочется скатываться еще глубже в эту тему. Все же она отвечает:

– Покончила с собой.

– Понимаю, – кивает Келли. – И готов поспорить, что знаю, какого числа это случилось. В тот день, когда моя семья появилась здесь. Так?

Мона медленно моргает. Она так устала, слишком измотана, чтобы обрабатывать информацию.

– Да, – рассуждает Келли. – Матери, конечно, пришлось вернуться в наш мир, когда она сочла, что пришло время начинать. И хотя для этого есть не один способ, смерть посредника представляется мне самым простым. – Он задумчиво трет подбородок. – Я помню… когда Она передала себя в этот мир – в доктора Альварес, – то будто впала в крепкий-крепкий сон. Как бы уснула навеки, умерла для разваливавшегося вокруг нас мира. А потом однажды, когда я уже перестал надеяться, проснулась. Она ничего не объясняла – по своему обыкновению, – но заставила нас обещать две вещи: ждать ее здесь, в том месте, где мы окажемся, потому что ее некоторое время не будет – совсем недолго. И второе – всегда повиноваться следующему по старшинству и не причинять друг другу вреда. Перепуганные, растерянные, мы легко согласились, и тогда в наших небесах ударила молния…

И, конечно, мы тотчас оказались здесь. Но Она уничтожила себя этим усилием. Я до тех пор никогда не видел, как умирают мои родичи – мы во многих смыслах существуем вне смерти, – но и того, что совершила Мать, не делал никто из нас. А может быть, Она знала что-то еще… знала, что Ее гибель высвободит разрушительную энергию, которая создаст проход между мирами – как бы пробьет дыру в стене. Может, не умри Она, нам ни за что бы не попасть сюда.

Ее не было гораздо дольше, чем «совсем недолго». Я решил, что Ее больше нет. Совсем нет. Но не так давно до меня дошли известия о странных совпадениях. Во-первых, умер Веринджер – его смерть всех всполошила, но мне представлялась не такой уж невероятной после смерти Матери и прочего. А потом я снова начал замечать огни на плато… как будто лаборатория, зеркала которой, в сущности, привели нас сюда, – снова работает.

И, наконец, твое появление, Мона. Тебе все это не кажется странным?

– Я приехала просто потому, что умер мой отец и мне по наследству достался этот проклятый дом.

– Да-да. Но очень похоже – как звучит это причудливое выражение? – что звезды сложились так, чтобы привести тебя сюда. Разве нет?

«А как же, – думает Мона. – Что же еще?»

– Я не отрицаю, что тебя привела сюда смерть отца, – продолжает Келли. – Но отмечаю, что его смерть – как и смерть твоей матери – совпала с некоторыми событиями в Винке. В данном случае – со смертью Веринджера.

– Ты не хочешь ли сказать, – сердится Мона, – что кто-то добрался от Винка до клоповой дыры в Техасе, чтобы устроить моему отцу удар, из-за которого я унаследовала дом, что и привело меня в Винк?

– Нет, – отвечает Келли. – Я только намекаю, что смерть одного из членов моей семьи, видимо, высвобождает большую энергию, которая рябью расходится по материальному миру. Мать даже смогла использовать свою смерть для переноса в этот мир. Если Веринджер умер рядом с фокусом энергии этого типа…

– Линзы, – вырывается у Моны.

– Да. Значит, ею кто-то воспользовался. Это могло изменить природу реальности. Подобно персту божьему. Смерть, наследство, мотив для возвращения… это было бы несложно. Можно перестроить саму вероятность, сделать случившимся то, чего желали в фокальной точке. Я так и вижу, как судьба, потенциальное будущее, блекнет, тает, проявляется, расширяется. Ты не представляешь, как легко все это формируется, мисс Брайт. Возможности такой фокальной точки – и такой энергии – безграничны.

Келли встает, прямой и строгий, закладывает руки за спину.

– Лично я полагаю, что она была использована в качестве маяка.

– Для чего? – не понимает Мона.

– Для всех недостающих частей Матери, – говорит Келли. – Чтобы притянуть все, что оказалось за пределами Винка. На самом деле одну часть. Тебя, разумеется.

– Что за хрень? – не понимает Мона.

– Почти все, кто здесь стоит внимания, имеют якоря, не так ли, Мона? – говорит Келли. – Мои родичи действуют в городе издалека. Они привязаны к месту теми жутковатыми тварями, что жужжат в головах у людей. Некая материальная часть нашего существа должна оставаться по эту сторону. Удерживать нас, создавать окно в этот мир, в то время как наше истинное «я» заперто в не вполне здешнем, недоступном участке реальности и… как-то так. Все это очень сложно, но чем больше я разбирался, каким образом Мать обеспечила наше существование в этом мире – а она его обеспечила микроизменениями самой малой степени, – тем больше задумывался, почему ей было перед смертью не устроить что-нибудь в том же роде для себя.

А когда ты появилась, я понял, что она, конечно, так и сделала. В смысле иначе зачем ей было связываться с мужчиной? Зачем понадобился ребенок? Ей надо было оставить в чем-то частицу себя – маленький живой якорь, привязывающий к этому миру. Ребенок, конечно, оказался самым простым способом этого добиться.

– Что за херню ты несешь?

– Это довольно просто, – объясняет Келли. – Ты уже видела тех маленьких гибких тварюшек, что плавают за глазами здешних людей?

– И что из этого?

– Ну а что ты такое, по-твоему?

– Что? Я есть я. Просто я.

– Нет. Сама знаешь, что не просто. Твой вопрос имеет смысл, мисс Мона, – зачем ты здесь? Ответ, думается, таков: чтобы Мать вернулась. Прежде чем умереть, она подготовила себе путь возвращения в этот мир, из смерти. Потому что хотя кое-кто из нас – Веринджер, Мэйси – оказался не так недоступен смерти, как нам представлялось, Мать… ну, Мать совсем другое де…

Келли умолкает. Экран идет рябью, словно пленку сорвало с катушки. Только за пленкой не освещенное белым светом пространство, а темная, шевелящаяся бездна…

Это длится одно мгновенье. Красивое улыбающееся лицо Келли тут же возвращается, но Мона успевает понять, что видела на самом деле не бездну – нет, она видела лицо, вытянутое, темное, лишенное всех привычных черт – рта, носа и прочего, – зато окруженное бесчисленными витками отростков и усиков, словно лицо на экране запуталось в клубке щупалец… но на этом длинном узком лице виднелись два черных выпуклых глаза, похожих на акульи и направленных вовне.

А теперь там только Келли, произносящий:

– Ого! Похоже, времени еще меньше, чем я думал.

Мона, еще не опомнившись от увиденного, пытается собраться с мыслями.

– Что? Как тебя понимать?

– Давай без лишних слов. Кто-то сейчас попытается меня убить, – бодро сообщает Келли.

– Что?

– О, пусть тебя это не тревожит, – успокаивает он. – Все будет хорошо. Ты уже спасла мне жизнь. И, кстати говоря, спасибо.

– Я… что я сделала?

– Мне жаль, что нельзя поговорить с тобой подольше, сестричка, – грустно отвечает Келли. – Нам, ручаюсь, есть что обсудить. И хотел бы я подготовить тебя к тому, что будет. Но ты не дергайся. Мой опыт говорит, что лучше всего сидеть смирно, и пусть судьба со справедливостью уносят тебя, куда им вздумается. Хотя это иногда сбивает с толку. – Лицо на экране морщится. – Хорошо бы тебе расслабиться, особенно теперь. Учитывая, что я собираюсь с тобой проделать.

– Стоп. Подожди. Что ты собираешься проделать? Со мной?

– Тебе нравится слово «что?», да? – отмечает Келли. – Хорошее слово. Так многое может означать. Помнишь, я говорил, что для такого, как я, материя – просто бумага и трубочки для поделок?

– Да…

– Ну вот, – объясняет Келли, – я собираюсь разобрать тебя на трубочки и клей и собрать снова в более безопасном месте. Так что держись.

– Постой! Постой! – кричит Мона. – Что ты хочешь со мной сделать?

– Опять это слово, – улыбается Келли. – Расслабься, мисс Мона. В старину некоторые находили такой опыт весьма поучительным. Это просто вопрос…

Все замедляется. И останавливается.

А потом тело Моны принимается транслировать множество разрозненных ощущений.

Для начала глаза застывают в черепе, так что уже не могут удостоверить остальных чувств: кожа потрескивает, словно по рукам и ногам ползут электрические заряды; ногти на манер складных лезвий втягиваются в пальцы; волосы скручиваются порванными струнами; одни кости удлиняются, другие завиваются штопором, а третьи рассыпаются в порошок; мозг обращается в воду, которая плещется в горле, стекает по хребту и лужами скапливается на полу; зубы вспыхивают огнем и сгорают в золу и так далее, так далее, так далее, и нет даже голоса, чтобы закричать.

Но одно остается неизменным: сухая самодовольная усмешка на мерцающем экране и темные глаза в морщинках.

И голос договаривает: «…места».

И все исчезает.

Глава 50

После ухода Моны минует, кажется, всего минут пять, когда Грэйси слышит шаги в каньоне за спиной. Ей бы полагалось удивиться, ведь с самого начала их отношений (Грэйси его теперь и не помнит) каньон был совершенно уединенным местом, закрытым для всех, кроме нее и мистера Первого. Но с тех пор здесь побывал Джозеф, потом мистер Мэйси, а теперь и Мона, и в конце концов это место превратилось для нее в своеобразное подобие городской площади, куда может прийти каждый, где люди сталкиваются друг с другом и обсуждают цены на овощи.

Но вот что ее все-таки тревожит – это что мистер Первый ни разу не упоминал о втором сегодняшнем визитере. Потому, припомнив вспышки выстрелов и упавшего на колени старика Парсона, Грэйси падает ничком и отползает в укрытие за длинным плоским камнем. Она плохо представляет, кто это приближается, но уверена, что шаги могут нести угрозу.

И она совершенно ошарашена, увидев и узнав Велму Рэнси, второкурсницу с ее факультета. Грэйси понятия не имеет, что могло привести сюда девочку, тем более в таком странном наряде – пыльно-голубом костюме с белой панамой. К тому же в руках девочка, как священную реликвию, несет залитый кровью ящик для сигар. И рука у нее страшно поранена…

Велма приближается к стене густого тумана в конце каньона, что-то щелкает как хлыст, и туман, заклубившись в одном месте, утекает, словно грязная вода в сток раковины, открывая…

Там ничего нет. Ни Моны, ни человеческих фигур – ничего. Пустой тупик футов шестидесяти в ширину… и, на грани слышимости, тихий звук флейты.

Пустота не смущает Велму, шагающую прямо вперед с окровавленным ящичком в вытянутых руках. Наконец в точке, ничем не примечательной для невооруженного глаза, девочка останавливается.

Тишина. А потом каньон наполняется тихим низким гудением, таким глубоким, что ухо Грэйси с трудом улавливает звук: будто тысячи йогов тихо бормочут мантру «Ом», и гул нарастает, выравнивается, пока не начинает отдаваться вибрацией в тканях за глазами.

Этот звук Грэйси знаком: такой издает мистер Первый, желая пообщаться. Сам гул не несет никакого смысла – просто возникает, может быть, случайно, когда заговаривает Первый.

– Прекрати это, – не своим голосом произносит Велма: слова невнятны, неоформлены, будто речь глухой. – Раз я застрял в этом сосуде и говорю из него, ты должен так же.

Басовое гудение чуть усиливается. У Грэйси на глазах выступают слезы.

– Нет, – произносит Велма. – Не стану слушать. Говори как я. Так будет честно.

Гул сходит на нет. Что-то невидимое сдвигается в каньоне, рассыпаются засыпавшие землю камешки, словно по ним переступили две невидимые великанские ноги.

И голос. Как будто огромные валуны трутся друг о друга.

ХМ-М.

Грэйси потрясена. Она и не знала, что он может говорить, если захочет.

– Не слишком приятно, – произносит Велма, – говорить таким способом.

Снова сдвигается осыпь. У МЕНЯ МАЛО ОПЫТА В ЭТОМ ДЕЛЕ, задумчиво выговаривает мощный голос, НО ПОКА ЧТО Я НЕ НАХОЖУ В НЕМ НИЧЕГО УЖАСНОГО.

– Где тебе, – огрызается Велма. – По-твоему, всегда «ничего ужасного». Тебе никогда не приходилось бороться.

Молчание.

– Ты меня знаешь? – спрашивает Велма.

ЗНАЮ, отвечает голос, ЧТО ТЫ МНЕ СРОДНИ.

– А мое имя?

Молчание.

– Не знаешь, – итожит Велма. – Тебе мало что неизвестно. Но, среди прочего, я…

ТЫ, КОНЕЧНО, ЗНАЕШЬ МНОГОЕ НЕИЗВЕСТНОЕ МНЕ, выговаривает голос.

– Перестань! – взвизгивает Велма. – Брось эту…

РАССУДИТЕЛЬНОСТЬ?

– Помолчи! Ты что, не понимаешь, как опозорился?

ЧЕГО МНЕ СТЫДИТЬСЯ?

– Того, что сегодня ты умрешь. И даже не узнаешь, как звали убившего тебя. Никто из них не узнал. Они даже не знали, что я рядом.

ОНИ?

– Да. Я убил Веринджера. И Мэйси. Нашел способ. – В голосе Велмы блаженное, злобное безумие. – Ради Матери. Она бы этого хотела. Был другой путь. Ты о нем не знал, не заметил. Не такое уж ты совершенство. Не понимаю, за что она тебя так любила.

Голос вздыхает. БОЮСЬ, Я ДОЛЖЕН ТЕБЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЕМ ГОВОРИШЬ.

– Заткнись, – рычит Велма. – Ты всегда уводил ее от меня. Она всегда обо мне забывала! Стоило мне оказаться с ней, развлечь ее красотой, изяществом, чудесами, как появлялся ты и все портил! Ты никогда не давал ей полюбить меня.

ИЗЯЩЕСТВОМ… повторяет голос. КАЖЕТСЯ, Я ТЕБЯ ВСПОМИНАЮ, МАЛЫШ… ЕЕ СЛУГА?

– Я был не просто слугой, – визжит Велма. – Она меня любила! Любила бы сильнее, если бы не ты! А ты не заслужил ее любви! Ты даже не был… не был Первым. Ты это знаешь? Вовсе не тебя она создала первым. Был один и до тебя, неудачный. Больше и сильнее тебя. Знаешь?

ДА, вздыхает голос. ЗНАЮ.

Велма ошарашена.

– Ты… знаешь?

ДА, ДАВНО УЗНАЛ. И СМИРИЛСЯ С ЭТИМ.

– Как… как ты мог? Знал, и тебе было все равно? – кричит Велма.

У НИХ ЗДЕСЬ ЕСТЬ ХОРОШАЯ ПОГОВОРКА, объясняет голос. ЗВУЧИТ ТАК: ЧТО ЗНАЕШЬ, ТОГО НЕ ПОЧИТАЕШЬ.

– При чем тут это? – Голос Велмы переходит в скрежет.

ЭТО ЗНАЧИТ – КОГДА ТЫ ЧТО-ТО УЗНАЕШЬ – ВСЕ РАВНО ЧТО, ТЫ УЖЕ МЕНЬШЕ ЭТОГО ЖЕЛАЕШЬ. И ЕСЛИ ТЫ, БРАТ, ЖЕЛАЛ МАТЕРИНСКОЙ ЛЮБВИ, Я БЫ ПЕРЕДАЛ ЕЕ ТЕБЕ, ПОТОМУ ЧТО, ЧЕСТНО ГОВОРЯ, СЫТ ЕЮ ПО ГОРЛО.

– Что? – едва не задыхается Велма. – Как ты… смеешь! Как ты смеешь… кощунствовать! Ты готов отказаться от блаженства?! – Велма плюется слюной, не находя слов. – Ты не заслуживаешь жизни! И я об этом позабочусь, я тебя убью. Он здесь, знаешь? Дикарь в Винке. Почему бы мне… я тебе просто покажу.

Велма откидывает крышку ящичка и резко встряхивает его.

Что-то маленькое, округлое, белое, взлетает в воздух посреди каньона.

И застывает в воздухе, словно подхваченное невидимой ладонью.

Замирает все. Велма, подавшись вперед, жадно ждет… чего-то. Но ничего не происходит. Круглая вещица – она похожа на череп – медленно поднимается, словно кто-то подносит ее к невидимым глазам.

С ЭТИМИ ТОТЕМАМИ ОДНА БЕДА, произносит голос. ОНИ ОДНОРАЗОВЫЕ.

– Что? – запинается Велма.

КОГДА ИХ ИСПОЛЬЗОВАЛИ ПО НАЗНАЧЕНИЮ, ВСЕ РАВНО С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ – В ДАННОМ СЛУЧАЕ, КАК Я ПОНИМАЮ, ДЛЯ ВЫЗОВА ДИКАРЯ, – БОЛЬШЕ ОНИ НИ НА ЧТО НЕ ГОДНЫ. ВРОДЕ ОДНОРАЗОВОГО БИЛЕТА. ВПРОЧЕМ, ОТКУДА ТЕБЕ ЗНАТЬ О БИЛЕТАХ.

– Нет, – твердит Велма, – нет. Не верю. Кто мог им воспользоваться до меня?

ТА ДЕВУШКА, отвечает голос. КТО ЖЕ ЕЩЕ?

– Так он… убил ее вместо тебя? – недоумевает Велма.

О НЕТ. ЕЕ ОН ОСТАВИЛ В ЖИВЫХ. ОНА – ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ.

Велма роняет ящичек.

– Так не честно! Не честно! Почему все всегда выходит по-твоему?

ПРОСТИ. Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТЕБЯ ЭТО ТАК ОБИЖАЕТ.

– Знал. Не ври, ты знал!

Голос Велмы ломается от боли. Хуже нет, чем встретить понимание и сочувствие во враге.

ТЫ ЗНАЕШЬ, НОСИТЕЛЯ ИЗ НЕЕ НЕ ВЫЙДЕТ. С ЕЕ ПОМОЩЬЮ МАТЕРИ НЕ ВЕРНУТЬ.

– Это ты так думаешь, – с пугающим спокойствием отвечает Велма.

Я ЭТО ЗНАЮ.

– Нет в ней ничего особенного. Я давно понял. Хотел показать ее Матери – открыть ей глаза на место, где она уснула. Она не далась. Она очень сильная. Но есть и другие способы.

Девочка, развернувшись, идет к выходу из каньона.

ЧТО БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ? спрашивает голос. ГОВОРЮ ЖЕ, РАБОТАТЬ НА ТЕБЯ ОНА НИКОГДА НЕ СТАНЕТ.

– Не станет, – соглашается Велма. – Но когда-то она сама была Матерью. Или могла ею быть. Я знаю. Я видел, когда коснулся ее.

ДАЖЕ ПОПЫТАЙСЯ ТЫ… Я БЫ ТЕБЕ ПОМЕШАЛ. ЕЙ НЕ ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД. НЕЛЬЗЯ.

– Будешь драться? Тебя тут, знаешь ли, считают чудовищем. А все твои дела здесь – жалкие ошибки.

ЗНАЮ. НО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ… ПОЧЕМУ Я ГОТОВ ДРАТЬСЯ.

– Не понимаю.

Я ОШИБСЯ, БРАТ. БОЛЬШЕ НЕ СТАНУ.

– Какой ты стал жалкий! Может, вернувшись, Она пощадит тебя из жалости. – Велма достает из кармана пиджачка что-то темное, поворачивает в руках, и Грэйси видит курносый пистолет. Оглянувшись в конец каньона, Велма силится улыбнуться – выходит кривая, неумелая, помятая улыбка – и со словами «Еще увидимся, брат» приставляет пистолет к виску.

«О боже!» – вскрикивает про себя Грэйси, но не успевает двинуться с места, как слышит тихий (просто удивительно тихий) щелчок.

Что-то темное, пузырясь, вытекает из головы Велмы, на миг скапливается в полях белой шляпы, а потом протягивается дальше, к концу каньона, и из пробитого черепа на камешки льет кровь. Девочка больше не шевелится.

Грэйси закрывает глаза руками. Воздух наполняется тихим басовитым гудением, и она слышит в ухе спокойный мягкий голос:

«Жаль, что тебе пришлось это увидеть».

Грэйси кивает, не открывая глаз. И думает: «Ты никогда не упоминал, что умеешь говорить вслух».

«Мне это трудно. А так интимнее. Только ты и я».

«Где Мона? В безопасности?»

«Она… ушла, – звучит в ухе голос. – Но не думаю, что в безопасности. Теперь… нет. Я хотел защитить ее, но недооценил решимости противника».

«Как Велма… могла такое сделать? Зачем?»

«Это была не твоя знакомая. Внутри не она. Думаю, то, что находилось у нее внутри, нашло слабое место в здешнем порядке вещей. Может, не одно слабое место. Может, они были оставлены нарочно».

«Что она хотела с тобой сделать? – думает Грэйси. – Кто это – дикарь?»

«Тоже слабое место. Дикарь… мой старший брат».

Грэйси, опешив, не сразу находит слова.

«Я думала, старше тебя никого нет?»

«Есть. Я думал, он пропал или мертв. Мать бросила его совсем юным. Но, как видно, он выжил и последовал за нами сюда. Только без помощи Матери перенос… прошел не чисто. Он здесь, но заперт. Однако кто-то, очевидно, нашел способ открывать ему выход в наши жизни. А раз он ничего Ей не обещал…»

«То делает, что хочет», – мысленно заканчивает Грэйси.

«Да. И он… невероятно силен. Мы чем старше, тем больше похожи на Нее».

«И что ты будешь делать?»

Пауза.

Грэйси спрашивает вслух:

– Хоть что-то?

Тихий голос отвечает:

«Я буду делать, что должен. Я никогда не поднимал на Нее руку. Как и никто другой. Но, может быть, придется».

«Что ты хочешь сказать?» – думает Грэйси.

«Иди сюда. Дальше в каньон. Ко мне. Видишь меня?»

«Нет, – думает Грэйси. Она снова слышит звук флейты или органа, и что-то как будто сгущается в воздухе. – Нет, не вижу».

«Подойди ко мне. Я тебя подготовлю».

Грэйси, встав на ноги, углубляется в каньон, обходя покрасневшие камни.

«К чему?»

«К уходу. У меня еще только один вопрос».

«Да?»

«Ты умеешь водить машину?»

Глава 51

Люди склонны воспринимать сознание как одиночное, единое действие. Вы просто есть, вот вы, живы, сознаете, что живы, – и в общем-то это все.

На самом деле это не все.

Сознание (и, как с готовностью указал бы кое-кто, панмерное пространство тоже) разделяется на уровни: ваш разум не единое целое, а дикое смешение разновидностей, расположенных слоями друг над другом и в некоторых ключевых точках перемешанных. Личность, сознание – это многие и многие движущиеся части, усиленно впитывающие, передающие, а в некоторых случаях (как с Моной в годы до прибытия в Винк) злобно пытающиеся заблокировать информацию.

И хотя Мона – или, во всяком случае, главенствующее сознание, известное под этим именем, – мгновенно перемещаясь в физическом пространстве (проницая скальные стены как рябящую поверхность воды), ничего, кроме темноты, не видит и не воспринимает, иные ее части сознают не только себя, но и свои удаленные, изолированные части, переносящиеся вместе с ним.

В это время (на самом деле, конечно, это не время, поскольку все происходит мгновенно) Мона при желании могла бы испытать блаженное и полное самопознание. Для познания и понимания себя нет лучшего времени, нежели миг, когда расчлененное Я рушится во тьму.

Но Мона ничего подобного не делает. Потому что одна ее часть, не поддающаяся разбивке на более мелкие части, занимает все ее внимание.

Главным образом потому, что о существовании этой части она никогда не подозревала. Это участок сознания, восприятия, способный наблюдать, видеть и знать, но он независим от обычных ее средств восприятия, от глаз и простого зрения, и способен видеть и воспринимать мир и даже миры, недоступные материальному телу.

Она вспоминает слова Парсона, что свет – всего лишь излучение и есть другие способы видеть. В ней как будто обнаружились крошечные линзы.

Хотя Мона отнюдь не в полном сознании или даже самосознании, она сразу представляет эту способность как черный, холодный глаз-бусинку на поверхности своего бьющегося тела, скрытый в глубине ее, но ничем не ограниченный и не слепой; эта штуковина, этот ее орган свободно видит сквозь ребра, связки и кожу, сквозь твердые стены и даже сквозь землю – видит…

Другое место.

Дом.

Где он и она – свои.

Все ее системы сталкиваются, пересобираются заново совсем не там, откуда она стартовала. Но пока нервная система снова пронизывает мускулатуру, а самосознание сплавляется с инстинктами, она размышляет о том черном глазке, похожем на глаз спрута или еще какого подводного чудища, и гадает, что он увидел у нее внутри. Затем она засыпает.

– Никому не в обиду, – говорит Дорд, – но ничего тупее я в жизни не делал, а я в жизни натворил офигенных глупостей.

– Заткнись на фиг, Дорд, – просит Болан.

Но про себя он с ним соглашается. Болан не имел привычки делать глупости – пока несколько лет назад не связался с тем типом в панаме. Правда, тогда это глупостью не казалось. Но вот это глупо – очень-очень глупо; все они набились в Боланову обосранную «Хонду Цивик», которая с натугой тащит свой груз (особенно Дорда, обильного телесами) вверх по склону одной из живописных гор Винка. Они, согласно героическому порыву Болана, собираются закончить спасательную операцию: вытащить из городка ту стерву с винтовкой, поскольку неизвестно зачем, но явно не для доброго дела она нужна психу в панаме, а они решили ему помешать.

Болану по дороге то и дело приходится спрашивать: хотят они, чтобы тот псих натворил гребаных бед? И Мэллори с Дордом мямлят: нет, конечно же, нет, конечно же, не хотят. И каждый раз Болан заключает: значит, мы правы, скажете нет? – и несколько минут они едут в молчании, а потом Мэллори с Дордом снова принимаются канючить.

Болан толком не знает, где ее искать. Где-то в окрестностях того скального каньона у самой столовой горы (под которой нынче ночью, похоже, адская суета). Не план, а стопроцентная импровизация: случись ему сесть и все обдумать, он бы сообразил, насколько это неисполнимо, и отступился бы.

Поэтому он напрочь ошарашен при виде смутной женской фигуры, лежащей на земле в обнимку с винтовкой – ее словно вынесло на дорогу, в пятно отражающей разметки.

Все его пассажиры молчат как убитые. Болан медленно-медленно подъезжает и тормозит перед бесчувственной женщиной.

– Срань господня, – бормочет Дорд, – это она?

Болан готов ответить «да», хотя понятия не имеет, как выглядела та женщина, знает только про красную машину, которую она не додумалась прихватить с собой для опознания.

– Должно быть, – отвечает он.

– Может, это ловушка, – предупреждает Мэллори.

Болан, хоть и фыркает, понимает, что Мэл права. Кто угадает, что на уме у этих… этих…

– Тащите ее в машину без разговоров, – велит он.

Выбравшись наружу, все нерешительно окружают лежащую женщину.

– Хорошенькая, – оценивает Дорд.

Они поднимают ее и волокут к машине. Болан кивает на заднюю дверь, но Дорд, ухвативший находку за лодыжки, проходит мимо.

– Ты куда это? – осведомляется Болан.

– В багажник. Чего бы… не сунуть ее в багажник.

– С какого хрена в багажник? – удивляется Мэллори.

– Ну, я всех вырубившихся так вожу, – объясняет Дорд.

Мэл с Боланом переглядываются. Мэл пожимает плечами.

– В багажник так в багажник, – уступает Болан.

Багажник «Хонды» не предназначен для комфортной перевозки бесчувственных женщин, однако Болан с компанией стараются как могут (главное – отшвыривают запаску и расстилают на освободившемся пространстве плед).

– А винтарь куда? – спрашивает Дорд.

Болан оглядывается. И с удивлением узнает чертову пушку, которую Ди приволок в «Придорожный».

– Как эта б… – Болан обрывает себя и качает головой. – Все равно. Давай и ее. Только не к ней в багажник! Брось на заднее сиденье, что ли.

Затем они возвращаются по местам, кое-как разворачиваются и тащатся вниз.

Что-то, соображает Болан, слишком легко все вышло.

Его подозрения не унимаются от бодрого заявления Дорда:

– Ну вот, проще простого!

– Ты знал, что она там окажется, Том? – спрашивает Мэл.

– Нет.

– Так думаешь, все-таки ловушка? – продолжает она.

Болан молчит.

– Думаешь, Том?

– Лишь бы убраться с гребаной горы, а там узнаем, – бурчит он.

И, к общему облегчению, им это удается: съезжают без происшествий, только с обочины дороги глянул на них светящимися оранжевыми глазами олень и канул в темноту.

– Выбрались? – спрашивает Дорд. – Сумели?

– Тихо! – цыкает Болан, чувствуя себя как на укрывающейся от сонаров подводной лодке.

Сумели. Ушли. Выбрались. Почти выбрались. Есть надежда, что странный городок со странными обитателями, с их застывшими взглядами, останется неприятным воспоминанием, байкой из серии «Ты не поверишь, что со мной было».

И тут с неба слышен треск.

– Гром? – удивляется Дорд, прижимаясь лбом к стеклу.

– Не может быть, – возражает Мэллори. – Ни облачка…

И все освещается бело-голубой вспышкой.

Слышен не столько взрыв, сколько мощный треск: то ли кто-то пернул, то ли рванул прямо над ухом гигантскую застежку-молнию. Болана бросает на стенку машины, бьет головой о стекло, а нога, над которой он еще отчасти властен, давит на тормоз. А машина уже наполняется дымом – не вкусным дровяным дымком, а едким, ядовитым и каким-то электрическим смрадом.

Ничего не видя, Болан может только надеяться, что сумел остановить машину.

– Что за нах?… – орет он.

Слышно, как справа, на соседнем сиденье, кашляет Дорд. А Мэллори молчит, и Болан оборачивается к ней, сам не зная, чего ожидать, но предчувствуя кровь и кости.

Заднее сиденье обгорело дочерна. Через обугленную обшивку сквозит проволочный каркас. Заднее и правое боковое окна оплавились, в рамах видны оплывшие дыры.

А Мэллори… с Мэллори, кажется, все в порядке. Целехонька.

Но на Болана она смотрит с легким удивлением. Потом обводит глазами продымленный автомобильный салон.

– А, я здесь уже бывал, не так ли?

– Что? – Голос Болана похрипывает от дыма. – Мэл, ты в порядке?

Мэллори опускает глаза. У нее под ногами здоровенная винтовка, прихваченная вместе с той девицей.

Мэллори поднимает ружье, вертит в руках, будто не слишком понимает, что это такое.

– Большой, – произносит она.

Дорд все стонет, никак не может откашляться, цедит грязную брань.

– Аж затылок опалило, – добавляет он.

Мэл смотрит в затылок Дорду, наводит винтовку на спинку его кресла и сдвигает предохранитель.

– Мэл? – окликает ее Болан. – Мэл, ты что…

Она спускает курок.

Выстрел пробивает насквозь спинку, Дорда и то, что осталось от ветрового стекла. У Дорда взрывается живот под грудиной, дым завивается струйками вокруг траектории пули.

Дорд, ахнув, обвисает на предохранительном ремне. Кровь заполняет дыру в его груди и льет через край, пятная белую рубашку на животе. Болан хочет выкрикнуть: «Какого беса, Мэл?», но та с резким «клик-клак» взводит курок, поднимает чуть выше и снова стреляет.

На этот раз пуля выходит между ключицами, захватывая часть шеи. Дорд валится вперед, заливая кровью серый гладкий ремень безопасности, и больше не шевелится.

Мэллори смотрит на Болана. Что-то у нее с глазами – в них что-то трепещет или мелькает, как в наполненном мошкарой абажуре.

– Мэл? – зовет Болан.

Взведя курок, она наводит ствол на него. Последнее, что он видит: черный глаз дула, ее рука и завиток дыма.

Мона приходит в себя от взрыва. Сперва относит его к той чертовщине, что проделывает с ней Первый, но тут же слышит крики и кашель. Что бы ни случилось с ней, что бы там ни задумал Первый, что-то пошло не так.

Куда, черт побери, ее занесло? Куда бы ни занесло, тут темно. Она шарит вокруг себя, нащупывает под одеялом что-то твердое, круглое и почти сразу распознает предмет.

«Так-так, – соображает она. – Я в багажнике. Положение… не из лучших».

Что тут же и подтверждается звуками выстрелов. Не узнать этот звук невозможно: палит крупнокалиберная винтовка, может, ее собственная, которой в багажнике рядом не обнаружилось. Крик срывается на высокую ноту – кто-то поймал пулю. После нового выстрела крик обрывается, и это очень, очень плохой знак.

Кто-то что-то спрашивает. И винтовка стреляет еще один, последний раз.

Тишина. Мона ждет хороших звуков. Может, даст бог, звука сирены.

Но это же Винк. Она не припомнит, когда в последний раз слышала сирену. Да хотя бы видела патрульную машину.

Чуть поскрипывают рессоры – видимо, кто-то в машине передвинулся с места на место. Пищат по-цыплячьи пружины сиденья, гнусаво щелкает дверная ручка, и по асфальту, приближаясь, стучат шаги.

Не слишком понимая, чем это поможет, Мона изображает обморок.

Над ней появляется полоска света. Чуть-чуть приоткрыв одно веко, Мона разглядывает женщину, довольно миловидную, но в сомнительной пристойности наряде. Ее Мона видит впервые, зато сразу узнает трепет движения в ее глазу, где никакого движения быть не должно.

Женщина, хмыкнув, захлопывает крышку багажника.

Шаги явно удаляются. Вот их уже не слышно вовсе.

Наступает тишина.

Тишина длится очень-очень долго.

И Мона говорит:

– Ни фига себе.

Глава 52

Миссис Бенджамин не слишком разбирается в технике первой помощи, но общие принципы, кажется, усвоила: что внутри тела, то внутри и должно оставаться. А если оставаться не хочет, надо заставить и удержать на месте бинтами и пластырем.

С виду просто, но на деле оказывается и сложно, и мучительно. Она не прочь была бы получить помощь от Морти Кауфмана, владельца соседней аптеки, но тот, в семь часов утра застав свою аптеку взломанной, да еще и миссис Бенджамин сидящей на полу и заливающей его кровью из дюжины ран, залепленных марлей в медных пятнах, предпочел молча попятиться и удрать без лишних слов.

В сущности, миссис Бенджамин его не винит. Вид у нее непрезентабельный. А она терпеть не может выглядеть непрезентабельно.

Поэтому, заслышав шаги на улице, она отстраненно и не без тревоги ждет реакции пришельца. И удивляется, когда гостья – тоненькая женщина в такой короткой юбке, что первая миссис Бенджамин («настоящая») умерла бы от стыда, – просто осматривает ее с удивительно равнодушной улыбкой и произносит:

– Еще жива, как я вижу.

– Что? – удивляется миссис Бенджамин. – Да, я еще жива. И всеми силами стараюсь такой и остаться. Кто вы?

– Не узнаешь?

– Нет. Нет, не узнаю.

– Ну а я узнал, – говорит женщина и входит в аптеку. В ее движениях какое-то нагловатое самодовольство: так неспешно движется кошка, загнавшая мышь в угол и наслаждающаяся своей властью. – И все эти раны узнаю. Как не узнать? Моя работа.

Миссис Бенджамин внимательно щурится.

– Нет…

– Я же говорил, что мне не впервой умирать, – объясняет женщина. – Надо было слушать. Ты не сумеешь меня убить. И никто другой. Не дозволено.

– Кто ты?

– Всего лишь член семьи. Готовый заняться семейными делами, раз уж старшие впали в спячку. – Она холодно улыбается. – А ты мне поможешь.

– Ни в коем случае, – отказывается миссис Бенджамин. Она бы встала и задала трепку этой незнакомке, только вот рука не слишком слушается и такая слабость… Какие они хрупкие, эти сосуды. Может быть, оно и к лучшему, поскольку, если верить незнакомке, физическое насилие все равно не повредит занявшему ее тело.

Нет, не так – миссис Бенджамин точно знает, что повредит. Просто этим ничего не добьешься.

– Поможешь, – заверяет женщина. – Я собираюсь вернуть Мать. И ты мне поможешь. Ты знала?

– Это… просто смешно, – выговаривает миссис Бенджамин. И кашляет – одно легкое у нее плоховато действует. – Если Мать возвращается – и долго же она тянула, скажу я, – так по собственной воле. Никто ее не принудит, и уж наверняка не мы.

– Я исполняю желания Матери, – тихо говорит женщина. – Я участвую в Ее великом плане. И ты мне поможешь.

– Нет.

– Да. Потому что та женщина у меня.

Стальной взгляд миссис Бенджамин смягчается.

– Что? Какая женщина?

– Та, с которой так нянчились вы с Парсоном: сопровождали, испытывали. Она в безопасности, более или менее – заперта в багажнике автомобиля за городом. Но ей там скоро станет неуютно. Так что, если не желаешь ее гибели – а ты, думаю, не желаешь, – ты мне поможешь.

– Ты ее не убьешь, – говорит миссис Бенджамин. – Она тебе нужна.

Женщина безмятежно улыбается в ответ на ее пристальный взгляд.

– Знаешь ли ты, – спрашивает она, – как я ненавижу эту плоть? Как ненавижу носить на себе эту жуткую кожу? Дышать этим воздухом? Нуждаться в этом воздухе? Это… невероятно бесит, как зуд по всему телу. Я его презираю. И этих людей презираю. Ее в том числе. Убивать не стану, нет, но охотно сорву на ней эту злость – хотя бы отчасти. Понятно?

Если бы тело не посылало миссис Бенджамин сигналы о страшной боли во всех его членах, она вряд ли обеспокоилась бы мыслью о пытке. Но теперь, узнав, что такое телесная боль, она находит в себе удивительную уверенность, что никому не следует причинять такого нарочно.

И угрюмо кивает.

– Еще бы тебе не понять, – говорит незнакомка. – Не грустно ли? Какой у тебя жалкий вид. Она тебе не безразлична, хотя бы настолько, чтобы избавить ее от несчастья. Подумать только, такое мелкое создание.

– Я не считаю себя особенно жалкой, – возражает миссис Бенджамин, – но тебе не понять.

– Да не особо и хотелось. Теперь ты мне поможешь, не так ли?

– Что тебе от меня надо?

– Мне нужна твоя сила.

Миссис Бенджамин разводит руками. Тихо потрескивает пленка засохшей крови.

– Я не в том состоянии, чтобы ею воспользоваться.

– Ну-ну, сестра, – кривится женщина. – Разве ты не из старших, что так легко сдаешься? Вставай. Сейчас же.

Она подталкивает миссис Бенджамин ногой – сперва мягко, потом сильнее. Той приходит в голову взять ее за ступню и оторвать от лодыжки. Но вместо этого она со вздохами и кряхтением поднимается на ноги.

– Куда идем? – устало спрашивает она.

– В мотель.

Миссис Бенджамин не особенно удивляется, обнаружив, что под мотелем понимались «Желтые сосны» Парсона. В Винке не много мотелей. Не так мучителен путь до него, как спуск по деревянной лесенке, скрытой за потайной дверцей. Существование этой дверцы для миссис Бенджамин новость: она бы удивилась, почему Парсон таился от нее и откуда проведала эта незнакомка, но мешает невыразимая усталость и боль.

Внизу обнаруживается просторный подвал с бетонным полом. Он не освещен, и если бы эти двое видели мир только глазами, они были бы здесь слепы, но, поскольку это не так, миссис Бенджамин смотрит и видит посреди подвала большой металлический куб.

Он внушает неопределенное впечатление тяжести, и есть в нем нечто знакомое.

Незнакомка подталкивает ее сзади.

– Дальше.

– Вот это я должна вынести?

– Да.

– Что это?

Странная улыбка.

– Прикоснешься – узнаешь.

Миссис Бенджамин подходит к кубу, а незнакомка остается на площадке лестницы и наблюдает за ней. С каждым шагом куб представляется больше и тяжелей, и с каждым шагом яснее вспоминаются

(разбитые миры)

(расколотая луна)

(фигура)

(над)

(умирающим городом)

Миссис Бенджамин останавливается.

– Мать, – шепчет она. – Это… Мать?

– В каком-то смысле, – отзывается из-за спины незнакомка.

Миссис Бенджамин протягивает руки к кубу: воздух иначе как ледяным не назовешь. Закусив губу, она приседает, берется, чтобы поднять.

Шипение, руки пронзает дикая боль. Крякнув, она отдергивает ладони и оборачивается к женщине на площадке.

– Не могу прикоснуться.

– Да, – соглашается та. – Только наше племя может к ней прикасаться. А твои руки на самом деле не наши. Но тебе придется перетерпеть боль. Ты же сможешь, правда? Разве ты не могучая старшая сестра?

Миссис Бенджамин, услышь она эти слова, уловила бы оскорбление, но сейчас она забыла о женщине на ступенях, все ее внимание уделено прячущемуся под лестницей мальчугану лет десяти в пижаме с кроликами и уродливых, слишком больших для его лица очках. Тот, как видно, только и ждал, чтобы она его заметила, и тут же прижимает палец к губам. Потом что-то протягивает ей – полупустой мешочек. Медлительно, напоказ кладет этот мешочек на ступеньку под площадкой, на которой стоит женщина, – той эта ступень не видна. И замирает.

– Ну, – вопрошает женщина, – что ты оробела? Поторапливайся.

Миссис Бенджамин еще мгновенье всматривается в мальчугана – есть в нем нечто пугающе знакомое…

Бросив: «Хорошо», она снова поворачивается к кубу, вцепляется в его грани и поднимает.

Ладони вновь воют от боли, и все тело тоже. И не только от боли, которую приносит прикосновение: блок еще и весит целую тонну – как видно, металл непомерной плотности. Но миссис Бенджамин не вскрикивает и не стонет, перенося куб к лестнице, не кряхтит и не скулит, незаметным движением опуская одну руку, чтобы нащупать мешочек на ступеньке, и уж точно не шипит, когда куб задевает ее щеку – не так легко движением фокусника запихнуть мешочек за пазуху незаметно для незнакомки, которая уже уходит наверх.

Сквозь все это мучительное испытание миссис Бенджамин проносит только одну мысль: «Что затеял старый хрыч?»

Они уходят.

Они идут, кажется, много часов, а то и суток; миссис Бенджамин, запертая в протекающем, изломанном теле, едва волочит ноги, удерживая на весу металлический куб; и хотя ее истинная природа мало связана с материальным миром, она угасает вместе с телом.

Они идут на юг, прямо на юг, к той части Винка, что упирается в склон столовой горы. Никто их не замечает. В такую рань по улицам Винка не разгуливают.

Когда миссис Бенджамин уже уверена, что больше не выдержит, они подходят к отверстию в скале. И войдя, она тотчас ощущает впереди что-то…

Большое.

Стены тоннеля расступаются, они вступают в просторную полость. Миссис Бенджамин слышит по сторонам и наверху чириканье, стрекот и, подняв глаза, видит…

– Дети, – понимает она. – Младшие. Вот они где.

– Да, – говорит женщина.

– Ты увел их сюда? Зачем?

– Вот зачем, – отвечает та и указывает вперед.

Что-то проступает в темноте – колоссальное и примитивное, как если бы часть Стоунхенджа разобрали и пересобрали в подобие живого…

«Похоже на человека», – думает миссис Бенджамин. На огромного, распростершегося в темноте человека, только каждый изгиб и выпуклость тела собраны из прямоугольных частей. Да, подходя ближе, миссис Бенджамин видит, что вся эта масса составлена из малых металлических кубиков разной величины, но одинаковых пропорций – таких же, какой она держит в руках…

Только ни один не сравнится с ним в размерах. Остальные маленькие, крошечные…

– Работы на много лет, – бормочет она.

– Больше, – поправляет женщина, – на десятилетия. Стоило узнать, что Ее части здесь, в Винке, и найти их стало делом времени. Это разрушало использованные мной тела носителей – опаляло руки, прожигало их до костей. Потому и пришлось уговорить кое-кого из молодых мне помочь – тех, кто достаточно мал, чтобы проникнуть сюда в первоначальной форме. Их эти кусочки не обжигают.

Младшие только рады были мне помогать. Им здесь так же ненавистно, как мне, понимаешь? Им ненавистен приказ скрываться в лесах. Им не разрешили вести игру, как тебе, Мэйси и прочим. И вот мы все трудились в темноте на окраинах города, собирая то, от чего вы все давным-давно отказались.

Дети стекают с потолка и стен. Они сползаются к ней по полу пещеры, тянут к ней клешни и члены, невиданные на земле, принимают чудовищный груз и уносят к лежащему в темноте гиганту. Освободившись от тяжести ноши, миссис Бенджамин падает на колени. И смотрит, как младшие переваливают большой куб через плечо гиганта на грудь.

– Я так давно искал его, – рассказывает женщина. – Знал, что он где-то есть. Чувствовал. Но его от меня спрятали. Спрятал, конечно, Парсон – неподатливый ублюдок. Не знаю, как он его нашел, и не знаю, как умудрился перенести, но он наверняка знал, что это за находка. Не то разве стал бы прятать? Он должен был узнать сердце Матери. После его «смерти» найти было не трудно.

Дети опускают тяжелый куб, и он проскальзывает в отверстие на груди гиганта. Шипит вытесненный воздух, и куб с негромким стуком становится на место. И тогда все… меняется.

Совсем немного. Гигант не оживает. Но как будто смягчается; его очертания, изгибы отчетливо становятся естественнее. Теперь, понимает миссис Бенджамин, она почти собрана.

– И что будешь делать дальше? – отдуваясь, осведомляется она.

– О, теперь ты готова помогать? А где была все эти годы?

Миссис Бенджамин поднимает и роняет руки: «А что мне остается?»:

– Это была не последняя часть?

Женщина всматривается в темноту. Ее лицо скрыто тенью.

– Нет. Пред.

– Что?

– Предпоследняя, – мягко отвечает женщина. – Теперь она ищет последнюю. Мать. Она теперь жива и вслепую ищет носителя. Не хватает лишь одного… – Незнакомка возвращается к выходу из пещеры. – Идем, я покажу.

Миссис Бенджамин хромает за ней. Но теперь и она чувствует: что-то происходит. Не здесь, а

(по ту сторону)

(не здесь)

(между)

(где единственный глаз)

(большой, темный, блестящий)

(медленно открывается)

(впервые после)

(долгого сна)

(и вращается в поисках)

(входа)

Глава 53

В темноте время тянется медленно. Тянется, тянется, тянется.

Не раз Мона, охваченная приступом ярости, лягает ногами все вокруг, рвет провода кормовых фар, разбивает костяшки ступней о крышку багажника, лишь бы…

Бесполезно. Она заперта. А в багажнике от бьющих прямо в него солнечных лучей становится адски жарко.

Она сдается. Решает, что благоразумнее поберечь силы. Потому что, выбравшись отсюда, она намерена вволю побуйствовать.

Если выберется.

И она ждет. И здесь, в темноте, где мир стал жарким, тесным и неподвижным, уже некуда деваться от правды в словах мистера Первого.

Мать.

Мать, Мать, что я такое?

И задавшись этим вопросом, она вспоминает.

Сколько Мона себя помнит, семья переезжала. Этого требовала работа отца: вслед за буровыми установками, за нефтью, с места на место, вечно новые дома и квартиры, почти всегда съемные.

И хотя счастливой мать Моны не бывала никогда, счастливее всего она бывала при переездах. «Новое начало, – каждый раз повторяла она. – Новый шанс. На этот раз мы все исправим». А Эрл – что Эрл, – он только хмыкал.

Мона никогда толком не понимала, о чем говорит мама. Что они сделали не так, что надо исправить?

Она только раз спросила об этом маму. Ответ был прост: «Всё».

Но это головокружительное предвкушение никогда не затягивалось надолго. Стоило ей прибыть в новый дом, пройтись по нему – увидеть почти всегда жуткий ковер, ламинат на стенах, унылую гостиную, – и мать замолкала, погружалась в глубокое уныние, затягивавшееся на много дней.

Причины Мона никогда не понимала, и очень тревожилась. Тяжело было видеть мать обиженной, оскорбленной такой простой штукой, как дом. Который все равно не надолго, ведь скоро опять переезжать.

Напрасно она старалась развеселить маму. Та только и твердила: «Он того не стоит. Не стоит труда».

А Мона спрашивала: «Почему?»

«Он должен быть совершенством. Все должно быть совершенным. И может, и должно. Но мне не добиться совершенства. С этим домом нечего и пытаться».

Мона упрашивала маму забыть об этом, постараться все равно быть счастливой.

«Не могу. Все должно быть устроено определенным образом. Все должно быть прекрасно, милая».

При очередном переезде, незадолго до того дня с дробовиком в ванной, все выглядело как всегда: восторженная радость перед прибытием, миллионы планов, миллионы надежд, а потом, на месте, сокрушительное, полное разочарование, бездонное и всепоглощающее.

Только в тот раз было немножко иначе. Мать со слезами говорила: «Я не могу здесь остаться. Здесь невозможно совершенство, никак. Мне придется вернуться. Вернуться и захватить остальных. Тогда мы соберемся и создадим вечное, совершенное счастье». Она тогда подняла глаза на Мону, и в ее взгляде на мир той почудилось что-то чужое: глаза стали стеклянными, пустыми, как у куклы.

И мать сказала: «Я вернусь за тобой. Обещаю».

Теперь Мона понимает. Кто бы ни сказал эти слова, то была не Лаура Альварес. И та жажда новизны, совершенства… пожалуй, тоже нездешнего происхождения.

«Сдайся, – говорит ей чей-то голос. – Просто сдайся, и все».

И Мона сдается. С радостью.

Но, сдаваясь, она ощущает, как что-то пробуждается внутри, разворачивается с неуклюжей деликатностью выходящей из куколки бабочки: будто выплеск энергии расковырял третий глаз в сознании – тот черный, беспощадный акулий глаз, что она видела не так давно. И теперь, узнав о его существовании, использовать его намного проще.

Она видит…

Так много. Слишком много всего. Слишком, слишком много.

– Нет, – шепчет она. – Нет, нет, господи…

Впрочем, за время, проведенное в Винке, Мона если чему и научилась, так это выбирать, что видеть и как видеть. Должно быть, она с самого начала использовала этот скрытый глаз. И вот, обмякнув, слепо уставившись в крышку багажника, она сосредотачивается и видит…

Что-то видит. Свет в темноте.

Комната.

Круглая каменная камера, немножко похожая на склеп. И груда черепов посредине. А рядом по-индейски сидит на полу, уставившись в пол, мужчина в грязно-голубом кроличьем костюме.

«Ох, нет», – думает Мона.

Он, похоже, чувствует ее взгляд: садится прямо, оборачивается. Лицо его опять скрыто деревянной маской. На сей раз он ее не снимает. И все же ей чудится: он очень удивлен, что она его увидела.

Он приветственно поднимает руку. И роняет.

Несколько смутившись, Мона окликает: «Алло».

Мужчина чуть заметно кивает ей. Еще мгновенье разглядывает (а где она, между прочим? Каким образом он ее видит? Вдруг оказывается очень трудно сохранить себя цельной). Затем он обводит взглядом камеру. Свет здесь тусклый, пыльный; все пожелтелое, все крошится. Мир сведен к обросшим плесенью камням, вылинявшим пергаментам и ржавым цепям.

Мужчина указывает на нее. Затем на стены. И снова на нее. И вопросительно склоняет голову.

Мона не сразу понимает, что он хочет сказать. Потом догадывается:

«Ты заперта? Как я?»

«Да, как ты», – отвечает ему Мона.

И тотчас понимает, что потому и видит его, может с ним говорить, потому, быть может, он и не стал вредить ей при первой встрече: они с ним похожи. Не только положением, не только тем, что оба сейчас – пленники. Это внешнее. Настоящая причина в том, что и Мона, и этот пыльный оборванец – брошенные дети, отвергнутые и со временем забытые, из семьи, которой им не довелось узнать. У них общее прошлое, общая природа: правда, он много старше, а она младше всех, но они с ним связаны. Мона понимает это сразу, без слов и жестов; понимает, как ничего в жизни не понимала.

Она говорит: «Ты мой брат».

Он кивает.

Она говорит: «Ты мне поможешь? Я в ловушке».

Он смотрит на нее и медленно качает головой.

«Что мне делать? Как освободиться?»

Он поднимает руку и хлопает себя по груди напротив сердца. Потом протягивает руку, сжимает кулак. Сжимает до дрожи в костяшках, так, что ладонь начинает сочиться кровью. Потом раскрывает ладонь и снова садится по-индейски. От ладони на полотняной штанине остается пятно темной крови. Ссутулившись, он опять таращится в пол.

Связь гаснет. Видение отступает. Мона снова в багажнике.

Мона понимает, что давно не дышала, и хватает воздух ртом. Вдох переходит в кашель. Как видно, эти астральные проекции – или панмерность – требуют некоторой привычки.

Все же, хотя он не сказал ни слова, она безошибочно поняла смысл.

Ярость делает сердце свободным.

Глава 54

В какой-то момент она засыпает, потому что заработавший мотор ее будит. Потом – это не к добру – машина двигается с места, судя по ощущению, разворачивается и продолжает движение, явно на подъем.

Нетрудно догадаться, что вверх – значит, прочь от Винка, от цивилизации.

Темно, но внутреннее ухо ощущает все более крутой уклон. Определенно, подъем на высоту.

Только одна дорога из Винка уводит на такую высоту: на столовую гору. По ней она в прошлый раз добиралась до Кобурнской.

– Зараза, – шепчет Мона.

Машину невероятно трясет, что подтверждает ее догадку. Мона шарит вокруг в поисках оружия, хоть какого-нибудь, но нащупывает только оборванные провода фар. Как это она умудрилась в два счета так неправдоподобно влипнуть?

Поездка продолжается больше часа, потом машина тормозит и останавливается. У багажника слышны шаги.

Теперь, решает Мона, самое время обдумать план действий.

Самое правильное, решает она, выскочить и пнуть кого-нибудь в мягкое, не разбираясь кого и куда. Она изготавливается.

Снаружи шепчутся. Негромко щелкает крышка, и ее слепит хлынувший в багажник свет. Мона рада бы выскочить, но помятое, ослабевшее тело только и может, что выкатиться наружу, рухнув на очень жесткие и горячие камни. Моргая, она размахивает руками.

А потом зрение возвращается, и она различает, кто стоит над ней: очень бледная, вся в крови, явно потерпевшая поражение миссис Бенджамин.

Заслонив глаза от света, сощурившись, Мона зовет:

– Эй?

И тут же ощущает резкую боль в плече. Она еще успевает скосить глаза на руку со шприцем, а потом…

– Гады…

Темнеет.

Мона видит свет. Тусклый, плоский, бездушный свет. Глаза не сразу включаются в работу: примерно так она чувствовала себя после наркоза, когда ей в старших классах лечили зубы. Тело онемело и почти не ощущает своего положения, но, кажется, она сидит на стуле, а руки сведены за спиной. Потом кто-то принимается растирать ей левое плечо.

– Так что, ей обязательно быть живой? – спрашивает кто-то.

– Ну… не знаю.

– А что ты знаешь?

– Знаю, что с живой риска не больше.

– А с неживой больше?

– Я бы сказал, да. Но я всего лишь врач. Я в этих делах не специалист. Не забывай, пожалуйста, что это твоя идея. Но если не сработает, придется повторить попытку… взяв больше материи. Если она надежно закреплена…

Кто-то теребит ее ладони. Сухо шуршит веревка, что-то обхватывает запястья.

– Надежно, – подтверждает мужской голос.

– Тогда не вижу препятствий.

– Что ж, начнем.

Итак, она привязана к стулу, и, раз больше ничего не проверяли, привязана только за руки. Поразмыслить об этом Мона не успевает: что-то острое впивается ей в сгиб локтя. Вскинувшись, она выкрикивает ругательство.

Проморгавшись, Мона различает вокруг смутные в полумраке фигуры, но зрение еще подводит.

– Видели? – спрашивает один голос. – Я же сказал, она сильная.

– А снотворное в крови не помешает?

– Не думаю. Нам нужно лишь немного ее материи для связи с одной из альтернатив. Подобное к подобному, если я понятно выражаюсь.

– Вроде как красное к красному и черное к черному, когда меняешь машину? – уточняет другой голос. Мона узнает миссис Бенджамин и догадывается, что той совсем худо.

– А ты заткнись. Тебя сюда не для разговоров привели.

Моне удается еще немного сфокусировать взгляд. Ее окружает десяток или дюжина человек, мужчин и женщин. Мужчины кто в свитерах, кто в рубашках с галстуками, кое у кого в руках трубки, некоторые даже курят. На женщинах платья с пышными рукавами, туфли на каблуках, иные в фартуках. Верхний свет делает все лица белыми, бескровными.

– Что за хрень? – мямлит Мона. – Кастинг на «Предоставьте это Биверу»?

– О чем это она? – тихо спрашивает один из мужчин. В его глазах что-то трепещет. Мона уже почти пришла в себя и понимает: конечно же, у них у всех такие глаза. А за их спинами что-то громадное и сияющее, трудно рассмотреть…

– Ни о чем, – обрывает голос из-за ее плеча. – Она не в себе.

Моне удается развернуть голову влево, к мужчине, который приспосабливает к вене трубку катетера. Определенно, врач: видно не только по старомодному врачебному халату, но и по усикам, очочкам, черной трубке. Все в его внешности словно провозглашает: «Я врач!» Однако, стоит ему бросить на Мону короткий взгляд, она видит то же мельтешение и в его глазах.

– Подонок, – бранится Мона. – Надеюсь, ты хоть что-то понимаешь в человеческой анатомии.

Он отводит глаза. За его спиной стоит женщина, которая заглядывала к ней в багажник, но сейчас, в блекло-голубом костюме и в панаме, она выглядит несколько мужеподобной.

Что-то в отравленном наркотиками мозгу Моны бормочет: «Меняют тела как одежду…»

– Это тебя, дрянь, я подстрелила на шоссе? – выговаривает она.

Женщина в панаме отвечает ей безразличным взглядом и оборачивается к остальным.

– Готово?

– В общем, да, – отвечает ей мужчина, похожий на повзрослевшего Гарди. Он стоит перед блестящим предметом, который Моне так трудно было рассмотреть… но теперь зрение у нее прояснилось.

Это те линзы. Кобурнские. Ей видны отражения в блестящей поверхности – почему-то они выглядят отчетливее и чище реальности.

– Черт, – начинает Мона. – Что вы затеяли с… – Руке становится холодно. Слышно, как журчит жидкость – точь-в-точь кто-то писает в ведро. Она свешивает голову набок и видит, как по трубке от ее руки кровь сливается в стеклянный сосуд на добрый галлон.

– Какого черта? – возмущается она. – Вы у меня кровь берете? Это еще зачем?

Окружившие ее люди молчат и не шевелятся. Только таращатся на нее – бледные, бесстрастные.

– Если собираетесь выкачать всю, так будьте добры, сперва пристрелите, – просит Мона. – Или хоть горло перережьте. Лучше уж так, чем вот это.

– Думаю, ты напрасно тратишь на них слова, милочка. На твоем месте я бы помолчала, – слышится голос миссис Бенджамин. Повернувшись в другую сторону, Мона видит в углу окровавленную, оборванную старуху. Но миссис Бенджамин отводит взгляд, словно боится нового наказания.

Мона оборачивается к женщине в панаме:

– Это ты, сучка, заперла меня в багажнике? И в тебя я стреляла на дороге… спорить готова, за всей этой дурью – ты. Чего добиваешься-то? Какой во всем этом смысл?

Женщина молча смотрит, как сливается в банку кровь Моны.

Она льется и льется. Как много крови! Мона натягивает веревку, но слабость нарастает, и она не в состоянии противиться, когда двое мужчин придерживают ее за плечи. Приближается обморок.

– Эй, вы, – бормочет она. – Сколько вы… сколько вам нужно?

– Уверены, что это сработает? – спрашивает врач.

– Вполне, – заверяет женщина в панаме. – Для них время строго линейно. Альтернатив они не видят. Тех линий, по которым могли бы пойти и идут события, удаляясь от них…

– Мы тоже не видим, пока мы здесь, – напоминает женщина в фартуке. – Мы здесь ограничены. Зашорены. Слепы.

– Мы – да, – кивает женщина в панаме и указывает на линзы: – Они – нет.

– Почему?

– Потому что их сделала Мать.

Все они косятся друг на друга. Одна из женщин заламывает руки под фартуком.

– Не лучше ли было спросить Первого? – сомневается она. – Он всегда лучше других разбирался в природе времени… и видел альтернативы куда яснее нас.

– Нет, – огрызается женщина в панаме. – Его я вмешивать не желаю. Это не его дело. Мое!

Моне трудно дышать. Все расплывается перед глазами, а кровь продолжает течь.

– Господи, – шепчет она, – господи боже, перестаньте.

Она кое-что помнит о кровопотере из курсов подготовки полицейского. Больше сорока процентов – четвертая степень. У нее это сколько? Литр? Или больше. И как выглядит литр крови?

Это ужасно. Она уже чувствует, как вытекает из нее кровь, как топливо уходит из необходимых органов в потемневшую трубку и дальше, в стеклянную банку. В голове стучит пульс, хочется спать…

Наконец врач заявляет:

– По-моему, этого хватит.

– Уверен? – спрашивает женщина в панаме.

– Да. Я читал статистику по детям этого возраста – должно хватить для погружения. Штука в том, как бы извлечь прежде, чем утонет.

– Это предоставь мне.

– Точно? Как я понимаю, для твоих целей ребенок нужен определенно живым.

– Предоставь это мне, я сказала.

Двое мужчин переносят здоровенную банку с кровью на стальной столик рядом с линзами. «Если уронят, – думает Мона, – я обосрусь». Она бы и вслух это сказала, но руки, ноги, голова словно свинцовые. Сил нет шевельнуться. Даже дышать – тяжкий труд.

– Если так не получится, всегда можно воссоздать беременность, – предлагает женщина в панаме.

– Сомневаюсь, – отзывается врач. – Думаю, ребенок погибнет при переносе. В беременности задействованы многие… системы. – Он уклоняется от подробностей, словно только почитывал кое-что на эту тему. – Один умрет, а за ним, возможно, и другая.

Женщина в панаме морщится: «Хватит глупостей».

– Хорошо.

Установив банку перед линзами, мужчины поспешно пятятся. Все, кроме, конечно, Моны и миссис Бенджамин, выстраиваются вокруг крови на серебристой столешнице.

– Я и сейчас чувствую на них Мать, – тихо говорит кто-то. – В них. Вокруг них.

– А я о чем? – Это женщина в панаме. – Она их для нас сделала. Она здесь. Она никогда нас не покидала. Она возвращается.

– Надо сосредоточиться, – напоминает кто-то из мужчин.

– Да, – соглашается женщина в панаме.

Все круглыми глазами пялятся на линзы. Потом в комнате возникает тихий звук. Не визг и не гул, а вроде бы то и другое сразу, на таких странных частотах, что у Моны, хоть она и не в силах поднять головы, слезятся глаза. И, хотя никто не смотрит на нее, она уверена, что в глазах у них сумасшедшее мельтешение…

Поверхность линз идет рябью, вроде бы прогибается.

«Они поют им, – думает Мона. – Сезам, откройся».

Гул усиливается. Банка с ее кровью словно растворяется – вот-вот замерцает, как тот крокетный шар на кинопленке. Только куда они ее отправят?

«Или, – приходит ей в голову, – они хотят перенести что-то сюда?»

Линзы всё рябят, потом становятся как бы прозрачными, и, кажется, Мона видит сочащийся сквозь их поверхность яркий чистый дневной свет.

– Получается, – говорит один из мужчин.

– Знаю, – раздраженно обрывает женщина в панаме. – Не разговаривай, сосредоточься.

Мона пытается всмотреться, что там проступает в линзах, но тут что-то толкает ее в спину.

– Вот за что держись, – шепчет голос миссис Бенджамин. Что-то протискивается под ягодицы Моны, что-то плоское, тонкое. Связанными руками она нащупывает холодный металл.

Зеркала? Может, ручные зеркальца?

Занятые линзами люди ничего не замечают. Моне видно, в чем причина: зеркала меняются, меняются, и вот в конце этой комнаты видна половина другой.

Мона, едва дыша, щурится, пытаясь понять, что видит.

Детская. Окно во всю стену, в него вливается яркий утренний свет. Стены желтенькие, занавески в оранжевый горошек, а под самым окном белая детская кроватка с подвешенным над ней мобилем. Разноцветные лошадки качаются на подвесках, игрушка выглядит на удивление старой в этой новехонькой детской.

Мона уже видела этот мобиль. Наверняка видела.

Да и все остальное в этой детской ей знакомо. Она когда-то покупала эти вещи. Точно покупала вот это декоративное деревце в углу – хотя так и не успела его распаковать. Не случилось. И она сама выбирала краску именно такого оттенка, хотя покрасить успела только половину. И заказывала через Интернет такие же дорогущие памперсы космической эры – поглощающие запахи (потому что во время беременности у нее обострилось обоняние), только потом Дэйлу пришлось их вернуть, получить деньги обратно.

Потом. После похорон.

И Мона уже вспомнила, где видела этот мобиль. Это была ее собственная игрушка – давно, больше тридцати лет назад. Мать подвешивала его над ее кроваткой – хотя теперь при этой мысли у Моны сводит живот. Но всего несколько лет назад она вместе с Дэйлом разглядывала его и говорила: «Мобиль для детской нам, пожалуй, не понадобится. Лучше этого не найдешь». И Дэйл, он ведь был не дурак, понял ее, и согласился, и поцеловал в лоб.

Внутри у Моны что-то сжимается. Они ее пытают? Это такая психологическая война? Зачем им эта комната, это место, которое собиралось быть, да не сбылось?

И тут что-то шевелится в детской кроватке.

Слышно слабое недовольное кряхтение.

Кажется, на дне кроватки лежит комок ткани. Он снова шевелится, приподнимается.

Мона узнает узор на ткани. Ползунки, которые она первыми купила, забеременев. Она запомнила рисунок, потому что подумала тогда: «Хорошо ли потом будет на слюнявчик?…»

Она видит лежащего на животике ребенка. Малыш подбирает колени, опирается на плечи, все выше задирая попку. Он просыпается, потягивается, разминает и проверяет мышцы, неловко ворочается.

«Нет, – хочет сказать Мона, – не показывайте мне. Не показывайте».

Ребенок в кроватке постанывает. Поднимает головку. Сквозь прутья кроватки блестят голубые глазенки, видны влажные темные волосики.

«Нет, нет, нет».

Ребенок моргает на солнце и морщит носик.

– Оно? – спрашивает мужчина в свитере.

– Да, – бросает женщина в панаме. – Концентрируемся!

Крошечный суровый ротик открывается и выпускает переливчатое мяуканье.

Потом ребенок мигает, как неисправная кинолента, – был ребенок, и нет его.

Откуда-то доносится голос: «Иду, иду!», но не с той стороны, где линзы, – из комнаты за ними, из детской на той стороне.

И этот голос Моне знаком. Она его уже слышала.

«Что это? Что происходит?»

– Сосредоточьтесь, – напоминает женщина в панаме.

Гудение становится громче. Ребенок в кроватке выцветает ненадолго, и при этом…

Не движение ли видит Мона в стеклянной банке? Как будто озерцо крови подрагивает.

– Продолжаем, – шепчет женщина в панаме. Таким голосом говорят на краю оргазма.

Ребенок в кроватке опять мерцает. И громко вопит.

– Иду. Доделываю, малыш! Еще секундочку, – кричит голос в линзах.

Ребенок выскальзывает из мира линз – на краткий миг Мона видит маленькую ручонку в стеклянной банке, выплывающую из моря крови, цепляющуюся за стенки…

«Боже мой, только не это».

– Почти достали, – шепчет женщина в панаме.

Ребенок в линзах уже истерически вопит и моргает, пропадает…

Мона вспоминает слова мистера Первого: «Умела менять природу реальности, как перст божий».

И слова Кобурна: «И в этот момент рассматриваемый предмет вбивается – частично – и во все эти другие реальности. Так что он может существовать в разных состояниях, местах эт сетера. Возможно, даже в разных временах, хотя, конечно, это трудно вычислить».

«Нет, нет», – твердит про себя Мона.

Поверхность крови медленно наклоняется то туда, то сюда. Что-то бьется в банке, протискивается…

«Это вроде смазки, – думает Мона. – Облегчает переход из одного места в другое…»

И тут кто-то входит в поле зрения линз. Мона, даже в полубеспамятстве, широко распахивает глаза. Сперва ей кажется, будто она видит свою мать, она так похожа на Лауру Альварес… только эта женщина ниже ростом, и кожа намного смуглее…

Она заглядывает в кроватку и видит, что ребенка нет. Каменеет.

И в это самое мгновенье женщина в панаме, метнувшись к банке, запускает руки в кровь и выхватывает красного, обляпанного, кашляющего…

Ребенка.

Голого человеческого младенца, захлебнувшегося, заходящегося кашлем.

Женщина в линзах оборачивается. Мона видит ее лицо.

– Живое? – спрашивает кто-то из мужчин.

Мона его почти не слышит. Она уставилась в зеркало. Потому что та женщина – не Лаура Альварес. Это она – Мона Брайт. Чуть полнее, чуть меньше морщинок, волосы подлиннее. Но ошибиться невозможно: это Мона Брайт испуганно оглядывает комнату, не понимая, куда девался ее ребенок.

Окровавленный младенец еще раз кашляет и заходится испуганным визгом.

– Живое, – итожит женщина в панаме. Ее рукава пропитались кровью, но в улыбке торжество маньяка. – Живая. Это ребенок-девочка. Жива.

Гул обрывается. И та, другая Мона – Мона-мать, испуганно обыскивающая детскую, – блекнет, тонет в море светящегося серебра: линзы становятся обычными зеркалами.

Женщина в панаме хохочет:

– Здесь! Наконец она здесь! Она идет!

Глава 55

К югу от Винка под самой кожурой земли, под перекрестком дорог открывается множество глаз.

Детям темнота не мешает. Они рождены во тьме. Они всю жизнь прожили во тьме. Они созданы для тьмы, и сердца их всегда принадлежали тьме. Так что они открывают глаза и видят.

Движение. Их создание шипит, тает. Металлические кубики (Ее части) булькают на стыках, сплавляются, как кипящий свинец.

Сперва их это настораживает: они чирикают, свиристят, урчат в темноте, передвигаются на насестах, перекатываются друг по другу в мелких лужицах. Они столько потратили времени, столько часов ушло на охоту по расщелинам, пустующим домам… они целыми днями волокли неподатливую, страшную тяжесть этих кубов по горным склонам… чтобы теперь они ни с того ни с сего расплавились?

А потом они чувствуют: мир мягчает. Барьер, в Винке и без того довольно непрочный, вовсе исчезает. Все места – далекие и разрозненные, там и здесь, по ту сторону и нигде – сливаются воедино.

Их голоса меняются. Теперь они насвистывают флейтой, плачут и поют. Это не конец, не смерть в темноте. Это новый день, начало, новый мир.

Она идет.

Глава 56

Ребенок орет, орет, орет. Страшно взглянуть: крошечное сморщенное существо в красных потеках, личико искажено, слезы льются ручьем. Женщина в панаме холодно осматривает малышку.

– Они и должны быть такими маленькими? – уточняет она.

Врач глядит на младенца, словно впервые видит. «Может, и впервые», – соображает Мона.

– По-моему, приемлемого размера…

– Ну что ж, – бросает женщина в панаме, – когда Мать придет, это станет несущественно.

– Все прошло, как ты ожидала? – спрашивает врач. – Нам нужно потомство этой женщины, потомство Матери. Подобный нам, но принадлежащий этому месту. Это Ее ребенок?

Женщина в панаме прикрывает глаза, задумывается. И распахивает их со словами:

– Да. Все получится. Мать уже идет, я ее чувствую. – Она глубоко вдыхает, словно учуяв особо приманчивый запах. – Это ее потомок, хотя и не прямой. Получится. Уже получается.

Мона не сводит глаз с окровавленной малышки. Личико так залито кровью, что трудно распознать черты… но, кажется, она узнает свои брови, и вроде бы глаза Дэйла, и ротик не в нее ли?

«Не может быть. Не верю».

Женщина в панаме протягивает малышку врачу:

– Бери. Отнеси на перекресток к югу от города.

Тот медлит.

– Ты сам не хочешь?

– Нет. У меня дело здесь. Она должна быть там. Встретишь Ее, когда появится. А когда Она придет повидать меня, там буду я… и только я. Без… – она косится на миссис Бенджамин, – посторонних.

– А мы не нарушили закон Матери, вытащив ее сюда? Мы соблюдали Ее правила?

Женщина в панаме отвечает ему бесстрастным и пристальным взглядом:

– Ты полагаешь, что возможно ослушаться Матери?

Склонив голову, врач берет ребенка.

– Мне понадобится защита?

– Один из детей тебе поможет.

– Но сейчас светло.

Она в изнеможении закатывает глаза.

– А с какой стати нам держаться правил этого городка?

– Справедливо.

Он и примерно половина мужчин и женщин друг за другом покидают комнату вместе с орущим младенцем. У Моны в глазах лягающиеся ножки и отбивающиеся ручонки.

– Нет, – шепчет она, – пожалуйста, не надо…

Один из мужчин в свитерах – на этом мягкий коричневый джемпер – оборачивается к ней. Взгляд неуютно чужой.

– А с ней что делать? – тихо и монотонно спрашивает он.

– Ножом пользоваться умеешь? – отвечает женщина в панаме.

Мужчина хмурится, кивает.

– Хорошо умеешь?

– Идею уяснил.

– Рядом с дверью коробка. В ней несколько ножей. Сделай надрез здесь – она указывает точку на горле. – Глубокий надрез, и убедись, что она умерла.

– Она может умереть от этого? – спрашивает мужчина так, словно эта идея для него совершенно внове.

– О да. Ей подобные умирают довольно легко. Рано или поздно они все это делают.

– И это все, что потребуется?

– Это все.

Он снова кивает, проникнувшись новой мыслью.

– Ты и ты… – Женщина в панаме выбирает двоих из оставшихся, – берите ее, – она указывает на миссис Бенджамин, – и идемте со мной. Мне с ней надо потолковать.

– Ох ты, боже мой, – ворчит миссис Бенджамин, когда двое мужчин хватают ее за плечи. – Меня ждет очередная нотация?

Женщина в панаме не отвечает. Она выводит из комнаты мужчин, увлекающих за собой миссис Бенджамин, и Мона остается с человеком в коричневом джемпере, разглядывающим ее с таким предвкушением, словно он собирается приступить к новому, волнующему опыту.

Сначала он отрабатывает движение: сжимает воображаемый нож, заносит и бьет сверху вниз. И недовольно качает головой.

– Мы чересчур близко к стене? – сомневается он.

Мона слишком измучена кровопотерей, чтобы отвечать, да и будь у нее силы, не стала бы.

– Думаю, мы слишком близко к стене, – рассуждает мужчина, – для полного диапазона движения.

Он вытаскивает ее стул на середину комнаты. Мона ловит движение справа, но нет, это всего лишь отражение в линзах. В их зеркале она видит свои запястья, притянутые к спинке стула толстой веревкой. Видит и дверь слева, а рядом с ней действительно маленький черный ящик. Около ящика обнаруживается ее винтовка и «Глок».

Мужчина в джемпере подходит к ящику, открывает его, произносит: «Ага». И задумчиво скребет в затылке. Затем он вынимает три разных ножа, тщательно их изучает и выбирает самый большой. Два других он кладет на пол рядом с ящиком.

Пока он возится с ножами, Мона разминает пальцы. К ее удивлению, они слушаются, несмотря на слабость. Она дотягивается до сиденья, до подсунутых миссис Бенджамин зеркал. Ухватить и вытянуть ей удается только одно – правой рукой. Левая намертво онемела, но ведь это из нее качали кровь.

Мужчина в мягком коричневом джемпере рассекает воздух большим ножом.

– Надрез, – повторяет он. – Надрез. А… наверное, как хирург?

Он режет воздух точным, деликатным движением.

– Надрез!

«Господи, – думает Мона. – Этот наверняка из самых младших».

Но что ей делать с одной линзой? В прошлый раз она что-то перемещала двумя…

Она спохватывается, что видит свое отражение в большой линзе.

«О…»

– Надрез… – Человек в коричневом джемпере оборачивается к ней. – Надрез! – повторяет он, размахивая ножом. – Я никогда еще никого из вас не убивал. Это грязно?

Мона его не слушает. Она занята: выгибает правое запястье, разворачивая маленькую линзу к большой…

– Наверняка, – рассуждает сам с собой мужчина. – Вы наполнены… жидкостью. Материей. Хм… – Он опускает взгляд на свой свитер, захватывает ткань в щепоть и оттягивает. – Хм…

Правильно ли она выбрала угол поворота? Мона видит часть малого зеркальца (или линзы) в большом. Два пузырька пространства, свободно плавающих в воздухе.

Ей вспоминается детская. Лицо женщины, так похожей на нее.

«Потому что это ты и есть», – напоминает себе она.

«Брось. Не думай об этом».

Решив, что зеркало развернуто как надо, она пытается сосредоточиться. В этот раз все дается совсем без труда: сразу чувствуется, что большая линза – зверь совсем другой породы. Возиться с зеркальцами у миссис Бенджамин было как гальку перебирать, а эта штука – здоровенный бульдозер, рычит и готов к работе, стоит лишь чуть нажать на педаль. Вопрос не в том, чтобы заставить его работать, а чтобы удержать под контролем.

Мужчина теперь занят тем, что аккуратно стягивает с себя свитер, но, поскольку он не догадался отложить нож, операция дается ему не без труда.

Мона концентрируется на одном из ножей, оставшихся у ящика. Долгое время ничего не происходит. А потом нож приобретает чуть заметную прозрачность…

Мона раскрывает левую ладонь.

«Надеюсь, он ляжет рукояткой, – думает она, – не то рассечет ладонь на хрен».

– Ага, – произносит мужчина. Он наконец высвободил из свитера одну руку и голову. – Вот так!

«Давай-давай…»

Нож мигает. И Мона ощущает в ладони что-то твердое и холодное. Она смыкает пальцы…

И в это время видит что-то в большой линзе. Эти линзы представляются ей чем-то вроде двери, и вот дверь будто осталась приоткрытой, показывая то место, куда распахивалась в прошлый раз. Это как заглянуть в длинный темный коридор (Мона вообще-то и не смотрит туда, разве что тем темным глазком внутри), но, кажется, она начинает понимать. Линза открывается в призрачное, отдаленное пространство, эфемерное и недоступное, в то, что не случилось, по крайней мере, не случилось здесь.

«Себя ли я видела? Или другую версию себя?»

Она возвращается к действительности, снова услышав голос: «Надрез…»

Мона отпускает большую линзу. Она сидит на стуле, руки связаны за спиной, в правой руке ручное зеркальце, а в левой нож. Собрав остатки сил, она торопливо пилит веревку. Левая рука до плеча так онемела, что трудно понять, насколько это удается.

Мужчина, уже без свитера, вздыхает.

– Хорошо, – негромко говорит он. – Хорошо.

Он делает шаг, не сводя с Моны пустого бессмысленного взгляда. То, что плавает у него в глазах, бешено вихляется.

Веревка поддается. Высвободив мизинец и указательной палец правой руки, Мона перекручивает ее, натягивает волокна на лезвии.

– Просто надрез, – шепчет мужчина.

И делает еще один шаг. Веревка трещит.

Мона напрягает левое плечо. Треск становится громче.

– Хм? – удивляется мужчина и недоуменно склоняется к ней.

Веревка лопается.

Сжав зубы, Мона размахивается левой. Тихий удар. Даже удивительно, насколько тихий. Впрочем, нож попал в очень мягкое место, точно за пищевод, и бог весть сколько он перерезал связок, мышц и сосудов.

Кровь выбивается вдоль лезвия крошечными яростными фонтанчиками, как от булавочных проколов в шланге. Мужчина, приоткрыв рот, смотрит на Мону. Во рту у него уже скапливается кровь. Не веря себе, Мона отвечает на его взгляд.

А потом в ней вскипает ярость.

«Моя дочь, черт побери!» – вспоминает она.

Выронив ручное зеркальце, она взмахивает правой рукой, вцепляется в макушку склонившемуся к ней мужчине, а левой налегает на нож.

Горячая волна крови захлестывает ее – неожиданно, хотя следовало бы ожидать, ведь она чуть не обезглавила противника. Пока он валится наземь, у нее в голове одна мысль: «Хорошо, хоть рот у меня был закрыт».

Он еще подергивается, выплескивая кровь (это Мону не удивляет, она несколько раз бывала на месте убийства, успела понять, как много крови в человеческом теле), и замирает.

Где-то слышен негромкий раскат грома.

– Дерьмо, – бранится Мона. Она не собиралась переправлять ублюдка прямиком в новое тело. Однако, похоже, так и вышло.

Мона разглядывает себя в линзах. В крови с головы до ног. Зато живая. И, оказывается, вовсе на так уж слаба. Что довольно странно, учитывая, сколько потеряла крови.

«А может быть, – думает она, разглядывая себя в линзах, – это оттого, что ты не совсем человек».

Она рассматривает оставленный перед линзами сосуд с кровью. Ее тянет прикоснуться – иначе не поверить, что в ней был ребенок и что этот ребенок, возможно, – ее дочь.

«Ни черта не понимаю», – заключает Мона. Однако она знает кое-кого понимающего.

Прежде чем осмелиться выйти в коридор, она разувается и бесшумно, быстро движется по растресканному бетонному полу. «Глок» при ней, но хотелось бы обойтись без него (потому что будет шум, а хрен его знает, на что способна сучка в голубом костюме), так что для большей уверенности Мона засунула за ремень шортов два ножа.

Довольно скоро она слышит разносящиеся по коридору голоса.

– …если Она нам обрадуется, – произносит мужской голос.

– Как же не обрадоваться? – отвечает другой. – Мы же Ее дети.

– Но Ее так долго не было. Вспомнит ли Она нас?

Короткое молчание.

– Об этом я не подумал. Сомневаюсь, что Она могла забыть.

Мона крадется на звук. Добравшись до ответвляющегося налево прохода, вслушивается.

– А ты Ее помнишь? – спрашивает первый голос. – Я забываю… иногда… Ее ужасно трудно вспоминать. Я помню, как был счастливым. Кажется, помню. Но то было очень давно.

– Нам полагалось здесь быть счастливыми. Мы так решили.

– Знаю.

– Но мне… признаться, мне это… трудно давалось. Не так легко, как я думал. Может, Веринджер ошибся.

Молчание затягивается.

– Не знаю. Может, все мы ошиблись. Может, Она разберется.

Мона при помощи одной из ручных линз заглядывает за угол. Перед лабораторной дверью на бетонном полу сидят, по-ребячьи поджав ноги, двое мужчин. Мона гадает, как быть, – потом вспоминает своего неумелого тюремщика. Должно быть, сучка в голубом костюме наскребла помощников не первого сорта, да оно и понятно – с теми, кто постарше и поумнее, опаснее иметь дело.

Пошарив в карманах, Мона находит пустую коробку из-под патронов – завалялась после боя в каньоне. Тщательно примерившись, она швыряет коробку прямо по коридору. Перекатываясь, она громко звякает.

– Что это было? – вскидывается один.

Мона врастает в стену. Слушает приближающиеся шаги. Из ответвления показываются двое – и, конечно, сворачивают туда, откуда слышали шум; глянуть в другую сторону им и в голову не приходит.

Поэтому тот, что слева, невероятно удивляется, когда Мона втыкает ему нож в ямку за коленом, а второй, опешив, не успевает и оглянуться, как она бьет его рукоятью «Глока» в висок.

Оба валятся на пол.

– Нога… – с каким-то удивлением выговаривает порезанный. – Что с моей ногой?

«В этих телах раньше были люди, – думает Мона. – Знать бы, куда они ушли…»

Но оставлять этих двоих так нельзя, и позволять им перескочить в тела других бедолаг тоже не хочется. Поэтому Мона, нагнувшись, подрезает обоим сухожилия за коленными чашечками.

– Вторая нога! – вскрикивает первый подрезанный. – О, вторая нога.

– Заткнись, – тихо советует ему Мона. – Обездвижить можно и менее приятными способами. Хочешь попробовать?

Он не отвечает. Мона подозревает, что ему неизвестно слово «обездвижить».

Ну и ладно. Оставив этих двоих позади, она направляется к двери, которую те стерегли.

Дверь она приоткрывает с осторожностью. За ней типичная кобурнская лаборатория (комната с линзами, конечно, нетипична) – голые бетонные стены в пятнах и тенях давно пропавшего оборудования. Миссис Бенджамин мешком обмякла в углу, а середина комнаты занята женщиной в голубом. Видимо, обе углубились в дискуссию.

Женщина в панаме говорит:

– …знаешь, что я побывала дальше тебя, старшая сестра?

– Вот как? – Миссис Бенджамин выглядит ослабевшей и не слишком заинтересованной.

– Ты застряла в Винке вместе с остальными. А я доходила до самой границы. Умирая, я оборачивалась молнией в изгибе неба над нами… и уносилась к пределам. Каждый раз. Или даже выходила за них – совсем немного. Можешь ли ты сказать то же о себе?

Миссис Бенджамин не отвечает.

– Нет. Я даже побывала в этом их «Придорожном». Там я с ними встречалась. Мне помогали «туземцы». Здесь все думали, что это за границей. Никто даже не попытался проверить, вы ленивы и робки. А я проверила. Я там побывала. Подумать только, как глупо: шайка тупых пьяниц и наркоманов приканчивают пятерых старших в семье. Хочешь знать как? – Нагнувшись, она что-то поднимает с пола: маленькую лакированную шкатулку. – Я хотела убить Первого, – продолжает она, – но точно не знала, что для этого требуется. Поэтому в последний раз я велела им захватить два тотема. Просто на всякий случай. Запас карман не тянет, не так ли? Сегодня утром мне пришлось выбраться за ним в «Придорожный». Заставила ты меня попутешествовать, сестра.

– Тотемы? – недоумевает миссис Бенджамин.

– А, так ты не знаешь? Нет, откуда тебе. Слушай, помнишь, мы рассказывали друг другу сказки о дикаре?

Миссис Бенджамин чуть оживляется, но молчит по-прежнему.

– Конечно, помнишь. О настоящем первенце, самом первом ребенке Матери. Но он Ей не угодил, и Она его бросила. А мы вечно уверяли друг друга, что он следит за нами, за всем, что мы делаем, в надежде догнать нас. – Женщина открывает шкатулку. – Так вот, сестра, так оно и было. Он прошел за нами в Винк.

В шкатулке, как и ожидала Мона, обнаруживается маленький белый череп. Женщина в голубом взирает на него с благоговением, миссис Бенджамин – с невыразимым ужасом.

– Ты же помнишь, – выговаривает миссис Бенджамин. – В этот раз я тебе помогла.

– Помню. И что из этого? Ты боишься, сестра?

– Да, я боюсь.

– Ты слаба?

– Вероятно, так.

– Так же чувствовала себя и я. Всегда. Слабой, испуганной. Нечестно, что я была такой слабой. Нечестно, что я только и умела, что быть для Матери Ганимедом. Я могла бы быть сильнее. Я могла больше. Если бы мне дали шанс.

– Ганимед? – повторяет миссис Бенджамин. – Не понимаю.

– Я была всего лишь Ее слугой. Наполняла Ей чашу, развлекала Ее. Но Она никогда не благодарила. Потому что думала только о вас. Вы, пятеро старших, занимались делом, важным делом. О других Она и не вспоминала. А должна была. И вспомнила бы, будь у Нее шанс. Вы все дрались за Нее, отбивали Ее любовь у других. Вы Ею манипулировали!

– Мы – Ею? – фыркает миссис Бенджамин. – Потрясающее извращение истории.

– Заткнись, – рычит женщина. – Не притворяйся! Я знаю, какой бы Она была, если бы вы не пробились к Ней в любимчики! Она бы… любила нас! Она бы любила меня. Ты не знаешь, каково это – когда о тебе не вспоминают. Не знаешь, каково быть отверженной. Она нас никогда и не знала. Никогда о нас не заботилась. Ты не знаешь, каково это. Из вас никто не знает. Но все переменится. – Женщина бьет себя в грудь. – Я – оружие в Ее руке. Я – оружие Ее разума. Я – Ее инструмент, Ее посланница, Ее глашатай! Я – первая в Ее глазах! И когда Она придет, я получу награду – Ее любовь! Она вернется и будет любить меня! Слышишь? Слышишь, что я сказала?

– Слышу, – устало отзывается миссис Бенджамин. – Только сомневаюсь, что дело того стоит.

– Стоит! – повторяет женщина. – Наверняка! Иначе никак!

– Ты уверена, что Мать придет? Ты показала мне ее тело в пещере, но…

– Придет! Мать проснется, когда рядом окажется носитель. Последняя Ее часть!

– Ребенок. Человеческое дитя.

– Ненадолго. Скоро Мать проснется и займет свое законное место в центре мира.

– И что тогда? Ты заменишь собой Первого и нас, остальных?

– Да! – вопит женщина. Она готова разрыдаться. – Я Ее нашла! Я привела Ее сюда. Я свергла тех, кто стоял у Нее на пути! Я привела сюда ту женщину! Я, я это сделала, все я! Не ты, не вы. Разве вы помогали? Никогда, ни разу!

– Мы и не знали…

– Знали! Должны были знать! Не смей… не смей так говорить!

Женщина протягивает вперед открытую шкатулку. Сейчас она опрокинет череп на миссис Бенджамин…

И тут-то Мона, выбросив вперед руку, захлопывает крышку ящичка. И, не дав женщине опомниться, приставляет ствол «Глока» к основанию ее позвоночника и спускает курок.

Женщина больше не чувствует под собой ног – пуля перебила крестец. Она неловко оседает на пол, перекатывается на спину и смотрит на свой живот, развороченный выходным отверстием, из которого с пугающей скоростью вытекает кровь.

Мона, стоя над ней, тяжело дышит. Потом переводит взгляд на миссис Бенджамин.

– Вот так.

Женщина пристально смотрит на Мону, на деревянную шкатулку в ее руке.

– Ты… ты…

– Да, – подтверждает Мона. – Я тебя подстрелила. Но не бойся, ты не умрешь – во всяком случае, далеко не сразу. У меня хватило ума понять, что для тебя смерть – просто переход на новое место. – Она тычет стволом в грудь женщины. – Но вот больно сделать могу. По-настоящему больно. Это я неплохо умею. А теперь объясни, что там произошло, в той комнате?

Женщина тупо смотрит на нее и снова переводит взгляд на рану. Ни боли, ни волнения.

– Говори, – приказывает Мона.

Женщина молчит, будто не слышит.

– Угрозы вряд ли помогут, милочка, – объясняет миссис Бенджамин. – Как я понимаю, оно не раз и не два умирало, получало раны и увечья.

– Оно?

– Этот Ганимед. Так оно себя называет.

– Так. Ну-ну. – Мона засовывает «Глок» за пояс шортов (ствол горячий, но ей не до того) и открывает коробочку. На голубом шелке тихо лежит довольно симпатичный кроличий череп.

Мона опускает взгляд на женщину в панаме. Та, поняв, что у нее на уме, распахивает глаза.

– Смерть… – начинает Мона. – Вы с ней мало знакомы, так? Наверняка потому ваш приятель в коричневом свитере и не сумел меня как следует убить. Но ты… ты уже убивала. Думается, не единожды. Ты научилась.

– Никого я не убивала, – возражает женщина. – Это против правил.

– М-м, я поспорить готова, что ты множество людей убила, перескакивая из тела в тело. А это офигенно нехорошо. – Мона делает шаг вперед и наступает ногой на разорванный пулей живот. Женщина кряхтит, напрягается – ей явно больно. – Не так ты крута, какой себя воображаешь. Ну? Что там была за чертовщина? Чей это младенец?

– Твой, – хрипит женщина.

– Невозможно. Мой ребенок погиб. Мы его похоронили. Хуже этого в моей проклятой жизни ничего не бывало, так что забыть я не могла. Так чей?

– Твой! – повторяет женщина.

Мона сильнее наступает на рану и угрожающе опускает шкатулку.

– Твой, клянусь! – вскрикивает женщина.

Мона приподнимает ногу.

– Как это?

Женщина сглатывает. Губы у нее обведены красным.

– Время здесь… испорчено…

– Господи, опять та же фигня! Наслушалась уже…

– Время здесь сломано, – сердито повторяет женщина, – так что здесь можно увидеть альтернативы.

– Альтернативы чему?

– Всему! – выкрикивает женщина.

Мона убирает ногу и спрашивает, поразмыслив:

– Это как понимать, черт побери?

Миссис Бенджамин откашливается.

– Думаю, тут я могу помочь. Время не линейно, милочка, – ты и тебе подобные воспринимаете его как линейное, но на самом деле это не так. Оно ветвится, расходится в разные стороны. Одни веточки чахнут и отсыхают, другие растут дальше. И до них иногда можно добраться.

– Да, – задыхаясь, выговаривает женщина. – Если разница… совсем мала, можно добраться до альтернативы.

– Это вы там и проделали? Добрались до альтернативного… времени?

Женщина кивает.

– На нашей стороне с нами такого не бывало, потому что в своей стихии мы воспринимаем время не так, как вы, – поясняет миссис Бенджамин. – Но здесь… иначе.

Мона замечает, что у нее дрожат руки. Она сгибает пальцы, стараясь унять дрожь.

– Значит, мы видели альтернативное время? Другой ход вещей?

– Да. – Женщина совсем побелела и задыхается.

– И в чем разница между здесь и… тем, что я видела в линзах?

– Нам нужна была часть Матери… готовая к сотрудничеству. – После этих слов женщина кашляет и, отвернув голову, выплевывает основательный сгусток крови.

– Да ну?

– Нужна была такая Ее часть, чтобы и отсюда, и с другой стороны. С нашей стороны. Чтобы послужить Ей якорем, притянуть Ее сюда. Я… рассчитывала на тебя. Потому и… вызвала тебя сюда.

– Вот что ты хотела сотворить со мной на шоссе? Превратить меня в проводник… для нее?

– Да, – дико шепчет женщина. – Но ты отвергла меня, отвергла Ее. Ты слишком стара, слишком… неподатлива. Пришлось искать другой способ. У тебя был ребенок, в этом времени он умер.

Мона дрожит всем телом и понимает, что это не от потери крови.

– И ты взяла и нашла другое время, – говорит она. – Нашла время, в котором… где моя дочка не умерла. Где она со мной, живая.

– Да.

«Она жива, – думает Мона. – Боже, она жива, она настоящая».

Она вспоминает лицо Моны в линзах: недоверчивый всепоглощающий ужас при виде пустой детской кроватки…

Женщина продолжает:

– Нам нужна была твоя кровь, потому что… доступ к альтернативам непрост. Ребенок – часть тебя, твое продолжение. Нам нужен был… мост.

– Как теперь для Матери? Теперь, когда вы заполучили малышку, она приведет сюда Мать?

– Мать уже здесь! – рычит женщина. – Все уже готово. Брешь создана и расширяется. Тебе этому не помешать! Она идет!

Мона оборачивается к миссис Бенджамин.

– Такое возможно?

– По-видимому, – серьезно отвечает миссис Бенджамин. – Не стану притворяться, что все поняла… но, похоже, так.

Женщина дышит часто и неглубоко.

– Я Ее увижу, – шепчет она. – Увижу Ее, и Она увидит меня, и мы снова будем счастливы… как будто прошлого… не было.

Мона всматривается в умирающую.

– Думаешь, ты так просто выскочишь и из этого тела?

Лицо умирающей застывает, только взгляд дергается, обращаясь к Моне.

– Если бы ты убивала только своих, мне было бы плевать, – говорит ей Мона. – До ваших семейных свар мне дела нет. Но ты втянула в это меня. Меня и… мою погибшую дочурку…

Женщина пытается что-то выговорить. Кажется, «желание Матери…»

– Плевать мне, чего хотела ваша Мать. Ты жалкая тварь. Все вы… такие жалкие твари.

И она переворачивает коробочку.

Бледный черепок выпадает из нее.

Женщина в голубом круглыми глазами следит за его полетом.

И когда череп касается ее груди…

Все трое сознают присутствие в комнате четвертого, появившегося незаметно для всех, – как будто этот четвертый, оборванец в грязном голубом полотняном костюме, в деревянной маске кролика, был здесь с самого начала, а теперь кто-то словно включил свет у него за спиной, высветив его силуэт.

Одна комната обращается в две. Прежде всего чуть заметно меняется освещение – приобретает желтоватый оттенок старого пергамента. И, если хорошенько присмотреться, Мона различила бы в тени старые выветренные стены и высокий сводчатый потолок…

Одними губами женщина выговаривает:

– Нет! Нет!

А потом все

темнеет

на той стороне.

Мона открывает глаза и видит.

Крохотную бело-голубую фигурку на черной равнине.

Жалкий отверженный бродяжка с шутовскими ужимками.

Он корчится, прикрывает руками голову и скулит.

Над ним жирная розовая луна.

Но темное щупальце поднимается, заслоняя ее лик…

Что-то встает над горизонтом.

Мона различает длинный тонкий череп – череп как иголка – и пару длинных ушей.

Оно огромно. Как небоскреб. Мили клочковатой темной шкуры.

И глаза… такие огромные, желтые, и такие человеческие, и такие гневные.

Бело-голубая фигурка машет руками. Слышен тоненький крик:

– Нет! Нет! Мама, мама, пожалуйста!..

Безмерно огромное существо склоняет голову. Вращает желтыми глазами.

Из темноты протягиваются руки – тонкие, когтистые.

– Мама, – скулит маленькая фигурка.

Руки сжимаются в кулаки, дрожащие от ярости.

Огромная фигура делает рывок.

Брызги крови, визг. Темная лужа на камнях.

Кто-то скулит в темноте.

и…

Воздух вздрагивает от резкого вздоха. Они снова в комнатушке лаборатории.

Мона с миссис Бенджамин опускают глаза. Череп так и лежит на груди женщины, но та больше не шевелится. Человек в кроличьей маске пропал.

– Никогда еще не видела, как умирают мои родственники… – говорит миссис Бенджамин. – Это было…

– Быстро. Очень быстро. Вы в порядке?

– Меня несколько раз ударили ножом, так что… нет.

Мона поднимает ее на ноги.

– Какого черта вы мне помогаете?

Миссис Бенджамин отвечает не без обиды:

– Ну, вероятно, я слишком хорошо вошла в роль вредной старухи. Кажется, вредничать для меня естественно. А может быть, я не люблю тех, кто устраивает беспорядок.

– Почему бы ни помогали, спасибо. Давайте убираться отсюда к черту.

Они возвращаются в комнату с линзами за винтовкой и патронами. Потом находят выход. Миссис Бенджамин приходится опираться на плечо Моны.

– И что дальше? – спрашивает та.

– Ну… если этот «Ганимед» не ошибся, Мать, возможно, проявится здесь в той или иной форме, но окажется привязана к этому месту, к Винку. Винк не совсем здесь и не совсем там. Ей придется сплавиться или слиться с неким элементом этой стороны. Иначе полный переход для нее невозможен.

– Сплавиться или слиться… с моей дочерью.

Даже произнося эти слова, Мона в них не верит.

– Верно, – сурово отвечает миссис Бенджамин. – Ребенок очень юн и слаб – Мать сумеет войти в него силой.

– Если у нее получится, что она… что будет с ребенком?

Миссис Бенджамин задумчиво поднимает брови.

– Ну, прежде всего, полагаю, он уже не будет выглядеть младенцем.

Подъем по трапу на плато дается ей с большим трудом. Миссис Бенджамин приходится использовать вместо приступки голову и плечи Моны, но в конце концов пылающее, беспощадное солнце Нью-Мексико приветствует их победным сиянием.

– На чем приехал тот гребаный доктор? – хрипло спрашивает Мона.

– Э-м… – припоминает миссис Бенджамин. – Вроде бы на черном «Линкольне».

– Хорошо. – Мона встает. – Спуск там.

– Ты намерена их догнать?

– Ага…

– Я не специалист в автомобильном движении, но, полагаю, для этого тебе тоже необходима машина.

– Знаю.

Миссис Бенджамин, кряхтя и пошатываясь, волочит опухшие ноги по камням.

– У тебя есть машина?

– Нет. Придется нам… не знаю, что-нибудь придумаем.

– Сомневаюсь, чтобы что-то нашлось поблизости. Придется тебе хорошо подумать.

Мона останавливается.

– Нет, не придется.

– Почему?

– Мы попросим ее, – показывает Мона.

Там, где начинается дорога, перед разбитой и запертой дверью Кобурнской стоит ее вишневый «Додж Чарджер» 1969 года. У пассажирской дверцы худенькая девушка-подросток неловко переминается с ноги на ногу – худенькие подростки так легко смущаются.

Грэйси машет им рукой и, откашлявшись, говорит:

– Здравствуйте.

Глава 57

Мона гонит машину.

Гонит неразумно, глупо, безрассудно, не желая замечать обрывов без ограждений, крутых поворотов и неасфальтированных участков: ее подошва упрямо топчет педаль газа. Вообще плевать она хотела на физические законы, трение и ограничители воздушных мешков и ремней безопасности; ее измученный, изнасилованный, свирепый мозг думает об одном: скорость, скорость, скорость.

И еще о пестром от капель крови личике, сморщенном, квакающем личике и слабом крике, замирающем в освинцованных стенах.

«У меня дочь. Малышка.

Настоящая.

Кажется, настоящая».

За спиной задыхающийся голос Грэйси объясняет, как мистер Первый отправил ее к спрятанному «Чарджеру» и как он произвел (она упорно подчеркивает это «произвел») ключи, а миссис Бенджамин только поддакивает: «Хорошо, милочка» и «Как это мило с его стороны». Мона спрашивает, кой черт заменил старую докатку новой шиной, и Грэйси признается, что понятия не имеет, но добавляет, что Первый любит украдкой починить что-нибудь ей или другим людям.

Мона почти не слышит ее. Она в ужасном смятении. Ее дочь жива, она настоящая, и, как ни разбухает в ней надежда, это почему-то кажется… жульничеством.

«Знать бы, как ее зовут. Как я ее назвала».

И снова вспоминается ей собственное лицо, не тронутое годами пьяных блужданий по стране, и как она обшаривала глазами детскую, не понимая, куда делась малышка…

«Голова болит».

Мона благодарит Христа гребаного, что Винк так мал, что всего одна улица прорезает городок насквозь, из конца в конец. Не приходится гадать, какой дорогой врач увез ее дочку.

Но, пока они валятся с горы, пока «Чарджер» визжит шинами и двигатель норовит выпрыгнуть из-под капота, она замечает перемены.

Из неба, похоже, вытекли все краски; вместо запомнившейся Моне яркой электрической синевы – изжелта-рыжая дымка, похожая цветом на кровавый гной. И со светом что-то неладно: слабые серые лучи даже теней толком не дают.

Прямо перед ними дворы и улочки Винка. Только город кишит как муравейник.

Двери – чуть ли не все – распахнуты. Люди – кто выходит во двор, кто уже стоит там.

Как будто все ждут чего-то. И даже сквозь рев мотора слышен звук: низкий, но громкий гул, как будто заводится дюжина винтовых самолетов.

– Что-то не так, – говорит Мона.

– Да, – тихо соглашается миссис Бенджамин. – Что-то не так.

Миссис Бенджамин знает этот звук. Знает, как никакой другой. Не эта ли устрашающая нота дрожала в небе при их прибытии? А она всегда была в авангарде – самое опасное, пугающее, устрашающее из чад Матери…

Так они оповещали новый мир: «Мы идем. Мы уже здесь».

И сейчас она слышит, как этот гул разносится по тихим пригородным улочкам, по зеленым паркам и свежим газонам, сочится сквозь кроны сосен и отдается от горных вершин. Она узнает лица: почтенная миссис Грир, Элмы, чудаковатый мистер Грэйс и старый мистер Тримли, миссис Хьювелл, дети Доузов. Все стоят с пустыми лицами, с незрячими глазами, и слабое жужжание из их черепов вливается в океан звука.

Миссис Бенджамин и в себе ощущает тягу. Так всегда бывало перед отправлением к новому месту – эта щекотка в затылке словно звала: «Проснись! Пора!»

Пора.

Мать здесь. Возвращается.

– Ой-ой-ой, – выговаривает миссис Бенджамин, покраснев как в жару. – Чую я, надо спешить.

Когда гул вливается в безлесный каньон под столовой горой, мистер Первый вздыхает.

Он целый день ждал этого звука. Знал, что услышит. Вопрос был один: когда? Честно говоря, он ждал его раньше.

Трудное дело – пересекать миры. Требует невероятной подготовки, почти как смастерить мышеловку на пустом месте; и в какой-то момент, подкрадывающийся исподтишка момент все должно быть исполнено чисто, безупречно, аккуратно.

А за последние несколько дней он наконец распознал то, что мог бы заметить давным-давно.

Обустройство Винка никогда не входило в намерения Матери, так же как поиск безопасного места для Ее детей: вся эта героическая самоотверженность была чистым притворством. За всеми Ее усилиями, планами и схемами стояло одно желание: протащить свой разум, самое себя из мира в мир.

Непросто будет Матери перебраться целиком, думает он. Куда труднее, чем ему и всем его братьям. Создание мышеловки – огромный труд.

И он уверен, что пружина созданной матерью мышеловки – всего Винка с его историей – вот-вот защелкнется. Этот жужжащий гул, эта боевая песнь множества труб и волынок возвещает Ее приход. Где-то в Винке Ганимед создал замочную скважину, в которую всем своим существом хлынет Мать.

Мистер Первый поднимает себя на ноги. Процесс небыстрый, потому что мистера Первого тоже немало. Потом, взглянув на городок, он снова вздыхает и приступает.

Не так уж это безнадежно. Он и сам установил несколько мышеловок. И надеется, что они сработают как надо.

Едва выехав на ровную (сравнительно) дорогу, Мона переходит к выученной в бытность копом и ни разу не испытанной технике вождения – с экстренным торможением, заносами и такой игрой передачами, от которой хватил бы удар любого механика.

И вот она уже видит – приземистую длинную черную коробочку, одну на целую полосу, всего в нескольких сотнях ярдов впереди.

«Линкольн». Определенно, «линкольн».

– Я их вижу, – говорит она.

Но, нагоняя «линкольн», она отмечает еще одну странность. Впереди, за городом, довольно высокий крутой взгорок: та самая гора, с которой спускалась Мона, въезжая в Винк. В другое время Мона не удостоила бы ее второго взгляда, но сейчас сразу заметно, что с ней не так: кажется, весь склон усеян маленькими отверстиями, из которых, словно нефть, сочится что-то темное, подвижное. Но с каждым новым взглядом Мона все ясней понимает, что это не жидкость, а множество текучих…

Тел. Форм. Ползучих, неуклюжих тел, длинной слизистой рекой льющихся вниз по склону. В реке различаются извивающиеся шеи, гибкие конечности, черные, серебристые, блестящие хитином…

– Это еще что за дерьмо? – цедит Мона.

Миссис Бенджамин, подавшись вперед, заслоняет глаза от света.

– Ого, – говорит она. – Это, сдается мне, дети.

– Что-что?

– Ты знаешь, что многие из моих родичей скрывались в лесах и горах? В последние дни все они, кажется, зарылись в пещеру. А теперь, похоже, выходят… все разом. И направляются к городу.

– И что это значит? – спрашивает Мона.

Миссис Бенджамин растирает себе висок.

– Если уж гадать, – отвечает она, – я бы сказала: неотвратимость Матери.

– Неотвратимость? В смысле она идет? Уже идет?

– Да.

В зеркале заднего вида Мона находит вершину столовой горы: она уже готова увидеть на ней гигантскую непомерную тушу.

– Где же она? На каком расстоянии?

– Попробуй ухватить огонек свечи…

– Господи, – шепчет Мона.

Мир над миром над миром, слоями… и сквозь них всплывает Мать, поднимается, как морское чудовище, ломая лед…

– Мона, что делать? – спрашивает Грэйси.

Они сокращают дистанцию до «линкольна». Мона видит в окнах множество теней. И у кого-то из них ребенок. Возможно, ее ребенок.

Мона размышляет. В кармане у нее с дюжину крупнокалиберных патронов и в рюкзаке еще полсотни.

– Вы пристегнулись? – спрашивает она.

– Нет, – хором отвечают сзади.

– Тогда держитесь за что-нибудь, – приказывает Мона, – а если что, расслабьтесь.

– Если ч… – договорить Грэйси не успевает.

Мона направляет машину на пустую полосу.

Перебрасывает рычаг с четвертой на третью.

Скрежещет мотор. «Чарджер» огромной кошкой прыгает вперед.

Они пролетают мимо «линкольна». В окне мелькает лицо врача – похоже, тот несколько раздражен ее техникой вождения.

Мона прикидывает дистанцию и топит тормоз, одновременно отключая привод.

«Чарджер» взвизгивает весь: колеса, мотор, миссис Бенджамин и Грэйси. Кроме Моны, довольной точностью расчета.

Машину заносит при остановке, и «чарджер» перегораживает дорогу «линкольну», оставив ему довольно дистанции для торможения, но не позволяя уклониться или развернуться.

Распахнув дверцу, Мона выскакивает на дорогу с винтовкой в руках, падает на колено и наводит прицел точно на водительскую дверцу «линкольна». Ей слышно, как за пассажирской дверцей распутывают руки и ноги Грэйси и миссис Бенджамин (в другой раз Мона сманеврировала бы так, чтобы поставить машину между собой и «линкольном», но прикрываться подростком и старухой не решилась).

Врач выглядит неподдельно обеспокоенным действиями Моны. Он не бьет по тормозам, не пытается удрать через парк – он обозначает фарами остановку и выходит из машины. На лице у него написано: «Ну и к чему это?»

– Милостивый боже, – обращается он к Моне. – Кто же так ездит?…

Он не заканчивает фразы, потому что Мона стреляет ему в икру.

Врач, видимо, совершенно незнаком с концепцией ранений: он с любопытством рассматривает свою залитую кровью ногу, пока та не подламывается под ним. От удивления он даже не вскрикивает. Зато за спиной у Моны вопит Грэйси.

Мона ловит себя на мысли: «Девочке пора бы и привыкнуть».

Больше она не тратит ни секунды: перезаряжает и наступает на «линкольн». Она помнит, сколько в нем народу. Вопрос лишь времени – когда они…

Пухлая темноволосая коротышка выскакивает из машины и бежит на нее – бежит не шутя, пригнув голову. Мона понятия не имеет, кто она такая, но все равно всаживает пулю в правое бедро, отчего женщина кувырком валится наземь.

Мона идет дальше. Она бы всадила пулю и в ветровое стекло, чтобы выпугнуть остальных, но боится, что разлетевшиеся по машине осколки ранят ребенка.

– Вылезайте! – орет она.

И до одури боится, что они повредят малышке, хотя и знает, что не повредят – девочка им нужна.

– Вылезайте на хрен! – орет она.

Открывается вторая задняя дверца.

Мона наводит на нее прицел.

Но, увидев следующего, слабеет, опускает ствол.

– Боже мой, – тихо вырывается у нее.

То, что появляется из второй дверцы, – не человек. И близко не лежало. Скорее это похоже на выгнувшего спину, скрюченного омара: черные хитиновые пластинки панциря изгибаются назад, образуя подергивающееся полушарие. Под панцирем видны десятки, если не сотни, тонких, как волосинки, ножек или ложноножек, и каждая бьется так, словно наделена собственной волей.

Это, догадывается Мона, охранник, конвоир. «Так вот на что похожи „дети“, – думает она. – Во всяком случае, один из них».

Свернувшееся членистоногое застывает спиной к ней, содрогается всем телом. А потом, шурша как восковая бумага, начинает разворачиваться.

Голова выглядит на этом теле чужой: она отвернута от Моны, но все равно видно что-то болтающееся чуть ли не на ниточке, и из содрогающейся мякоти торчат клешни – как жвалы у скарабея. Четыре царапучие паучьи ноги медлительно вытягиваются, нащупывают асфальт. Но самое жуткое – то, что торчит по сторонам из середины тулова: пара дрожащих как желе отростков, отчетливо напоминающих человеческие руки, только на каждой семь пальцев и на первых двух усики или антенны больше фута длиной.

Мона не дает этой твари развернуться: сажает пулю пониже головы, туда, где должна располагаться шея. С глухим стуком молотка, ударившего по доске, черная пластина окрашивается светлым пятном. Но панцирь не пробит.

Перезарядив, Мона снова стреляет. Такой же стук и такое же пятнышко на спине твари. Та будто не замечает, не реагирует: продолжает разворачиваться и вытянулась уже на семь футов в высоту – содрогающаяся горбатая мерзость, поводящая вокруг себя пальцами-антеннами, словно принюхиваясь…

Она издает жужжащий звук – тот же тошноторный визг, что эхом разносится сейчас по всему Винку. И оборачивается.

Такого Мона еще не видела: нижняя его половина – четыре паучьи ноги, верхняя – две протянутые руки с тонкими, как перья, пальцами, и над всем – безглазый ком головы. Рот – прорезь, разрыв, и из него что-то с шипением каплет на асфальт. Ложноножки, придатки и прочие выросты по краям брюха судорожно корчатся.

От мысли, что она в родстве с этой тварью, Мону тошнит.

Тварь уже не визжит, не шипит и не скрежещет – она семенит навстречу, перебирая когтистыми лапками, в обход машины, через дорогу. Движения ее отточенно-изящны, как у танцора.

Мона выбирает слабое место в броне – там, где плечи сочленяются с брюхом, – и снова стреляет. Эта пуля проникает глубже, но все равно не насквозь. Тварь чуть дергается при попадании, взмахивает перышками пальцев, тянет их к Моне, словно пытается разглядеть.

Мона пятится. Ей приходит в голову отстрелить придатки, но те слишком быстро движутся. Бежать? Отманить от машины, а потом вернуться за ребенком?

– Ох, – вздыхает миссис Бенджамин, – неужто придется мне самой?

Старуха тяжело топает, огибая капот, и дальше, навстречу черной твари.

– Нет, – вскрикивает Мона. – Назад, черт бы…

– Ошибаешься, – говорит в ответ миссис Бенджамин. – Это не я выбрала кусок не по зубам.

Она останавливается прямо перед тварью. Перистые пальцы тянутся к ней.

Членистоногое медлит. А потом стремительно, неуловимо для глаза делает скачок и, оказавшись почти вплотную, вздыбливается, поднявшись на задние ноги, а верхнюю пару выбрасывает вперед гигантскими клешнями и прыгает. Мона невольно приседает. Но миссис Бенджамин наготове: она уклоняется, ловит ногу-клешню и рывком валит тварь на асфальт. А потом, вцепившись ей в верхнюю пластину, упирается ногой в основание спины и дергает.

Тварь визжит ужасающе человеческим голосом – множеством детских голосов. А потом с треском, с каким расходится шов джинсов, один сегмент отделяется, дико размахивая придатками, и со звуком протекшей канализационной трубы из тела выплескиваются белые, желтоватые внутренности, расползаются по асфальту.

Миссис Бенджамин – даже зная, что она такое, Мона невольно думает о ней: «старая, дряхлая» – рвет чудовище пополам. И воздевает в воздух верхнюю половину, как воин – отрубленную им голову, только этот трофей размером с мусорный бак и бог весть какой тяжести.

Но в твари еще сохраняется какая-то жизнь. Щупальца дергаются, голова вращается в отверстии панциря, и один из когтистых придатков случайно задевает шею миссис Бенджамин.

Фонтан крови бьет футов на семь. Миссис Бенджамин сердито вскрикивает: «О!» – будто палец на ноге ушибла. Отбросив верхнюю половину твари – та сворачивается в клубок, – она, шатаясь, отступает на несколько шагов и шлепается наземь. Кровь неритмичными толчками хлещет у нее из-под подбородка. Вскинув руки к тощей шее – должно быть, порвана сонная артерия или другая, не менее важная, – и снова отняв, она рассматривает залитые кровью ладони.

Мона, держась на безопасном расстоянии от содрогающихся останков (тело не выглядит смертельно раненным, скорее, просто обездвиженным, но ведь в Винке, напоминает себе Мона, умирать и не дозволено), подходит к старухе. Та поднимает взгляд – она уже побледнела – и хрипит:

– Скажи, это можно поправить?

Мона смотрит на поток крови и качает головой:

– Не думаю.

– Правда?

– Правда.

– Черт, – сердится миссис Бенджамин. – Я… мне нравилось быть старухой. Никто не докучает просьбами. Оставляют в покое.

– Вы же… можете вернуться, да? В кого-нибудь еще?

Она пожимает плечами.

– Хотя это значит – опять убить человека и занять его место. Но, наверное… таков уж порядок вещей.

– Но мы с вами еще увидимся? – спрашивает Мона.

– Очень может быть, – утомленно отвечает старуха. – Полагаю, все… тебя увидят. Еще как увидят, милая моя.

– В каком смысле?

Миссис Бенджамин кашляет, клонится вперед. Одна рука ее играет с ниткой жемчуга на шее, мажет жемчужины красным.

– Ох, жаль, что… сейчас не ночь.

– Ночь?

Старуха клонится ниже, еще ниже.

– Да. Любила… смотреть на звезды.

Струя крови иссякает, тело замирает. И где-то далеко гремит гром.

– Умерла? – спрашивает, появившись из-за «чарджера», Грэйси.

– Угу, – кивает Мона. – Насколько такие, как она, могут умереть. «Такие, как мы, – мысленно поправляется она. – Интересно, испусти я дух, тоже перезагружусь в чужое тело?… Может, и нет». – Ты цела, Грэйси?

– По-моему, да.

– Головой не ударилась, ничего такого? Руки-ноги нормально шевелятся?

– Да, я…

Девушка смолкает.

Поверх гула слышен другой звук – слабый скрипучий визг, словно кто-то налегает на проржавевшие дверные петли.

Плач. Плач младенца.

– Господи! – подхватившись, Мона бежит к «линкольну».

Посреди заднего сиденья шевелится что-то, завернутое в тряпье.

Нырнув в машину, Мона отбрасывает тряпки. Она уверена, что малышка ранена, ведь у Моны вечно что-то идет не так, и сейчас тоже наверняка, ведь верно, но…

Малышка сама сбрасывает пеленки. Мона с удивлением отмечает – не новорожденная. На вид месяцев шести или семи. И при виде Моны девочка с явным облегчением вскидывает к ней ручонки и заходится плачем.

Мона подсовывает под тельце ладони (господи Иисусе, какая маленькая!) и поднимает. Малышка вовсе не ослабела, не обессилела и, приподнявшись на руках, обхватывает Мону за шею… (Мона не верит себе) обнимает.

Обнимает. Дочка ее обнимает.

«Она приняла меня за свою маму.

Я и есть ее мама».

Мона велит голосам в голове заткнуться, но не может удержаться от смеха, смешанного со слезами.

К машине опасливо приближается Грэйси.

– Что это? – приглушенным голосом спрашивает она.

– Это моя малышка, – говорит Мона. И, произнесенное вслух, это становится правдой. – Моя дочурка. Моя родная дочь.

– Как же это? – Грэйси положительно ошалела.

А Мона не находит ответа.

– Она ранена? – спрашивает девушка.

– Нет. По-моему, просто напугалась. Это не ее кровь.

Грэйси озабоченно осматривает похныкивающую малышку.

– По-моему, вы говорили, что лишились ребенка… или что-то такое.

– Да.

– Как же это ваша дочка?

– Не знаю. Не умею объяснить. Просто… она моя.

Малышка опасливо выглядывает из-за плеча Моны.

– Она точно думает, что вы ее мама, – отмечает Грэйси. – Слушайте, по-моему, сейчас это не главное. Эти… штуки подходят.

Мона выглядывает из машины: реки ужастиков уже дотекли до половины склона. Она понятия не имеет, что они станут делать, добравшись до Винка, но предпочла бы при том не присутствовать.

– Надо уезжать, вот что, – говорит она.

– Из Винка?

– Ну да.

– Никак! Из Винка никто не уезжает!

– Я раз выехала. Когда черным ходом пробиралась в Кобурнскую. Пришлось покинуть город и вернуться обратно.

Она, подтянувшись за дверцу, выбирается из машины, прижимая к груди малышку.

– Пошли в «чарджер». Надо просто ехать к…

Отдающийся по Винку гул перекрывается новым звуком. Невероятно, неправдоподобно громким, таким громким, что, минуя барабанные перепонки, сотрясает мозг. Будто кто-то ударил по басовой струне длиной в милю или включился гигантский мотор, заурчал, залязгал…

Похоже, думает Мона, на жужжание этих, из Винка, только намного, намного громче.

– Что это? – спрашивает Грэйси.

– Не знаю.

Но Мона уже видит, как изменился ландшафт. Неуловимо, пальцем не укажешь, но она ловит себя на том, что смотрит на юг, туда, откуда впервые въезжала в долину, за плакат с башней-антенной над плато. Взгляд останавливается на одной из гор, и теперь она видит.

«Не бывает», – думает она.

– Что? – недоумевает Грэйси.

– Ш-ш-ш, – вскидывает ладонь Мона.

Грэйси подходит, останавливается рядом.

– Что там? – уже тише повторяет она.

Поток детей редеет. Все вышли, догадывается Мона. А вот не показалось ли ей?…

Опять! И Грэйси тоже увидела, ахает.

– Это что… гора шевельнулась?

– Да, – медленно отвечает Мона, – шевельнулась.

Глаз отказывается признавать движение такого масштаба, но это не обман зрения: прямо перед ними верхняя половина горы самую чуточку приподнимается и падает на место. Сдвиг неровный, скособоченный: левый склон кренится и съезжает сильнее правого. Вывернутые с корнем деревья спичками ссыпаются вниз. Огромная туча пыли заслоняет небо.

– Землетрясение? – спрашивает Грэйси.

– Нет, – отвечает Мона. – Нет, не думаю.

Опять, еще сильнее. Моне приходит в голову, как кто-то вслепую бьется в дверь, рвется наружу во что бы то ни стало, и…

Гора не взрывается, как ждала Мона: это не выброс, не прорыв. В какой-то момент вершина снова приподнимается, но не падает на место, а опрокидывается, медленно, как крышка ящика на петлях, откидывается все дальше и дальше – целая гора заваливается назад, тонны, тонны земли и камня. Пыль наполняет воздух, волной цунами несется на городок. Как будто вся горная цепь стояла на ковре, и кто-то его выдернул…

Нет. Нет, не выдернул. Приподнял, вытолкнул вверх. Будто горы стояли на чьей-то спине…

Теперь Мона кое-как различает: темная, сгорбленная фигура в грибовидном облаке пыли. Не просто большая: один взгляд на нее заставляет пересмотреть все представления о величине.

Оно встает. Его так много, что встает оно целую вечность. И гул вокруг усиливается, словно аудитория аплодирует.

– Господи, – вырывается у Грэйси.

Это занимает собой все небо, весь горизонт. Продолжает подниматься и уже заслоняет солнце, тень его поглощает весь город, а потом оно поднимает руки, протягивает их из пыльной тучи и жутко гудит низким, как из бездны, голосом, сотрясая сами небеса в обретенной свободе…

– Да уж, – говорит Мона.

Она всего раз наблюдала это – в видении столовой горы севернее Винка, давным-давно. В тот раз она не сумела толком рассмотреть, зато теперь ей выпал шанс.

Это немного напоминает человека: есть руки, ноги, туловище, только оно гораздо больше, массивнее – циклопическая туша свыше шестисот футов ростом. Кожа темная, в рябинах, как у кита-горбача, – в самый раз для погружения в темные глубины. На ней выделяются жилы и черные жгуты мышц. Плечи, руки, дельтовидные чудовищно раздуты, мышцы бедер подергивает исполинская судорога. Брюхо свисает жирными складками, колеблется при каждом движении.

А голова… голова в сравнении с телом крошечная. Сероватая, поблескивающая жемчужина над горой плеч, бицепсов, брюха. Рта нет: просто на шее есть место, покрытое влажными пластинками китового уса и розоватой мякотью.

А хуже всего глаза. Огромные, круглые, они светятся как маяки, золотистое сияние пробивает даже тучу пыли. И хотя разум Моны воспринимает это как чудовищное, абсолютное насилие над всеми ее понятиями красоты, симметрии, законов биологии, но все же почему-то воспринимает. Этот образ, эта фигура запечатлены в ней, впечатаны в пространство между глазами. Это было с Моной всегда, отбрасывало безмерную тень на каждую секунду, каждый миг ее сознательной жизни.

Мона об этом знает. Знает, как знает себя.

– Привет, мама, – тихо шепчет она.

Глава 58

Жители Винка – истинные, коренные жители – до сих пор не выходили из домов, послушно отводили взгляды от окон. Потому что, когда в Винке что-то происходит, вы сидите дома и помалкиваете. Так всегда было, и, если держаться этого правила, думают они, все будет хорошо, как всегда, – хоть кое-кто и поворчит, что, право же, это смешно, им что, ночей не хватает для таких дел?

Но потом местные чувствуют, как дрожит земля и воздух становится бурым от пыли, и, выглянув из окон, они замечают, как выцвело бледно-красное небо, как истончились тени…

Это уже другое дело. Так не положено. Это не нормально.

И тогда, один за другим, они Видят.

Начинается это с южного конца Винка. Понятно, там ближе всего к Явлению: никуда не денешься от возвышающейся над горами фигуры, раскинувшей руки, словно хочет обнять всю долину. Марку Хьюи из дома 124 по Литтлридж-лэйн выпадает сомнительно почетное первенство: он зарабатывает ремонтом газонокосилок и, когда земля вздрагивает впервые, отвлекается от работы, поднимает глаза. В мастерскую врывается обезумевшая жена, она допытывается, что происходит, и Марк, как мужчина и все такое, берет на себя ответственность выглянуть из-за штор.

И он Видит.

Он смотрит десять секунд. Потом, ни слова не говоря, не отвечая жене, возвращается к верстаку, открывает ящик, достает лезвие газонокосилки, которую только что чинил, и вгоняет его себе в горло.

Он умирает почти мгновенно – кровь просто выплескивается из его черепа. Жена с визгом вылетает из мастерской. Очутившись на улице, оглядывается. И Видит.

Она больше не визжит. Она возвращается к мастерской, шарит в цветочной клумбе перед крыльцом, находит булыжник подходящего размера и целеустремленно колотит им себя по виску. Ее метод не так эффективен, как у мужа: проходит не меньше минуты, пока край глазницы не проламывается, за ним поддается венечный шов черепа, и мозг начинает быстро набухать кровью. Женщина валится наземь, дрожит и умирает, зато, к счастью для себя, ничего не Видит.

Анжела Кларри выбирает несколько более эффективный подход: она выходит в задний дворик, чтобы разобраться, откуда столько пыли, а разобравшись, возвращается в дом, подходит к мойке, включает измельчитель отходов и медленно проталкивает в него правую руку до локтя, а потом и вторую.

Она истекает кровью всего за три минуты. И это, конечно, лучше, чем Видеть.

Эшли и Дэвид Кромптоны три года как поженились, и Увидеть им выпадает вместе. Не сговариваясь, они поднимаются наверх, где спят дети, и относят их в гараж. Пристегнув к сиденьям в машине, родители вручают каждому любимую игрушку для засыпания (Майклу тряпочку, Дане мишку), включают оба мотора и терпеливо ждут, пока выхлопные газы сделают свое дело.

Детям приходится ждать не так долго, они маленькие. И это намного лучше, чем позволить детям Увидеть.

Семилетней Меган Тухи повезло: она пряталась в доме леди Рыбки. Она не желает выходить – никогда не выйдет, никогда! – но, услышав рокот и ощутив, как дрожит земля, она забивается еще глубже (в доме леди Рыбки места хватает). Она не знает, что ее отец, Увидев, выпил пинту отбеливателя и в корчах рухнул на кухонный пол, а мать вообще не Увидела – как раз в эту ночь она упилась до смерти.

Не замечать Явления становится все труднее, и коренные жители Винка один за другим проделывают одно и то же: одни с помощью лезвий, другие – ядов, более хладнокровные выбирают автомобили, а владельцы огнестрельного оружия используют его с хирургической точностью: если бы не гул, хлопки слышались бы по всему городу, словно у кого-то перегрелось вино в винном погребе. Иной раз грохнет дробовик: Джули Хатчинс, например, применила дробовик к своему мужу: тот еще не Видел, зато она нашла его в странном состоянии – он стоял посреди гаража, а пол и стены вокруг почернели и дымились как после удара молнии. Муж растерянно разглядывал свои руки, а когда она вошла, поднял голову и заговорил:

– Вы кто? А, помню… кажется, в этот раз я мужчина. Скажите, как попасть в центр города… это что, ружье? Постойте, не надо!

Она стреляет ему в живот. Он падает на пол с весьма разочарованным видом, и Джули, уже тыча стволом себе под подбородок, слышит его слова: «Ох, как надоело-то!»

Джозеф Грэдлинг, несостоявшаяся любовь Грэйси Зуэлы, заходит в гостиную на оклик отца. Джозеф ждет от отца объяснения происходящему – отец всегда понимал в этих делах, – но, едва входит в гостиную, отец, стоявший у самой двери, поднимает маленький револьвер и дважды стреляет сыну в голову. Джозеф умирает мгновенно, что, в сущности, очень удачно, потому что он не видит ожидавшего его зрелища: мать и маленькая сестренка лежат на диване, а накрывшие их головы подушки дымятся от заглушенного выстрела и пропитываются кровью.

Несчастная Маргарет Боф – одна из немногих, кто сопротивляется дольше (а вот ее муж не из тех: он лежит мертвым на крыльце с пистолетом-молотком в руке и гвоздями в правом виске), а она вываливается из передней двери и идет к соседнему дому, к Хелен. Дом тихий, как будто пустой. Маргарет обходит комнаты, догадываясь (а может быть, и надеясь), что все ушли, а потом видит мужа Хелен, Фрэнка, или то, что от него осталось, сидящего на полу, подпершись помповым ружьем.

Маргарет видит, что задняя дверь открыта. И медленно, медленно выходит в нее.

Хелен там, словно ждала ее. Лежит ничком на траве, вытянувшись всем телом в сторону забора. Спина и шея в дырах от выстрела, и Маргарет гадает, хотел ли Фрэнк избавить жену от страданий или отчаяние толкнуло Хелен открыть ему тайну отношений с Маргарет, и он…

Не важно. Теперь все кончено. И Маргарет знает, куда пыталась добраться Хелен – ее Хелен.

Она садится на траву, кладет ее голову себе на колени. Гладит Хелен руку и сплетает указательный палец с ее пальцем. Потом заглядывает в дырочку в заборе и вспоминает, что у них было, чего казалось почти достаточно.

– Все хорошо, – приговаривает Маргарет. – Я здесь. Я здесь, с тобой. Мы увидим вместе.

Она не ошибается.

Один за другим все жители города, так удачно выторговавшие себе невеликое свое достояние, так охотно согласившиеся не замечать, что творится за порогом, ради жизни в мире и гармонии, гаснут огоньками свечей на ветру – с южной окраины к северной словно волна прокатывается.

Потому что, бывает, в ваш мир вторгается что-то столь огромное, столь ужасное, столь чуждое, что с ним невозможно сосуществовать: приходится так или иначе освободить территорию, уступить место. Одно сознание, что это существует, выбивает опору из-под всего, что вы знали, во что верили: устоявшийся мир рушится вам на головы цирковым шатром, когда подрубят центральный шест.

И вы вынуждены уйти. Освободить место. Ничего не поделаешь, на выход.

Глава 59

Мона с Грэйси не сводят глаз с гиганта на горе. Мона еще не справилась с сознанием, что это – вот это – всю ее жизнь смотрело на нее глазами матери. Это срежиссировало все устройство городка и ее возвращение в Винк, это невозможное чудовище выстроило и спланировало всю ее жизнь: зачатие, детство и остальное до этой минуты, и все ради этой минуты, ради шанса прорваться целиком и полностью.

Они следят за мечущимся в пыльном облаке взглядом желтых глаз.

Малышка на руках у Моны кашляет. И тогда Мона понимает: оно ищет ее. Ищет ее дочь.

Гигант высвобождает одну мастодонтову ногу из груды земли, в которую обратилась гора, выбрасывает колено вперед и находит опору на склоне ниже. Он огромен, его малый шаг как вход в гавань океанского лайнера, и он сразу оставляет позади текущий к городку поток детей.

– Идет, – выговаривает Мона, – господи Иисусе, оно идет за ней.

– За малышкой? – недоверчиво спрашивает Грэйси.

Мона не тратит времени на объяснения. Она бросается к «чарджеру», чтобы вскочить в него и… черт, что дальше? Лишь бы умчаться отсюда. Куда угодно.

Но до машины она не доходит – навстречу из переулка выбегает мальчишка. Мона останавливается: у нее на руках ребенок, но винтовка так и осталась висеть на плече. Она прикидывает, как бы ее снять и выстрелить, когда мальчишка кричит:

– Нет. Мисс Брайт, подождите!

Мона одной рукой срывает винтовку с плеча, но не наводит ее. В голосе слышится что-то знакомое, только откуда? – вблизи, рассмотрев получше, она уверена, что в жизни не видела этого мальчугана в пижаме с кроликами и огромных очках.

– Вы меня не узнали, – выдыхает, остановившись перед ней, мальчуган.

– Нет… – Но, когда мальчик поднимает голову и поправляет на носу очки, ее осеняет дикая мысль. – Минутку… Парсон?

– Да.

– В этом… мальчике?

– Да. С той ночи. Вы не знали, но я пытался вам помочь с самой… смерти? – Он с головы до пят оглядывает Мону. Та вспоминает, что вся в крови. – Возможно, без большого успеха…

Темный гигант высвобождает из земли вторую ногу. Мона прикидывает расстояние: это покроет долину до Винка в три-четыре шага.

– Какого черта вам надо, Парсон? – спрашивает Мона. – Ни минуты на долбаные разговорчики!

– Найдите минуту! – заявляет мальчуган («Парсон», – напоминает себе Мона). – Ее задержат. Вы, полагаю, хотели бежать?

– Еще бы, черт возьми, – огрызается Мона.

Следующий великанский шаг чуть заметно замедляется на крутизне, но задержкой, как выразился Парсон, это не назовешь.

– Не выйдет, – заявляет Парсон. – Ребенок с Ней связан. Она его видит. Она всегда будет знать, где он. И не позволит ему покинуть Винк. Вам от Нее не убежать.

Следующий шаг к городку гигант делает беспрепятственно, тяжеленная подошва опускается так стремительно, что даже здесь слышно, как с шумом раздается воздух. Это похоже на слабый громовой раскат.

– Так что делать-то, черт возьми? – вскрикивает Мона.

– Есть другой способ, – говорит Парсон. – Вы должны Ее дождаться. И встретиться с Ней.

Мона с Грэйси в один голос возмущаются:

– Что?

– Не все в Винке Ей подвластно, – объясняет Парсон. – Не все здесь происходило согласно Ее замыслу. Были неудачи. В частности, одна.

Подошва гиганта сокрушает шоссе. В воздух взлетают куски асфальта. Желтые глаза устремлены на троих, стоящих перед «чарджером».

Малышка на руках плачет. Мона чуть не падает в обморок от нетерпения.

– Будьте любезны, ближе к делу! – торопит она. – Мы здесь и сдохнем.

Спокойствие Парсона ее просто бесит.

– Нет, не сдохнем.

– Какого хрена?… – орет Мона.

На следующем шаге гигант вдруг теряет равновесие: как будто что-то невидимое толкнуло его, отбросило назад и сбило с ног (падает это, как падал бы рухнувший с неба «Титаник»). Повалившись на разрушенный склон горы, оно невзначай давит собой немало детей. Тоненькие голоса визжат, мелкие ужастики спешат убраться подальше от своей производительницы.

По-видимому, гигант больше всех поражен случившимся: ошеломленно шарит глазами, потом поднимает их к чему-то на окраине городка.

Там дрожит марево, рябь в воздухе. Если взглянуть под определенным углом, можно различить огромное… что-то огромное, невероятно высокое, хотя до роста гиганта оно и вполовину не дотягивает: в сравнении с растянувшимся на склоне левиафаном это малый ребенок. Мона как будто различает длинные тонкие руки и множество извивающихся… кажется, вся верхняя половина того создания поросла щупальцами.

И теперь она слышит звук флейты. Пугающе прекрасный и все же такой чуждый.

Рядом ахает Грэйси.

– Как? – шепчет она. – Нет. Нет!

Гул над Винком затихает. Дети, отчаянно пытавшиеся спастись от собственной Матери (которая, между тем, их и не замечала), окаменев, глядят туда.

Гигант мотает головой и медленно начинает подниматься.

Грэйси разражается плачем. Она бы рванулась туда, если бы Парсон не поймал ее за руку.

– Нельзя ее отпускать! – кричит он.

В голове у Моны черт знает что творится, но она высвобождает одну руку и хватает Грэйси за другое плечо.

– Постой! – кричит она. – Постой!

Грэйси, побившись в их руках, быстро сдается и оседает на землю, захлебываясь ужасом.

Мона смотрит на девушку, потом на мерцающее создание перед городом.

– Это что за черт?

– Это, – объясняет ей Парсон, – бунт послушного сына.

Глава 60

Начинается бой.

Этот бой незаметен почти никому и ничему в долине, только двум сражающимся: он происходит на множестве невидимых фронтов, его ходы и приемы недоступны почти никому, и лишь изредка он вырывается в материальный мир с его примитивными измерениями. Почти для всех зрителей каждый удар, каждая малая победа выглядят случайными катастрофами в том или ином месте Винка, между тем как Первый и его Мать стоят почти неподвижно, уставившись друг на друга поверх южной оконечности долины.

Первый результат боя – предупредительный выстрел, скользящий удар? – появление в небе реки, протянувшейся с юга на север. Непомерной величины водяной жгут зависает в семистах футах над головами – рухни он, утопит всех.

Выпад.

Первый переступает ногами. Река в небе растворяется, и внезапный потоп, водяной блицкриг, с воем обрушивается с безоблачных небес. Через шесть секунд ливень прекращается так же внезапно, как начался.

Едва дождь перестает, так же вдруг, беспричинно, наступает ночь: над ними мерцают звезды и, как всегда, розовая луна.

Встречный выпад.

Семь домов на Гриммсон-стрит взрываются пламенем. Оно окрашивается яркой зеленью и гаснет, не оставив ни малейшего следа на строениях. Едва пламя опадает, возвращается солнце. Снова день.

Пожалуй, это ответный удар.

Дома, дороги и землю восточной части Винка словно рассекает гигантский клинок. Несколько членов семьи, собравшихся там поглазеть на бой, снесены, уничтожены и, поскольку в Винке не осталось носителей, пропадают отсюда навсегда.

Прорыв… почти наверняка.

В пространстве позади гиганта возникает булавочный прокол, он ширится, ширится, всасывает в себя материю вокруг: землю, поваленные деревья, куски асфальта и несколько дюжин детей, с тоненьким визгом опрокидывающихся в ничто.

Определенно coup d’arrêt[7].

Гигант клонит голову набок, и дыра внезапно съеживается, исчезает, выбросив в небо дугу розовой молнии. Первый вновь переступает с ноги на ногу, и дуга молнии пропадает, зато новое невидимое лезвие тяжело хлещет по городу, рассекая дома, деревья и несколько человек: словно огромная, непредставимая сила уловлена и преобразована в чистую энергию, что куда менее опасно, чем первоначальное ее состояние.

Быть может, это croisé[8]?

Успешный ли? Удалось ли выбить противника из равновесия?

Небо содрогается, над городом повисают два солнца – одно большое и розовое, второе маленькое, кроваво-красное, как воспаленный глаз.

Выпад.

Снова содрогаются небеса: опять ночь, в небе восемь лун разных цветов и размеров. У некоторых кольца, у других собственные крошечные спутники.

И новый выпад. Опять содрогаются небеса: теперь их наполняет холодный, ледяной туман, и вокруг города больше нет гор – только голубые стены льда, словно долина перенеслась в Антарктиду. Но среди ледяных плит – здания или колонии: тяжеловесные, серые, выглядящие древними постройки невиданной на земле архитектуры.

Отчаянный встречный выпад. Снова дрожат небеса. Льда больше нет, нет и тумана, над городом черно, непроглядно черно: ни лун, ни звезд, ни солнц, ни туч. Ничто. Бездна.

Выпад и – как будто – тушé?

Фонари Винка медленно загораются, словно кто-то повернул рубильник. Улицы заливает белое дрожащее сияние. От множества фигур, застывших во дворах, протягиваются длинные тени – как от столбов изгороди.

Возможно, это попытка выйти из боя?

И тут же серия вспышек на юге городка – словно беззвучный фейерверк, и фонари гаснут, и мир погружается в темноту.

Туше. Туше.

(В темноте Мона ощущает пожатие маленькой руки. Ее заставляют пригнуться, и голос шепчет в ухо.)

– Вы знаете, что дикарь в Винке?

– Да, – тоже шепотом отвечает Мона, – знаю.

– А где, знаете? – спрашивает Парсон.

И Мона внимательно выслушивает его слова.

В черной бездне над Винком возникают голубые проколы. Они вспыхивают ярче магния, и небо медленно освещается вновь.

В этом свете становится видно, что бой продолжался и в темноте, и в безмолвии: к примеру, по всем улицам и даже сквозь некоторые дома проросли большие, перекрученные, на диво мясистые деревья: асфальт и фундаменты смяты, как бумага, целые лужайки и скверы превратились в заплаты вулканического стекла, на западной окраине Винка косо громоздится пятигранная базальтовая колонна, а земля между бойцами – гигантом на юге долины и Первым на южной окраине – стала пузырящимся, зловонным болотом.

Первый, хоть его и трудно рассмотреть, выглядит усталым. Прежде он стоял столбом, теперь клонится ивой в бурю. Гигант, пусть ему и помешали вступить в Винк, не выказывает признаков утомления и вовсе не выглядит ни раздраженным, ни разгневанным: для него это забава, игра, не более того.

Гигант холодно озирает Первого и снова склоняет голову к плечу. И по всему городу взлетают огненные кольца – словно в улей, населенный миллиардами шершней, угодили камнем.

И все, стоявшие на улицах и во дворах, разом поворачиваются и маршируют на Первого.

Гигант клонит голову в другую сторону. Первый приобретает некоторую телесность: рябь воздуха обращается чем-то вроде серой пленки, пусть и довольно прозрачной. Первый оборачивается к наступающим на него братьям и сестрам.

Гигант снова склоняет голову, и толпа несется вперед.

Первый взмахивает перед ними мерцающей рукой: «Нет, нет, не надо!» Они не обращают внимания. Первый, мигнув, словно подтаивает с одной стороны, будто ускользает, пытается уйти. Но пальцы гиганта вздрагивают, и Первый натыкается на невидимую стену.

Новая попытка переноса сталкивается с тем же препятствием. Мать заперла его.

Толпа: люди и еще множество, множество детей – роем окружают Первого. Они замыкают его в кольцо, ковыляют к нему по черному болоту.

И без единого слова кидаются в атаку.

Мистеру Первому, естественно, в Винке невозможно убивать братьев и сестер, как и они не могут его убить: так они условились, прежде чем поселиться в этом новом доме, и уговор связывает их как закон природы. Но братья и сестры стремятся не столько убить, сколько удержать, они хватают его за невидимые конечности и притягивают к земле. Первый силен и некоторое время сопротивляется, но их слишком много, и он, взревев от ярости, падает на колени. Они громоздятся ему на плечи. Он клонится вперед, падает.

Гигант приближается. Он склоняется над распростертым Первым, в его движении неуловимое самодовольство: «Ну, видишь теперь, до чего доводит такое поведение?»

Взвыв, Первый пытается встать. Но люди – их, кажется, несколько сотен – громоздятся кучей и заваливают его снова. Первый стонет, плачет, вопит.

Гигант, подогнув колени, протягивает к нему руку.

Когда его пальцы готовы коснуться лежащего, над Винком разносится вопль:

НЕТ! НЕТ! Я БЫЛ СЧАСТЛИВ! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ДАЕШЬ МНЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЕЧНО МЕШАЕШЬ МНЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ?

Глава 61

Все это время Парсон продолжает говорить.

Мона пытается слушать. Очень трудно слушать, когда география городка дико, непредсказуемо меняется на глазах (и бывают мгновения, когда Мона не уверена, есть ли у нее уши, и снова чувствует, как распадается и пересобирается наново ее телесное существо), но слова все же укладываются в голове, будто она, и не слушая, слышала.

Когда мир с ревом возвращается обратно, Мона сидит на земле и ребенок спит у нее на руках. Грэйси, уронив голову ей на плечо, тихо плачет, ее плечи вздрагивают. Винтовка лежит рядом. Мона совершенно не помнит, как они оказались в такой позиции. И уж совсем не понимает, как ее дочурка умудрилась все это проспать.

– Мне так жаль, Грэйси, – говорит Мона, еще не разобравшись толком, что происходит.

Грэйси только безнадежно всхлипывает и прячет лицо у Моны на плече. Вскоре она начинает теснить малышку, к большому ее неудовольствию.

– Все будет хорошо, – утешает Мона. – Честное слово, мы что-нибудь придумаем…

Гул, наполняющий воздух, много громче прежнего. Даже Парсон с тревогой поднимает голову, а дочь Моны просыпается и плачет.

У них на глазах все люди Винка – если их можно так назвать – окружают мистера Первого.

– Нет! – Грэйси вскакивает. – Они хотят его поймать! Мы… нельзя им позволить!

– Боюсь, что можно, – говорит Парсон.

– Нельзя! Надо что-то делать!

– Ничего тут не поделаешь, – говорит Парсон. – Он знал, что так будет.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Мона.

– Мы с ним это обсуждали.

Грэйси оборачивается к нему.

– Что?

– Когда ты с ним рассталась, ушла за машиной мисс Брайт, – объясняет Парсон, – я вернулся к нему в каньон. Он знал, что произойдет, и искал выход. Мы пришли к такому решению.

– Вы… так и задумали? Вы ему это позволили? Позволили умереть?

– Не было другого способа, – говорит Парсон.

– Другого способа для чего? Настоять на своем? Победить в ваших… поганых семейных сварах? – Похоже, Грэйси плохо умеет браниться.

– Нет, – отвечает Парсон, – другого способа сохранить тебе жизнь.

Грэйси моргает. Мона видит, как ответ укладывается у нее в голове.

– Что?

– Первый давно знал: что-то готовится. Не конкретно это, но что-то. Он тоже готовился.

Мальчишеское личико Парсона становится на удивление сосредоточенным.

– Ты знаешь, что он сделал. Какие шаги предпринял.

Грэйси сникает, словно что-то в ней лопнуло. Какие бы шаги ни предпринимал Первый, обсуждать их она явно не рвется.

– Да, – продолжает Парсон. – Эти шаги, эти решения ограничили его свободу. А он определенно считал нужным тебя сохранить.

Грэйси слишком потрясена, чтобы отвечать. Заговаривает Мона:

– Так вы говорите, мы выживем?

– Нет, – возражает Парсон. – Первый, выражаясь попросту, никогда не бывал ни в чем уверен. Он не предсказывал, он оценивал вероятность. Но этот путь давал больше всего шансов на ус…

Оглушительный крик гремит над Винком: НЕТ! НЕТ! Я БЫЛ СЧАСТЛИВ! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ДАЕШЬ МНЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЕЧНО МЕШАЕШЬ МНЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ?

Грэйси разворачивается и видит, как гигант склоняется над чем-то, прикованным к земле. Схватившись за голову, девушка падет на колени и кричит.

Никто из них не может разобрать, что проделывает с Первым гигант. Вообще ничего не видно: ни вспышки, ни звука, ни ран или крови. Просто полупрозрачное тело Первого бьется под массой народу, и гигант словно смахивает что-то кончиками пальцев, и…

Гора тел обрушивается, словно была навалена поверх воздушного шарика, а он лопнул. Как если бы под ними находился Первый – и его не стало. Как будто гигант одним усилием воли выбросил его из реальности.

Мона в первый раз начинает осознавать настоящую мощь своей Матери.

Но едва пропадает Первый, с Грэйси происходит перемена. Девушка замечает ее не сразу – она скрючилась на земле, всхлипывает… но вот волосы ее встают дыбом, словно она коснулась генератора Ван де Граафа. Всхлипы замирают, она недоуменно поднимает ресницы.

Мона чуть не подскакивает на месте: глаза у Грэйси стали черными как уголь.

– Что со мной? – спрашивает девушка. – Что… что случилось? Мона?…

Мона в свою очередь спрашивает:

– Парсон?

– Передача силы, – говорит тот.

Грэйси начинает очень часто дышать. Потом вопит, как от страшной боли. Она встает, но в ее движении есть что-то неестественное – руки обвисли, тело подается вперед, и Моне кажется, что не девушка встает, а ее поднимают…

«Неужели, – думает она, – мистер Первый снова играет в куклы?»

Грэйси вскидывает руки к небу. Она уже не кричит, она медленно поднимается в воздух, всплывает футов на девять и обращается лицом к гиганту. Воздух вокруг нее мерцает, словно тело излучает сильный жар, а ее кожа обесцветилась, стала белой как бумага.

– Я никогда не понимал, – рассуждает Парсон, глядя на эти ужасы, – зачем он сделал ее подобной себе – нам. Для милых забав это было ни к чему. А потом я понял – он ее готовил. Хотел оставить для нее выход. Он решил передать ей свою способность пробивать окружившую Винк ограду, сбежать из плена, освободиться. Естественно, во всем Винке такой силой обладал только мистер Первый. А единственным способом ее предать была…

– Смерть, – тихо договаривает Мона.

– Да.

Тело Грэйси понемногу расслабляется. Волосы на голове укладываются на место. И вот она уже медленно, грациозно опускается на мостовую. Впрочем, стоит она так, что Моне кажется – все еще парит над землей; будто, пожелай она, взвилась бы в атмосферу с воем реактивного двигателя и не вернулась бы никогда.

– Грэйси, – обращается к девушке Парсон (и Мона с удовольствием отмечает некоторую опаску в его тоне), – ты в порядке?

Грэйси молчит.

– Ты меня слышишь, Грэйси?

Девушка кивает.

– Ты понимаешь, что произошло, Грэйси? – спрашивает Парсон.

– Отчасти, – тихо отвечает она. Голос у нее пустой и гулкий, словно отдается во множестве пещерных ходов.

– Тогда ты понимаешь, что это не навсегда, – продолжает Парсон.

Грэйси снова кивает.

– Сколько у нас времени? – спрашивает Мона.

– Может, час, может, меньше, – говорит Парсон.

– Это оно?

– Да. Полагаю, это изменение имело целью лишь вывести Грэйси из Винка. – Он оглядывается на быстро приближающегося к городу гиганта. – Вместе с нами, если все пойдет соответственно.

– Какого черта «если»?

Детское личико Парсона покрывается потом.

– Если не ошибаюсь… схватка Первого с матерью пошла не совсем так, как он предсказывал. Он думал продержаться дольше, чтобы мы успели приготовиться. Должно быть, забыл, как сильна Мать.

– К чему приготовиться? – не понимает Мона.

– Я сказал вам, где находится дикарь, – отвечает он. – Но Мать подходит слишком быстро, и я не знаю, что с этим делать. Такое, мисс Брайт, не было предсказано. Не ждал я, что времени будет так мало.

– Значит… вы не знаете, что делать?

– Все пошло не по плану, – качает головой Парсон. – Я мог бы попробовать к нему вернуться, но у нас всего несколько минут и… вряд ли получится. Простите.

Мона оглядывается на Грэйси.

– Есть идеи?

Девушка угольными глазами уставилась в пространство, голову склонила к плечу. Ее как будто опоили сказочным зельем. Мона ей завидует – самую малость.

И, со вздохом ругнувшись себе под нос, берется за винтовку.

В голове у нее сцепляются зубья шестеренок.

Что ни говори, в глубине души каждый техасец твердо верит, что любую проблему можно решить большим калибром.

– По-моему, у меня есть идея, – тихо говорит Мона, – но совершенно отчаянная.

Парсон смотрит на приближающегося гиганта.

– Ну, лично я вполне отчаялся.

Идея в голове у Моны собирается, оформляется, раскрашивается…

«Ну и дурь же», – думает она про себя. Так оно и есть. Потому что для этого необходимо, чтобы множество разных вещей случилось в нужное время определенным образом, а Мона успела близко познакомиться с, мягко говоря, причудливыми законами Винка. Но либо так, либо сидеть и ждать.

– Парсон, – просит она, – возьмите мою… девочку.

– Я?

– Да, вы. А Грэйси… думаю, ты с этим справишься куда лучше меня.

Она протягивает девушке два ручных зеркальца-линзы. Парсону приходится подтолкнуть девушку, чтобы та очнулась. Грэйси смотрит на зеркала и берет по одному в каждую руку. Зеркала сразу начинают мерцать, подергиваются жемчужным налетом.

– Будем считать, это значит «да», – говорит Мона и, встав, глядит на дочь, которая на диво живыми глазами уставилась на подходящего гиганта.

Моне больно смотреть на нее. Крошечное, независимое существо, сидящее на сгибе руки и играющее с ее левым ухом. Видеть в этих глазах мысль – ошеломительно.

«Если мне сегодня умирать, – думает Мона, – я умру счастливой. Потому что всякий мир, в котором ты есть, – хороший мир».

Но умирать сегодня она не намерена.

– Я тебя отдам ненадолго, – шепчет Мона дочке, – но ты не бойся. Я вернусь. Я только на минутку. – Она протягивает малышку Парсону. Ребенок тотчас начинает протестовать.

– Что вы задумали? – спрашивает Парсон, принимая девочку.

Мона объясняет.

– О, – говорит Парсон, – ох, ничего себе!

– А то как же. Вы летите на площадь, хорошо? А ты, – оборачивается она к Грэйси, – давай на плато. Ты сможешь быст…

Грэйси улыбается Моне, сверкнув черными глазами, и, словно шагнув за невидимую стену, исчезает.

Двое оставшихся таращатся на пустое место.

– Похоже, она может и вправду быстро, – отмечает Парсон.

Мона оглядывается на столовую гору, словно ожидает увидеть Грэйси на вершине.

– Надеюсь, она уже на месте.

– Придется исходить из этого. Вы точно решились?

– Ничего лучшего в голову не приходит. Только слушайте – если что пойдет не по плану, хватайте малышку и бегите. Плевать мне на ваше «не могу покинуть Винк», придумайте что-нибудь. И за мной не возвращайтесь. Главное – ее вытащить. Поняли?

Парсон кивает.

– Хорошо, – говорит Мона. – Тогда начинаем.

И, развернувшись, она бросается через дорогу.

Глава 62

Выбранный магазинчик – это багетная мастерская – Моне приходится взламывать, а потом она сразу проходит в глубину. Картины на стенах вздрагивают при каждом ударе и повисают под новым наклоном. Мона ищет в себе страх, но, после того как она отдала дочь, все для нее будто онемело.

Она срывает со стены зеркало вместе с тонкой, полупрозрачной занавесочкой. Поднимается по лестнице на самую крышу и, хотя опасается поднять голову, видит, как туша гиганта прокладывает себе путь через Винк. Трубы, кирпичи, фонарные столбы разлетаются шрапнелью.

– Дерьмо, – бранится Мона. Ей представлялось, времени у нее будет больше.

Она видит в городском парке Парсона и на руках у него…

– Иисусе, – выдыхает Мона. Дочка бьется в истерике, орет во всю мощь легких. «Это недолго, маленькая. Совсем недолго. Продержись немножко».

Она заворачивает зеркало в тюлевую занавеску, чтобы погасить предательский блеск, а отражение все-таки видеть. Потом прислоняет его к кондиционеру на восточной стене, лицом к городской площади у парка и здания суда.

Пристроив зеркало, она навзничь вытягивается на полу перпендикулярно стене здания, укрывшись от улицы за стенкой фута два высотой. За своими ступнями ей видно зеркало, отражающее, что творится за стенкой, за ее макушкой: сейчас там ничего нет, кроме витрин, деревьев и розовой водонапорной башни с надписью «Винк».

Хорошо. Получилось. Остается посмотреть, что выйдет из продолжения ее дурацкой идеи.

Парсон с ее дочерью все стоят в парке. Личико малышки побагровело как свекла.

Сотрясается земля. Гигант уже всего в восьми кварталах.

Он огромен. Потрясающе огромен. Так велик, что Мона не понимает, что видит. Следующий его шаг покрывает шесть кварталов.

Улицы внизу трескаются, рвутся, как ячейки сети, захватившей слишком большую рыбину.

Мона бросает взгляд на столовую гору. Лишь бы Грэйси была готова. Ведь надо будет…

– Ну, – шепчет Мона. – Ну же… Ну…

Не померещился ли ей проблеск на вершине? Словно солнечный зайчик от крошечного…

Парсон с ее дочерью приобретают легкую прозрачность. И внезапно исчезают.

Гигант замирает на полушаге.

Мона плашмя вытягивается на крыше.

Ни звука, кроме разносящегося над Винком жужжания. Моне представляется, как остолбеневший гигант силится понять, что там за чертовщина. Он-то думал, что без Первого Винк для него безопасен.

Земля вздрагивает, но мягче, гораздо медленнее – нерешительный шаг. Моне слышно, как трескаются мостовые и здания – словно арктические льдины.

Мона проверяет, в стволе ли патрон – ей подмигивает золотистый блеск. Запустив руку в карман, она расставляет перед собой пяток оставшихся. Если все пойдет хорошо, они не понадобятся: если Парсон не ошибся, хватит одного выстрела.

Два невероятно громких шага – очень быстрых, очень близких. Мать, как видно, поняла, что ребенок на горе, рядом с Кобурнской, рядом с линзами. Мона воображает ее ужас при мысли, что кому-то в Винке известно что-то, неизвестное Ей, что линзы можно каким-то образом перестроить на обратный ход. Откуда им знать? Возможно ли, чтобы они знали?

На крыше темнеет, как при затмении. Но Мона понимает: это не затмение, это Ее тень.

Деревья бешено дрожат. Трескаются, вываливаются, бьются вдребезги стекла соседних домов. Осколки блестящим дождем засыпают мостовую. Так близко…

И тут зеркало темнеет, отражая черную рябую плоть. У самого парка.

Пора.

Мона, вскочив, разворачивается, подхватывает винтовку, прицел сходит с ума, ловя громадные, мелькающие на бегу ноги, и тут…

Грохот прекращается.

Мона наводит оптику на цель. Оценивает дистанцию, ветер… хотя все это не важно, когда мишень такой величины…

Но гигант не движется с места. Разворачивается.

На Мону смотрят два огромных, светящихся фонарями глаза.

Она напрягает указательный палец.

Время замедляет ход, и все дальнейшее занимает, наверное, миллисекунду.

Мона думает: «Оно меня не видит. Не может».

(Но разве Мона не дочь этого создания? Вдруг оно способно увидеть ее, как видит малышку Моны? Вдруг оно всегда знало, где она, выжидало, а теперь начало подозревать…)

Дергается гигантская рука.

Воздух потрескивает.

Запах озона. Белая вспышка.

И где-то раскат дальнего грома.

Парсон видит, как в крышу здания бьет молния. Глухой раскат грома доносится к ним на плато.

– О нет, – шепчет Парсон.

За его спиной недовольно хнычет младенец на руках у Грэйси. Малышка отвлеклась на платье девушки – заинтересовалась яркими полосками. Грэйси понемногу становится менее… такой, какой была, а более человечной и более оцепенелой. Она уставилась в пространство пустыми глазами, словно от боли и горя даже плакать не может.

Парсон, забыв о них, вглядывается в городок. Почерневшая крыша затянута дымом. Надо полагать, Мона погибла, а значит, надо искать другой способ… но тут он видит в дыму фигуру, неподвижно застывшую с винтовкой у бедра и уставившуюся вперед.

Он ждет. Ни Мона, ни гигант не шевелятся.

– Что она делает? – спрашивает он.

Глава 63

Сознание возвращается к Моне не сразу. Первым оживает обоняние: пахнет чистыми простынями, свежевычищенным ковром, и, похоже, поблизости что-то печется.

И тут в сознание врывается мысль, пробуждающая его целиком: «Тут что-то не так!»

Мона открывает глаза.

Над собой она видит потолок. Не просто потолок – потолок дома ее детства в Западном Техасе, она тогда училась в четвертом и пятом классе. Мона знает его наизусть. Сколько раз она лежала, уставившись в потолок, когда ей не спалось? Она помнит обрывки плаката с Гленом Кэмпбеллом, который наклеила, а отец велел снять эту дрянь, и еще светящиеся в темноте звездочки – она их так и не отлепила.

Мона садится, переворачивается и спускает ноги на пол. На разноцветном ковре видны давние пятна (вот там она во втором классе пробовала расплавить мелок), но в общем он чистый; на полках множество книг, расставлены пластмассовые лошадки; в углу ее старенькое пневматическое ружьецо, которое она чистила, как настоящую винтовку. И кто-то где-то печет хлеб.

Открыв дверь, Мона выходит в коридор, протирает глаза. Проходя кабинет, она видит тусклый оранжевый отблеск в подвесках люстры, а в углу обтрепанные снимки, их надо бы основательно подрезать, и на столике у входа мисочку с ароматическими лепестками. А в потертом старом кресле перед телевизором сидит Лаура Брайт, в девичестве Альварес.

Такой Мона видела ее лишь однажды: на ней красное платье с катушки пленки, найденной Моной на чердаке, она безупречна, неправдоподобно совершенна: завиты волосы, помада наложена с хирургической точностью. Она с немного скучающим видом листает номер «Жизни на юге». Когда она облизывает палец, Мона видит прекрасный ярко-красный маникюр – она не припомнит, чтобы у матери бывали когда-нибудь такие отличные ногти.

Все не так. Мона понимает, что все не так. Но здесь, как во сне, очень трудно определить, в чем дело…

– Еще минутку, и будет готово, милая, – рассеянно говорит мать, когда Мона входит в комнату.

Мона не сводит с нее глаз. Делает несколько шагов от двери и спрашивает:

– Что готово?

– Хлеб, глупышка, – лизнув палец, Лаура переворачивает страницу, может, отмечает какой-то рецепт на будущее. – Хлеб с корицей.

Мона заглядывает в кухню. Горит огонек духовки, что-то в ней явно печется.

Она подходит к матери.

– Что… что происходит? – спрашивает она.

Мать поднимает глаза.

– Происходит? В каком смысле – происходит?

– Это… этого не было. Я была не здесь. И ты… тебя вовсе не было. По-моему.

Мать улыбается. Такая теплая улыбка. У нее глаза цвета сладкой ириски. Мексиканские глаза, как и у Моны.

– Ну, я решила, что нам надо потолковать. Что же ты не присядешь?

Она похлопывает по пуфику рядом со своим креслом.

Мона медленно, неохотно садится. Что-то зацепило ее в кухне: вентилятор под потолком. Она вспоминает, как отец его устанавливал, как бушевал, запутавшись в схеме проводки, когда весь свет в доме погас, потому что…

– Это был новый дом, – вслух говорит Мона.

– Что такое, милая? – спрашивает мать.

Новый дом. Они в него въехали через несколько лет после самоубийства матери.

Всплывает воспоминание: улыбающееся с серебристого экрана лицо Джина Келли.

– Этого никогда не было, да? – говорит Мона.

– Чего не было?

– Вот этого. Этой минуты.

– Зато сейчас есть, – с улыбкой отвечает мать.

– Да. Но когда я здесь жила… ты уже умерла.

– Я не умирала, любовь моя. Просто меня не было там, с тобой.

– Тогда это не настоящее. Все не настоящее. И ты не моя мама.

– Как же не мама? – Она немного обижена, но прощает. – Я всегда была твоей матерью, Мона. Я понимаю, тебе сейчас не по себе. Ты так долго меня не видела. И ты меня, в сущности, совсем не знаешь. Но теперь я вернулась. И хочу остаться здесь. Ты против? Не хочешь, чтобы я осталась?

Мона морщит лоб (отчего-то в этом месте – а может быть, в этом времени? – очень трудно думается) и вспоминает.

Был бой. И ребенок. И она лежала под солнцем на крыше здания, глядя в зеркало…

Зеркало.

Она открывает глаза.

Все дрожит. За этим миром есть другой, полный солнца и гор.

И обратно. Назад, в освещенный оранжевой люстрой кабинетик, к улыбающейся женщине в кресле.

Она начинает соображать.

– Зачем ты меня сюда притащила?

– Затем, что хочу видеть тебя на своей стороне, милая. Место дочери – на стороне матери. Я хочу видеть тебя хорошей дочерью. Хочу, чтобы ты была такой, какой должна быть.

– Какой ты хотела меня видеть.

– Пожалуй, да, – говорит мать. Голос невероятно мягкий, успокаивающий. – Хочу, чтобы ты была здесь, со мной.

– Зачем?

– Затем, что здесь ты была бы счастливой. Тебе трудно дается счастье – верно, Мона?

– Как… откуда тебе знать, как сделать меня счастливой?

– Я многое знаю, милая, – говорит ее мать. – Никто и не догадывается, как многое знают матери.

– Меня ты не знаешь.

Она улыбается.

– Знаю. Да, знаю.

Она поднимает палец и постукивает им по воздуху…

И от него разбегается рябь, как по воде пруда, и все рябит, меняется…

Мона понимает, что стала другого роста. Опустив глаза, видит себя девочкой лет девяти, сидящей на подушечке рядом с матерью. Но теперь они в доме ее матери в Винке, в сельском домике из адобы. Все, точь-в-точь как на той пленке, светится шиком середины века с небольшой примесью Нью-Мексико. Высоко стоящее солнце бросает в окна лучи светлее снега.

Мать осталась той же: красное платье, улыбка, совершенство.

– Вот чего тебе хочется, – говорит она. – И я могу тебе это дать. Ты можешь расти здесь, со мной. И в этот раз мы все сделаем правильно. Будем праздновать Рождество и День благодарения, и я буду помогать тебе с уроками, а вечерами…

Мона молчит. Ей больно слушать, ведь именно этого ей всю жизнь хотелось. Но она чувствует – это неправильно.

– Что не так? – спрашивает мать.

– Я не того хочу, – отвечает Мона. – По крайней мере теперь хочу не того. Я уже не девочка, мама. Все это… все это было так давно.

– Но может быть сейчас. Может быть правильно.

Мона не отвечает.

– Тебе нужно больше? – спрашивает мать. И снова постукивает по воздуху, и он идет рябью и…

Мона сидит на крылечке. Наверняка это Винк, небо горит сказочным закатом, и, хотя дом ей не знаком, перед ней на кофейном столике чашка чая. Откуда-то она знает, что сама его заварила, как любит – половину на половину и с подсластителем «Спленда».

Оглядевшись, она так же мгновенно сознает, что это ее дом. Она здесь живет. Прожила много лет.

Опустив взгляд, она видит себя уже не девятилетней Моной: ей двадцать пять, а то и тридцать. Она слышит, как у соседей открывается дверь, оборачивается. Это ее мать. Как видно, они живут на одной улице. Мать выходит из дома, улыбается, в волосах ее немного седины, у глаз морщинки, но одета она все в то же ослепительное красное платье.

– Могло бы быть так, – говорит она, направляясь к Моне по тротуару. – Мы прожили вместе много лет. Ты стала самостоятельной, но я всегда рядом. – Подойдя, она опирается локтями на перила крылечка. – Мы бы вместе чаевничали, пекли пироги, сплетничали бы, дружили. Играли бы в карты, я бы рассказывала тебе разные истории, и по утрам мы бы вместе просматривали газеты. И, если что, я всегда была бы под рукой.

– Если что?…

Мать Моны с улыбкой фокусника, показывающего особенно удачный трюк, кивает в сторону двора.

Мона поднимает глаза.

Перед ее домом растет дерево. А с нижней ветки свисают крошечные розовые качели.

Зажмурившись, Мона отворачивается.

– Я бы помогала, когда она плачет ночь напролет, – слышит она голос матери. – Я бы присматривала, пока ты вздремнешь часок в спальне. Я бы помогала разбираться с потопом – так бы мы называли переполнившиеся памперсы. – Она смеется не без горечи, будто в свое время намучилась с такими вещами и Мона могла бы об этом вспомнить… «Ничего подобного. Она все это выдумывает. Все это выдумки». – Я бы всегда была под рукой, чтобы рассказать, чем кормить, а чем не надо, и показать, как хранить бутылочки, и что делать, когда режутся зубки. Я всегда была бы с тобой. С ней.

Мона мотает головой.

– Нет. Нет!

– Что – нет? Почему – нет?

– Я потеряла ребенка, мама. – Мона чувствует влагу на щеках. – Потеряла. Это тяжело, и видит бог, как бы я хотела, чтобы этого не случилось, но вот случилось.

– Но ты могла бы ее вернуть. Уже вернула.

– Но ведь на самом деле она не моя? Она нужна тебе для своих целей, я знаю. Что останется мне, когда ты возьмешь свое?

Мать не отвечает.

– Так что ты вернешь мне, когда все это кончится? Настоящую девочку? Мою настоящую дочь? Или еще одну версию, выкраденную бог знает где?

Мать будто не слышит, не отвечает на вопросы. Она просто улыбается и говорит:

– Ты была бы счастлива.

– Нет. Не была бы. Это всего лишь… картинки, мама. Они ненастоящие, нет.

Мона смаргивает новые слезы. А когда открывает глаза, она снова в техасском доме восьмидесятых годов.

– Уверена? – спрашивает ее мать. – Может быть, ты не представляешь, что я могла бы…

Мона заставляет себя вспомнить, где они, что происходит и что на самом деле представляет собой ее мать, и тогда у нее вырывается вопрос:

– Зачем тебе моя дочь? Ты хочешь ей зла?

– Зла твоей дочери? Нет, нет, любовь моя. Ни за что.

– Но зачем-то она тебе нужна. Зачем?

– Я хочу заботиться о твоей малышке. Хочу уберечь ее от опасности – совсем, навсегда.

Моне никогда не доводилось слышать столь мучительной искренности.

– Я не хочу мучить тебя, Мона, любовь моя, не хочу говорить, что ты о ней не заботилась… но ведь она умерла, Мона. Она умерла. Ты не сумела ее уберечь, и она умерла.

Мона склоняет голову.

– Не по моей вине.

– Может быть и нет, но ты не смогла этого предотвратить. А я сумею, любовь моя. Позволь мне помочь. Я хочу позаботиться обо всех вас. Спасти от опасности. Я хочу помочь.

При этих словах что-то в сознании Моны встает на место, словно штырек входит в паз. Как там говорил мистер Первый?…

– Спасти всех от опасности, – тихо повторяет Мона.

– Да.

Мона начинает соображать. И старается скрыть участившееся дыхание.

– Что не так, дорогая? – спрашивает ее мать.

– Ты это и раньше говорила, да?

– Я? Когда?

– Когда переносила сюда свою семью. Остальных детей. Ты привела их сюда, чтобы спасти всех от опасности.

Что-то мелькает в глазах ее матери.

– Это они тебе рассказали?

– Да.

– Да, но я же была права, – говорит мать. – Наш мир на той стороне… рушился.

– А почему? Этого мне никто не сумел объяснить.

– Просто… рушился. Мы оказались чрезмерно велики для него. Нас было слишком много. Тот мир, то измерение реальности нас не выдержало.

Мона открывает глаза. И, как уже не раз бывало, зрение двоится: она видит мирную гостиную, сборную солянку уютной мебели середины века, надушенную ароматом свежего печева, и сквозь нее проступает разбитый, дымящийся городок и огромная темная фигура, склоняющаяся над ней…

– Когда ты создавала меня, – говорит Мона, – ты вложила в меня частицу себя. Сделала меня подобной себе. Так?

– Да, в каком-то смысле. Я сделала тебя сильнее, умнее. Больше, более великой, чем ты могла бы стать.

– Но ты сделала ошибку, – говорит Мона.

И улыбка ее матери в первый раз бледнеет, хотя и чуть заметно.

– Ч-что? Ошибку?

– Да.

– Я не могла. Я не делаю ошибок, любимая. Не делаю.

– Ты ошиблась. Та часть тебя, что ты в меня вложила, умеет видеть. Видеть дальше и яснее других. И теперь я вижу, Мать. Я так ясно тебя вижу. Ты все та же женщина, памятная мне по Западному Техасу. Я знала тебя тогда и знаю теперь. Ты всегда любила начинать с чистого листа. – Мона глубоко вздыхает и с выдохом выбрасывает из себя: – Это ты погубила тот мир, да?

Мать молчит.

– Погубила, потому что иначе не заставила бы семью перебраться на новое место, – продолжает Мона. – А тебе только этого и хотелось. Что, не так? Ты хотела начать все заново.

Улыбка соскальзывает с лица Матери.

– Вот почему ты занимала место за местом там, на той стороне. Но однажды новые места кончились. И ты едва не отчаялась. Потому что все равно не чувствовала себя счастливой, да, мама? Сколько бы ни заводила детей, какими бы прекрасными и могущественными они ни становились, как бы ни были великолепны новые дома, тебе там не было хорошо. Ни разу.

– Хватит, – тихо говорит ее мать.

– И ты нашла еще одно новое место, – упрямо продолжает Мона. – Несколькими планами реальности ниже или… не знаю. И подумала: почему бы не попробовать там? Но, чтобы убедить семью перебраться туда, пришлось им сказать, что родной мир рушится.

– Молчи, – шепчет мать Моны.

– А теперь ты здесь, – говорит Мона. – Наконец ты здесь. И готова начать простую, легкую жизнь. Пусть даже ты убила множество своих детей или толкнула их на… такие ужасные ошибки.

– Это не моя вина, – отвечает ей мать. – Не я сделала их такими. Если они были несчастливы – сами виноваты. Послушали бы меня…

– Господи! Ты не способна признаться в этом даже себе. Не способна признаться, что… Господи, да все, что ты делала, было ошибкой. Вот почему ты не оставишь их в покое, да? Это бы означало признание, что ты не права.

Мать Моны не отвечает.

– Так ты не найдешь счастья, мама, – говорит ей Мона. – Не найдешь. Счастье нельзя обустроить как новый дом и переехать в него.

– Никто никогда не находит счастья, – с неожиданной горечью огрызается ее мать. Переводит дыхание и снова говорит с ужасающей искренностью: – Никто его не находит. Никто на самом деле не умеет быть счастливым. Вы иногда подходите близко к этому – и все. Я только этого и хочу – подойти близко.

– Нет, – возражает Мона. – Счастье есть. Настоящее счастье.

– Ложь!

– Нет, правда.

– Да что ты в этом понимаешь?

Мона опускает глаза на свои ладони. Ей вспоминаются вдруг темноватые гостиничные номера, неоновые огни баров, тусклые желтые полосы дорожных фонарей – ей вспоминается отец: как он, равнодушно отвернув лицо, стягивал шкуру с ноги оленихи, заливая кровью дорожку, и еще черный гробик, без украшений, блестевший на солнце, когда опускался в маленькую, аккуратную ямку могилы.

– Я знаю… знаю, что такое: не быть счастливой, – шепчет она. И тут же вспоминает ребенка, которого совсем недавно держала на руках, – крошечное, помятое, светящееся, совершенное тельце, и чувство, что ничего другого ей не надо от жизни. – Не знаю, – говорит Мона. – Я не знаю, мама. Иногда находишь что-то, и кажется – это все, и ни о чем больше не думаешь. Нет в мире ничего лучше этого. Только этого никогда не получаешь.

Ее мать долго, долго молчит. Потом вздыхает.

– Все это не важно. Я все равно это сделаю. Новую попытку.

– Почему бы тебе не оставить нас в покое?

– Потому что этот миг, – говорит ей мать, – этот миг чистого, совершенного предвкушения так прекрасен. Ты не представляешь, любовь моя, на что я способна ради этого чувства. Я так давно живу… я так много повидала… Я завела детей, потому что раньше не пробовала. Это было что-то новое. Такая новизна… ее не описать. Пусть она всегда ненадолго. Но в этом измерении столько новых мест. Я буду приближаться к счастью снова, и снова, и снова… это будет подобно раю для меня. Пусть ненадолго. – Она пугающе неподвижна, только глаза сияют. – А теперь говори. Что ты затеяла с ребенком? Говори, зачем она там, на горе.

Мона сглатывает слюну. И надеется, что сумеет.

– Скажу, – тихо произносит она и снова жмурит глаза. – Собственно, я даже покажу.

Мона упирает локоть в бедро, словно что-то держит в руках – пожалуй, что-то длинное и тонкое, вроде винтовки. И медленно начинает поднимать невидимую ношу к плечу.

Парсон сквозь дым и пыль щурится на нее. Пользуйся он обычным взглядом, ничего бы не рассмотрел, но, как он сам когда-то сказал, есть другие способы видеть.

Мона шевелится. Самую малость, потом заметнее. Она так долго простояла неподвижно, а теперь, хоть и с закрытыми глазами, поднимает к плечу винтовку и как будто целится.

– Хм, – бормочет Парсон.

– Смотри, мама, – говорит Мона.

– Что? – вскидывается ее мать. – Что ты делаешь?

– Покажу тебе, какому фокусу я научилась. Смотри.

Она приникает щекой к невидимому прикладу, осторожно вздыхает и выговаривает:

Бум.

Бум.

Пули пролетают между ногами гиганта, сквозь крошечный просвет между коленями, и уносятся к парку.

Они свистят между высокими соснами, выстроившимися перед зданием суда, чуть не задевают ветви.

Одна шишка разлетается легкими осколками.

А потом они падают, падают, падают…

И пробивают дыру в жирном белом боку геодезического купола. И мгновение ничего не происходит.

А потом внутри купола что-то шевелится. Что-то длинное, темное, древнее.

И в дыре появляется большой свирепый глаз, выглядывает наружу.

Все знали, что в ту грозу в купол попала молния. Но купол есть купол, что с ним сделается? Что ни говори, снаружи на нем не осталось и следа.

А вот изнутри… там дело другое. Никому не пришло в голову, что изнутри купол переменился и стал, как многие места в этой долине, другим местом.

Например, тюрьмой. Тюремной камерой для чего-то очень старого и очень сердитого.

Глава 64

И вот, как часто бывает в Винке, все происходит разом в двух местах. В одной реальности Мона Брайт сидит на пуфике, а ее мать напротив, в кресле. Но, когда Мона шепчет: «Бум», ее мать поднимает голову, как будто услышала что-то за стенами домика своих грез.

– Что это было? – тихо спрашивает она. – Что ты наделала?

В другой реальности, в дымящемся городе, где на крыше стоит окровавленная женщина, а рядом, в парке, гигант, что-то протискивается в дырочку, пробитую в куполе: длинный, черный, блестящий коготь. Он расширяет, расширяет отверстие, потом резким ударом продолжает разрыв вниз, чуть не раскалывая купол надвое.

Мать Моны выпрямляется в кресле.

– Что ты натворила, девочка?

– Я его выпустила, – отвечает Мона.

– Кого?

Мона молчит. Что-то меняется в атмосфере домика. Как будто в нем появилась новая комната, смежная с этой уютной гостиной: тесная, пыльная комната – она невидима, но ощущается – коридор или камера совсем рядом, обернись, и вот она.

А потом Мона видит его.

Он стоит в дверях, глядя на женщин. Неподвижная фигура, одетая в грязно-голубой кроличий костюм, в нелепой деревянной маске.

Мать Моны перехватывает ее взгляд и оборачивается посмотреть. Увидев странного гостя, она как будто сдувается. Она поднимается на дрожащие ноги.

– О, – поникшим голосом произносит она. И судорожно ловит ртом воздух. – Это ты.

Мужчина не движется с места. Мона улавливает, что, какое бы родство ни связывало ее с матерью, куда больше – и в количестве, и в мучительной сложности – стоит между ее матерью и этим пришельцем.

– Ты… совсем меня перерос, мальчик мой, – шепчет мать Моны. Разглядев его, она медленно оборачивается к Моне. – Пожалуйста, не надо.

Мона молчит.

– Пожалуйста… пожалуйста, не давай ему меня обижать.

– Не мне решать, как ему поступать, – отвечает Мона.

– Я ничего плохого не сделала. Не сделала.

Мгновенное движение. И мужчина в грязном кроличьем костюме стоит теперь за спиной у матери Моны.

– Пожалуйста, не надо, – упрашивает ее мать. – Пожалуйста. Я хотела, чтобы все было правильно. Чтобы было как следует…

Но человек в кроличьем костюме протягивает руку…

В Винке из разломленного купола появляется что-то длинное, костистое. Узреть его по-настоящему невозможно: оно превосходит величиной колосса в парке, но на виду лишь часть его, вроде как кто-то высунул в окошко голову и одну руку…

И хотя никто в Винке, даже нездешние, не понимают, что видят, им кажется длинный узкий череп, и два остроконечных обтрепанных уха, и костистая, когтистая рука, протянувшаяся к коленкам гиганта, чтобы рвануть их…

Слезы падают на ковер гостиной с тихим «пат-пат».

Мать Моны сжимает кулак, подносит его к губам.

Человек в кроличьем костюме касается ее плеча.

Коготь достигает цели.

Гигант опрокидывается на спину, испускает отчаянный стон…

Мать Моны, красавица в идеальном наряде, заваливается назад. Ее красное платье трепещет, как флажок на ветру…

Гигант так огромен, что падение длится почти двадцать секунд.

В падении он затемняет парк, разбивает здание суда, едва минует купол, его широкая спина валится на темный лакированный осколок ствола в северном конце парка…

Острая щепа, войдя в спину, торчит из груди, из того места, где могло бы быть сердце.

Мать Моны задыхается.

– О… – она хватается за сердце.

Сквозь платье просачивается яркое пятно крови.

– О нет, – шепчет она. – Не так. Только не это.

Мона с дикарем стоят над ней, смотрят. Она поднимает к ним полные слез глаза, но уже никого не видит.

– Я… просто хотела, чтобы все было как следует, – шепчет она. – Так, как мне хотелось… что же здесь… плохого?

Она тихо стонет. И замирает.

Нездешние жители Винка ужасаются, не веря своим глазам.

– Нет, – произносит один. – Нет! Нет!

Парсон на плато глубоко вздыхает и говорит:

– Да.

Мона с дикарем смотрят на свою мертвую мать. Потом дикарь медленно опускается на колени и протягивает руку – погладить неподвижное, бледное лицо.

Мона понимает. У нее, вопреки всему, такое же чувство: хочется, чтобы мать была здесь, живой и здоровой, и чтобы мать всем сердцем любила дочь. От этого желания никогда не избавишься, что бы ты ни узнал о своих родителях.

Дикарь поднимает на нее глаза, и, хотя деревянная маска по-прежнему непроницаема, Моне кажется, что она его понимает. Он спрашивает: «Что дальше?»

– Не знаю, – отвечает Мона. – Я не знаю. Прости.

Сокрушенный дикарь снова опускает глаза. И медленно поднимает тело матери на руки и уносит ее из этой идеальной гостиной, скрывается в коридоре.

Глава 65

Он уносит Ее и всё думает, какая Она маленькая. Он и не знал, что вырос таким большим. Или Она, если всмотреться глубже, всегда была маленькой?

Дикарь уносит Мать в длинный темный тоннель. Он тянется вниз и вниз, уходя под планы реальности, над, под, вокруг Винка.

И оканчивается маленькой каменной камерой. Посреди нее на полу груда кроличьих черепов. Дикарь ногой отбрасывает их, расчищает место и нежно укладывает свою Мать посередине.

Теперь Она с ним. Они воссоединились. Наконец-то.

Он мечтал об этой минуте. Много темных дней, преследуя своих братьев, весь долгий срок заключения он мечтал об этом, надеялся на это – только это ему и было нужно.

Он ненавидит Ее и любит Ее. Он хотел Ее любви и ненавидел Ее, понимая, что не дождется. Но теперь Она с ним.

Он присаживается к ней. Она прекрасна и ужасна даже в смерти.

И он ждет. Потому что смерть – это лишь на время. Такие, как Мать, не умирают насовсем.

А когда Она очнется… Она будет здесь. Заперта здесь, с ним, и не на что взглянуть, кроме каменных стен, и не с кем поговорить, кроме как с сыном. С Ее прекрасным сыном.

И он добьется Ее любви. Навсегда, навсегда, навсегда. Навсегда, навсегда, навсегда.

Глава 66

Открыв глаза, Мона видит картину опустошения.

Гигант, как ни странно, пропал, зато видно место, где он рухнул, – огромная лощина вроде пересохшего озера. Похоже, он перебил газовую магистраль, и весь торговый северо-западный конец города пылает.

Все дети, все нездешние люди собрались на площади, глядя туда, где только что была их Мать. Никто не шевелится, не подает голоса. Они даже не замечают, что пламя грозит окружить их.

Мона спускается по лестнице, выходит на улицу.

Огонь уже добрался до жилых кварталов. Пританцовывая, пламя взбирается по стенам, выползает на крыши, перескакивает с одной на другую. Люди (и совсем-не-люди) беспомощно наблюдают. Иные не движутся с места, не пытаются бороться, даже когда огонь поглощает их.

Кто-то спрашивает у нее:

– Что нам теперь делать? Что нам делать теперь, когда не стало Матери?

Но Моне нечего им сказать. Она забирается в «чарджер», разворачивает его и направляет по дороге в гору.

Глава 67

Нездешние беспомощно озираются. Они так долго дожидались Ее возвращения, а теперь Она снова потеряна. Что делать?

Первым заговаривает мистер Элм, он шепчет на ухо жене.

– Машина? – отвечает та. – Что машина?

Он мямлит что-то неразборчивое.

– О, – понимает она. – О да, ты прав. Машине нужна забота. Это немножко неправильно, да?

Он качает головой.

– Да, неправильно. По-моему, ты прав. Нам надо домой. У нас хватает забот. Как насчет кувшинчика лимонада, специально для тебя?

Но мистер Элм уже не слушает, он уходит к своему дому, к тому, чем занимался накануне, и позавчера, и несколько сотен дней до того.

Один за другим все соглашаются с ним – у них есть дела. Дети Доузов собирались построить в своей песочнице пиратский корабль, мистер Тримли планировал запустить новый поезд, а миссис Грир пора готовиться к следующему приему гостей (она задумала очень милый обед). Кое-кто даже приглашает к себе детей, ведь, хоть наружность их и странновата, люди Винка так давно не видели своих младших родственников, а хороший хозяин должен позаботиться о гостях.

И вот они, один за другим, расходятся по домам и возвращаются к своим делам. Даже когда огонь принимается лизать стены домов, врывается в кухонные окошки и расползается по шкафчикам, даже когда он выплясывает по их кроватям и коврам, они занимаются делами, которыми занимались вчера, позавчера и позапозавчера.

Все должно быть как положено. Вот такие мы есть. Это нас спасет, правда? Разве не так? Теперь, когда мы – вот такие, все должно быть прекрасно, правда?

Глава 68

Полуденное солнце выжигает все, все подряд. Такое оно яркое, что выжгло и синеву неба, и красный цвет земли. Воздух мерцает, будто спешит убраться с дороги.

Мона ему сочувствует. Она сама кажется себе почерневшей. выжженной изнутри и снаружи. Она прошла сквозь огонь, и внутри остался один пепел.

Добравшись до вершины горы, она видит все, как ожидала: Грэйси, Парсон и ее дочка в тени скалы. Глаза у Грэйси совсем-совсем красные, в прожилках, и влажные, как очищенный гранат. Дочка спит у нее на руках. Пухлые щечки теснят ротик, и кажется, будто малышка надулась, оттопырив губу.

Парсон ее ждет, и не он один: с ним девочка лет десяти с мышиными темными волосами, в желтых теннисках. Она устремляет на Мону пронзительный взгляд и встает медленно, словно привыкла, что каждое движение отзывается болью.

– Миссис Бенджамин, – узнаёт Мона.

– Здравствуй, милочка, – отвечает девочка. – Ты прекрасно справилась.

– Это вы там внутри?

– Да. Несколько неудобно быть такой… коротенькой. Но я справляюсь.

– У вас получилось? – расспрашивает Мона. – Вы благополучно сюда добрались?

– Да, – отвечает Парсон, – хотя кое-кому это дорого стоило. – Он косится на Грэйси. – Она потеряла все.

Мона подходит к девушке, нагибается, протягивает к ней руки. Грэйси замечает ее не сразу, а потом поднимает голову и медленно отдает Моне спящего ребенка. Мона, приняв девочку, говорит:

– Ты хорошо о ней позаботилась, Грэйси.

Девушка смотрит в камень. Щеки ее отлакированы слезами, но трудно понять, плачет ли она сейчас. Новые слезы, если они есть, просто расползаются по этой пленке.

– Спасибо, – говорит Мона. – От души спасибо, Грэйси.

Присев, она устраивает ребенка у себя на руках. Не сводит с дочери взгляда и, не замечая того, склоняется над ней, прикрывая от зноя.

– Что сталось с Матерью? – спрашивает она.

– Дикарь, – отвечает ей миссис Бенджамин, – унес ее тело… к себе. Не знаю зачем и не слишком стремлюсь узнать. Сдается мне, ответ окажется не из приятных.

– Значит, все кончилось? – спрашивает Мона. – Совсем кончилось?

– На самом деле ничто никогда не кончается, – возражает Парсон. – Во всяком случае, я такого не припомню. Но трудам Матери здесь, да, кажется, пришел конец.

Малышка просыпается, смотрит на Мону, потом замечает ее часики и принимается ковырять их пальцами.

– Хочешь часы? Вот, бери. – Мона отстегивает ремешок и отдает дочке часы. Та держит их, как рыбак – призовую рыбу, и блаженно, недоверчиво улыбается. – Боже мой, – шепчет Мона, – Что же это?…

Она купается в чувстве материнства, близость ребенка согревает ее, как тепло костра.

– А с ней что будете делать? – спрашивает Парсон. – Оставите себе? Будете растить?

– А можно? – спрашивает Мона.

– Ничто вам не мешает.

Дочка забывает о часиках. Перевернувшись, она кладет головку Моне на грудь и широко зевает.

– Она устала. День выдался долгий.

«Мне некуда ее уложить, – думает Мона. И со страхом вспоминает: – Я даже не знаю, каким именем ее назвать, когда проснется!»

Она снова вспоминает лицо Моны в линзах.

– Она такая красивая, – тихо, словно что-то доказывая, говорит Мона. – Даже красивее, чем я думала.

– Очень хорошенькая, – соглашается миссис Бенджамин.

Мона хлюпает носом. Ей хочется уйти, уйти сейчас же, потому что тогда она уже не откажется от своего решения, и тем лучше для нее, верно? Но, не совладав с собой, она спрашивает:

– Парсон… те альтернативы… то, что могло бы быть…

– Да?

– Они… настоящие?

– В каком смысле – настоящие?

– Не знаю. В любом. Или они вроде… призраков? Эха?

– Ну, люди тех альтернатив считают себя такими же настоящими, как здесь. С чего бы им думать иначе? Для себя они настоящие. В конце концов… ребенок у вас на руках – настоящий?

Мона мотает головой.

– Боже… черт побери…

Она так об этом мечтала. Так давно она только об этом и мечтала. И вот получила, считай, по взмаху волшебной палочки…

Она спрашивает себя, что бы не отдала, чтобы вырастить этого ребенка как своего. Только не будет ли это похоже на покупку? Сколько жителей Винка поступили так же – получили воплощение своей мечты, отдав какую-то мелочь, вроде как в обмен. Мона смотрит на Грэйси и спрашивает себя, доводилось ли ей видеть такое изнасилованное, несчастное существо: родители этой девочки поступились ее здоровьем, рассудком, достоинством ради мирной, спокойной жизни…

Пальчики малышки цепляются за ее воротник невероятно нежным движением – девочка засыпает.

Она сломалась, потеряв дочь. Возможно ли, чтобы где-то, в одном из странных родственных миров и времен, это повторилось: сломленная горем мать, не нашедшая своей дочурки, увечная, словно после чудовищной ампутации.

«Но она же моя, – думает Мона. – Я ее люблю. Я буду хорошей матерью. Я буду такой хорошей, может быть, даже лучше, ведь я ее уже один раз потеряла…»

Что-то словно выворачивает ей внутренности, стягивает в огромный узел.

– Не хочу я тебя опять потерять, – говорит она малышке. Девочка глубоко вздыхает, выдыхает. Маленькие легкие исправно работают. Ротик причмокивает, будто сосет. – Но это будет неправильно. Ты… у тебя есть мама. Они тебя у нее отобрали. И если я оставлю тебя себе, стану соучастницей, а этого я не могу. Не могу сделать с ней то, что сделали со мной. А я бы знала, знала, что я натворила. Это будет во мне каждый день, каждый раз, как взгляну на тебя, и это меня отравит. Отравит меня, а я отравлю тебя, и все опять пойдет не так. Я просто… черт побери, хорошая моя, я просто хотела отдать тебе всю любовь, которой не получила сама. Просто хотела все исправить. Я бы тебя забаловала, девочка. Я бы пальцы до кости сработала ради тебя. Но это не то… обладание не то, что любовь. А я тебя люблю, правда. Потому и не могу оставить себе, милая. Просто нельзя. Я бы хотела. Хотела бы больше всего на свете. Но я тебя люблю, поэтому не могу.

Ей как наяву слышится отчаянная мольба: «Нет, мама, не отдавай меня никому!..»

– Мне так жаль. Ты не представляешь, как жаль. Ты… черт, ты обо мне и не узнаешь, не вспомнишь ничего. Но так ни с кем нельзя. Никого нельзя делать чем-то другим, не собой. Это просто… как витрину обставлять. Как рисовать лицо на бумаге. А ты для меня – много больше. Да, да, да, больше! – Она целует детскую щечку. – Но я хотела бы, чтобы ты знала о моей любви. Что кто-то где-то там тебя любит. Я не знаю, какая жизнь тебя ждет, хорошая или плохая. Но тебя любят. Так любят, что словами не сказать. Любят здесь, и… и твоя мама там тоже наверняка тебя любит. Я уверена. Уверена. Должна любить. Как же не любить? – И совсем тихо заканчивает: – Разве можно не любить?

Мона склоняет голову, касается лбом детского лобика. Вслушивается в тихое дыхание.

– Ну, идем. – Всхлипнув, она поднимается на непослушных ногах. – Идем домой, к ней.

Линзы пусты. И снова Моне мерещится в них приоткрытая дверь.

– Вы твердо решились? – спрашивает ее Парсон.

– Давайте, – говорит Мона. Дочка выгибает спинку, ей неудобно так долго лежать на руках. – Делайте, и все.

– Нам понадобится твоя помощь, – объясняет миссис Бенджамин. – Надо будет подтолкнуть. Но, по-моему, мы тебя неплохо обучили этому делу, а?

Мона кивает. Эти двое начинают гудеть – или гудит кто-то в них. Мона поворачивается к зеркалам. Вглядывается в глубину. И зеркала вдруг представляются ей не плоскими, а вогнутыми, словно она заглядывает в половинку пузыря или в тоннель…

Она чувствует, как что-то в них подается. И в стекле начинает проступать изображение.

Желтая детская с занавесочками в горошек.

Как она хотела той жизни, в зеркале. Как мечтала.

– Если хотите, вы можете перебраться туда, – говорит ей Парсон. – Это ведь ваше время, почти без отличий.

Мона оглядывается на него, а он кивает на серебристую картинку. Мона переводит дыхание, делает шаг к ней.

Казалось бы, она должна что-то ощутить, как бывает, если прыгаешь в воду или проходишь сквозь занавесь, но ничего такого нет. Как будто в мире просто открылась дыра, и за этой дырой начинается милая детская комнатка.

Пахнет свежевыстиранным бельем, подгузниками, лизолом. Все чистенькое, аккуратное: крошечные одежки опрятно сложены, и, если Мона не ошибается, на ковре еще видны полосы от недавней ревностной уборки пылесосом. Что-то переворачивается у нее внутри.

Мона не знает, сколько здесь времени: предполагает, что с похищения ребенка прошло всего несколько минут, но уверенности нет.

Она подходит к детской кроватке. Малышка начинает отбиваться – не хочет укладываться спать.

«Делай сразу, потом же себя не заставишь».

Мона кладет дочку в кроватку и целует в лобик.

– Спасибо, что показала мне: я буду хорошей мамой, – шепчет она. – Твоя мама, наверное, напугалась, но ты не волнуйся. Она успокоится. Может, не сразу, но… я знаю, она всегда справляется.

Мона пятится из детской.

Она знает, что решила правильно, отчего же она так плачет? Почему так больно принимать жизнь как она есть?

Малышка садится и недовольно пищит.

Мона уже отступает за зеркало. И, уходя, слышит из коридора голос – свой голос: «Венди? Венди, это ты?»

«Венди, – думает она. – Ее зовут Венди. Какое хорошее имя».

Глава 69

Через камеру, через дверь, по сумрачному коридору. Она рубит гаснущие воспоминания ребром ладони, разбрасывает эхо по пыльному камню. Назойливый глаз прошлого приник к трещинам стены, подглядывает, подслушивает, усмехается.

Чего же большего этой темной земле, кроме бесконечных темных комнат?

Вверх по трапу (руки на ступеньках дрожат), вверх и вверх, пока не взорвется над головой кричаще-красная сверхновая, и воющее, палящее, безликое солнце хлынет в шахту и поглотит ее, наполнив уши молчанием, благословенным молчанием.

Горячий камень до волдырей обжигает ладони. Облака содраны с неба, дочиста отчищенного от влаги. Какая пустая земля! И вдалеке ленточка черного дыма и серое пятнышко на месте прежнего городка.

«Я снова ее потеряла».

Она подходит к краю плато. Внизу сидит Грэйси, уставилась в долину. Девушка что-то спрашивает, но Моне ее не слышно – и она спускается к ней, садится рядом, тоже смотрит.

В тени камень прохладный. Воздух пахнет сосновой смолой. Ветер дует на юг, так что дышать дымом не приходится. Под ними среди ветвей мелькают птичьи крылья, бездумно стрекочут кузнечики.

Грэйси что-то говорит. Слова глухо падают на каменный уступ.

– Что? – шепчет Мона.

– Простите, – повторяет девушка.

Мона сидит рядом с ней – окаменевшая, разбитая, пустая.

– По-моему, вы правильно сделали.

Грэйси протягивает к ней руку. Мона склоняет голову, протягивает свою, и пожимает, и держится, держится что есть сил.

Глава 70

Кажется, они сидят так целую жизнь. А потом Мона замечает миссис Бенджамин и Парсона, наблюдающих за ними с тропинки. В ней вспыхивает бессмысленная злость, ведь это они с ней так обошлись или их родичи, но, проглотив гнев, Мона спрашивает:

– Что вам нужно?

– Хотим попросить, – отвечает миссис Бенджамин.

– Какого черта?

– Мы все подробно обсудили, – говорит Парсон, – и решили, что, хотя в этом образе жизни нам многое мило, – он переглядывается с миссис Бенджамин, и та кивает, – нам лучше будет отправиться домой.

– Домой? В смысле…

– Да, на ту сторону, – кивает миссис Бнеджамин.

– А это можно?

– Теперь некому нам запретить, – говорит Парсон. – И мы сошлись в том, что с помощью линз это вполне осуществимо. До той стороны всего один короткий шаг. Не знаю, как там сейчас, – вероятно, Мать превратила наш дом в руины. Но это не значит, что его нельзя отстроить. Ее нет, а значит, есть надежда.

– А что остальные ваши?

– Думаю, почти все погибли в огне, – отвечает миссис Бенджамин. – Они – вернее, их сосуды, их тела. Они больше не привязаны к этому миру. Скорее всего, они в той или иной форме уже на той стороне. Одинокие, бездомные, беспомощные… их всего-то и надо объединить и немножко направить.

– И тогда вы сможете все повторить, – подает голос Грэйси. – Вернуться и попытаться заново…

– Нет, – отвечает миссис Бенджамин. – Во-первых, с нами больше нет Матери, так что вряд ли у нас возникнет желание вернуться. И, во-вторых, у нас не будет линз.

– Почему не будет? – удивляется Мона.

– Потому что мы просим закрыть их за нами.

– Закрыть и запереть, – уточняет миссис Бенджамин.

– Зачем? – спрашивает Мона.

– Мы здесь показали себя тщеславным, заносчивым дурачьем, – говорит Парсон. – Хотелось бы об этом забыть.

– А если не сумеем забыть, хотя бы извлечь урок, – добавляет миссис Бенджамин.

Мона отворачивается.

– Вы нам поможете? – спрашивает Парсон. – Поможете закрыть дверь?

– Мы понимаем, что многого просим, – говорит миссис Бенджамин. – Но кто-то должен остаться, чтобы ее закрыть. Еще одно дело, мисс Брайт. Всего одно.

Мона смотрит на Грэйси. И вздыхает – меньше всего ей хочется возвращаться в Кобурнскую, – но говорит:

– Подожди меня здесь. Это ненадолго.

Они снова петляют по полным гулких шепотков коридорам. Впрочем, теперь здесь не так жутко, как в прошлый раз. Запустение, разруха.

– Там для вас не опасно? – спрашивает Мона.

– Да, – отзывается Парсон, – думаю, опасно. Наш мир перенес бурю. Ее устроила Мать, чтобы спугнуть нас из гнезда. Она редко обходилась пустыми угрозами.

– Так зачем же вы уходите?

– А вы хотели бы видеть нас здесь? Тех, кто так поступил с вами?

– Ну… тех уже нет. В самом деле, это были не вы.

Парсон обдумывает ее слова.

– Вы ведь говорили с Матерью?

– Что?

– Когда вас ударило молнией. Мне знакомы ее приемы. Она говорила с вами, да?

– Да, говорила.

– И что-то предлагала?

– Откуда вы знаете?

– Мать всегда что-то предлагает, мисс Брайт, – объясняет миссис Бенджамин.

– Ну да, предлагала.

– А вы отказались, – продолжает Парсон.

– Да.

– Почему?

– Не знаю. То, что она предлагала, показалось мне… нечестным. Получилась бы подделка, вроде Винка.

Парсон кивает.

– Вы сделали мудрый выбор. И перед нами теперь такой же: выбор между жизнью там, такими, как есть – какие мы есть на самом деле, со всеми несчастьями, сложностями, – и жизнью здесь – не настоящими, без боли, без трудностей, без смысла.

Они снова подходят к комнате с линзами, но теперь в ней не осталось ничего неземного.

– По ту сторону линз может быть опасно. Но, по мне, это лучше альтернативы.

Парсон оглядывается на миссис Бенджамин и протягивает ей руку, помогая перешагнуть порог.

– Знаете, мисс Брайт, – говорит вдруг та, – вы могли бы уйти с нами.

– С какой стати?

– Ну, вы в какой-то степени из наших. Место, куда мы отправляемся, можно назвать домом предков. Не знаю, чувствуете ли вы себя дома здесь… но, может быть, с нами вам больше повезет. Хотя дверь тогда останется открытой, ведь закрыть за нами будет некому.

Парсон неодобрительно косится на миссис Бенджамин.

– Я просто хочу дать ей выбор, – спокойно оправдывается та.

Мона задумчиво смотрит в зеркало, представляет, что бы увидела, прими она это предложение. Но качает головой, отказываясь.

– Рад слышать, – объявляет Парсон. – Думаю, здесь для вас больше надежды.

– Почему вы так говорите?

– Трудно объяснить. По-моему, вы – человек любящий, мисс Брайт. Вы не Мать – вы многое можете дать другим. Не мне решать, что вам делать, но я бы посоветовал покинуть эти места, найти, о ком заботиться, и жить честно, насколько позволяет этот мир.

Камеру с линзами вновь наполняет гудение. Их глаза вздрагивают огоньками свечей.

– Не забудь, – говорит миссис Бенджамин. – За нами надо закрыть.

– Но я не умею, – отвечает Мона.

– Это просто, – объясняет Парсон. – Зеркало, которое смотрит само в себя, уже не зеркало.

Поверхность линз идет рябью. Мона видит красные звезды, вершины, далекую, чужую страну покосившихся серых башен…

– До свидания, мисс Брайт, – говорит Парсон.

– До свидания, милая, – повторяет миссис Бенджамин.

Две детские фигурки стоят посреди камеры, смотрят старыми глазами и улыбаются молодыми улыбками.

Мигнув раз, другой, третий, они исчезают.

Мона, не двигаясь с места, протягивает к линзам руку, нащупывает границы, как несколько минут назад. «Столько миров, столько времен, стоит только пожелать». Но она вспоминает слова Парсона и наклоняет зеркало, нагибает медленным осторожным движением, так, чтобы в нем отражалась только другая линза, одна линза и…

Словно лед звенит. Мона поднимает глаза: линзы больше ничего не отражают, они непрозрачные, как свинцовые пластинки.

Подойдя, она касается их. Тепловатые, но твердые.

– Вот и все, – произносит она вслух.

Грэйси ждет ее на краю плато. И говорит:

– Я тут подумала… надо бы спуститься? – Она кивает на догорающие внизу руины.

– В Винк? – спрашивает Мона.

– Да. Может, там кому-то нужна помощь, или нам что-то нужно, или… не знаю. Вдруг что-нибудь?

Поразмыслив, Мона отвечает:

– Нет.

– Почему нет?

– Думаю, там ничего не осталось, Грэйси. По-моему, все выгорело… если не хуже. По-моему, лучше нам оставить его в покое.

– Надо же хоть посмотреть, – не сдается Грэйси. – Надо спуститься, поискать…

– Чего?

– Не знаю, но… не могли же все пропасть. У меня… был парень. Он был ко мне добрым. Я только… – Она сбивается, умолкает.

– Прости, милая, – говорит Мона, – но из слов миссис Бенджамин и Парсона я поняла, что там, можно считать, ничего не осталась. По-моему… лучше нам о нем забыть.

Грэйси не сводит глаз с долины.

– Тогда что же нам делать? – беспомощно спрашивает она. – Что мне теперь делать?

– Ты ведь никогда не выезжала из Винка, да?

Грэйси мотает головой.

– Ну, а хочешь, поедем?

– Куда?… Отсюда?

– Ну да. Туда, посмотреть, что там?

– А что там?

– Всё. Там всё.

Грэйси, вытянувшись, смотрит на север, словно представляя, как горизонт растягивается, растягивается, за плато, за пределы Винка.

– И что, там все продолжается?

– Да.

– И можно ехать и ехать?

– Да, – говорит Мона и протягивает девушке руку. – Пока не приедешь.

Грэйси, ухватившись за ее руку, подтягивается на ноги. Похоже, эта мысль ее волнует и немножко пугает.

– И можно просто взять и уехать? Сразу?

– Сразу. Ни у кого не спрашивая разрешения. И ждать нам нечего. Можно ехать.

Грэйси задумывается. И кивает:

– Вот и хорошо.

Глава 71

Они едут.

Едут далеко и быстро, большая красная машина радостно поет, пожирая мили. Они переваливают горы, спрыснутые цветами вершины, водопады, весело окатывающие скалу белыми алмазами брызг. Тысячи поворотов, тысячи мостов, тысячи подъемов, зигзагов, изгибов дороги. Сосен, раскидистых деревьев больше, чем звезд в небе.

Они обгоняют другие машины. И мотоциклы. И большие, дребезжащие грузовики. Они проезжают овощные лавки и дорожный патруль на обочине. Они минуют автостоянки, и развязки шоссе, и светофоры, и города-призраки. Незнакомцы, незнакомцы, незнакомцы.

Кто-то сидит на крылечке, покуривает, раскладывает пасьянс и лениво машет им рукой.

– Кто это был? – спрашивает Грэйси.

– Не знаю, – отвечает Мона.

– Не знаете?

– Нет, не знаю.

Грэйси потрясенно, непонимающе оглядывается на помахавшего им человека.

Они едут, едут, едут до самого вечера. Огромная, трубная синева неба, которую они видели с рассвета, сменяется царственным пурпуром, расцветающим над горизонтом. Каждая впадина, каждая расщелина наполняется лиловой синевой, словно художник, увлекшись работой над небом, не заметил, как краска лужицами стекла на землю.

А потом одна за другой проступают звезды.

– Помедленней, – просит Грэйси.

– Здесь скоростная трасса, – объясняет Мона.

– Хоть немножко.

Мона прицокивает языком.

– Ладно уж.

Она снижает скорость. Грэйси высовывается в окно, смотрит вверх.

– Ух ты, – говорит она, – как их много! Я никогда не видела, не видела всех. Из-за молний.

– Надо думать.

Восторг Грэйси заражает и Мону. Дождавшись прямого участка, она тоже высовывается в окно.

Все как во сне. Как в давнем и забытом сне о дороге через горы, и впереди миллион огоньков, и все ждет ее, ждет их, ждет каждого, кто захочет увидеть.

– А завтра что будем делать? – спрашивает Грэйси.

– Не знаю, – говорит Мона. – Что-нибудь.

И они едут дальше.

Примечания

1

Многолетний кустарник. – Здесь и далее прим. ред.

2

Испанское название саманного кирпича, изготовленного из глины с добавлением соломы или других волокнистых веществ и высушенного на солнце.

3

Футуристичный архитектурный стиль в США, для него характерно обилие неона и никеля, изогнутые формы, широко использовались параболические, ракетообразные формы, бумеранги, летающие тарелки, передающие скорость и стремительность.

4

Нэшвилл – столица музыкального стиля кантри.

5

Лабораторная колба конической формы.

6

Задела! (Фр.) Фехтовальный термин, обозначающий получение укола или удара одним из бойцов.

7

Останавливающий укол (фр.). Фехтовальный термин.

8

Перевод оружия противника после захвата (фр.). Фехтовальный термин.

Content

Роберт Джексон Беннетт
Нездешние

Обратите внимание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Ну, здравствуйте, соседи

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Этого разговора не было

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Нездешние

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Мама

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Примечания